Артания

Юрий Никитин

Артания

Моим друзьям и недругам, с которыми так славно проводим время в Корчме!

К читателю

От древних авторов дошли сведения, что задолго до возникновения Киевской Руси на тех же просторах существовали могучие государства: Куявия, Славия, Артания. Это почти все, что известно. Т.е. простор для пишущего!

Нас собралась могучая кучка, каждый пишет в цикл «Троецарствие» по роману, где минимальный объем должен быть не меньше чем 200 тысяч слов. К примеру, в данном романе их 207 тысяч. Это вдвое больше, чем в привычных нам хард-корах.

Надеюсь, вы получите от этих толстячков удовольствие! Напоминаю адрес нашей могучей кучки: http://nikitin.wm.ru/

А также знаменитой Корчмы: http://nikitin.wm.ru/cgi/forum/read.pl?forum=nikitin

Искренне ЮРИЙ НИКИТИН

Часть первая

Глава 1

Встречный ветер старался раздуть ноздри и вывернуть веки, вышибал слезу из глаз. Весеннее, но уже по-летнему яростное солнце обжигает голые плечи. Привыкшим к простору глазам артанина больно, когда в бескрайней степи хоть на грани земли и неба узрят жилище соседа. А здесь как вызов: далеко впереди высокие темные горы со снежными пиками преграждают победный бег зеленой и вольной Степи! Она ударилась о каменную стену, застонала и распростерлась покорно у подножия…

Придон стиснул челюсти так, что заломило в висках. На этих неприступных горах – черные башни колдунов. Без их мерзкой мощи та подлая страна, Куявия, уже лежала бы под копытами их быстрых коней!

Слева под грохот копыт начала выдвигаться потная сопящая морда. Ветер срывает пену с губ, конь старшего брата храпит, вытягивается в струнку. Даже в глазах коня та страсть, что владеет артанскими воинами: достичь края мира, напиться воды из самого дальнего моря!

Придон приподнял голову от конской гривы. Копыта звонко стучат, горяча кровь. Дикая Степь – пристанище удальцов! Это немалая часть Артании, граничит с Куявией, но сейчас пустует. Не из-за страха перед Куявией: за здешние владения спорят могучие племена артанских князей Номингов, Артенов и Улегвичей. Никто не скажет, сколько народу сложило головы, никто не сочтет, сколько битв, сражений или просто жарких схваток оросило здесь землю кровью молодых и горячих сынов Артании.

Земля так и осталась ничейной, ибо могучие племена, потеряв многих героев, молчаливо условились о перемирии, а то, пока истребляют друг друга, другие богатеют в набегах на богатый Вантит, дерутся за право избрать на трон Артании своего человека. Конечно, если по этим землям попытается пройти караван без охраны, то быть ему добычей: в степи всегда рыщут охотники разбогатеть быстро. Если где-то из высокой травы взметнулось воронье и злобно каркает, то явно отогнали волки и степные лисы от убитых…

Убитыми, правда, чаще оказывались не караванщики, а охотники за чужим добром. Все караваны идут с охраной, но, правда, иногда охраны недостаточно, и тогда удальцы возвращаются с богатой добычей, приводят домой повозки, доверху нагруженные товарами. Приводят пленников, и сразу же новые охотники, распаленные их хвастовством, вскакивают на коней и мчатся искать удачи.

Вся эта Степь – огромное ристалище, где только один закон… И многие удальцы, ощутив в сердцах отвагу, а в руках крепость, отправляются в эти дикие места проверить свое умение, добиться победы над противниками, вернуться с добычей и заслужить славу настоящего бывалого воина. Здесь, по слухам, встречаются удальцы-славы, даже куявские искатели приключений попадаются – бывают и в той стране изнеженных трусов смельчаки…

Придон несся, снова зарывшись лицом в конскую гриву, иначе могучий кулак встречного ветра смахнет с конской спины, словно глупого овода, пытающегося сесть на потные плечи. Мир заполнен горячим встречным ветром. Солнечные лучи жгут голые плечи и спину, воздух как будто только что из кузнечного горна, а конь – не конь вовсе, а раскаленная глыба камня, что несется по гремящей степи, брошенная рукой великана.

Из груди, переполненной щенячьим восторгом, вырвался ликующий вопль. Ноздри жадно задрожали, в сухой накаленной печи, именуемой Степью, почудился новый запах…. Впереди появилась и начала вырастать темно-зеленая полоска. Издали донесся крик:

– Реку не переходить!..

Скилл мчался в сотне шагов справа. Он пригнулся, чуть привстав на стременах, лицо прятал от ветра за конской гривой. Встретив взгляд младшего брата, прокричал:

– За рекой – их земли!

Темно-зеленое быстро превращалось в деревья. Пахнуло свежестью. Отяжелевшая от сырости пыль осела, знойный воздух стал прозрачнее.

Придон придержал коня, но тот, весь в мыле и с безумными глазами, яростно храпел, порывался в бешеный бег, пока не разорвется сердце: настоящий артанский конь с душой воина.

Конь Скилла первым взлетел на берег. Мгновение плечистая фигура старшего брата грозно темнела на пронзительно синем небе. Придон уловил короткий взмах руки, а Скилл исчез по ту сторону берегового холма.

За спиной загремели тяжелые конские копыта. Земля затряслась, пахнуло животным теплом, ароматом кожи, пота и смазанных маслом поясных ремней. Сбоку вдвинулась в поле зрения массивная серая гора: на чудовищно огромном коне, что и на коня уже не похож, – Аснерд, старый воевода. На разгоряченного Придона повеяло еще большим жаром, воевода что накаленный в пламени костра камень, на котором пекут лепешки.

Придон с неудовольствием покосился на этого няньку, приставленного еще отцом. Вообще-то воевода похож на всех воевод, каких Придон встречал по всей Артании: массивный, плотный, жилистый, прокаленный солнцем и огрубевший на морозе и под ветрами. По возрасту ему в отцы, даже в деды, но, не в пример другим воеводам, на коня вспрыгивает еще как молодой удалец, хотя в бою голову не теряет, потому за последние десять лет ни единой царапины, однако все еще старается начать битву первым, а выйти из нее последним. Но опять же, без молодой ярости, а, как он говорит: «для примера молодым».

Его цепкие настороженные глаза сразу прощупали Придона, метнули в спину Скилла, словно острое копье, такой же отточенный взгляд. Придону он всегда казался вросшим в старые кожаные латы, которые не снимает, хотя это вовсе не латы, а широкая продубленная зноем, ветрами и битвами могучая грудь, такая же бугристая спина и плоский в тугих валиках живот. Складками кожи выглядит даже широкий наборной пояс, где справа два ножа, а слева – боевой топор, тоже будто часть его могучего тела.

Сейчас на коричневом от солнца лице блеснули светлосерые глаза. Вообще надбровные дуги Аснерда толстые и тяжелые, брови на них мохнатые, и потому глаза сверкнули настолько ярко, свирепо и с такой силой, что Придон пошатнулся, взгляд с силой выброшенного вперед кулака толкнул в грудь.

– Вот она, – проревел Аснерд, словно огромный сытый медведь, – проклятая Куявия!..

– На том берегу красиво, – возразил Придон. Возразил не потому, что пестроту считал в самом деле красивой, а чтобы хоть в чем-то возразить наставнику.

– Чем? – медленно удивился Аснерд.

– Как будто радугу изломали на мелкие кусочки!

Воевода морщился, скептически хмыкал, нижняя челюсть угрожающе выдвинулась. Узкий шрам на чисто выбритом подбородке побагровел и вздулся, как сытая пиявка. В своей угрожающе повелительной позе: огромные кулаки уперты в бока, губы плотно сжаты, взгляд суров, – он и без того страшен, а со своим оседланным чудовищем он казался уже не человеком на буйволоподобном коне, а осадной башней или тараном для выбивания ворот крепости.

Подъехал четвертый – верховный волхв всей Артании Вяземайт. Его конь, в отличие от легких и стремительных коней Придона и Скилла, не так скор на бег, зато обладает удивительным умением бежать ровно и без устали целые сутки, даже если в седельный мешок напихать тяжелые камни.

Невысокий, Вяземайт, однако, не только выглядит, но и на самом деле крепок, как гранитная скала. На нем, как всегда казалось Придону, точно так же, как и на Аснерде, плотно сидит обтягивающий тело старый вытертый кожаный панцирь, что на самом деле не панцирь, а его огрубевшая кожа, а вот штаны действительно кожаные, ветхие, башмаки вот-вот развалятся, зато пояс почти новый, на поясе короткий меч в новеньких, расшитых бисером ножнах.

Седые волосы волхва почти достигают плеч, закрывая уши. Придон никогда не видел его ушей. Поговаривали, что у Вяземайта нет их вовсе, другие клялись, что уши есть, но только в шерсти, как у волка, и такие же заостренные кверху. В отличие от младших волхвов, лицо Вяземайта – верховного волхва чисто выбрито, на голом подбородке белеет глубокий шрам, ибо не всегда верховный волхв был волхвом, не всегда.

Вяземайт коротко взглянул на Аснерда, тот кивнул, и оба пустили коней к холодной воде. Придон с высокого берега все еще жадно смотрел на тот берег. Река широкая, весной и осенью по ней идут корабли, но в жаркое время вода сильно падает, конница перейдет вброд, и на той стороне куявы удваивают сторожевые посты и стягивают к кордону большие отряды.

Издали донесся дробный стук копыт. Справа и слева к ним неслось по всаднику. Братья Олекса и Тур, сыновья Аснерда, могучие и немногословные воины. Аснерд в пути рассылал их далеко в стороны, чтобы все видеть и замечать, но сейчас впереди проклятая Куявия, дальше всем шестерым пора держаться вместе.

Придон смотрел на широкую мелководную реку, на далекий берег, в сердце заползало острое разочарование. Даже вода на той половине реки должна быть другой, не говоря уже о береге, ведь там проклятая Куявия, страна подлых колдунов! Но пока что все такое же, даже на том дальнем берегу у воды такие же седые ветлы, могучие яворы, а берег покрыт зеленой травой, которую не отличишь от этой, настоящей артанской травы!

– Нас не обманешь, – процедил он с ненавистью. – Это подлая страна мрака, мерзости и бесчестных людей! И все здесь – обман.

Конь, наскучив стоять на прокаленном пригорке, когда рядом прохладная вода, сам пошел вниз, остановился не раньше, чем по брюхо в воде. Вблизи Скилл спрыгнул нарочито шумно, подняв тучу брызг. Оба, он и его конь, бок о бок жадно пили чистую холодную воду, потом Скилл поливал храпящего друга и тер щеткой. Вода вокруг сразу помутнела. Аснерд расседлал своего великана, седло тяжело бухнуло в воду. В прозрачной воде от упавшего с неба чуда потянулись восхитительные мутно-желтые струи, явно пахучие, рыбья мелочь жадно устремилась к находке, но только самые отважные мальки смело тыкались мордочками и хватали мягкими губами крупинки соли конского и человеческого пота.

Придон жадно и разочарованно рассматривал дальний берег. На залитом оранжевым солнцем песке отчетливо видны фигурки людей в красных одеждах, голубых, желтых, зеленых. Тоже всматриваются сюда, там множество пеших воинов с копьями в руках, немало всадников. У тех и других блестят металлические доспехи, но в движениях нет достоинства, суетятся…

Вяземайт бросил короткий взгляд на ту сторону.

– Разряженные куры! – прорычал он с ненавистью. – Эх, ударить бы… Вшестером всех бы смели!

– Нельзя, – ответил Скилл с сожалением. – Это встречающие.

– А мы сами без глаз, что ли? Не отыщем в Куябу дорогу? Скилл улыбнулся.

– Не хотят терять людей.

– А потеряют?

– А ты как думаешь? Вяземайт хмыкнул.

– Ну, если таких орлов, как наш неистовый Придон, пустить добираться самим…

Коней вывели на берег, вытерли. Под мокрыми телами на траве образовались лужи, воздух уплотнился, поднимаясь плотным паром. Придон все рассматривал далекие пестрые фигурки, на всех слишком много одежды, а цвета такие, будто на том берегу в самом деле изломанная радуга…

Скилл сказал значительно:

– Помните, за оружие не браться! Даже ножи да пребудут в ножнах, будто туда пакостный Вяземайт налил вишневого клея.

– Вождь, – обратился к нему почтительно Аснерд, даже слишком почтительно, – а как же хлеба отрезать, мяса, рыбы?

Скилл нахмурился.

– Не знаю. Смотрите, как делают местные. Разве не знаете, что обнаженного оружия куявы страшатся?

Мужчины переглянулись: только нечистые силы пугаются железа. Аснерд засмеялся, он уже седлал своего чудовищного коня.

Скилл усмехнулся.

– Я поеду первым, – сообщил он. – Если в реке чудища, о мою шкуру обломают зубы.

– Лучше я, – вызвался Вяземайт. – Я быстрее увижу, где можно по отмели.

– Нет, я, – предложил Олекса. – Мои стрелы догонят и в воде любого зверя!

Придон подавил вздох острой зависти. Скилла, его старшего брата, мать готовила к подвигам, тайком от отца закаляла еще в колыбельке. Теперь в нем сердце ребенка, сила дракона, а кожа прочнее драконьей чешуи. Ни единого шрамика, в то время как он, Придон, носит эти белые отметины на всем теле, даже на лице. Отец застал мать, когда она, искупав годовалого Скилла в молоке кобылицы, держала вниз головой над огнем. Отец едва не сошел с ума от страха, отстранил мать, которая даже ему не раскрывала все свои тайны, от детей и больше не разрешал их воспитывать, из-за чего Скилл так и остался смертным…

Вяземайту тоже можно завидовать: ведет род от старых водяных богов, его конь может пронестись по любой глубокой реке или озеру, лишь слегка замочив копыта. А сам Вяземайт, как бы ни был изранен, залечивает любые раны, стоит добраться до реки или озера. Олекса – лучший стрелок в Артании, его стрелы направляет, как говорят, влюбленная в него богиня ветра. Аснерд ведет свой род от горных великанов, в нем их сила, у Тура глаза орла и уши волка, и только он, Придон, владеет лишь той малостью, что боги определили человеку!

Кони в охотку вошли в воду. Конь Придона порывался пойти вскачь, поднимая тучи брызг, Придон успокаивал, а у самого сердце трепыхалось и кровь шумела в ушах.

– Где же башни магов? – спросил он шепотом, словно на куявском берегу могли услышать.

– Там, – ответил Скилл, – в глубине.

– В горах, – добавил Аснерд.

– Если не врут про их мощь, я бы поставил прямо на берегу!

Аснерд смолчал в затруднении, он тоже так бы сделал, а Вяземайт пояснил злорадно:

– Башни черпают магию только в горах. Там еще остались источники нечистой силы. А где все честно, там куявы стоят дешевле скорлупок яиц, которые едят.

– Едят скорлупки? – не понял Тур.

Аснерд отмахнулся с великолепным добродушием.

– Это ж куявы! Какую только гадость не жрут, аки свиньи.

– Так они и есть свиньи.


Сердце Придона бухало часто и мощно. Снизу от реки холод, сверху жаркое солнце, блестящие волны отшвыривают лучи, те припекают еще и снизу, из-под конского брюха. Волосы снова мокрые, то ли от брызг, то ли ветер не успевает слизывать пот.

Иногда дно поднималось, кони шли по щиколотку, стараясь поднять серебристые крылья брызг, снова проваливались по брюхо. Скилл соскользнул с седла, поплыл рядом с конем, Олекса и Тур сошли с коней от берега, только Аснерд восседал такой же неподвижный, тяжелый. Волны обтекали его опасливо, потом долго не могли успокоиться, уходили клином к берегу, а он равнодушно пересекал глубокое место, наконец его конь, как гора во время отлива, начал медленно вырастать из воды.

На том берегу, постепенно приближаясь, толпились и галдели, теряя достоинство, люди. Мужчинами бы их Придон не назвал, мужчины не надевают столько одежд в такой зной, да и не галдят, как болтливые женщины…

От берега пугливо убегает вдаль дорога, очень далеко видна каменная стена, там сторожевая башня, а возле нее собрались, как овцы, каменные дома. Придон жилища из камня видел только в Арсе, стольном граде Артании, дворцы из мрамора и гранита существуют вовсе не для жилья, жить надо в Татрах…

Вместе с удивлением ощутил и презрение, и даже жалость к людям, вынужденным жить в норах из камней, не видя днем синевы неба, а ночью – великолепия звезд! Как хорошо, что он – артанин.

Разбрызгивая воду, все шестеро коней выбрались на берег. Люди в пестрых одеждах опасливо отступили, вперед выдвинулись воины с копьями. Доспехи металлические, из блестящей меди, у некоторых даже бронзовые, цельнокованые, а на головах настоящие шлемы. Придон ощутил острый укол зависти.

С бронзовых щитов злобно скалили зубатые пасти разъяренные драконы. А их командир, немолодой ветеран с хмурым, страшно обожженным и потому безбровым лицом, в драконах с головы до ног: драконы на шлеме, драконы на груди панциря, даже рукоять меча в виде изогнутой шеи дракона.

На гребне шлема присел перед прыжком крохотный, но очень искусно сделанный дракон с поднятым гребнем.

Придон сказал негромко Аснерду:

– Какие шлемы! Даже с ремнями… А ремни под подбородком зачем?

– Чтоб челюсти поддерживать, – буркнул Аснерд. – Иначе слюни выползают, доспехи ржавеют. Да и самим скользко.

Вяземайт возразил:

– Это чтобы шлемы с головы не срывало, когда артан видят! Ведь волосы-то сразу дыбом…

Олекса и Тур нагло захохотали. В сторонке от стражи на низкорослом коне сидел мужчина в халате и с головой, повязанной бабьим платком. Остальные всадники исчезли, словно их сдуло ветром, а этот сидит и смотрит на артан выпученными глазами.

– Кто такие? – вскричал командир стражи тонким голосом.

Скилл медленно пустил коня вперед. Его правая рука медленно поднималась в приветствии. Ладонь широка, в твердых желтых мозолях, толстых, как конское копыто, настоящая рука воина. По лицам куявов Придон уловил с тайной гордостью, что их устрашил этот жест, ибо во всей страшной красоте видны могучие мышцы вождя артан.

– Мы приехали торговать, – ответил Скилл надменно. – Нас пригласил ваш тцар. И если ты, жаба косоротая, не сойдешь с дороги, пеняй на себя!

Он не оглядывался, но чувствовал, как все пятеро артан за его спиной опустили руки на рукояти боевых топоров. Солнце играет на бронзовых телах, высвечивая и оттеняя их мощь, а суровые и надменные лица, что и так словно из камня, наверняка стали еще злее.

Командир стражников поспешно отступил, лицо стало цвета сырого мяса, вскрикнул:

– Да знаю, знаю!.. Я только спросил!

Скилл, не меняя надменного лица, проехал мимо. Придон сделал такое же лицо, напряг мышцы. Солнце сверкает на могучих плечах его брата, чистая кожа блестит силой и здоровьем. Он чувствовал, как огненные капли проникают и в его плоть, отчего и без того горячая кровь вскипает, как олово на жаровне.

Всадник, который с бабьим платком на голове, наконец тронул коня, тот пугливо пошел рядом с грозными артанами. Всадник сказал торопливо:

– Мне поручили проводить вас до Куябы, нашего стольного града!

Скилл бросил в полнейшем безразличии:

– Провожай. Только под ногами не путайся. Аснерд буркнул:

– Затопчем.

Всадник коротко вздохнул.

– Если бы я!.. А так, придется… Эй, Вихрян!

Он небрежным кивком подозвал командира стражников. Тот подошел без угодливой поспешности, не старый по годам, но уже бывалый воин, иных и не посылают на кордоны. Серые глаза цвета холодной стали пронзительно ярко взглянули с безбрового лица.

– Вихрян, – велел всадник с бабьим платком, – проводишь этих… артан до самого стольного града! Следи, чтобы им не чинили помех, но посматривай, чтобы и они не своевольничали. Если что…

Скилл посмотрел насмешливо.

– Если что?

Всадник сказал Вихряну:

– Если что… скажешь об этом тем, кто встретит их в Куябе.

Он подал коня назад, Вихряну подвели тучную коротконогую лошадь. Артане с молчаливым презрением смотрели, как он сунул ступню в стремя и взобрался в седло с натугой, кряхтя и хватаясь за луку.

Этот Вихрян в разговоры не вступал, пришпоренный конь пошел бодрым галопом, и почти весь остаток дня видели только его спину. Он держался впереди за сотню шагов, время от времени оглядывался, словно в самом деле мог бы обогнать их на своем коротконогом толстом коне, больше похожем на брюхатую корову.

Башня и каменные дома вырастали, приближались. На высокой каменной стене можно было различить зубцы для стрелков из луков, закопченные жаровни, груды камней. Дорога повела к воротам. Массивная башня высилась только с одной стороны ворот, но Придон всей кожей ощутил, как от нее веет недоброй мощью. Над воротами широкий козырек, острые глаза Придона издали заметили сложенные горкой камни, закопченные бочки, оттуда будут лить кипящую смолу на головы и плечи осаждающих.

Наверху в башнях заблистало оружие, показались мужские лица. Из пристроек, которые при осаде будут сожжены, не артанами, так самими же куявами, торопливо выбежали воины с нелепыми копьями. Провожатый что-то крикнул, воины разбежались, послышался скрип, ворота медленно поднялись.

Придон заметил, как обменялись насмешливыми улыбками Аснерд и Вяземайт. В самом деле, подумал он пристыженно, чего я устрашился? Каменных стен? Как будто нельзя объехать эту маленькую крепость по окрестным полям и с окровавленным куявской кровью топором двигаться на столицу!

Крепостица уплыла, даже ускакала за спину, впереди простор, но усталые кони перешли на рысь. Лошадь их провожатого вообще едва тащилась, он постоянно понукал, она мотала головой, со всем соглашалась, но скорости не прибавляла.

Скилл поравнялся с ним, на своем горячем тонконогом жеребце он высился над куявом почти на две головы.

– Ты кто?

Воин поколебался с ответом, взгляд уперся в горизонт, горы маячат вдали, но не приближаются, так что колдуны с ответом не помогут, а дорога ведет параллельно горному хребту.

– Берич Вихрян, – сказал он неохотно. – Десятник сторожевого поста.

– Берич? – удивился Скилл. Аснерд и Вяземайт тоже посмотрели на куява, подъехали ближе. – А что ты всего лишь десятник?

– Я разжалован в песиглавцы, – процедил куяв.

– Ого! – сказал Скилл. – За что?

– Дал в рыло знатному беру.

– За что?

– Приставал к моей невесте.

– Ого, – повторил Скилл уже с уважением, – да за это надо не только в рожу!

Куяв усмехнулся, в глазах блеснуло злое веселье.

– Так и вышло. И хотя были свидетели, что он первым…

но у меня нет такой знатной родни, таких земель и таких богатств. Словом, он остался в Куябе, хоть и калека, а меня… меня вот сюда.

С другой стороны подъехал Аснерд, прогудел добродушно: – Не горюй!.. Зато дышишь свежим воздухом у реки, а не смрадом в их вонючих тесных городах. Ловишь рыбу и ешь, а не покупаешь тухлую на базаре. А когда начнется война, первым скрестишь меч с нашими удальцами!

Вихрян покосился, не издевается ли артанин, вздохнул, уже знает странное для куявов убеждение, что самое интересное для мужчин – скрестить оружие с равными себе по силе. А еще лучше – найти такого мордоворота, чтобы, всем на страх, задраться с ним, дабы взрастить себе славу на зависть соседям.

Глава 2

От кордонной речки ехали, мчались, а кое-где и едва ползли шагом. Ночевали на постоялых дворах, их полно на перекрестках дорог. Придон все дивился: в этой проклятой стране колдунов и подлых людей такие же стада скота, такие же гуси прут на озеро, а их мерзкие пастухи щелкают кнутами так, что не отличишь от щелканья кнута артанина.

Вдоль дороги ровной стеной вздымаются ухоженные деревья, словно нарочито посаженные так, что закрывают поля от взглядов проезжающих. Придон загляделся на красивую, как игрушечную, елочку, но Тур, перехватив взгляд, тут же проворчал наставительно:

– Тупое дерево! Не может отличить зимы от лета! Придон не нашелся что сказать, но услышал Вяземайт, возразил:

– Зато красивое. Тур раскрыл рот.

– Э-э… чем?

– Верное, как артане. Никогда не изменяет богам весны и лета. Гордо носит свой зеленый наряд, когда все остальные струсили, покорно разделись… Ее ненавидят за то, что осмелилась бросить вызов, не покориться. Я люблю ее! Она – частичка моей гордой непокоренной родины. Елочка, соловьи, водопады, прекрасные цветы… намного прекраснее тех красавиц, с которыми их сравнивают! Аснерд прорычал:

– Ты прав, хоть и сменил топор на жезл! Ель в самом деле частица нашей гордой родины. И везде, где растет, наша земля. По праву! Подлые куявы лишь временно захватили эти земли и укрепились на них с помощью подлой магии и черных колдунов!

Вяземайт кивнул, но глаза неотрывно следили за Скиллом, что с проводником вырвались далеко вперед. Далеко на горизонте заблистала дивная искра. Проводник оглядывался, его руки взлетали к небу, как крылья мельницы, а Придон с замиранием сердца всматривался в то, что издали выглядит осколком слюды.

– Куяба? – спросил он с жадностью.

– Красиво? – поинтересовался Аснерд.

– Очень!

– Это Белая Вежа, – сообщил Аснерд с усмешкой, – заурядная каменюка. Ничего особенного. Человек сто воинов за ее стенами. Таких в Куявии сотни. Если не тысячи, А Куяба… о, ты еще раскроешь пасть так, что стая ворон влетит.

Придон привставал в стременах, крепость проплывает далеко от их дороги, немыслимо огромная, даже более огромная, чем понял сразу, ибо из веж белая только одна, ее и заметил сразу в ярком солнечном свете, а остальные башни и толстые стены сложены из темных и серых камней. Все это поросло зеленым мхом, и на фоне зеленой долины крепость теряется так, что можно с разбегу удариться мордой.

– Таких в Куявии много?

– Много, – вздохнул Аснерд. – Этот трусливый народ не понимает таких красивых мужских забав, как удалые походы, сражения, набеги!.. А страшатся их так, что… сам видишь, как отгораживаются.

Вяземайт добавил наставительно:

– Куявы – ленивый народ. Им хоть горы ворочать, лишь бы лежа…


Еще несколько дней земля гремела под копытами, встречный ветер охлаждал разгоряченные лица. Однажды Аснерд крякнул довольно, его толстая, как бревно, рука повелительно указала вперед.

Сердце Придона учащенно забилось. Далеко-далеко на самом горизонте появился нещадный блеск, словно там поднималось второе солнце.

– Куяба?

– Она, – ответил Аснерд с некоторой торжественностью. – Жемчужина этой проклятой страны… Но пройти к ней непросто, слишком много на пути крепостей. А подъедем ближе, увидишь две черные башни.

Придон сжал кулаки. О страшных черных башнях любят рассказывать ночами у костра бывалые воины. Некоторые сами видели, как чародей может одним заклятием обратить целое войско в лед, еще больше слышали про их чудовищную мощь. Больше всего черных башен в горах, там что-то связано с самой магией, а на равнине только две башни, обе оберегают Куябу.

Сердце сразу пошло бить в ребра зло и требовательно, горячая кровь хлынула по жилам кипящей волной. Не могут колдуны свысока смотреть на мир, не могут быть выше и сильнее благородных воинов!

Кони все еще шли вскачь, далекая Куяба разрасталась, блистала на чистом синем небе, похожая в ярком солнечном свете на раскаленный до оранжевого блеска слиток. А сам слиток, уже видно, если прищурить глаз, окружен такой же сверкающей, просто снежно-белой стеной.

Коням передался трепет всадников, пошли наметом, став похожими на низко летящих над верхушками травы птиц. Город приближался, разрастался, стали отчетливее видны стены, ворота, золотые крыши дворцов. Придон чувствовал, как на загривке начинают шевелиться волосы. Город с такими стенами не взять штурмом никогда и никому!

Блистающий белым камнем город, расположенный посреди изумрудно-зеленой долины, показался ему утонувшим в разноцветном артанском борще. На ровной зелени, почти закрыв ее собой, торчат нелепые кочки шатров, крохотные фигурки людей еще неразличимы, но сама людская масса уже гадостно пестрая, яркая, словно все разом превратились в скоморохов.

Да куявы и есть скоморохи, сказал Придон себе презрительно. Кони все еще идут наметом, ветер треплет волосы и свистит в ушах, копыта стучат дробно и часто, как будто на деревянный пол сыплется горох из порванного мешка. Долина от края и до края запружена пестро одетым людом, эти яркие цветные шатры тянутся за горизонт, всюду выносные лавки с товаром, множество знамен и прапоров с гербами, эмблемами, слышен зов труб, крики зверей, рев скота, пригнанного на продажу…

Ярмарка, напомнил себе Придон, – самый важный праздник для этого торгашеского люда! Куявы – народ, который продаст отца и мать, если на этом заработает хотя бы медную монетку. И как боги терпят на земле таких людей?

Вяземайт сказал наставительно:

– Они полагают, что они, куявы, богаты. Но беден не тот, у кого мало, а кому надо много. Мы, артане, богаты! У нас есть все, что нам нужно. Мы умеем наслаждаться скачкой на горячем коне, а куяв остается несчастным в огромном дворце из золота…

Аснерд услышал, крикнул на скаку:

– Причиной бедности чаще всего бывает честность. А куявы никогда в честности замечены не были!

Конь несся вдоль побережья, за поворотом еще не открылась обширнейшая гавань, но Придон уже увидел целую щетину мачт, похожих на обглоданный лес, где прошла гусеница загульника. Даже ему, степняку, показалось, что мачт чересчур, чересчур… Тоже прибыли на ярмарку, торговые души! Нет мужчин в Куявии, ибо настоящие предпочли бы праздник Танца с Мечом или же кровавое жертвоприношение чужаков свирепой богине Табитс.

Каменная гряда медленно уползала в сторону. Взору открылся залив, где в беспорядке перемешались огромные корабли людей с юга: в бортах по два ряда весел, быстрые и свирепые боевые корабли северян, эти предпочитают ходить под парусом, хотя и на веслах им нет равных, но больше всего кораблей презренных куявов: толстые, с раздутыми, как у коров, боками, забитые товаром, пусть даже самым никчемным, вдобавок эти куявы снуют на лодках между большими кораблями, что-то предлагают, покупают, выклянчивают, торгуются…

Дальше ярмарка с долины сомкнулась с той частью торгашей, что устроили торг прямо в гавани. Придон вынужденно перевел коня на шаг, чтобы не подавить этих жонглеров, скоморохов, торговцев шелками, сладостями, цветными бусами, серьгами, душистыми маслами и притираниями, снова разноцветными платками и ожерельями, будто в этой стране совсем нет мужчин.

Впрочем, в одном месте увидел лавку оружейника, тот выложил на широкий стол искусно выкованные мечи, остро наточенные и хорошие по форме, но с такими яркими и неудобными рукоятями, что Придон презрительно засмеялся, словно заржал его конь, дал шпоры и поскакал к городу, уже не заботясь, если кого собьет или стопчет.

Конь Вихряна едва передвигал ногами, хотя песиглавец менял их у каждого сторожевого поста. Он с завистью посматривал на огненных коней спутников: с сухими мышцами, горячие, без единой капли жира, даже без подков, ибо от крохотной прибавки в скорости зависят жизни, тугие и выносливые, и сейчас выглядят так, словно только-только вышли на прогулку.

На расстоянии выстрела из лука от ворот придержали коней, Вихрян громко возблагодарил богов, а шестеро молча смотрели на стену, на город.

Куяба окружена просто чудовищной стеной, а по верху, говорят, могут проехать два всадника стремя в стремя. Сам город на возвышении, и целый ряд дворцов, башен и дивных многоэтажных строений, устремившись к чистому синему, почти артанскому небу, сумел высунуть крыши над верхом стены. Под заходящим солнцем крыши домов знати горят расплавленным золотом, есть – серебром, а у тех, кто победнее, – красной черепицей. Багровое солнце блестит и в окнах, где вставлены прозрачные пластинки слюды, тонкие, как кленовый лист, а то и еще тоньше.

Скилл молча повел дланью, указывая на южную часть города, там река, берег со стороны Куябы поднят, весь в ровных каменных плитах, как спина гигантской черепахи, и кажется, что сама городская стена уходит в далекие темные глубины воды и даже земли.

Аснерд хмыкнул:

– Хорошо укрепились, ничего не скажешь. Олекса и Тур, что всегда следовали за спинами, молчаливые, как тени, заворчали, Тур сказал негромко:

– Трусы. Стены города – доблесть его жителей.

Придон со смешанным чувством смотрел на город, там тесно, великолепнейшие здания толкаются, то лезут вверх, то чуть ли не через стены, являя собой дивное богатство и красоту. Почему боги такую красоту и богатство дали презренным куявам?

Аснерд проговорил с затаенной гордостью:

– Что умеют куявы, так это строить!.. Как муравьи, копают, роют, тащат в свои норки. А потом и вовсе уже не норки, а купола над норами… В этом городе столько мрамора и черного гранита, целую гору можно сложить! А тащили издалека, представляешь?

Придон невольно повернулся в седле в сторону далеких, очень далеких гор. Как из такой дали тащить хоть одну глыбу, видно же, из каких брыл сложены стены?

– Не морочь ребенка, – проворчал Вяземайт. – Мрамор ломали вблизи, покажу заброшенные каменоломни. Гранит, правда, издалека, верно. Но это ж куявы, для защиты своих трусливых душ чего не сделают!.. Будто за стенами можно отсидеться.

На самой вершине гигантского пологого холма со срезанной верхушкой – величественный дворец, крыша блестит червонным золотом, стены из белого мрамора, три этажа, вдоль окон последнего, третьего, идет широкий балкон, можно пробежать вокруг всего здания, заглядывая в окна и вламываясь в двери.

– Дворец Тулея, – объяснил Аснерд. – Тцарский, построил еще Видевдат, потом, правда, перестраивали, расширяли, украшали…

Вяземайт хмыкнул:

– Расширяли!.. Твой Видевдат построил мелкий курятник! Из камыша, если вообще… не при коне будь сказано. Вспомни, какое время было.

Аснерд подумал, почесал в затылке, взгляд стал задумчив.

– Да, подзабываю…


Над главными воротами, распахнутыми во всю ширь, распростер крылья бронзовый дракон. На каменных стенах справа и слева от ворот во всю высь каменные рыла разъяренных драконов. Аснерд уважительно покачал головой, Вяземайт придержал коня и всмотрелся с холодноватым отрицанием, а Придон стиснул челюсти в немом бешенстве.

Скилл сразу уловил перемену в настроении брата, в глазах засверкали веселые искорки.

– Брось, – сказал он легко, – на всю Куявию не найдешь сотни человек, которые бы видели живого дракона! Это все спесь, спесь…

– Знаю, – процедил сквозь зубы Придон. – Это и бесит.

Скилл расхохотался.

– Пусть убогенькие гордятся. Мы-то знаем настоящую цену.

Придон хмуро промолчал. Драконы живут только в дальних отрогах Рипейских гор, нашлись безумцы, что приручили… Не так, как люди собак, собаки – преданные друзья, а как приручают быков или лошадей, но теперь это гордость всей Куявии. Мол, ни один народ не настолько отважен, чтобы вступить в союз с драконами! Однако же быков или коней используют по всей Куявии, а драконы и сейчас живут сами по себе, в войнах их не видели, а все, что удавалось куявам, – это пролететь раз-другой на спине дракона. Но непонятно, что потом. Может быть, дракон потом съедает наездника.

Из ворот медленно выдвигались, словно город выдавливал тесто, одинаково тучные, неповоротливые люди. Все в цветных одеждах, свободных, похожих на женские, все неторопливые, будто плавающие в теплой воде. Вперед, как облако, выплыл на коротких толстых ногах непомерно тучный мужчина с выпирающим животом. Он отдувался на ходу и вытирал потное лицо широким рукавом.

Артане пустили коней шагом, а когда до встречающих оставалось не больше пяти шагов, Скилл вскинул руку ладонью вперед. Это было небрежное приветствие и одновременно приказ своим остановиться.

Толстый человек с натугой поклонился. Его мясистое лицо сразу налилось кровью, а толстые складки на необъятной шее Побагровели.

– Меня зовут Черево, – сказал он придушенным голосом. – Черево, наместник земель Лесогорья, бер из рода Улиновичей. Великий тцар благословенной Куявии, блистательный Тулей, велел мне встретить дорогих гостей и вообще… показать город. Если надо, помочь, дабы не претерпели неудобств.

Скилл захохотал:

– Неудобств? Я сам умею расстегивать портки. За его спиной загоготали. Черево снова поклонился, но уже чуть-чуть, развел руками.

– Мир между нашими странами едва-едва установлен. Малейшее нарушение обычаев… даже по незнанию… и новая бойня? Хочешь ли этого ты, старший сын тцара?

Скилл внезапно стал серьезным.

– По крайней мере, – ответил он суховато, – не сейчас. Но поспеешь ли за нами, бер?

Черево щелкнул пальцами. Из ворот бегом вывели красивого коня под дорогой попоной и с расшитым золотом седлом. Уздечка и вся сбруя блистали как жар, украшенные золотыми и серебряными бляхами. Один воин поспешно опустился на колено, а еще два помогли Череву взобраться на коня. От усилий вельможа побагровел еще больше, лицо и толстая шея едва не лопались от прилива дурной крови.

Оглянулся на артан, те наблюдали с издевкой во взглядах, пробурчал:

– Ничего не понимаете… Для счастья любой женщины, нужен мужчина, а для полного счастья – полный мужчина. Не какой-нибудь обрубок дерева, как… гм, словом, следуйте, если сумеете, за мною…

Придон косился с гадливостью. Белое жирное тело, похожее на кожу червяка, что роется в толще земли и никогда не зрит солнца, жирные складки на щеках, шее, на боках выпирают целые валики. Это не воин, не работник, вообще не мужчина.

Медные врата города, толстые и с выступающими драконами из начищенной меди, Придону показались створками гигантской раковины. Он почти ожидал увидеть за ними мягкое рыхлое мясо перловицы. За воротами в самом деле открылось пестрое, неопрятное – рыхлое и гадкое мясо дешевого базара, пахнуло нищими, больными и чем-то гадким, гнилостным, что может существовать только за такими вот высокими и непродуваемыми стенами.

Скилл ехал впереди, Аснерд и Вяземайт по бокам, приотстав на полкорпуса, а Придон, так и не найдя себе места, тащился сзади, даже за Олексой и Туром, зато можно глазеть по сторонам, никто не одернет.

За воротами копыта застучали звонче. Придон почти со страхом увидел брызги оранжевых искр из-под копыт их коней. Всюду, куда достигал взор, вместо земли блестят каменные плиты. Мальчишки с разбегу плескали на них воду, смывая пыль, солнце отражается в мелких лужицах и мокром камне.

Черево придержал коня, Придон не слышал, что проводник говорит Скиллу, с жадностью стрелял глазами по сторонам, в то же время стараясь держать лицо суровым и неподвижным, а смотреть, как и надлежит мужчине, красиво, гордо и только прямо перед собой.

С внутренней стороны к городской стене лепятся дома, но неопрятные, хоть и каменные. Много нищих, зато дальше дома С добротные, улицы чистые, а народ одет богато, не по-мужски ярко. Встречались мужчины, женщины, много детей, все останавливались, с испугом и суеверным восторгом начинали рассматривать мускулы проезжающих гостей Куябы. Качали головами, в глазах ужас и детское удивление.

Придон чувствовал, что среди этих одетых с ног до головы, словно больных людей они выглядят как сказочные герои. Могучие, рослые, на таких же огромных могучих конях, обнаженные до пояса, с блестящей на солнце здоровой кожей сильных мужчин, смотрятся как шесть быков среди стада коз.

Странно, он не ощутил со стороны куявов вражды или страха. Он сам почувствовал бы вражду к человеку, который едет вот так, как они: разведя плечи, напрягая мышцы, играя мускулами, это же вызов, но куявы только таращили глаза, качали головами, а когда артане проезжали, Придон еще долго чувствовал на спине пораженные и опять же восторженные взгляды.

Из большого богатого дома выпорхнула стайка молоденьких девушек. На ходу смеялись, сплетничали, но, увидев проезжающих Скилла, а за ним страшноватых даже для артан Аснерда и Вяземайта, могучих Олексу, Тура, Придона, замерли, как испуганные степные зверьки. Их большие блестящие глаза провожали статные фигуры артан с непонятным выражением.

Придон поспешно выпрямился в седле. Плечи красиво развернуты, а когда девушки повернулись и стали смотреть на него блестящими любопытными глазами, вскинул руку и поправил медный обруч, что прижимает волосы на лбу. При таком движении мышцы могучей длани играют особенно красиво…

Он знал, что кожаные брюки плотно обтягивают его сильные икры, а сапоги сшиты лучшими умельцами Артании. И еще он знал, что со своим устрашающе суровым лицом с тремя шрамами пугает женщин и в то же время притягивает их взоры, как притягивает иной раз пропасть или темный омут.

Щеки молодых куявок заалели, но все рассматривали в упор без привычной застенчивости артанок, а когда поравнялся с ними, одна задорно показала язык, а вторая громко пожалела, что он на таком красивом коне обнажен только до половины, какая жалость, она бы тогда за таким красавцем бежала до тех пор, пока бы он не остановился…

Придон ощутил, что теперь покраснели щеки уже у него самого. Он проехал мимо надменный и неподвижный, не зная, что сказать и как отреагировать, и только страшился, чтобы еще не покраснела и спина под их взглядами.

Черево, проводник, вел их по главной улице, а с соседних доносились запахи свежего хлеба, сырых и уже выделанных кож, горьковатый аромат горелого железа, сырой и обжигаемой глины – из-за высоких заборов слышалось конское ржание, надсадный рев верблюдов, блеянье коз.

Придон покосился на двух богато одетых мужчин, что остановились так внезапно, словно их дернули сзади. Не бездельничающие торговцы, явно богатые горожане, вельможи. Сразу вперили удивленные глаза в проезжающих артан, Придон ощутил их острые как булавки взгляды.

Один сказал потрясенно:

– Ты смотри!.. Я таких здоровяков еще не видел.

– Да, – согласился второй, – у них мышцы, как у… даже не могу припомнить!

– У Гертонда?

– Пожалуй, Гертонд будет послабее, – сказал второй.

Придон чувствовал, как взгляд вельможи скользит по его могучему телу, инстинктивно напряг мышцы. В теле разливался жар, кровь кипела и раздувала мускулы, и без того толстые, могучие.

– Ты прав, – согласился первый. – Гертонд рядом с ними мальчишка.

– Да, это просто быки, а не люди!… Я даже не подберу слов. – Смотри-смотри, у них даже волхв…

– Да что волхв, ты взгляни на этого мальчишку!.. Его плечи двумя руками не обхватить!

Остались далеко позади, но Придон чувствовал, как взгляды разодетых, как селезни, вельмож скользят по его бугристой от мышц спине, широченным плечам, и велел мускулам Раздуться еще больше. Пусть считают его мальчишкой, но даже артанский мальчишка справится со взрослым куявом. Здания тянулись по обе стороны высокие, от стен несло полуденным жаром. Копыта коня Черева звенели звонко и чисто, искры выскакивают быстрые, но все же заметные даже в солнечный день, а что будет вечером или ночью? Проклятые куявы уродуют коней этими бронзовыми штуками, что приколачивают к копытам, в то время как артанские кони вольно скачут по степи без всякой тяжести на ногах.

Проезжая мимо переулка, он увидел, как двое обнаженных до пояса людей тащат тяжело груженную телегу. Оба потемневшие от беспощадного солнца, крепкие, жилистые. Собственно, одеждой им служат разве что набедренные повязки, словно оба направляются на состязания в честь Волшебного Меча.

Придон догнал Скилла, спросил:

– Это что, артане?

Скилл повернулся, Придон успел увидеть гнев в лице старшего брата, успел подумать, что плохо придется тем, кто держит вольных артан в плену, но Скилл лишь бросил короткий взгляд на впряженных в телегу, отвернулся с ледяным безразличием.

– Нет. Поехали, поехали!

Придон пустил коня следом, но не выдержал, оглянулся. Оба одетых так не по-куявски все так же тащили телегу, уже в гору, мышцы вздувались на руках, плечах, по всему телу, а голые ноги стали похожи на обвитые толстыми корнями стволы деревьев.

– А кто?

– Да так, – отмахнулся Скилл. Он настороженно всматривался вперед. – Поехали, не отставай!

– Не отстаю, – крикнул Придон сердито. – Ты чего? Тебя как зачаровали! Я брат тебе или не брат?

Скилл оглянулся, в глазах мелькнуло виноватое выражение.

– Прости. Там чуть дальше дом одной… гм… знакомой… отца. А муж ее в это время обязан бывать у тцара. Прости, брат!.. Но эти жалкие люди недостойны твоего внимания. Это всего лишь рабы. Там дальше их будет намного больше. А если проедем мимо каменоломен, то там и вовсе, как муравьев…

Он некоторое время сдерживал коня, терпел ради брата, но конь сам, чуя нетерпение хозяина, перешел с шага на грунь, затем на рысь. Придон ехал сзади. Некоторое время двигались за Черевом, сокращая путь, по улочкам настолько кривым и тесным, что два таких широких всадника обдерут бока о стены, а надо еще и местный народ не пораздавливать… плечи обвисали все больше. Его сильный и мудрый старший брат едет все так же: гордо выпрямившись, могучие плечи разведены, грудь вперед, смотрит свысока, солнце играет на плотной, как у быка, коже, коричневой от жаркого солнца, обветренной… как у тех двух несчастных, что тащат повозку.

Теперь он по-другому расценивал взгляды куявов. Кто-то из этих жалких людей в самом деле смотрит как на героев, но кто-то… Те двое вельмож с крашеными бородами рассматривали не как героев. Скорее, как особо могучих рабов. Которых хоть в каменоломню, хоть на ловлю диких зверей…

Конь под Скиллом уже перешел в веселый галоп. Любой бы всадник пригнулся к конской гриве, но старший брат все такой же ровный, гордый, с надменно разведенными плечами и гордо вскинутой головой. Ему плевать, что о нем думают и как на него смотрят жалкие куявы.

Придон сжал челюсти, мысленно воззвал к Роду. Вообще-то Рода почитают как верховного бога и в этой Куявии, даже в загадочной Славии, но артане прекрасно знают, что только они, народ воинов, достойны внимания Рода! Остальные так… даже у великих родителей бывают неудачные дети. род их любит, конечно, он всех детей любит, даже кривеньких, но все надежды возлагает на славный народ Артании. Аснерд успел показать огромные дворцы беров Волога и Плеска, знатных наместников Нижней и Северной Куявии, что годами не показываются в Куябе, но дворцы по размерам, богатству и пышности соперничают с тцарским. Злые языки говорят, что и превосходят. Такую наглость ни в одной стране не потерпят, но нынешний тцар совсем выпустил вожжи из рук…

Придон рассмотрел еще с десяток удивительно красивых, богатых домов, сердце стучало часто и взволнованно, но дорога пошла с холма вниз, да и солнце заходит, нещадный блеск на крышах гаснет, на мир начала опускаться тьма, только город удивительнейшим образом засиял, словно на него одного продолжает светить солнце. Аснерд проворчал:

– Я ж говорю, богатый город, богатый!.. Дорогого масла не жалеют, совсем не жалеют. Ишь, освещают даже улицы. Вяземайт указал на высокий и длинный серый дом на перекрестке дорог. – Постоялый двор. Заночуем. – Еще ведь совсем рано! – взмолился Придон. – А что нам ночью в этом протухшем городе делать? – хладнокровно сказал Вяземайт.

В восточной части города прозвучали трубы. Придон встрепенулся, более чистых звуков не слыхал: боевые трубы артан всегда ревут хрипло и зло. А других труб, не зовущих к кровавой битве, не бывает, просто не должно быть: зачем они?

Его пальцы сжали рукоять топора. Скилл хмыкнул, и Придон, устыдившись, отдернул пальцы.

Трубы чисто и звонко прозвучали ближе, потом еще ближе. Артане видели, как с той стороны города вдоль улицы понеслись всадники в дорогих одеждах. Народ разбегался, прятался в дома. Мать выскочила и поспешно увела играющих детей.

Черево вскрикнул умоляюще:

– Вам нельзя здесь стоять!.. Вернемся обратно… там, в переулке, переждем за углом…

Придон вспыхнул до корней волос от стыда и унижения. Воины заворчали, Скилл обронил веско:

– Мы останемся.

Черево вспикнул, торопливо соскочил на землю. Скилл фыркнул, но знатный бер, бросив коня, начал пятиться, пока не очутился за крупами артанских коней. На площади народ не бежал, у торговцев здесь лавки, товар, но все становились на колени, опускали головы, как покорные рабы, которым отрубят головы.

Скилл сидел в седле неподвижный, надменный. Конь превратился в скалу – такой же могучий и несокрушимый, только чуть помахивал хвостом, чуя, как в зад дышит испуганный куяв, но лень поднять ногу и треснуть копытом. Придон, подражая все знающему брату, тоже выпрямился и сделал лицо каменно недвижимым, хотя внутри все бурлило и клокотало.

Трубы прозвучали совсем близко: звонко, предостерегающе. В дальнем конце опустевшей улицы показались легкие носилки с красным покрывалом сверху и голубыми занавесками со всех четырех сторон. Носилки легко держали на плечах четверо крепких мужчин, все обнажены до пояса, все широкоплечие и широкогрудые, мышцы вздуваются красивые, выпуклые.

Придон ощутил смутное желание не то съежиться, не то вообще укрыться под какой-нибудь одеждой. Но, как истинный артанин, раздвинул плечи шире, выпятил нижнюю челюсть и постарался смотреть как можно неприятнее.

За спиной визгливо причитал Черево, вдруг умолк, как свинья с кляпом во рту. По обе стороны носилок тяжело бухали в землю сапогами на толстой подошве очень богато одетые воины. Настолько богато, что Придон ощутил в этом странную красоту: пышные перья на железных шлемах, нагрудные латы, украшенные фигурами диковинных зверей, руки и ноги закрыты железными щитками, а зазоры искусными кузнецами сделаны такими незаметными, что даже лезвие ножа не просунуть! Таких только боевым молотом, чтобы всмятку, как птичьи яйца…

А при одном взгляде на обувь сердце Придона дернулось от зависти. Легкая, из тонкой кожи, но с виду очень прочная, хороша и в степи, и в лесу, и на горных тропах…

Носилки приближались, воины начали поглядывать на неподвижных артан угрожающе. Кое-кто опустил ладонь на рукоять меча слева на поясе, на ходу прожигал этих дикарей ненавидящим взором. Впереди носилок на красивом и богато украшенном коне ехал немолодой человек, весь в золотых пряжках, кольцах, цепочках, в широком брыле, даже сапоги блестят золотыми набойками. Конь тоже с золотыми бляшками на узде, золото на стременах, подпруга и та украшена золотым шитьем.

Всадник угрюмо и с неприязнью покосился на артан, на лице отразилось колебание, но конь мерно двигался давно известной дорогой, и его хозяин, такой же немолодой и умудренный жизнью, похоже, решил проигнорировать дикарей.

От носилок исходил свет, настолько ткань чистого небесного цвета, радостная, словно смех осчастливленного ребенка. Этот свет падал на носильщиков, достигал охранявших носилки великолепных воинов, явно из знатнейших семей беричей, а то и беров. Придон невольно тронул коня, неосознанно стремясь, чтобы этот свет, эта небесная благодать пала и на него.

Носилки проплывали мимо всего в пяти шагах. В щели между занавесками показалась белая нежная рука, тонкая и с множеством колец на пальцах, отодвинула на короткий миг… На Придона взглянуло удивленное девичье лицо.

Глава 3

Он выронил повод, обе руки ухватились за грудь. Вдруг взбесившееся сердце пыталось разломать свою темницу и, вырвавшись на свободу, броситься под эти носилки. Кровь вскипела, в ушах раздался грохот, словно понесся табун в сто тысяч голов. Ноздри раскалились от горячего дыхания, а губы сразу пересохли и покрылись коркой.

Занавески опустились, тонкие пальцы исчезли, словно последние лучики солнечного света. Носилки проплыли, удаляющиеся подошвы сапог мерно бьют в каменные плиты. За носилками еще с десяток пеших воинов, тоже одеты так, что за одну пряжку на одежде можно купить стадо скота, но Придон ничего не видел, не ощущал, кроме того, что носилки уходят, уплывают, удаляются, уносят там, за этими занавесками, его воспламененное сердце.

Сильная рука старшего брата с такой силой натянула повод его коня, что Придон едва не вылетел через конскую голову.

– Куда собрался? Придон вскрикнул:

– Кто это был? Брат, кто это…

Скилл сдвинул плечами, оглянулся. Из-за коней вынырнул Черево, бледный, глаза навыкате, губы дрожат. Суетливо отряхнулся, ибо какой-то из коней, воспользовавшись остановкой, вывалил ему на одежду и сапоги груду теплых пахнущих каштанов.

– Повезло! – вскрикнул он счастливо. – Просто повезло!.. Нам нельзя было даже смотреть в ту сторону! Скилл обронил спокойно:

– Артане без страха смотрят в лица даже богам.

– Вы не понимаете, – проговорил Черево торопливо. – Это Итания, дочь тцара! Она так нежна, что если мимо пролетит даже самая крохотная в мире бабочка, то Итания мерзнет от взмахов ее крыльев! Если в ее комнату ворвется солнечный луч, то мгновенно обожжет ее кожу!.. Она…

Придон слышал и не слышал, перед остановившимися глазами все еще та откинутая занавеска, а прямо на него смотрит девичье лицо с высоко подведенными бровями. Она казалась удивленной. Придон ощутил себя так, как если бы его в солнечное сплетение лягнул конь.

Черево прав, что там боги, разве их можно равнять с Нею? Богов множество, а она – Единственная.

Могучая рука с такой силой тряхнула за плечо, что лязгнули зубы.

– Что с тобой?.. – спросил Скилл резко, Придон уловил в голосе брата глубоко запрятанную нежность и тревогу. – Тебя не околдовали? Придон сказал хриплым голосом:

– Брат мой… Разве это дочь тцара?.. Нет, это само солнце… Я ослеплен, я ничего не вижу, кроме ее лица, кроме ее глаз!

– Проклятые колдуны, – пробормотал Скилл люто.

Пальцы его метнулись к боевому топору. – Уже навели порчу!.. Держись, брат. Мы – сильные. Им нас не сломить, не запугать.

Аснерд и Вяземайт сделали отгоняющие знаки, а Черево посматривал на артан с испугом. По мясистому лицу снова покатился пот, а щеки обвисли еще больше. Скиллу даже показалось, что толстяк побелел от страха.

– Я не хочу, – прошептал Придон, – чтобы от меня отводили эту порчу…

– Это Итания, – повторил Черево торопливо. – Ваше счастье, что вы – артане! Любой куяв уже поплатился бы головой. Никто не смеет на улицах смотреть на дочь тцара даже искоса, даже украдкой. А ты, дерзкий, смотрел в упор! Не удивлюсь, если на ее нежной коже будут кровоподтеки.

Придон воскликнул воспламененно:

– От моего взгляда?.. Да я всю кровь отдам, только бы ни пылинка ее не коснулась! Я… я…

Он сам поперхнулся горячим потоком, что фонтаном вырывался из души. Скилл засмеялся, похлопал по широкой спине брата ладонью. Звук был такой, словно шлепал коня по крупу.

– Ах вот оно что, – сказал он с облегчением. – Это колдовство мы все знаем. Ты сам готов стать той занавесью, что защищает ее от солнца, ты сам готов убить всех носильщиков и носить ее сам, ты многое… даже все готов! Но сейчас утри слюни и сопельки, прими надлежащий вид. Мы едем не просто зреть погрязшие в роскоши земли, где скоро будут пастись наши кони. Нам надлежит увидеть и услышать больше, чем удается узнать торговцам и не совсем торговцам, что ходят здесь под личиной торговых людей. Мы – сыновья тцара! Значит, должны видеть и понимать больше.

Голос его накатывался, как могучие волны. Когда дует южный ветер, вода поднимается на высоту двух копий, жители прибрежных сел бросают все и бегут, но Придон сейчас превратился в тот утес, что даже не замечает этих волн. Целое море прокатывается мимо, оставив на камне клочья пены, а он все такой же, смотрит поверх волн на далекое золотое облачко.

– Брат; – прошептал он.

Голос дрогнул, Придон со страхом и стыдом ощутил в горле тугой комок. Только дважды он проглатывал этот ком: когда умерла любимая собака и когда видел умирающую мать. Сейчас же никто не умер, напротив – он увидел самую красивую… да что там красивую, нет слов, чтобы выразить то, что увидел… но в груди тоска, глаза щиплет, душа в тревоге, словно оказалась на краю пропасти.

– Брат, – повторил Придон с трудом, – брат мой… Я ничего не понимаю. В один миг простой и ясный мир кто-то смел одним ударом… как проигравший игрок сбрасывает доску с костями! Я околдован, ослеплен и ничего… ничего не понимаю, что ясно знал раньше! Все не так, все не так. Но одно точно: я жил… я существовал не там, где должен!

Скилл проворчал уже с некоторой тревогой:

– Придон, ты что-то не то говоришь.

– Да все то, – сказал Придон смятенно, – теперь я здесь, с тобой. Потому что эта Итания здесь, в этом мире. Мы с ней ходим под одним солнцем. Брат мой, я ничего не вижу, кроме ее лица!.. Я не слышу, о чем говорят, в ушах звучит ее волшебный голос. Прости, но я не смогу ничего запомнить и рассказать на Совете. Скилл хмыкнул:

– Но о тцарской дочери рассказать же сможешь? Кстати, как ты услышал ее голос, да еще волшебный?

Придон смотрел растерянно, за спиной Тур хмыкнул:

– А ведь ротик не открывала, все верно!

– Все равно, – прошептал Придон. – Я слышу… Даже сейчас.

Аснерд довольно гоготнул. Вяземайт сочувствующе качал головой, Олекса и Тур откровенно пялили глаза. Придон сказал растерянно: – Нет. На свете нет таких слов… Их еще не придумали!

Брат, я схожу с ума, но я умру, если завтра же ее не увижу.

Не знаю, что со мной, но я прошу тебя… Иди к куявскому тцару, проси отдать ее за меня! Проси, уговаривай, умоляй.

Я не могу без нее жить, дышать, смотреть… Скилл хмуро молчал. Аснерд громыхнул: – Да, разбежался!.. Так и отдаст! Скилл после долгого молчания вдруг сказал: – А почему нет? Воевода уставился во все глаза. – Ты чего?

– Ее отдать могут, – сказал Скилл. – Мы разве не тцарская кровь?.. Кроме того, Куявия всегда в страхе перед нашей растущей мощью. А этот брак мог бы укрепить союз.

Если не союз, то все-таки родство! А это обязывает. Аснерд скептически хмыкнул:

– Как будто родня не режет друг друга! Еще как… Но если говоришь так, то, наверное, правильно. Ну что, поедем?

Он подобрал поводья, толкнул коня под бока каблуками. Скилл смотрел с сомнением.

– Вот так на коне во дворец? Боюсь, эти тупые куявы не поймут наших шуток. Хотя, конечно, хорошо бы вот так подъехать к трону, сообщить тамошнему тцару свое решение, девку поперек седла и – в родную Степь! – Хорошо, – сказал Аснерд убежденно. – Так едем? Скилл вздохнул:

– Куявы будут против. А с этими свиньями придется считаться. Пока что. Мы на их земле, а когда договаривались о торговле и свободном проезде, то клялись соблюдать обычаи друг друга.

Аснерд промолчал, но обидчиво вскинулся Вяземайт.

– Так наши обычаи правильные, их все должны соблюдать! Но почему мы должны блюсти их дурости?

Черево слушал их с ужасом, мясистое лицо побелело, а толстые губы съежились.

– Что вы говорите? – вскричал он. – Как вы можете?.. Вы же знаете, что это невозможно! Вам плевать, что мне голову снимут, но вы сами вызовете войну! Что, к вашему тцару можно вот так на коне… в шатер? Или в шалаш, что там у вас? Вы же понимаете, как трудно вообще…

Аснерд тяжело громыхнул:

– А трудности надо преодолевать! Черево огрызнулся:

– Только артане преодолевают трудности. Куявы их обходят.

Он волновался, хрипел, брызгал слюной. Скилл брезгливо подал коня в сторону. Аснерд покосился на тцаредворца и покачал головой. Вяземайт смотрел поверх крыш в сторону храма куявских богов.

Скилл поморщился.

– Ты прав, но только чуть-чуть. Если чужеземцы просят нашего тцара о встрече, тот обычно допускает их. Не сразу, это неприлично, но через день-другой…

Черево всплеснул короткими, как у уродца, ручками.

– Так я о чем и говорю! Дайте время. Я сегодня должен рассказать тцару, что встретил вас и определил в доме, где вас и коней покормят, одним – овса, другим – мяса… вы только напомните, кому из вас овес, а кому мясо, а там в разговоре передам вашу просьбу…

Вяземайт рыкнул:

– Просьбу?

Скилл похлопал волхва по плечу. Тот засопел и отвернулся. Черево продолжал, но глаза пугливо поворачивались в орбитах в сторону свирепого артанского волхва:

– Думаете, только у вас блюдутся какие-то приличия? Простолюдину велят, а к тцарам обращаются с просьбами. Я вам предложил возможность, а вы… а вы…

Скилл сказал успокаивающе:

– А мы не такие дураки, чтобы отказываться. Только насчет дома и корма, это ты зря. В Куябе есть постоялые дворы? Вот там и остановимся. У нас есть чем платить за ночлег и еду.

Черево развел руками. Посмотрел на Скилла, снова развел руками.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Как хотите. Что я могу?.. Только проводить до постоялого двора, который выберете, конечно же, сами. Вам же надо выказать свою независимость? Ну вот. А мне надо знать, где и под каким столом вас искать.

Скилл кивнул, обратился к друзьям:

– Видите, все понимает! А вы говорите, тупые куявы, тупые…

Аснерд ехал впереди, все такой же влитой в седло, недвижимый, но теперь указывал кивком или глазами на дворцы, улицы, площади, называл, рассказывал, объяснял: он бывал в Куябе в молодости часто, знал где и что. Он и привел к постоялому двору, где, по его словам, кормили почти по-артански, что значило – хорошо кормили. Придон издали увидел дом в два этажа, весь задвинут в глубину широкого двора, ворота гостеприимно распахнуты. Конь радостно ржанул, бодро тряхнул гривой, мол, совсем и не устал, просто интересно зайти, посмотреть на этот постоялый двор.

Вяземайт насмешливо скалил зубы. Аснерд перехватил его взгляд, кивнул, соглашаясь, да, перебор, у этих жалких куявов нет ни достоинства, ни чувства меры. Придон проследил за их взглядами: намалеванные драконы на стене, дракон из дерева на крыше, еще глаза царапнули два толстых столба на въезде в постоялый двор – поднявшие к небу морды драконы ждут приказа богов броситься на обидчиков. Аснерд сказал насмешливо:

– Видишь? У этих крылья с крючьями на концах. Ну как?

Вяземайт коротко хохотнул.

– А ты не заметил дом бера, что мы проехали… нет, по ту сторону базара! Там дракон во всю стену. Так вот у него на голове гребень.

– Как у петуха?

– Да. Только во всю спину.

Оба захохотали. Придон подумал завистливо, что ветераны умеют замечать такие тонкости, что сразу хвастливых куявов на чистую воду. Если одни изображают драконов так, а другие иначе, то, значит, драконов попросту не видели.

– А какие драконы у них на щитах? – спросил Вяземайт.

– Думаешь, не заметил? С ящериц делали. Для куявов и ящерки – драконы!

Двор широкий, с длинной коновязью, конюшней и тремя пристройками к главному дому. Из одной несутся мерные удары молота, из другой пахнет свежим хлебом, в третьей торгуют горшками из красной глины. Когда Придон еще только въехал во двор, на прилавке было три горшка, но затем один сдвинулся, и Придон понял, что это не горшок, а огромная красная рожа горшечника, такая же круглая, огромная, с торчащими, как ручки, оттопыренными ушами.

Он вздрогнул от могучего шлепка по голой спине. Аснерд смотрел пристально, на широком окаменевшем лице проступила некая озабоченность.

– Очнись, Придон! Придон пробормотал:

– Да я что, я ничего…

– На свете есть лишь одна женщина, – проговорил Аснерд наставительно, – предназначенная тебе богами. И если ты не встретишь ее, ты спасен.

Придон спросил настороженно:

– А если встречу?

– Погиб, – ответил Аснерд просто.

Придон смолчал, отвел взгляд в сторону. Аснерд снова шлепнул по спине, но уже иначе, как шлепнул бы идущего на гибель.

Олекса и Тур переглянулись, Олекса сказал хмуро:

– Любовь – это умопомрачение. Лечение только одно: палкой по голове.

– Если бы, – ответил Тур. – Думаешь, наш батя его уже не врезал бы? Как кроля между ушей?

Куявская корчма, как показалось Придону, почти ничем не отличается от артанской, разве что сложена не из обожженной глины, а из добротных каменных блоков. Это уже на века, снести лихим набегом артанской конницы непросто. Чем-то напоминает куявские дома, тот же камень, та же манера прятать дом в самой что ни есть глубине. Сам двор весь впереди, тут и колодец, и коновязь, и всякие пристройки вроде кузницы или пекарни. Здесь сразу видно, что корчмарь старается разрастить свое хозяйство до крупного постоялого двора, чтобы не только простолюдье, но и песиглавцы, а то и беричи не проезжали мимо.

Навстречу выбежал мальчишка, настолько услужливый и предупредительный, что явно сын хозяина, а не слуга. Он суетился, бестолково и храбро хватал коней под уздцы, пытался одновременно отвести их к коновязи и помочь гостям слезть на землю. Уже потом, когда Придон сидел в корчме, он вспомнил, что так и не рассмотрел услужливого мальчонку в лицо.

Аснерд с сожалением миновал корчму, сразу понес вещи в отведенную им комнату. Комната как комната, за одну серебряную монету – клетушка с ложем на дубовых чурбанах, стол и две длинных лавки. Тараканы, крупные и черные, как поспевший чернослив, с любопытством смотрели на новых постояльцев изо всех щелей. Усики шевелились, ловили запахи, а заодно тараканы сплетничали и перемывали новоприбывшим кости.

– Вяземайт на ложе, – распорядился Аснерд, – он у нас старый, у него эти… кости… Вы двое – на лавках.

– А ты?

– Я у двери на полу, – гордо сообщил Аснерд. – Кто-то должен первым быть на варте? Олекса сказал возмущенно:

– Обижаешь, батя… За что?

А Тур лишь сверкнул глазами исподлобья. Аснерд отмахнулся.

– Там за стеной еще комнатенка. Здесь не поместимся.

Вам туда.

Вяземайт сказал обидчиво:

– Почему не я на полу? У меня кости не тоньше твоих.

– Зато внутри пустые, – пояснил Аснерд. – Вон, как у кур. Еще у гусей с виду кости толстые, а внутри… Эт чтоб летать легче. Из таких костей свиристелки делать хорошо. И всякие разные дудки, сопелки. Ты ж променял топор на жезл? Променял. Значит, кости у тебя пустотелые.

– А у тебя голова, – огрызнулся Вяземайт.

Аснерд постучал костяшками пальцев по лбу, прислушался. Постучал еще. Лицо стало задумчивым. Придон и даже Скилл остановились, смотрели заинтересованно. Наконец Аснерд сказал хладнокровно:

– Брешешь.

– Почему?

– Литая, – сообщил Аснерд гордо. – Без всяких пустот.

Он неторопливо прохаживался по комнате, похлопывал ладонью по голому животу. Звук был такой, словно поленом постукивали в каменную стену. Вяземайт смотрел выпученными глазами. В другое время и Придон ломал бы голову над связью пустотелых костей с магией, но сейчас поспешил сбросить перевязь с топором и повернулся к Скиллу.

– Пойдем обедать? Скилл расхохотался.

– Уже проголодался?

– Не совсем, – ответил Придон смущенно, – я только…

Аснерд пророкотал благодушно:

– Не дразни мальца. Ему все в диковинку. Должен посмотреть мир!

– Да, – сказал Скилл со странным выражением, – корчма… как раз и есть мир.

Придон быстро взглянул на старшего брата, выискивал в глазах искорки смеха, но лицо Скилла оставалось совершенно серьезным.

Они заперли за собой дверь, да не войдет никто другой, уши ловили гул голосов снизу, а ноздри трепетали от возбуждающих запахов жареного мяса. Пахло еще чем-то странным, волнующим, но эти ароматы Придон не знал, ноги сами несли по ступенькам вниз, говор все громче, долетели песни, хохот, выкрики…

Большое помещение открылось полностью, он остановился на лестнице, одним взглядом охватывая корчму. Стены не из бревен, а из красного обожженного кирпича, такие простоят дольше, да и далековато отсюда лес, а глина везде под ногами, потолок и стены черные от копоти, с потолочных балок свисают черные космы, паук бегает лохматый и черный, зато на уровне спин стены блестят, собрав пот и жир со всех приезжих, гостей и местных гуляк.

На стенах вместо дымных факелов чаши светильников, в воздухе плавает запах бараньего жира. Хорошо, не рыбьего. Между столами тот же вертлявый парнишка, и снова Придон не рассмотрел его лица. А тот ловко проныривал между столами, на подносе что-то коричневое, три глиняные кружки, слышен пряный запах…

Сейчас, когда он обвел взглядом всех, сидящих за столами, артане всей необъятной страны Артании показались родными братьями, настолько похожи друг на друга, в сравнении с этими людьми. Здесь белокожие и смуглые, одетые так же легко, как артане, и укутанные в меха, словно и среди лета мерзнут, одни в легких накидках, другие в лязгающем и громыхающем железе, кто-то ест мясо и рыбу, другие поглощают только пучки травы, словно и не люди вовсе, а какие-то козы, одни выглядят нищими бродягами, другие – тцарами в изгнании, ибо за кольца и браслеты на их руках можно купить целые города или нанять огромную армию.

Скилл с артанами уже выбрали пустой стол и призывно махали оттуда руками. Придон наконец очнулся, заставил деревянные ноги двигаться, проломился сквозь пар, дым, испарения, громкие голоса, крики, хохот, пьяные песни. Аснерд прогудел довольно:

– Ну что, тряхнуло? Придон прошептал потрясенно:

– Откуда… откуда столько дивных людей? Из каких стран?

Скилл отмахнулся.

– Да это все куявы.

– Но как же…

– Да так, – сказал Скилл еще равнодушнее. – Просто, как вороны, любят наряжаться. Вот и тащат в гнезда все яркое и пестрое, и на себя тоже цепляют. Как женщины… ну, им можно, так и мужчины.

– Что совсем стыд, – проскрежетал зубами Вяземайт. – Это позор, это оскорбление для мужчин! Такие люди должны быть уничтожены. А их землю должен заселить достойный народ.

Олекса и Тур переглянулись, волхв не сказал какой, но кто из артан не знает, какой из народов на свете самый достойный?

Подошел толстый мужик, одетый как луковица. Из-под одной одежды торчит другая, а из-под этой – третья. К тому же чувствовалось, что есть еще и четвертая, что сразу наполнило душу Придона неимоверным презрением. Тут же хлестнула волна страстного желания схватить Итанию на руки и увезти на быстром коне в вольную чистую степь, где чистый воздух, чистые реки, сильные мужчины и гордые женщины.

– Что будете есть? – осведомился мужик сиплым голосом.

Скилл покосился на Придона, губы раздвинулись в загадочной улыбке.

– Знаешь, – сказал он, – неси мясо… но зажаренное по-куявски… Неси сыр, но только тот, что привозят с гор… Мужик кивал, спросил:

– Какое вино? Есть очень достойное, прямо от винодела, что поставляет прямо во дворец…

Придон вспыхнул от оскорбления, а Скилл сказал мягко:

– Разве не видишь, что мы – артане? В голосе старшего брата Придон ощутил угрозу. Ощутил ее и мужик. Побледнел чуть, торопливо поклонился:

– Да, но… вдруг вы на службе великого тцара… Нет-нет, я не хотел оскорбить, просто на службу тцару нанимаются самые разные люди…

– Но не артане, – сказал Скилл, он говорил все еще мягко, но как-то с нажимом, даже за соседними столами ощутили угрозу. – Да и мясо, как ты понимаешь, мы едим не всякое, так что будь осторожен… Но, чтобы ты повеселел, можешь принести нам рыбу, что плавает только высоко…. Понимаешь?

Аснерд добавил:

– И не ту, что в горных озерах, хотя и она божественно хороша, а ту, с красными перьями, что только в быстрых реках, в водопадах. Я видел, как скачет через камни… Хозяин сказал испытующе:

– Вы же знаете, та рыба очень дорогая.

– Неси, – распорядился Скилл.

– Эту рыбу доставляют живой, – добавил хозяин. Он не двигался с места. – А чтобы доставить с высоких гор, приходится везти в чане с водой, куда каждые полчаса бросают колотый лед…

Скилл засмеялся.

– Прекрасно! Давай эту дивную рыбу. И постарайся, чтобы хватило на всех. Учти, мои люди жрут так, что коня съедают за мгновение ока.

Он бросил на стол горсть золотых монет. Хозяин неверяще смотрел на блестящую россыпь, схватил один кругляш, попробовал на зуб, расплылся в улыбке.

– Вы получите лучшую рыбу, которую ест только сам тцар!

Сгреб, исчез, тут же появилось множество челяди, стол еще раз вытерли, застелили чистой скатертью, перед каждым артанином поставили пустое блюдо и положили ножи и двузубые вилки. Придон вспыхнул от оскорбления, это намек, что его нож за поясом недостаточно хорош? – но следующая вереница слуг тут же начала перегружать им на эти пустые блюда жареное мясо, различных животных, зажаренных птичек, кровяные колбаски, и он забыл возмутиться громко и с достоинством.

Ноздрей достиг волшебный запах, он осторожно отрезал своим ножом кусок мяса и отправил в рот. Приятно обожгло, мясо оказалось сочным, просто тает во рту, это не по-мужски, но он внезапно ощутил, что сок уже потек по гортани, влился в жилы, в голове разом прояснилось, а усталость улетучивается с каждым мгновением. Он снова силен и бодр, настолько бодр, что готов подпрыгнуть до потолка. Просто так, взять и подпрыгнуть…

Скилл кивнул Аснерду на раскрасневшегося Придона:

– Смотри, что делают пряности с нашим мальцом.

– Зажгли огонь в крови, – подтвердил Аснерд. – Я тоже помню, как в первый раз…

Ели с удовольствием, быстро, но степенно, переговаривались, посмеивались, поглощали это дивное мясо, хватали жареных птичек и тоже отправляли целиком в рот. Аснерд предупредил, что полагается жевать, а комок выплевывать, там же косточки, но сам ел целиком, и Придон тоже ел целиком, какие там косточки у таких крохотных птичек; мельче воробья…

А потом подали ту самую рыбу. Придон еще издали ощутил ее приближение, по необычному запаху, что донесся из раскрытых дверей кухни, да и все за столами насторожились. Даже песни за дальним столом оборвались, все провожали взглядами самого хозяина, что торжественно нес на вытянутых руках широкое блюдо.

За хозяином двигались повара, сами, без слуг, перекладывали на стол знатных гостей дорогую рыбу, заодно поглядывали любопытствующе, кто же может позволить себе такое дорогое удовольствие, роскошество даже.

Придон жевал эту божественно нежную рыбу, вкус необыкновенный, а глаза то и дело поворачивались в орбитах. За столом у окна в окружении четверых мужчин сидит и спокойно отхлебывает из кубка необычно одетая женщина. Да и вся она выглядит необычно, начиная с того, что находится в корчме. В Артании, самой правильной стране, ни одна женщина не позволит себе зайти в корчму. Даже те, кто путешествует, все же завтракают и обедают обязательно в своей комнате, а не в окружении мужчин и под взглядами множества мужчин…

…которые, к удивлению Придона, вовсе не таращили глаза на эту женщину, не пытались приставать, а ели, пили, горланили песни, бахвалились, затевали борьбу на локтях. Женщина перехватила жадный взгляд Придона, ее тонкие брови чуть приподнялись, затем отхлебнула вина и, слегка отвернувшись, преспокойно продолжала обсуждать что-то со спутниками, больше не замечая Придона, его друзей, вообще мужчин в корчме и саму корчму.

Придон со жгучим интересом всматривался в ее фигуру с гордо приподнятыми плечами. Воротник стоймя, тонкая элегантная шея, круглое милое и одновременно строгое лицо, густые, но гладко уложенные снежно-белые волосы. Такие волосы, и в то же время темное от загара лицо, он впился взглядом в ее глаза, по телу пробежала дрожь. Ощутил, что не в состоянии оторвать взора. Впервые видел глаза цвета светлого меда, желтые, почти оранжевые. Чистые алебастровые белки и крупная радужка желтого цвета, где в самом центре крохотные черные точки зрачков…

Он снова и снова пробегал по ней взглядом, стараясь делать это не чересчур открыто, что выглядело бы вызовом. Ладная крепкая фигура, очень женственная, но в то же время фигура сильной женщины. Он бы даже сказал – женщины-воина, если бы такое дикое сочетание было возможным. Наконец сообразил, что его поразило больше всего: впервые увидел женщину в мужской одежде. Правда, одежда так ушита и подогнана по ее фигуре, что не выглядит грубой мужской, вот крупная грудь оттопыривает спереди, но жакет от самого горла, расстегнута только верхняя пуговица, а от нее до груди далеко, ни хрена не видно, так что она не старается привлечь внимание мужчин своей доступностью или нежностью кожи…

Он скользнул взглядом по ее ногам, плотно втиснутым в хорошо выделанную кожу. Чуть ниже колен начинаются сапоги, такие же плотно сидящие, как только и натягивает, двойная подошва, приподнятый каблук…

– Кто это? – шепнул он в сторону Скилла, словно женщина могла услышать. – Почему она…

– Тс-с-с, – ответил Скилл. – Если не кричит свое имя, значит – предпочитает неузнанность. Придон, в Куя-вии больше разнообразия, чем в Артании, как в гниющем трупе всегда больше червей, чем на чистой лужайке. Но и пожирающие трупы черви нужны, иначе те своим смрадом задушили бы весь мир!.. Ты только в одной Куябе увидишь столько всякой дряни, сколько никогда не встретишь во всей необъятной Артании. Но здесь попадаются и драгоценные жемчужины, которых у нас тоже, увы, не встретишь…

Голос его на краткий миг стал печальным, даже в глазах промелькнуло нечто, но Придон не успел среагировать, на свободное место вышла молодая красивая женщина, за ее спиной выстроились музыканты, женщина гордо вскинула руки, музыканты разом ударили по струнам, задудели в деревянные и медные трубы, рожки, пищалки, а женщина начала танец.

Придон встрепенулся, музыка звучит непривычно, но в груди сразу же отозвалось что-то, дрогнуло, а потом сладко заныло. Сквозь ряды музыкантов протиснулся подросток, вскинул лицо к закопченному потолку и запел. Придон вздрогнул, по всему телу прошла дрожь, волосы зашевелились. Мальчишка пел, подняв лицо, такое чистое и серьезное, словно видит сквозь все этажи чистое небо, а на нем небожителей…

Да каких небожителей, мелькнуло в голове смятенное. Небожители – это грозные и свирепые воители, их лица перекошены яростью, в глазах огонь битв, голоса подобны грому, а взгляды высекают молнии. Этот же поет настолько сладко и щемяще, что в груди началось какое-то задыхание, сдавило, сперло. Придон прижал ладонь к сердцу, оно дергается не в лад, словно раненый зверек, что попал одной лапой в капкан и в ужасе старается освободиться.

За столам продолжали есть и пить, но разговоры умолкли.

Все смотрели на танцующую женщину, слушали музыкантов и поющего подростка. Лица их оставались спокойными, лишь некоторые начали в ритм постукивать рукоятями ножей по столу.

Скилл и остальные артане слушали с явным удовольствием. И на танцующую женщину смотрели с удовольствием. И продолжали есть с тем же удовольствием.

Придон слушал.

Слушал.

Слушал…

За столами негромко пристукивали в такт, подросток пел чисто и звонко, женщина танцевала ритмично, красиво, а музыканты дудели и звенели струнами слаженно, сплетая сильную прекрасную мелодию, от которой сдавило, как тисками, сердце, а в глазах защипало.

Внезапно сквозь этот шум и звонкий цокот сапожек женщины Придон уловил негромкий, на грани слышимости, голос бога. Он сразу ощутил, что это голос бога, ибо все в нем встрепенулось, по телу пробежал огонь, обжег все нервы. Голос бога звучал едва слышный, но могучий, это было похоже на голос морского прибоя, что надвигается медленно и неотвратимо, бьет в берег так, что содрогается земля, откалывает целые скалы, а для моря это вовсе не усилие, просто сам бог говорит тихо, ему нет необходимости повышать голос, он – бог, его услышат…

Придон вслушивался, потрясенный, по телу пробегала судорога восторга. В груди что-то пробуждалось иное, неизвестное, могучее, и вдруг изнутри зазвучал такой же голос, пусть не такой могучий, но тоже… голос не человека, а голос бога!

– Что со мной? – вскрикнул он. Он дрожал, руки покрылись гусиной кожей, его бросало то в жар, то в холод. – Я не хочу…

Но уже сам чувствовал, что не в силах противиться тому, что пробудилось в нем. Но что это за голос? Чего от него требует бог? И что то, которое внутри, у него в груди, ответило этому богу?

Он перехватил внимательный взгляд Скилла. Старший брат смотрит участливо, но без тревоги. Знает, внезапно подумал Придон, что опасность мне не грозит, иначе уже вскочил бы с топором в руке. Но, судя по его взгляду, он тоже ощутил, что со мной заговорил бог!

– Мне странно, – прошептал Придон. – У меня… все перевернулось.

Скилл молчал, Аснерд прогудел благодушно:

– Это все перченое мясо.

– Да и рыба, – сказал Вяземайт с ухмылкой, – что-то в рыбе такое, даже не скажу что, но кровь вскипает, а с глаз падает пелена…

– Горькие травы, – отрезал Олекса. – Все – они, проклятые! Горячат кровь без надобности. Это куявам необходимы, у этих жаб кровь уже застывает, а у нас и без того кипит, а жилы плавятся!

Тур смолчал, только оглядел корчму налитыми кровью глазами. В глубине зрачков сверкали яростные огни, пора бы уже и подраться. Куявы поспешно опускали глаза в миски и тарелки, в чашки и кружки.

В корчме появились женщины, полураздетые и ярко накрашенные. Не разобравшись, но завидев на столе перед крепкими мужчинами самую дорогую рыбу, сразу подошли и предложили свои услуги. Придон опешил, он даже не думал, что можно вот так просто, ведь завладеть женщиной – всегда невероятно трудно…

Скилл сказал легко:

– Птички, вы не заметили, что мы – артане? А воевода добавил невозмутимо:

– И что у нас на столе нет вина?

Женщины переглянулись, скорчили хорошенькие мордашки в гримаски и проскользнули дальше. Придон не поверил глазам, когда одна преспокойно села на колени гуляке, а тот, ничуть не смутившись, одной рукой обнял за талию, другой потянулся за кружкой с вином.

Скилл с усмешкой заметил:

– Любовь, конечно, пьянит и куява, но вино дешевле.

– Мечта куява, – сказал со вздохом Вяземайт, – чаще всего похожа на жену соседа. И никаких тебе расшибаний лбом стен…

Отяжелевшие от сытной еды, поднялись в свою комнату, Придон сразу устало рухнул на указанное ему место. Под ним оказалось нечто вроде одеяла, свалявшееся и плоское, как блин, даже такое же замаслившееся, впитавшее пот многих постояльцев, но Придон не принюхивался, свой артанский запах что угодно перебьет, с наслаждением лег и вытянул гудящие от усталости ноги.

Помыться бы, мелькнула несвойственная для степняка мысль, потом отмахнулся: пусть моются те, кому лень чесаться.

В комнату вошел, сгибаясь под тяжестью седла, другой парнишка: серьезный, медлительный, как медвежонок. Придон указал, куда положить, мальчонка с облегчением свалил тяжесть, поклонился степенно и вышел так же молча.

Артане переговаривались, но Придон закрыл, глаза, и сразу же ярко и отчетливо возникло лицо прекрасной Итании. Ее брови высоко вздернуты, в глазах немой вопрос, и снова Придон ощутил, как застучало сердце, в груди нарастающем, а в ушах неожиданно зазвучал голос бога.

Теперь этот голос звучал громче, отчетливее. Придон даже начал разбирать слова, которые произносил бог.

И все эти слова были об Итании.

Глава 4

Он проснулся, распластанный, как выпотрошенная рыба.

В ушах все еще звучали медленно гаснущие слова. Душа оставалась наполнена чем-то огромным, как ночь, тяжелым, подобно горам, и могучим, как море. Он непроизвольно повторил эти слова вслед за богом, звучат странно, так не говорят, но разве можно говорить об Итании привычными словами! Аснерд уже расспрашивал Вяземайта о вещих снах, Вяземайт начал было отвечать серьезно, но Аснерд свернул на баб, мол, снились так и эдак, Олекса и Тур злорадно захохотали, а Скилл распорядился: – Все вниз!.. Перекусим да пойдем смотреть город.

– И подеремся, – сказал Тур.

– Размечтался, – ответил Аснерд.

– А что не так?

– Куявы не дерутся, – объяснил Аснерд.

– Но как же, – опешил Тур, – если в морду…

– Зовут стражу, – объяснил Аснерд с неимоверным презрением в голосе.

У Тура отвисла нижняя челюсть. Они с шумом и шуточками расселись в по-утреннему пустой корчме, на столе появились широкие миски с гречневой кашей, подали свежий хлеб и зачем-то пирог с пышной коркой. Еще не глядя на пирог, Придон уже знал, что такие вот булыжники пекут загодя и сберегают подолгу именно для таких, как он, сильных и проголодавшихся, что иначе в нетерпении изгрызут стол.

Толстый хозяин отправил к ним снова то же вертлявое, и на столе возникла культяпками вверх жареная тушка упитанного гуся.

Ели по-мужски, даже по-артански, что умеют наедаться впрок. Это, судя по лицу хозяина корчмы, привело его в благоговейный ужас. Потом, когда уже седлали коней, во двор вкатила коляска, запряженная тремя лошадьми. Черево едва не вывалился из дверцы, заорал:

– Куда собрались?

– А чё, – ответил Аснерд, – надо спрашивать?

Черево повернулся к Скиллу, но сын тцара игнорировал знатного бера, не к лицу высокородному отвечать, когда спрашивают без должного почтения.

Черево вылез, пыхтя, из коляски. Похоже, он в самом деле торопился, раскраснелся и взмок, хотя взмокнуть должны были кони.

– Где бы я вас искал? – спросил он сварливо. – Я ж так торопился!

Измученный Придон весь превратился в слух. Черево объяснил торопливо:

– Вы не поверите, но я всего добился!

– Да ты прям молодец, – сказал Аснерд поощрительно. – Эй, ребята, дайте ему чё-нить!

Черево скривился, его угодья, было написано на его обрюзглом лице, богаче всей Артании, но вслух сказал суховато:

– Наш великий и пресветлый тцар вас примет…

– Так поехали же! – вырвалось у Придона. Скилл бросил на него суровый взгляд, Придон съежился. Аснерд спросил с интересом:

– Но где твое «но»? У куявов ничего не делается вот так сразу, как у людёв.

Черево сказал раздраженно:

– Вы даже не понимаете, как многого я добился! Вы ведь не к тцару приехали? Нет. Он и не должен вас принимать. Вы приехали смотреть, чем и как торговать. Самим посмотреть цены, чтобы вас не обжучили. Вот зачем вы приехали! Да еще посмотреть, где у нас войска, какой толщины стены, как охраняем дороги… Что, не так? А я еще и добился, что наш пресветлый тцар вас примет.

Олекса и Тур выглядывали из-за спины отца, одинаковые, как молодые дубы, очень похожие на отца, молчали, а воевода спросил, казалось, сразу за всех троих:

– На каких условиях?

– Вот сие дельный вопрос, – сказал Черево быстро. – Вы приехали не для встречи, потому будете приняты не как высшие особы. Иначе это будет урон достоинству и чести тцара!.. Но вам ведь главное встреча, не так ли? Вы народ храбрый и мужественный, на приличия вам плевать, как и на всю культуру, а встреча состоится послезавтра…

Придон воскликнул отчаянно:

– Послезавтра? До послезавтра я умру! Сгорю в этом огне…

Скилл сказал, поморщившись:

– Не вопи. Послезавтра так послезавтра. Мы все одно собирались здесь пробыть дня три-четыре. А завтра съездим поглядеть на их стойла для драконов. Говорят, их выращивают, как мы коней.

Черево сказал виновато:

– Драконов не покажут. Разве свои секреты не оберегаете? Зато вам это… лучших танцовщиц! Услышите несравненную Лорну, она сразу тремя голосами… Впрочем, вам неинтересно, но для таких дорогих гостей пригласим клоунов и дураков. Кривляются так забавно, со смеху умрете. Воевода с готовностью хохотнул, подтвердил:

– Да, это у вас здорово! Я ржал, как конь.

Скилл заподозрил подвох, смолчал. Придон вообще ничего не видел и не слышал, ни о чем не думал, кроме как суметь прожить эти два бесконечных дня. Никакие кувыркающиеся дураки в одежде навыворот и с размалеванными сажей и киноварью рожами не сократят дни и бессонные ночи.

– До послезавтрашнего дня, – сказал Черево на прощанье, – отдыхайте, развлекайтесь!..

Он отбыл, артане отправились в город. На постоялом дворе намекали, что лучше бы пешком, с седла хоть и видно дальше, но не войдешь в дома, даже по тесному базару не проедешь. Скилл заколебался, но Вяземайт молвил властно:

– Мы артане или не артане?

Так и выехали вшестером верхами. Скилл и Придон, как дети тцара, впереди, Вяземайт и Аснерд следом, как наставники и советники, а Олекса и Тур из приличия в хвосте, как телохранители на отдыхе.

Скилл ехал напряженный, выпрямившись, лицо застыло в той болезненной гримасе, которую только не знающие его могли бы назвать надменной. Придон заметил, что старший брат бросил пару очень быстрых взглядов на высокий роскошный дом, красивый и странно воздушный, хотя построен из тяжелого белого мрамора.

За домом огромный сад, над верхушками летают дивные птицы, таких не увидишь в суровой Артании, где даже природа не утруждает себя лишними украшениями, но Скилл изменился в лице, когда из дома вышла женщина.

Придон слышал, как из груди старшего брата вырвался сдавленный вздох, но дом уплыл, покачиваясь, за спины, Скилл все так же суров и неподвижен, не покачнулся, и Придон решил, что ему почудилось.

Ехали, ошарашенные многолюдьем, пестротой, от которой кружится голова, а от гвалта звенит в ушах. Со всех сторон лавочники зазывают к прилавкам, кричат и бранятся покупатели, накатываются мощные запахи целебных трав, конского навоза – смотря через какую часть улицы проезжают.

На улице хлебопеков все шестеро едва проломились через душистое облако ароматов свежего хлеба, настоящего сдобного хлеба, а не просто хлебных лепешек. Придон угадывал душистые травы, что пошли на добавки, даже мог назвать с десяток, но молчал, только нервно раздувал ноздри. Запахи тревожили, пьянили, наполняли душу восторгом и странным щемом.

Когда двигались через ряды кожемяк и мастеров по коже, все артане ахали. Придон видел восторг даже в глазах всегда невозмутимого Аснерда. Запахи выделываемой кожи слышны издали, но, когда ехали по улице, могли окосеть, настолько разбегались глаза. Стен не видать под висящими тесно на колышках седлами, ремнями, кожаными латами, цельными и наборными доспехами, боевыми рукавицами, пращами, конской упряжью… И все разное, все сделано умело, добротно. Проклятая страна уже давно не воюет, может отшлифовывать доспехи, в то время как артане, что дерутся друг с другом, рады любому оружию…

Навстречу то и дело попадались телеги и фургоны, доверху наполненные товаром. Скилл начал хмуриться, Аснерд недовольно пыхтел. Совсем редко попадались стражи, обычно ходят парами, одетые чересчур пышно, даже богато, если на взгляд артан.

Только однажды попался отряд воинов: шли прямо посредине улицы, человек тридцать, горожане поспешно уступали дорогу. Все как один в одинаковых доспехах: кожаные латы с нашитыми металлическими пластинами, у каждого настоящий шлем из темной бронзы, на поясе короткий меч, в руке копье острием вверх, а на локте левой руки как будто прирос круглый щит. Конечно же, с драконом во всю ширь, очень искусной чеканки.

Скилл не подал коня в сторону, ехал все такой же суровый и надменный. Сердце Придона всколыхнулось, он бросил быстрый взгляд на Аснерда. Воевода восседает на своем богатырском коне невозмутимый, но Придон заметил, как напряглись его плечи, а пальцы сами по себе проверили, на месте ли рукоять боевого топора.

Впереди отряда вышагивал крупный человек в металлических доспехах с головы до ног. Даже шлем полный, с выступами по боках, спасающий щеки от ударов острым железом, и с забралом. Впрочем, забрало поднято, на артан уставились злые глаза.

Скилл направил коня прямо. Командир отряда поколебался, но отступил в сторону, потом вовсе поднялся на тротуар. Солдаты поспешно расступались. Придон ехал замыкающим, по коже прошла дрожь. Злость и ненависть куявов чувствуется так, будто на голую спину плеснули ведро колодезной воды.

Скилл внезапно натянул поводья, конь остановился прямо посреди отряда куявов.

– А где здесь, – спросил он, глядя в пространство, – притоны для блудящих женщин?

Солдаты медленно обтекали конных воинов, их командир прошел по тротуару, на артан старался не смотреть.

– Не знают, – протянул Скилл разочарованно. – Что за страна, где мужчины не знают, куда по ночам ходят их жены?

Он тронул коня, тот всхрапнул, бодро двинулся вперед. Аснерд сказал в спину довольно громко:

– Да и днем тоже… Я в прошлый раз… гм… потом расскажу, чем хороши!

Пальцы Придона дрожали, так ему хотелось метнуть их к рукояти топора, чтобы опередить куявов, еще надо успеть закрыться щитом вот от этих, справа… но, к его удивлению, облегчению и даже странному разочарованию, никто так и не выхватил меч, даже не выкрикнул боевой призыв расправиться с врагами.

Солдаты, ругаясь вполголоса, снова встали плотной толпой и двинулись, мерно топая подкованными сапогами. Их сотник пошел впереди, не оглядываясь, даже не посматривая по сторонам.

Придон кое-как догнал Скилла, спросил дрожащим голосом:

– Зачем ты их так?

– Как? – спросил Скилл.

– Ну, оскорблял! Даже их женщин… как только стерпели!

Скилл переглянулся с Аснердом. Воевода широко улыбнулся, глаза довольные. Скилл тоже посмеивался. Придон снова придержал коня, давая им выйти вперед. Похоже, это старший брат сделал для него. Все еще учат, воспитывают!

Но в самом деле чувствовал, как презрение к мужчинам, которые не защищают своих женщин от таких слов, распространяется и на всю Куявию.

Аснерд обратился к одному куяву:

– Эй ты, рыло!.. Как пройти к базару?

Куяв, почтенный господин в сопровождении хорошо одетых слуг, поморщился, бросил неприязненный взгляд на артан, сказал сквозь зубы:

– По этой дороге прямо до второго поворота. А тогда снова прямо, не сворачивая.

– Хорошо сказал, рыло, – одобрил Аснерд. – Коротко, почти как человек.

Когда проехали, Скилл сказал с легкой насмешкой:

– А что, обязательно его было так называть?

– Как?

– Ну, так неуважительно.

– Это рылом-то? Так у него и есть рыло. И сам рыло. Не люблю таких. Так и хочется дать в рыло!

Он захохотал, довольный, Олекса и Тур тоже захохотали, гордые удалью родителя. Аснерд и Вяземайт посмеивались, ехали, гордо выпрямившись. Придон спросил неожиданно:

– А тебе не приходило в голову, что кто-то из куявов захочет дать в рыло тебе?

Аснерд так удивился, что едва не упал с коня.

– Мне? А мне-то за что?

Несколько раз попадались лавки, где торговали бесполезными вещами, артане их так и называли – безделушки, но куявы почему-то покупали эти глиняные и медные изображения животных, богов, героев. Особенно много драконов: крылатых, бескрылых, разъяренных или спящих, толстых и худых. Но наибольшим спросом пользовались, как заметил Придон, фигурки драконников, детенышей драконов, толстеньких и крупноголовых, похожих на крупных потешных жаб.

Он приотстал, зацепившись жадными глазами за богатство лавки оружейника. У того в глубинах лавки по углам связки пик, дротиков, мечей. Грудой свалены металлические панцири, а самые дорогие и красочные горделиво красуются на стене.

То и дело останавливались куявы, чаще всего мужчины-воины, иногда и простые горожане, все восторгались умелой ковкой, хитроумным сплетением колец, умелой состыковкой сочленений, настолько умелой, что составной панцирь выглядит цельнометаллическим, лезвие ножа не просунуть… но куявы, поговорив, отправлялись дальше, покупателей нет, оружейник наконец заметил могучего артанского воина, издали с высоты седла через головы рассматривающего его богатства, крикнул насмешливо:

– Что, в вашей Степи таких нет, артанин? Придон вспыхнул, хотел ответить резкостью, но неожиданно для себя судорожно вздохнул, ответил честно:

– Ничего похожего.

Оружейник несколько мгновений разглядывал его испытующе. Лицо его омрачилось.

– Жаль, – сказал он горько, – наши законы запрещают продавать оружие артанам. Плохо для дела, вы за хорошее оружие и цену даете хорошую. Я еще помню времена, когда мы торговали… Вы платили столько, что у наших глаза на лоб лезли!

Придон поерзал в седле, сказал упавшим голосом:

– Нам тоже запрещено покупать у вас… куявов. Чтоб не богатели. Но мы сейчас приехали как раз говорить о торговле. И я попрошу брата, чтобы он позволил мне купить у тебя оружие!

Оружейник скользнул взглядом по широким золотым бляхам на конской сбруе, посмотрел на позолоченные стремена, усмехнулся:

– Надеюсь, брат для тебя нарушит устаревший закон.

Придон вскинул руку, прощаясь, не кланяться же простому ремесленнику, поторопил коня. Высокие фигуры артан маячили среди пестрой толпы, как пятеро туров среди крикливых коз, уже чуть ли не на другом конце базара.

Впереди громко и назойливо стучал бубен. Народ стоял полукругом, на деревянном помосте танцевала хрупкая молодая женщина. Толстый бородатый мужчина играл на куявской бандуре, что отличалась от артанской лишь добавочной струной да широким ремнем через плечо, благодаря чему куявы могли играть даже при ходьбе, что вообще-то презираемо для хорошего певца…

Артане ехали мимо, лица суровые и надменные, лишь Аснерд благодушно щурился, взрыкивал, даже показал танцующей женщине большой палец кверху, она испугалась и сбилась с ритма.

Сердце Придона стучало все чаще. Тело тряхнуло, он ощутил холодный озноб, затем огненный меч пронзил тело, рассек сердце. Из груди вырвался болезненный вопль, в небе очень быстро начало разрастаться солнце, приблизилось, обрушилось всей огненной тяжестью.

Огромная рука бога взяла его и ссадила с коня, повела к площадке, к танцующей женщине. Народ расступался перед громадным полуголым артанином, у которого лицо искажено непонятным страданием, а за плечами громадный боевой топор.

Женщина двигалась все медленнее, глаза стали совсем испуганными. Она остановилась, попятилась. Музыкант взмахнул еще пару раз рукой, струны ответили вразнобой, и тоже застыл. Придон взял у него бандуру. Могучая рука бога развернула лицом к застывшей массе…

…Затем бог вошел в него. Придон смутно чувствовал, что его руки, повинуясь чужой воле, ударили по струнам. Вместо собравшихся смутно видел некую массу, они его не интересовали, он играл, а потом ощутил, что из него рвется не то крик, не то призыв, но не воинский клич, а новое, не менее страстное, кричащее, сотрясающее мир…

Он не знал, сколько это длилось, мир застыл, время остановилось. Человеческая масса казалась похожей на огромный срез пористого творога, а он кричал этой массе, пальцы, повинуясь чужой воле, били по струнам.

…Затем бог начал медленно уходить из его тела. Бандура потяжелела, тело налилось свинцом. Он вздрогнул, умолк, огляделся непонимающе. Он все там же, в сторонке застыли бледная женщина и бородач. Толпа оставалась застывшей, словно плита из спрессованной и замороженной рыбы. Все взгляды на нем, только на нем.

Он поспешно сунул бандуру бородачу, спрыгнул с помоста и торопливо подошел к коню. Аснерд держал повод, глаза были темные, как лесные озера. Придон хотел вскочил в седло, как обычно, не касаясь стремени, но ощутил, что все тело стало как у тяжело больного старика. Артане и вся толпа смотрели, как он вставил ступню в стремя, оттолкнулся другой ногой от земли и уселся в седло.

И только в этот момент грохнуло, лед рассыпался, толпа задвигалась, заговорила. Женщина поспешно сбежала с помоста и пошла по кругу, держа в руках широкополую шляпу бородача. Туда щедро бросали монеты, кто-то срывал с пальцев кольца, а одна женщина быстро сняла серьги и опустила в шляпу.

Вяземайт заметил, сказал с неприязнью:

– Вот как за один вечер становятся богатыми! Придон поравнялся со Скиллом, тихо сказал, сгорая со стыда:

– Брат, прости меня…

– За что? – спросил Скилл.

– Я не знаю, что со мной случилось, – ответил Придон. – Я не знаю, что в меня вошло, не знаю даже имени этого бога!

Скилл смолчал, но Придон видел, как переглянулись все пятеро. Даже Олекса и Тур, беспечные и веселые, ехали по обе стороны с вытянутыми лицами. В глазах Аснерда было угрюмое и озабоченное выражение. Придон ощутил, что знают имя неведомого для него бога, но, видимо, этот бог чересчур силен и беспощаден, если ему даже не решаются сказать.

– Кто это был? – спросил он. – Это куявский бог? Скилл покачал головой.

– Артанский? – ахнул Придон. И снова Скилл покачал головой.

– Чей же? – спросил Придон горячечно. – Неужели бог славов?

Аснерд сказал тяжелым голосом:

– Придон… этот бог заставляет служить себе куявов, артан, славов и все-все народы на свете. Он даже богами помыкает, как мальчишками на побегушках. Так что не скрипи зубами. Посильнее тебя были исполины.

Кони шли ровно, уверенно, но Придон чувствовал себя на утлой лодочке посреди бушующего моря. Исполинские силы швыряли его, как щепку. Он ухватился обеими руками за луку седла, перед глазами все кружится, а голос задрожал, когда он спросил сиплым сорванным голосом:

– Но что же делать?.. Что делать, Аснерд? Что делать, брат мой?

Скилл угрюмо смолчал. Аснерд пожал плечами и тоже смолчал. Придон перехватывал на себе их взгляды, сочувствующие и наполненные странной жалостью. Так смотрят, он уже видел, на смертельно раненных воинов, хорошо сражавшихся, заслуживших любовь, но которых уже не довезти даже до кромки поля битвы.

Наконец со спины подал голос Тур:

– А ничего не делать.

Он догнал Придона, в его глазах был живейший интерес и не было жалости или сострадания.

– Почему? – спросил Придон.

– Не знаю, – ответил Тур беспечно. – А разве он что-то тебе сделал?.. Да ничё. А вот ты тряхнул их всех!.. Еще как тряхнул.

– То был не я!

– Да знаю, – отмахнулся Тур. – Как будто я не знаю, что ты никогда бы не взял в руки ту гадость… Но, Придон, расскажи, каково это… ну, когда в тебя вселяется бог? Придон зябко передернул плечами.

– Даже не… я просто не могу вспомнить! Это было… просто мною завладела некая могучая сила. Я чувствовал, что вот-вот лопну, ибо она чересчур велика. Я не знаю, как меня не на куски… Я чувствовал, что в моих силах одной рукой ухватить за небо, другой – за землю и столкнуть их вместе!

Теперь уже Тур содрогнулся всем телом.

– Представляю, какой был бы грохот!

Глава 5

Не скоро Придон понял, что не заблудились вовсе, не кружат, как зачарованные, на одном месте, а их просто выносит из одного базара на другой, ибо все улицы куявской столицы – базар, по обе стороны широких площадей торгуют все и всем, как ручейками соединяя эти болота, такие смрадные и такие красивые.

Дважды останавливались перекусить куявскими сдобными лепешками, чересчур мягкими и сытными, побывали у храма богов Перуна и Хорса, куявы чтут их превыше всех богов, Аснерд на всякий случай положил в жертвенную чашу по мелкой монете, Вяземайт ревниво заворчал, Аснерд сказал резонно:

– Да ты чё?.. Богов чту, я не нынешняя молодежь…

– Не тех богов чтешь, – сказал ревниво Вяземайт. – Наш верховный вождь – Даждьбог, превыше он всех, и ему первому треба!..

– Ты жрец, – прогудел Аснерд, – тебе виднее.

– Не жрец, а волхв! – возразил Вяземайт уже обозлен-но. – Пора запомнить, каменюка!

– Да какая разница?

– Огромная!

Скилл посматривал с усмешкой, но, когда наставники ссорятся, не следует вмешиваться даже сыну тцара. Конечно, Артания – превыше всех стран и народов, ибо само слово «арта» на древних и потому священных языках означает «Истина, Правда, Верный Путь», и в самом деле артане умерших и погибших хоронят в курганах и могильниках, а побережные кладут в ладью и отправляют в море, в то время как в дикой Куявии, Славии или Вантите трупы сжигают, оскорбляя священный огонь.

С другой стороны, у всех трех стран одни и те же боги, только в одной больше чтят Велеса и жену его Мокошь, это в Славии, здесь, в Куявии, судя по всему, поклоняются Перуну и Хорсу, в то время как они, артане, превыше всех чтут Даждь-бога, после него – Радегаста, но приносят жертву и противнику Радегаста и Даждьбога – Чернобогу, ибо силу и доблесть надо уважать даже у противников. Придон богов ни разу не видел, даже не встречал тех, кто с ними встречался хоть раз, потому даже с коня не слез перед храмами, перед глазами стоит нежное девичье лицо с удивленно приподнятыми бровями, глаза смотрят вопрошающе, но что он может сказать? Возьми мое сердце, а мне дай твое?

Он только слышал, как его мудрый брат Скилл сказал, обрывая спор воеводы с волхвом:

– Перестаньте! Пора бы знать, что устами Вяземайта то и дело глаголет истина…

– И такое при этом несет! – поддакнул Аснерд лицемерно.

Храмы и последний базар наконец остались за спиной, неспешно ехали через город уже по широкой, вымощенной булыжником улице. Артане негромко переговаривались, Придон не понял, то ли делают вид, что ничего особенно не случилось, то ли в самом деле забыли о его выходке. В этом дивном городе столько всего необычного, глаза разбегаются, голова кружится от обилия красок, в ушах звенят веселые крики, песни, музыка, колокольчики, бубенцы, слышен крик верблюдов, ослов.

Наступал тихий вечер, за северной стеной города огромная башня из черного камня зловеще пламенела под красными лучами заходящего солнца. В небе застыли подсвеченные снизу облака, похожие на повязки, пропитавшиеся свежей кровью. Багровые блики медленно, по мере того как опускалось солнце, всползали по блестящим стенам к зубчатой плоской крыше. По коже пробежал недобрый холодок, пробрался вовнутрь. Придон ощутил всеми внутренностями несокрушимость башни, и все естество возмутилось этим вызовом, в груди начало нарастать злобное рычание, а пальцы сжались на рукояти топора.

– Как туда забираются? – спросил он зло.

Вяземайт бросил короткий взгляд, на лице не отразилось вроде бы ничего, но Придон хорошо знал старого волхва, тот эту башню ненавидит давно, ненавидит люто. Но заставил себя не замечать этот вызов, ибо принять и ответить не может.

– Там живут, – буркнул Вяземайт.

– Но как же… – начал Придон, потом догадался, – вход заделали?

– Да.

– Но как же… у колдуна что, еды и воды на сто лет? Вяземайт бросил на башню хмурый взгляд, голос стал неприятным:

– Им носят еду только первый год. За это время проклятые колдуны что-то там накапливают…

– Так все ж протухнет!

– Нет, не еду копят, а свою подлую магию. Еда им уже ни к чему. Как-то обходятся… Или как-то сами. Словом, колдуны с тех пор уже не спускаются. Потому и замуровываются.

Придон пристально смотрел на башню.

– Не поверю, чтобы ни разу не спускались. Вяземайт сказал с неудовольствием:

– Кто знает? Может, и сейчас невидимыми среди нас бродят.

Придон ощутил болезненный укол в правое плечо. Удержался от инстинктивного желания ухватиться за раненое место, скосил глаза, держа голову по-прежнему прямо, а лицо надменно каменным.

У одинокой лавки торговца всякой дрянью перебирал на прилавке пучки трав высокий старик в халате до земли и в высокой шляпе. Седые волосы падают на плечи, халат разрисован хвостатыми звездами, а рядом мальчишка лет десяти, он как раз и смотрит на Придона неотрывно, зло. В странно бесцветных глазах клубится туман, застилает все лицо.

Внезапно Придон ощутил себя в черном мире. Все стало черным: дома, люди, а на черном небе страшно горит, разбрасывая длинные космы, еще более черное солнце. Исчезли звуки, даже конь ступает бесшумно, не слышно поскрипывания сбруи, звяканья удил, стремян.

Он стиснул зубы, надеясь, что лицо высокомерное, а взгляд направлен вперед. Чернота взорвалась ярким светом, все стало контрастным, рельефным до рези в глазах. Он мог различить всех муравьев, бегающих по плитам, видел у старого колдуна выпавшую ресницу, прилипла на щеке, ноздри выворачивает от наплыва моря запахов, ароматов – он чувствовал с удесятеренной силой все, что на расстоянии полета стрелы, и, глядя в удаляющуюся широченную спину Аснерда, мог перечислить, что воевода ел, пил, какой рукой чесался и какую именно служанку сгреб в сенях корчмы.

Стараясь не менять выражения лица, он опустил ладонь на рукоять топора, повернул голову. Мальчишка смотрит неотрывно, в блестящих глазах лютая ненависть, губы что-то шепчут, а пальцы дергаются, рисуют в воздухе, выхватывают незримое, но скользкое и дергающееся, видно по усилиям…

Придон стиснул рукоять, медленно потащил топор из петли. Глаза цепко держали врага, он мысленно представил, как брошенный топор вырвется из руки, сделает полный оборот и с хрустом врубится точно в середину лба. Надо только слегка придать кончику рукояти движение вверх, чтобы вращалось быстрее, ибо до цели всего двенадцать шагов, может ударить обухом.

Глаза мальчишки остекленели. Он побледнел, отшатнулся. Кажется, даже вскрикнул, ибо старик оглянулся, его взгляд скрестился со взглядом Придона. Старик все мгновенно понял, дрожащая рука с растопыренными пальцами моляще взлетела в воздух, а другая повелительно метнулась к мальчишке. Придон видел, как с пальцев сорвалась короткая страшная молния, как будто на миг появился узкий кинжал с блестящим лезвием.

Мальчишка рухнул, раскинув руки. Изо рта брызнула струйка крови, словно в грудь лягнул копытом здоровенный конь. Придон удержал топор в замахе, лезвие только рассекло воздух и замерло над головой. Старик кивнул с жаркой благодарностью, а Придон, поколебавшись, отправил топор обратно за спину.

Сердце колотилось, как испуганная мышь в берестяной коробочке. Он проехал мимо с тем же надменным лицом, только краем глаза видел, как старик стоит над распростертым мальчишкой и что-то выговаривает. Начала собираться толпа, старик указал на багровое солнце, мол, напекло мальцу голову, страшная жара…

Мальчишка, трепыхалось в черепе, всего лишь мальчишка! Не колдун, а всего лишь ученик, которого взяли собирать травы, растирать кору, толочь камни и кормить коней колдуна! Но что, если рассердить самого колдуна?

Артане уже оставили далеко позади последний ряд базара, когда их догнал Придон. Он пристроился позади, ехал смиренный, тихий. Впереди широкая улица, дома по обе стороны двухэтажные, а впереди широкая площадь, вымощенная серым камнем, в середине огороженный невысоким каменным заборчиком фонтан. Струи бьют высоко, ветер несет водяную пыль мелким туманом, прохожие пугливо сторонятся.

Друзья все же посматривали украдкой в его сторону, Придон отводил взгляд. В глазах глубокое сочувствие, как к умирающему от смертельной раны, которому не может помочь даже волхв.

– Да что вы все? – вырвалось у него. – Я что, уже не человек, что ли?

Вяземайт с натугой улыбнулся, пошутил тем же натужным голосом:

– Да кто теперь знает…

Но шутка прозвучала странно, повисла в воздухе. И хотя кони после базара пошли вскачь, ветер треплет волосы, срывает с губ слова и оставляет их далеко за спиной, но эти как прилипли, летят вровень, размахивая невидимыми крыльями.

Придон вскрикнул:

– Аснерд, что он мелет?

Аснерд на скаку повернул голову, перевел бег на шаг, выехали на площадь. На Придона взглянуло немолодое серьезное лицо. Воевода попытался улыбнуться, но получилась скорее гримаса.

– А вдруг он прав, – ответил он почти серьезно. – Любовь – восхитительный цветок. Самый удивительный и ценный на свете. Но требуется нешуточная отвага, чтобы подойти и сорвать на краю ужасающей пропасти. Ибо такой цветок всегда растет только над пропастью. Ты ж не считаешь меня трусом?

У Придона вырвалось:

– Боги, нет, конечно!

– Так вот… я мог бы однажды… Придон затаил дыхание:

– И что же?

– Не рискнул, – ответил воевода. Лицо потемнело, а голос стал хриплым, сдавленным. – С тех пор я с боевым топором в руке прошел всю Артанию, собрал отряд удальцов, делал набеги на Куявию и соседей… Я первым вступаю в бой, последним выхожу из боя. Теперь вожу войска всей Артании. Я не проиграл ни одной битвы, ни одного даже пустякового сражения. Я считаю, что поступил правильно! И все так считают!

Он пришпорил коня, Придон пораженно смотрел вслед. Воевода унесся, как выпущенная из огромного лука стрела. В ушах Придона еще звучал его злой, сорванный в битвах голос. Никогда еще Придон не слышал в голосе мудрого и отважного Аснерда столько горечи. А сейчас скачет так, как будто обратился в бегство… Впервые в жизни.

Нет, сказал себе тихо, не впервые. Но как он сказал про цветок на краю пропасти!

Вечер тянулся медленнее, чем густой вишневый сок выползает из поломанной ветки. Придон сгорал, таял, как свеча, как воск на жарком солнце. Он снова слышал голос неведомого бога, повторял за ним странные слова, сердце подпрыгивало, стучало торопливо, захлебываясь, стараясь сказать нечто, чему не находило слов.

Ночью не мог заснуть, выбрался на веранду и точил там топор. У него особый топор, топор героев, выкован из особого железа, что падает с неба. Колдуны клянутся, что у него магические свойства, но пока хватит и того, что лезвие остается без зазубрин даже после ударов по каменной глыбе. Проверено не раз, а если отточить до остроты бритвы, то лезвие таким и останется…

Пока это топор, просто топор, еще не пролил кровь врага и потому не имеет права на имя. Остальные топоры, какие уцелели, остались дома на стене, как напоминание о былых подвигах. Но что-то подсказывает, что очень скоро у этого топора появится свое имя. Красивое и страшное!

Утром перекусили в корчме, снова в город, на базаре тщетно искали хоть что-то из драконьей кожи, безуспешно пытались выспрашивать о магах. Над ними посмеивались, наивные хитрости артан прожженным куявам видны за версту.

Теперь часто слезали с седел, оставляя коней по очереди на Олексу или Тура, входили в храмы, везде совали свои носы, в лавках толкались и спорили с купцами о товарах, рассказывали, что привезут, интересовались ценами…

Развеселившийся Аснерд повел их в главную куявскую баню. Когда они, испробовав все ее прелести, наконец вышли на улицу, распаренные и разомлевшие, Вяземайт гневно призывал все громы небесные на таких порочных нечестивцев, Олекса помалкивал, ему понравилась общая баня, где мужчины и женщины моются вместе, Тур брезгливо морщился, а старший сын тцара смолчал, смолчал…

Придон засмотрелся на группу солдат, их с десяток, они, шагая в ногу, прошли до городского фонтана, где куявы берут воду, потопали на месте, разом остановились. Шаловливый ветер тут же понес в их сторону водяную пыль. Она осела на металлических шапках, на доспехах и даже на лицах мелкими крапинками, но никто не пошевелился. Это было красиво, Придон признал, в последние пару дней стал как-то уж чересчур чувствителен ко всему красивому, но все же нелепо и унизительно для взрослых мужчин быть такими вот похожими друг на друга, одинаковыми. Даже двигаются одинаково, будто и не люди вовсе.

За два шага перед солдатами точно так же дергался и бил в каменные плиты толстыми подошвами красивый щеголеватый начальник этого отряда. В позолоченных латах, с пышными перьями на гребне шлема, при длинном узком мече на поясе. Сапоги из тонкой кожи беззвучно топают на месте, – в то время как солдаты гремят толстыми подошвами с железными подковками, словно они тоже куявские кони.

Начальник отряда направился к артанам, морщился, кривил лицо, но было видно, как усиленно тянется, едва не идет на цыпочках, чтобы выглядеть таким же высоким. И остановился за пять шагов, чтобы контраст в росте не был так заметен.

– Артане, – заявил он безапелляционным голосом, – вам надлежит явиться к достославному беру Череву.

Вяземайт вскипел от наглого тона, а Скилл, напротив, с великим интересом разглядывал пестрого, как петух, воина.

– Вот как? – переспросил он.

– Да, – подтвердил начальник отряда и еще больше вытянулся. – Так!

– Слышь, ты, гусь, – сказал Скилл, – ты ничего не перепутал?

Начальник отряда вскипел.

– Я командую дворцовой охраной!.. Я двадцать лет… И никто не смел…

– Гусь, – сказал Скилл благодушно. – Гусь разряженный… Ибо человек прежде всего называет себя, свое имя, род и кто он вообще.

Начальник отряда испепелял его свирепым взглядом. Придону почудилось, что в тишине скрипнули зубы.

– Меня зовут Свей, – выдавил он. – Начальник дворцовой стражи Свей. Вам надлежит…

По свирепому виду Вяземайта Придон понял, тот вот-вот рявкнет, что пусть приказывает своим куявчикам, но Скилл положил ладонь на плечо волхва, предостерегающе сжал. Глаза его не отрывались от лица начальника стражи. Тот побагровел, выдавил, задыхаясь от гнева:

– Я… двадцать лет… беспорочно… Я – Свей, берич Свей из рода Оннунгов.

Голос Скилла прозвучал почти равнодушно:

– Что нам надлежит?

– Вам надлежит отправиться со мной к управляющему делами дворца достославному беру Череву.

Сердце Придона подпрыгнуло, вот и пришли за ними, наконец-то, сейчас побежим. Скилл подумал, посмотрел на небо, долгим взглядом измерил облака, а то и пересчитал, сказал в задумчивости:

– Почему нет?.. Сейчас соберемся и отправимся.

Аснерд уже с высоты коня поймал его взгляд, ухмыльнулся, видно было, с какой непривычной медлительностью слез на землю, похлопал коня по крупу, тот обиделся и попробовал наступить воеводе на ногу. Тот отпрыгнул, ткнул кулаком в пузо. Конь сделал вид, что даже не заметил, слабеет, мол, хозяин.

Аснерд подвел коня к каменному заборчику фонтана, очень внимательно порассматривал бассейн, наконец что-то сказал коню, тот охотно перепрыгнул заборчик. Взлетели тучи брызг. Аснерд перелез на ту сторону заборчика, в руках воеводы появилась щетка.

– Да, – долетел его озабоченный голос, – да…

– Что там? – крикнул Скилл.

– Набрались грязи на этом куявском базаре! – крикнул Аснерд. – А если еще и блох? Вяземайт ахнул:

– Блох? Клещей?.. Бедные наши кони!

Не слезая с седла, он пустил коня к фонтану. Придон увидел вскинутый зад жеребца, новый сноп брызг, лишь тогда волхв слез, тоже вытащил из седельной сумки щетку, принялся чистить коня, брызгать на бока водой, скрести щеткой усердно и старательно.

Аснерд на миг оторвался от чистки своего зверя, спросил весело:

– Кони? А людев не жалко?

– Какие люди? – удивился Вяземайт. – Там одни куявы.

Аснерд поднял голову, помахал рукой:

– Здесь отыщется место еще для двух коней!

Вяземайт, нагло усмехаясь, неспешно скреб щеткой конские бока. Свей смотрел, выпучив глаза, потом щеки покраснели, подбородок вызывающе выдвинулся.

– И долго это будет длиться? Скилл удивился:

– А у вас коней нет?.. Вы на козах ездите? Придон ощутил сладкое чувство мести. А Скилл ответил чересчур доброжелательно, чтобы оно было искренним:

– Кони должны блестеть, как твои доспехи! Или хочешь, чтобы явились во дворец на грязных конях? Ты этого хочешь?.. Ладно, мы так и скажем.

Свей явно ощутил некоторое неудобство, переступил с ноги на ногу, даже оглянулся на солдат, не прислушиваются ли.

– Ладно, – процедил он, – чистите своих животных…

– Ну, – сказал Скилл издевательски, – спасибо за разрешение. Мы так и скажем, что ты нам разрешил.

Он подмигнул Придону, оба соскочили и повели коней под уздцы. Придон покосился на растерянное лицо начальника стражи. Молодец Скилл, умеет разговаривать и с друзьями, и с противниками. Не то что он: топор в руки и дуром на обидчика…

Холодная вода приятно обожгла ноги. На голову тут же обрушились брызги, струя фонтана двигается под натиском ветра, дождик поливал всех без предупреждения. Аснерд весело вскрикивал, Вяземайт ворчал на эту гнусь, эти фонтаны, эти мелкие камешки под ногами, мелкие монеты, шныряющих рыбешек. Освобождая место, оба подали коней на другую сторону фонтана. Теперь струи чаще падали на плечи Придону и Скиллу. Олекса и Тур терпеливо ждали своей очереди.

Народ начал останавливаться, собираться кучками. К фонтану близко не подходили, опасались то ли брызг, то ли грозных артан. Придон торопился, уже бы можно и вылезать, ведь Черево приведет во дворец, а там… Сердце его, мгновенно отрастив крылья, взмывало в облака, верещало и кувыркалось в синеве, подобно жаворонку, потом вдруг камнем падало в бездонную черную пропасть: а вдруг там не увидят Итанию?

Однако чистили коней под бдительным надзором воеводы долго, старательно. Даже кони удивились, никогда их хозяева так бережно не расчесывали им гривы, не выпутывали колючки из хвостов, не осматривали копыта. Вяземайт так и вовсе озабоченно присвистнул, держа на ладони широкое копыто своего каурого.

– Что там? – крикнул Аснерд.

– Да вроде трещина…

– Вон там кузня, – указал Аснерд. – Нет, там плохой кузнец, жулик. Лучше проедь дальше, в сером доме с двумя воротами живет мастер получше… У него там во дворе целая мастерская.

Вяземайт перелез обратно через заборчик, мокрый и блестящий, конь как пес выпрыгнул и, подобно громадному псу, отряхнулся. Брызги веером полетели во все стороны. Народ с воплями шарахнулся, а солдаты Свея жмурились, но терпели. Сам Свей, багровый от гнева, стискивал кулаки, сверкал в бешенстве глазами, едва не грыз подбородочный ремень шлема.

Вяземайт не стал влезать на мокрую конскую спину, а конь потрусил за ним неспешно, пофыркивал, останавливался почесаться, а Вяземайт тоже останавливался и терпеливо ждал.

Скилл засмеялся им вдогонку:

– Ты указал правильную дорогу? Аснерд ответил тоже со смешком:

– Была у меня мысля послать на другой конец города. Там есть один… кузнец хороший, но одну подкову кует по две недели. Да нет, я не этого разряженного петуха пожалел! Посмотри на своего младшего братца, на нем лица нет.

Придон поспешно отвернулся. Он знал, что выглядит жалко, не по-мужски. Холодная вода в этом бассейне уже нагрелась от их раскаленных тел, и, хотя фонтанные струи поливают их без перерыва, все равно на плечах не голова, а котел в огне, мысли носятся, как муравьи по горячему песку.

Вяземайт исчез, словно в воду канул. Придон не находил себе места, а в боку коня едва не протер дыру, тот уже дергался, пытался выпрыгнуть из бассейна. Наконец Придон вообразил, что волхв уговорил кузнеца сперва сковать для его любимца какие-то особые гвозди.

Свей ярился, солнце опускалось к городской стене, но он и его солдаты все еще находились на залитой солнцем части площади. Скилл подмигнул Придону, мол, Вяземайт может вообще-то договориться сперва с купцами о закупке железной руды, чтобы выплавить железо, из которого скуют гвозди, а то и вовсе пошлет людей копать эту руду…

…Но Вяземайт появился на площади довольно быстро. Конь шел за ним как пес, угрюмо поглядывал на куявов, грозно щерил огромные зубы, не по-лошажьи острые, с длинными клыками.

– Все в порядке!.. – крикнул он весело. – Это не трещина. Так просто, почудилось! Скилл поинтересовался:

– А чего ж там торчал так долго?

– Да он столько всего знает, – объяснил Вяземайт. – Как начал рассказывать про способы ковки мечей!.. А потом, понятно, про баб. Он всех свободных в этом квартале знает, а здесь нравы попроще, чем у нас. Дикари, понятно…

Скилл покосился на Свея. Несмотря на солнцепек, начальник стражи из багрового стал смертельно бледным, задыхается, будто на горле сильные артанские пальцы.

– Ладно, – решил Скилл, – потом все перескажешь. В самом деле пора ехать! Подготовьте сбрую, чтоб не стыдно во дворец въехать, и – по коням.

Но сбрую чистили, смазывали маслом, полировали еще долго, старательно, так что солдаты за спиной Свея едва не валились с ног. Тот все же не выдержал, прорычал:

– Что за варварские шуточки?.. Вам было сказано ехать! Вам и надо ехать!

Придон дернулся, разрываясь надвое: и прав этот щеголь, надо ехать, даже не просто ехать, а бежать, лететь, мчаться, но и за такой тон надо убивать на месте гада.

Скилл на этот раз посмотрел на командира стражи довольно надменно, поинтересовался:

– Ты ведь не простолюдин, верно?

– Я старший сын бера Эрмана! – заявил Свей гордо. – Наследник его земель и владений!

– Вот и хорошо, – сказал Скилл зловеще, – а то мне негоже скрещивать оружие с простолюдином… Я – сын тцара Артании, снисхожу до поединка с тобой. Ты разговариваешь с нами непочтительно, грубишь… Похоже, ты очень хочешь скрестить со мной оружие, верно?

Никогда Придон не видел, чтобы мужчина мог так быстро и смертельно поменять цвет лица. Только что лицо начальника стражи было бледным, словно отхлынула вся кровь, но вдруг исхудало до желтизны покойника, кровь ушла неведомо куда, он весь стал меньше ростом, съежился, а с синих губ сорвалось:

– Я при исполнении… Меня послали… Меня поторопили…

Скилл критически оглядел его с головы до ног. Сам сын артанского тцара был огромен, неожиданно свиреп, от всего мускулистого тела вдруг повеяло быстрой и неумолимой смертью. Придон с уважением и любовью смотрел на старшего брата, который умеет меняться так сразу.

– Жаль, – наконец процедил Скилл, – ну да ладно, петушок. Если тебе, петушок, вдруг покажется, что мы как-то тебя обидели, то ты, петушишка, скажи сразу же!.. Понял, ворона? Я в любое время готов. Хоть прямо здесь, хоть на площади.

Свей краснел, бледнел, кадык его дергался, каждое слово било как стрела, за спиной десяток солдат, все слышат, сволочи, но он не тупой артанин, чтобы броситься в драку: лучше быть живым петушком, чем сраженным волком, ибо что волк против льва?

Глава 6

По дороге Свей попробовал артан окружить солдатами, но Скилл усмотрел намек: ах, под арестом? – разъярился, ухватился за топор. Свей поспешно увел компактную группу далеко вперед, а шестеро героев ехали неспешно, поглядывая по сторонам, Аснерд весело заговаривал со всеми молодыми и немолодыми женщинами, что выглядывали из окон. Ему трижды бросили цветы, в последний раз – вместе с горшком, Придон успел заметить мужскую руку бросавшего.

Дома расступились, открылся залив, а слева блистал, как огромная глыба льда, сказочный дворец. Багровое солнце после затененных улиц сумело напоследок ударить в глаза с силой полуденного. Но ветерок со стороны моря, воздух свеж, чист, прохладен, чувствуется холод огромных масс воды.

В тени последнего в ряду дома ожидали роскошные носилки. Полуголые носильщики застыли неподвижные, как каменные столбы. При виде обнаженных до поясов мускулистых артан зябко передернули плечами.

Конские копыта стучали по плитам глухо, как стучит кость по камню, но за шелковыми занавесками явно услышали, из глубины носилок раздался стон. Занавеска колыхнулась, показалась пухлая белая рука.

Черево высунул голову, глаза болезненно мигали, как у старой больной совы, которую вытащили на яркий свет.

– Приветствую героев из страны героев! – сказал он слабым голосом. – Простите, что не вылезаю, чтобы приветствовать, но после вчерашнего приема посла из Славии…

Лицо его в самом деле было опухшее, помятое, глаза совсем заплыли, а под глазом виднелся явно закрашенный кровоподтек.

Артане без спешки, сохраняя достоинство, приблизились к носилкам. Спешно можно только к водопою, но не к человеку. Тем более куяву. На опухшее лицо дворцового вельможи посматривали с брезгливой жалостью.

– Это уважительная причина, – ответил Скилл за всех. – Ты хотел нас видеть, мы пришли. Ты хочешь нам что-то сказать, мы тебя слушаем.

Придон задержал дыхание. Черево слабо шевельнул белой рукой.

– Ох, моя голова… Дрова на ней кололи, что ли?.. Я договорился о приеме. Не о вашем, понятно. Тцар меня примет, понятно?

Придон ахнул, Скилл предостерегающе сжал младшему брату плечо.

– Но мы идем с тобой? – спросил он полуутвердительно.

– Точно, – ответил Черево, – вы ж мои гости… черти б вас побрали! Когда куява зовут в гости, он приходит один и вовремя. Когда в гости зовут артанина, он приходит на сутки позже, да еще не один, а с оравой приятелей. Вот мы и явимся… по-артански.

Вяземайт спросил с сомнением:

– К тцару?

– Но вы же артане? – спросил Черево. – Вы ж не понимаете разницы.

– Не понимаем, – согласился Скилл. – Поехали?

– Да, – ответил Черево. – Только старайтесь без ваших артанских штучек…

С каждым словом голос слабел, Черево отодвигался в глубину носилок. Занавеска вырвалась из ослабевших пальцев, лицо исчезло. Носильщики ухватились за отполированные ручки, подняли рывком. В глубине носилок охнуло.

Аснерд откровенно расхохотался, даже Вяземайт хмуро улыбнулся. Знатный бер им ровесник, если не моложе, но уже едва передвигается, а пустяковая попойка длиной всего в одну ночь валит с ног. Слабый народ эти куявы!

Придон вдруг вскрикнул:

– Подождите чуток! Я сейчас…

Они ехали мимо их постоялого двора, конь под ним рванулся, опережая приказ. Вихрем ворвался во двор, Придон бегом вбежал в корчму, там в переходе к комнатам для гостей зеркало, в нем отразилась перепуганная физиономия с трясущимися губами и большими, как у морского окуня, глазами.

Он сам чувствовал, что его трясет. Впервые в жизни стало страшно: а в то ли одет, так ли, и не нужно ли набросить на себя что-то иное, лучше, более приятное для ее глаз? На всякий случай метнулся к бочке с водой, непривычно долго плескал в лицо воду, снова разглядывал этого молодого, теперь совсем не сурового воина, тер щеки очищающей глиной, подперши щеки изнутри языком, выпячивал нижнюю челюсть и смотрел в зеркало то грозно, то вызывающе, то с красивой надменностью, но сам видел, что сквозь лицо каменного истукана, каким надлежит быть герою, проглядывает что-то щенячье, чуть ли не повизгивающее.

Когда выскочил на крыльцо, а потом уже на коне выехал из двора, на него смотрели с удивлением и беспокойством не только артане. Даже Черево высунул голову, слабым голосом поинтересовался, не заболел ли доблестный Придон, чья воинская слава достигла берегов Куявии?

Аснерд оглядел Придона внимательно, буркнул Вяземайту:

– Ты прав: женщина – слабое, беззащитное существо, от которого невозможно спастись.

Через город ехали долго, Придон в нетерпении решил, что Черево нарочито водит их по самым роскошным кварталам, дабы сразить богатством и могуществом. Взглянул на небо, солнце уже опустилось, стиснул зубы – нет, двигаются в самом деле по прямой, лишь иногда огибая дома.

Ехали по непривычно широким улицам. Придону все время чудилось, что его конь ступает в непомерно большой комнате. Копыта стучат по широким гранитным плитам, ими вымощен весь город, разве что на самых окраинах просто утоптанная земля, а здесь даже неловко на коне, будто в непомерно огромном храме…

Он покосился на спутников, едут с надменными лицами, им все здесь обрыдло, судорожно вздохнул и с усилием выпрямился, расправил плечи и заставил себя смотреть орлом или хотя бы соколом.

Вечереет, улицы освещены скудно, только пурпуром закатных облаков, но, когда подъехали к центру, еще задолго до дворца вступили в море огней. На стенах факелы, светильники, то и дело выскакивают слуги с факелами в руках, дома из светлого мрамора, камень ловит огни и бросает обратно с такой силой, что удесятеряет блеск.

Перед самим дворцом площадь залита светом. Солнца давно нет, кровавый закат медленно угасает, но блеск дворца слепил, заставлял щуриться глаза.

– Мать богов, – выговорил Вяземайт, – мать-перемать всего сущего!.. Здесь живут люди?

Занавеска отодвинулась, Черево сказал почти бодрым голосом:

– Можешь считать, что боги. Ведь куявы с богами в родстве, в то время как артанцы в родстве с… гм… ну, мы приехали.

Носильщики опустили носилки. Черево выбрался, с натугой разогнул спину. Багровое лицо все еще носило следы ночного пьянства, но бер на глазах изумленных артан выудил из нагрудного кармана халата сушеную травку, размял в ладонях, понюхал, и багровая нездоровость исчезла прямо на глазах.

Глаза заблестели, Черево выпрямился, расправил плечи.

Аснерд спросил пораженно:

– Если у тебя такая волшебная травка, то чего ж терпел? На тебе ж рожи не было! Черево отмахнулся.

– За все приходится платить… Пойдемте.

Появились молчаливые люди, одетые богато и пышно, взяли коней под уздцы. Черево нетерпеливо оглядывался с мраморных ступеней. Придон первым догнал, Скилл и воевода с волхвом двигались с раздражающей неспешностью, останавливались, беседовали, Аснерд даже начал было рассказывать, как он ловил рыбу в горном озере на кордоне с Куявией.

Черево с Придоном ждали вблизи массивных врат. Это был еще не дворец, как понял потрясенный Придон, а всего лишь вход в сад при дворце, а сам дворец, как постоялый двор, где-то далеко, отгороженный садом с роскошнейшими розами, фонтанами, дорожками для прогулок, ажурными беседками, а также массивными небольшими павильонами, где можно укрыться от дождя или солнца, общаться с гостями, неспешно принять послов или массажистов.

Огромные как горы воины молча скрестили перед ними копья, каждое размером с корабельное весло. Скилл воинственно выдвинул нижнюю челюсть, плечи пошли в стороны, а спина и грудь вздулась могучими шарами мышц.

– В чем дело? – прорычал он надменно. Черево оглядел их, хлопнул себя ладонью по лбу.

– Я так привык к вам, что даже забыл… Во дворец нельзя с оружием. Никому! Даже в любимый сад тцара нельзя. Такой закон!

Скилл прорычал:

– Артане никогда не расстаются с оружием! Черево сказал умоляюще:

– Мы не навязываем вам свои привычки там, в Артании…

– Посмел бы только, – сказал Вяземайт с ненавистью.

– Никто не смеет, – втолковывал Черево Скиллу, как самому старшему и, как чувствовал Придон, самому разумному. – Видишь, я иду без оружия! Все вельможи идут без оружия. Самые преданные полководцы, беры, беричи, не говоря уже о песиглавцах, – все без оружия! У меня отбирают даже пилочку для ногтей, представляешь?

Скилл поколебался, затем его жестокое лицо чуть дрогнуло в жестокой улыбке:

– Даже пилочку? Вы слышали, герои?

Аснерд с готовностью захохотал, Вяземайт процедил ругательство в адрес трусливых куявов, но вслед за Скиллом вытащили топоры. Стражи насторожились, к ним присоединилось еще с десяток таких же огромных, закованных в настоящие железные доспехи.

Придон поставил топор у стены так, чтобы лишь острым концом упирался в пол, а рукояткой в стену. Друзья оставили свое оружие рядом. Стражи все еще загораживали ворота, копья были нацелены в артан.

Скилл спросил раздраженно:

– Что еще?

– Поясные ножи, – напомнил Черево. Скилл зло искривил губы в усмешке:

– Ах да, здесь отбирают даже пилочки для ногтей.

Нож звякнул о каменные плиты пола. Аснерд молча бросил свой нож, который больше напоминал куявский меч, а Вяземайт прорычал злобно, что нож он оставит здесь, зачем ему нож, он любого из здешних богатырей задавит голыми руками, если кто не верит, пусть выйдет к нему, даже во всем своем железе…

Олекса и Тур сняли молча, посматривая на отца.

Ворота открылись медленно, торжественно, без скрипа. Черево скользнул в щель раньше, чем распахнулись во всю ширь, но Скилл, истинный артанин, дождался, пока створки уперлись в стены. Так и пошли, надменно, это они выказывают этому саду честь, почтив своим присутствием.

У Придона голова кружилась от сильных и разных запахов, тревожащих, волнующих, так может взволновать мужчину только вид прекрасного оружия, статных коней или хорошая песня.

По обе стороны дорожки с тихим плеском вверх бьют водяные струи. От них повеяло прохладой и бодростью. Придона всегда удивляла вода, бьющая вверх такими тугими струями, и, хотя Вяземайт объяснял, как и почему, все равно это казалось чудом.

Над деревьями и кустами порхают, как бабочки, странно проваливаясь в воздухе, дивные яркие птицы. Другие, спрятавшись среди веток, поют настолько прекрасными голосами, что Придон начал задыхаться от непонятного волнения.

Непривычные запахи окутывали их волшебными чарами со всех сторон. Придон, привыкший к простым ароматам выжженной степи, ощутил, как грудь переполняется, в голове тоже теснота, глаза уже не воспринимают изобилия…

Их вели по широкой дорожке, усыпанной золотым песком, справа и слева роскошные кусты роз, довольно жужжат крупные мохнатые шмели, за кустами низкорослые деревья, настолько красивые, что дух захватывает. Придон никогда не думал, что может любоваться просто деревьями, а за этими деревьями, которым не знает даже названия, другие – настолько высокие и стройные, что в степях Артании такие просто не могли вырасти. Если у низкорослых листва нежно-зеленая, то у высоких – темная, почти торжественно черная, словно у волхвов воинства Смерти, и над всем еще неумолчный щебет невероятно пестрых птиц, ярких, с красным и оранжевым оперением, с хохолками на головах и роскошными хвостами, каких не увидишь даже у самых красивых артанских петухов…

Фонтаны выбрасывают струи в стороне от дорожки, лишь однажды ветер донес мельчайшую водяную пыль. Она приятно охолодила кожу, но крохотные капельки тут же исчезли на горячей коже.

Потом деревья разом исчезли, словно невидимые руки убрали с пути. Дальше – гладкая, как стол, площадь в ровных плитах мрамора, а за ней – сам исполинский дворец.

Придон изо всех сил стискивал кулаки. Рядом неспешно двигается Аснерд, лицо неподвижное, но глаза воеводы расширились, дышит тяжело. Даже он, бывавший здесь, в Куябе, потрясен больше, чем если бы получил меж ушей боевым молотом. Впереди покачиваются спины Скилла и Вяземайта, мышцы вздулись, застыли, словно оба героя подхватили на плечи падающий свод неба и несут, боясь сделать неверный шаг.

Придон был почти уверен, что приближаются к гигантской глыбе льда. Неимоверно огромной, блистающей, с полупрозрачными и переливающимися гранями, рухнувшей прямо с небес! Видно, как внутри стен стремительно проскакивают легкие тени, огоньки, радужные стрелы, где неуловимо быстро голубой свет переходит в зеленоватый, в цвет морской волны, где остро стреляют в глаза крохотные синие огоньки, а высокие башенки на плоской крыше горят, как железо в горне, рассыпая длинные шипящие искры.

Черево двигался все бодрее. По дороге он еще раз понюхал растертую в ладонях травку, Придона передернуло, когда тот походя сполоснул в небольшом фонтане руки и вытер о халат.

Розовые кусты остались далеко позади, но дворец по-прежнему там, где и был, в таинственной дали, только разросся еще больше, стали различимы скульптуры у входа, а на стенах – наполовину погруженные изображения небывалых зверей, драконов и сражающихся героев.

Черево сказал измученным голосом:

– Главный вход с другой стороны!.. Нет-нет, это не для челяди, просто пройдем внутренний дворик, и – все, мои ноги наконец-то отдохнут.

– Надо бы на коне, – буркнул Аснерд.

– На коне? – ужаснулся Черево. – Через этот сад?

– А что, птицов распужают?..

– Эх, артане, артане…

Они обогнули дворец, справа внутренний двор, залит багровым светом заходящего солнца. Почему-то пахнет каменной крошкой, словно здесь работают каменотесы. Дальняя стена из массивных глыб, сильно пощербленных, оттуда слышится стук металла по дереву, пятеро воинов упражняются, нападая на крепкоплечего воина, что умело подставлял под удары то щит размером с дверь, то длинный изогнутый меч.

В двух шагах от стены величавый дуб, почти такой же могучий, какими вырастают в Артании, но по-куявски толстый, с наплывами и наростами, грузный, напоминающий престарелого богатыря, что уже не гоняется за поединками, но о которого расшибаются насмерть, как волны о прибрежную скалу, целые отряды удальцов.

На дубе толстый деревянный щит с нарисованным глазом размером с кулак. Десяток воинов, собравшись на другом конце двора, галдели, как гуси, а их старший, пытаясь навести порядок, орал, срывая голос.

Черево заметил, с каким пренебрежением переглянулись артане, в глазах насмешка, мужчины так себя не ведут, у них каждое слово на вес золота. Старший лучник заметил бера с артанами, крикнул весело:

– Черево!.. Нам интересно, что думают артане о нашей стрельбе. Да и тебе будет что сказать тцару…

Последние слова произнес с растяжкой, очень многозначительно. Придон ощутил, как сразу напрягся Скилл, хотя лицо оставалось таким же бесстрастным. Посуровели и Аснерд с Вяземайтом. Олекса с Туром двигались позади всех, бесстрастные и молчаливые.

Черево сказал торопливо:

– Рипей, да нужно ли это? Мы сразу к пресветлому… Лучник, которого Черево назвал Рипеем, захохотал:

– Тогда тебе придется сказать, что артане устрашились свиста стрел!

Аснерд грозно засопел, рука поднялась в привычном жесте к рукояти топора, но пальцы ощутили пустоту. Он в растерянности почесал в затылке, а Скилл сказал негромко:

– Черево, почему бы и не взглянуть на их забавы?

Придон застонал, дворец совсем близко, но Аснерд и Вя-земайт уже свернули за Скиллом.

Лучники выстроились в ряд, Рипей рявкнул, все разом наложили стрелы и натянули луки. Снова рявк, воздух наполнился коротким посвистом, что тут же оборвался. Десять стрел ушли в дерево, только одна воткнулась мимо щита, остальные девять украсили белым оперением весь щит. Две торчат из круглого глаза.

Рипей сказал довольно:

– Ну, что скажете?

Придон прикинул расстояние, ощутил невольное уважение. Конечно, куявские луки длиннее и дальнобойнее, чем луки артан, зато артане стреляют на скаку, у них луки поневоле короче… однако даже для дальнобойных луков попасть в далекий щит вот так непросто… Явно для показа и устрашения здесь собрали непростых лучников. Возможно, даже лучших богатырей Куявии.

Рипей словно уловил его мысли, взглянул остро, голос его стал еще злораднее:

– Ну, богатыри, а теперь покажем нашем гостям, как стреляете поодиночке!

Стрелки без спешки целились, ловили ветер, присматривались. Когда у первого стрела сорвалась с тетивы, Придон едва удержал вздох. Железный наконечник ударил точно в глаз, почти в середину!

Второй лучник, к его удивлению, всадил стрелу совсем рядом, третий воткнул на три пальца ниже, но все еще в глаз. Четвертый, пятый, шестой – стрелы каждого с сухим стуком вонзались в щит либо в глаз, либо совсем рядом. Только седьмой и девятый чуть сплоховали, но их стрелы все равно легли близко к середине щита, а десятый ухитрился пустить стрелу в самый центр. Послышался сухой треск, на землю полетели белые лучинки расщепленной стрелы, когда стрела десятого ударила в самый торец.

Скилл сказал громко:

– Молодцы!.. Это очень хорошо… для куявов. Рипей посмотрел подозрительно:

– Для куявов? Это верно, ведь самые лучшие стрелки на белом свете – куявы. А что, не хотели бы гости попробовать натянуть тетивы наших луков?

Скилл развел руками.

– Вообще-то мы очень торопимся, – сказал он. Посмотрел на вспыхнувшего радостью Придона, улыбнулся и сказал неожиданно: – Но вообще-то разок пустить стрелу можно…

Куявы весело переглядывались, толкали друг друга. К Скиллу потянулись руки с луками. Скилл кивнул, взял один. Придон затаил дыхание. Скиллу подали стрелу, он вставил ее расщепом в тетиву, повернулся к дереву. Несколько дюжих воинов не стали выдергивать стрелы, а попросту повесили другой щит с таким же нарисованным глазом.

Скилл несколько мгновений всматривался в цель, затем вскинул лук и быстро натянул тетиву. Послышался сухой хлопок. Скилл негромко выругался. Тетива лопнула, как гнилая нитка.

Стрелки возбужденно заговорили. Скиллу подали другой лук. Он снова наложил стрелу, натянул лук… хлопок, тетива лопнула с прежним сухим звуком. Стрелки притихли, посматривали непонимающе и уже пугливо. Рипей покраснел, выругался, крикнул:

– Подать ему мой лук!

Придон заметил, что тетива старшего лучника толстая, сплетенная из трех жил, и не из сухожилий с ног тура, как делают в Артании, а из толстой становой жилы, что идет вдоль хребта, длинной и очень прочной.

Скилл перехватил его взгляд, Придон успел уловить в глазах старшего брата предостережение и запрет раскрывать рот.

В полной тишине Скилл наложил тетиву, начал натягивать лук. Сам лук Рипея был вдвое толще, чем у других лучников, высотой в рост человека, и, когда Скилл оттянул стрелу до груди, Придон едва не вскрикнул, что пора выпускать стрелу, тетива натянута с такой силой, что стрела прошибет щит.

Аснерд ткнул его в бок. Придон выпустил воздух. В абсолютной тишине слышался только скрип сгибаемого лука. Оперенный кончик стрелы коснулся уха, мышцы Скилла страшно вздулись. Он казался человеком, высеченным из самого прочного гранита, но этот гранит живет, тетива отодвигается, отодвигается…

Раздался сильный треск. Неожиданный, страшный, лучники подпрыгнули, роняя луки. В одной руке Скилла по-прежнему зажат кончик стрелы на тетиве, в другой… половинка лука! Вторая бессильно болталась на тетиве, концом касаясь утоптанной земли.

Скилл тяжело дышал, первым заговорил Аснерд, нравоучительно и строго:

– Луки надо в чистоте иметь!.. Ишь, короедов развели!.. Вот и погрызли… То мыши вам тетивы погрызли, то жуки дерево точат…

Лучники, все с желтыми лицами, с ужасом смотрели на шестерых артан. Рипей, тоже с желтым лицом, неверяще смотрел то на Скилла, то на лук, то снова на Скилла. Наконец его синие губы пролепетали:

– Да-да, это все жуки… Наши лучники – лучшие на свете… Наши луки – самые…

Скилл наконец перевел дыхание, сказал все еще хриплым голосом:

– Да, с луками у вас непорядок. Вы, конечно же, самые лучшие, только луки у вас… Ах да, короеды, мыши… Что ж, так и не удастся попытать счастья… А может, у вас хоть дротик найдется?

Рипей открывал и закрывал рот, потом вдруг в глазах мелькнуло нечто, он сказал отрывисто:

– Норлик, Любисток и ты, Миздра… быстро принесите копье Яфета.

Один из воинов дернулся, но тут же остановился с распахнутым от удивления ртом:

– Но это же…

Рипей метнул быстрый взгляд на артан, процедил одним уголком рта:

– Выполняй.

– Однако…

– Выполняй, или сегодня же быть тебе на колу!

Воин, а с ним еще два быстро метнулись по направлению к солдатскому бараку. Нет, проскочили мимо, рядом массивное каменное здание, мрачное и угрюмое. В таких держат арсеналы, там хранится оружие древних героев, богатырей, туда редко кому разрешен вход, разве что самому тцару и его гостям…

Аснерд присвистнул. Трое стрелков вышли, держа на плечах копье. Ноги подкашивались, а лица побагровели от натуги. Не доходя до Скилла трех шагов, разом качнулись, копье упало на каменные плиты. Грохнуло, толстый гранит раскололся, глубокая трещина пробежала по камню. Края приподнялись, словно не толстая плита, а куст кувшинки на болоте.

Рипей сказал злорадно:

– Это дротик. Не копье, а дротик. Некий герой, естественно куяв, бросал этот дротик во врагов. Так гласят наши записи. Ну, попробуете?

Придон качнулся в сторону дротика, пальцы Аснерда ухватили за плечо и крепко сжали. Если у Придона плечо как гранитное, то пальцы Аснерда способны дробить гранит.

Скилл нагнулся, лучники затаили дыхание. Его пальцы коснулись поверхности дротика, весь из металла, цельнокованый, синеватый окрас говорит о хорошей закалке…

У всех вырвался возглас, когда артанин без заметных усилий поднял дротик. И как поднял, одной рукой! Левой рукой!..

Придон гордо улыбнулся, расправил плечи. Он ощутил, что дышит уже свободно, сердце стучит, как горячий молот. Мышцы расслабились, он инстинктивно напрягал все тело, помогая брату поднять это проклятое копье, которое называют метательным дротиком.

Скилл взвесил дротик в руке. Мышцы перекатывались под кожей, жилы на шее напряглись, а на висках вздулись синие вены. Лицо у Скилла было задумчивое, отрешенное. Наконец он повернулся к дубу. Свободные от испытаний стрелки торопливо сняли утыканный стрелами щит, взамен прицепили вдвое больше, толстый, с большим кругом посредине.

Скилл расставил ноги, рука, вскинула дротик. Придон заметил, да и все заметили, что Скилл опустил дротик на плечо, словно бы для того, чтобы поудобнее перехватить пальцы, но на самом деле переложил тяжесть, рука человеческая не в силах держать такой вес!

Он сделал пару глубоких вдохов, затем запер дыхание в груди. Сделал шаг правой ногой, чуть откинулся назад. Бросать будет с места, понятно, правая рука вытянулась вперед, помогая сохранить равновесие…

Скилл откинулся еще чуть, затем качнулся всем корпусом вперед, перенося вес на правую ногу. Придон видел, с каким чудовищным усилием брат оторвал от плеча и метнул дротик, мышцы едва не лопнули от натуги, и лишь тогда с шумом выпустил из груди спертый воздух.

Дротик вылетел из ладони, исчез… Придон наконец понял, что Скилл метнул дротик очень быстро и с нечеловеческой силой. Раздался страшный треск, грохот и даже странный звон, будто лопалась туго натянутая земля под ногами.

Во все стороны брызнули, как черепки глиняного кувшина, щепки от щита. Огромный дуб треснул пополам, будто незримый великан рассек его мечом. Из белой стены, что за дубом, сыпались искристые осколки. Дротик, согнувшись от удара, упал на землю, за ним медленно оседала белая каменная пыль.

Половинки дуба, блестя оранжевым нутром, под тяжестью ветвей медленно валились в стороны. Треск усиливался, раненый ствол пытался удержать зеленую массу, со злым щелканьем вылетали, как швыряльные ножи, щепки. Половинки дерева изогнулись, как два направленных под углом к небу лука, зеленые верхушки почти коснулись крыши казармы, а с другой стороны – затейливого храма куявского божества…

…Затрещало сильнее, к небу взметнулись отстреливаемые щепки, похожие на странных белых птиц, половинки разом преломились, грозя небу острыми расщепами. Загремело, это масса ветвей продавила крышу казармы, а на другом конце с таким же грохотом рассыпался, как песочный домик, храм куявского бога.

Желтые лица лучников стали белыми. Рипей стоял с отвисшей челюстью, ноги начали дрожать, потом затряслось, крупно задрожало все тело. Зубы стучали, словно по листу железа колотил крупный дождь.

Аснерд звучно хлопнул Скилла по плечу:

– Я ж говорил, что дротик – это не скучно! А то стрелы, стрелы… детская забава.

Олекса и Тур сияли так, что их лицами можно было самые темные ночи превращать в день. Вяземайт ликующе бил себя кулаком в раскрытую ладонь. Глаза не отрывались от той массы ветвей, что погребла, разрушив до основания, храм. Что в Куявии за боги, не сумели защитить свой жертвенник? Да такую страну придем и возьмем голыми руками. Сожжем все города и возьмем всех женщин!

– Дерево-то сгнило, – сказал Аснерд авторитетно. Он обвел взглядом двор, дальние постройки, красочный дворец. – Да не только дерево.

Тур поплевал на ладони, взгляд прицельно пробежал по уцелевшему арсеналу, замерил расстояние. Потом перевел взгляд на сверкающий дворец.

– А булавы у вас нету? – поинтересовался он. – Я страсть как люблю булаву метать.

Рипей сильно вздрогнул. Лицо из белого стало синим.

– Нет, – просипел он слабо, – нет, булавами мы не…

– Жаль, – сказал Тур сокрушенно, – ну хоть палицу, а?

– И палицы нет, – ответил Рипей торопливо.

– И палицы нет? – протянул Тур. – Ну хоть дубину, простую дубину…

Черево, на лице которого менялись то испуг, то проступало удовольствие, потрогал Скилла за локоть.

– Пора идти, – напомнил он. – У нас, конечно, и жуки жукастее, и черепахи черепастее, но вас заждался великий тцар.

Тур огляделся, взгляд упал на массивный камень, размером и формой напоминавший спящего буйвола. Судя по истоптанной копытами земле, с этого камня особо грузные военачальники взбирались в седло.

– Ну хоть этот камешек? – сказал он с надеждой. – А то все уже развлеклись…

– Нет! – едва не закричал Рипей. – Нет! Вас ждут во дворце! Это просто невежливо заставлять себя ждать! Тур удивился:

– Невежливо? А что это?

Артане ржали, как кони. Наконец Аснерд ухватил сына за плечо.

– Пойдем, пойдем!.. На обратном пути бросишь. Даже два раза.

Тур пошел с отцом нехотя, но обернулся и крикнул весело Рипею:

– Ты жди нас!.. И камешков приготовь больше. Я страсть как люблю кидаться…

– Мало я тебя порол, – сказал Аснерд сурово.

– Мало, – ответил Тур счастливо. – Потому я и вырос таким здоровым. А мог бы, страшно подумать, умным! Придон прошептал идущему рядом Вяземайту:

– Я не думал, что мой брат так чудовищно силен! Вяземайт, как всегда, сказал загадочно и непонятно:

– Сила, с какой мы бросаем копья или стрелы, зависит от силы, которую имеем над собой.

– От власти, – поправил Аснерд. Вяземайт поморщился, но кивнул:

– Пусть от власти. Одно и то же.

А добрый Аснерд звучно хлопнул Придона по спине.

– Ничего, ты к этому придешь… может быть.

Захохотал, довольный. Придон ответить не успел, повернули за угол, с этой стороны дворца широкая площадь, вымощенная плотно подогнанными плитами из серого гранита, а ко входу ведут широкие ступени, тоже полупрозрачные. Когда Придон занес ногу на первую, то напрягся, чтобы не поскользнуться на этом дивном льду. Черево уже почти бодро поднимался на пятую ступень, последнюю, дальше широкая площадка, закованные в дорогое железо стражи, настолько огромные, что похожи на статуи, украшающие дворец.

От ступеней несет бодрящим холодком, словно в самом деле из льда. И даже от стен дворца, что должен накалиться за знойный день, накатываются волны прохлады, свежести.

Черево что-то сказал стражам. Те совещались, послали за старшим. Придон видел, что даже его неустрашимый старший брат и все спутники воеводы притихли, их голоса упали до почтительного шепота.

Глава 7

Стражи вернулись с крупным, как гора, мужчиной, Придон с содроганием смотрел в широкое, как медный таз, лицо. Грудь исполина выглядит шире сорокаведерной бочки, ноги как колонны, что поддерживают свод дворца, а руки подобны бревнам.

Голова размером с пивной котел, шея шире головы, короткая черная борода падает на толстый панцирь из такой же черной бронзы.

Он всмотрелся в артан, они вздрогнули от его мощного рева:

– Гости тцара? Я – Дунай, бер из рода Фаона, командующий северными войсками. Великий тцар Тулей послал меня встретить вас… поприветствовать и проводить к нему.

Придон ощутил неладное, Черево съежился, пугливо отступил в сторонку. Гигант шагнул, протянул руку для приветствия. Скилл посмотрел как на пустое место, он-де обменивается рукопожатием только с самим тцаром или его сыновьями. Вяземайт смотрел хмуро, не двигаясь с места, у волхвов свои обычаи, а жизнерадостный Аснерд сделал шаг навстречу, протянул руку:

– Вот и хорошо! Воинов должен провожать воин…

Их ладони соприкоснулись со звуком двух столкнувшихся кораблей. Придон, да и все, включая Черево и стражей у двери, напряженно наблюдали, как два гиганта застыли, все еще всматриваясь друг в друга с окаменевшими улыбками. Что творится под доспехами чернобородого, Придон не видел, но под толстой кожей Аснерда шелохнулись и застыли толстые, как валуны, шары мускулов.

Несколько мгновений стояли неподвижно, чернобородый наконец сказал сдавленным голосом:

– Я рад… что явились… настоящие воины… Аснерд ответил таким же задушенным голосом:

– Мы тоже…

Его лицо медленно багровело. Но и чернобородый стал красен, как небо на закате, на лбу выступили мелкие капельки. Он закусил губу, в глазах мелькнуло злое торжество. Придону показалось, что Аснерд стал вроде бы меньше ростом, плечи старого воеводы поникли… или он просто выдохнул воздух, вот грудь снова раздвигается…

В мертвой тишине, когда никто не двигался, даже не дышал, вдруг послышался тонкий хруст, словно переломилась хрупкая веточка. Чернобородый вздрогнул. Хруст повторился. Чернобородый попробовал отдернуть руку, Придон с ужасом и ликованием видел, как между сжатых ладоней брызнули тонкие красные струйки.

Аснерд выдохнул:

– Мне здесь… нравится.

Он разжал пальцы. С белым, словно дорогое полотно, лицом чернобородый торопливо вытащил из этого капкана нечто залитое красным, смятое, с торчащими белыми косточками, прорвавшими кровоточащую плоть, и длинными лоскутками содранной кожи.

Чернобородый ухватил искалеченную ладонь другой рукой, прижал к груди и, шатаясь и тихонько завывая от боли и ужаса, метнулся вдоль стены. Там его подхватили под руки.

Аснерд вытер окровавленную ладонь о кожаные штаны, вид предовольный, хотя грудь вздымается часто, бросил Череву:

– Ты куда? От нас отлепиться не так просто!

Стражи поспешно распахнули ворота. Черево быстро пошел вперед. Артане двигались за ним тесной стайкой, инстинктивно черпая смелость в близости друг к другу.

Внутри исполинский дворец заставил сердце Придона сжаться в комок. Свод уходит в таинственную высь, вдоль стен на высоте человеческого роста в два ряда пугающе разбрасывают непривычно желтый, почти солнечный свет масляные светильники. За цветными изразцовыми плитками угадываются чудовищные блоки камня, из которых самые малые сюда могли дотащить разве что по тысяче сильных рабов.

Придон чувствовал разлитый в воздухе аромат. Аснерд и Вяземайт, самые бывалые, начали переглядываться, в глазах насмешка, воевода даже коротко ржанул: только слабые женщины допускают ароматы в свои закрытые покои, а мужчинам нет краше запахов крепкого пота и поджаренной на огне костра дичи!

Приближенные тцара с поклонами указывали дорогу из зала в зал. Черево двигался впереди, даже походка была вялой, болезненной, слегка прихрамывал. Скилл отпустил шуточку насчет перепоя, Аснерд и Вяземайт радостно заржали.

Черево морщился, однако по мере приближения к внутренним покоям тцара спина выпрямлялась, взгляд становился все тверже, яснее.

Когда уже, казалось, идут через спальню тцара, их встретил человек в блистающей одежде, Придон даже не определил ее цвета, быстрым шепотом что-то сказал Череву. Черево остановился, засопел, спросил с неудовольствием:

– А что теперь?.. Ты посмотри, кто со мной.

– Да вижу, вижу…

– Я боюсь с ними оставаться лишнюю минуту. Чем занять?

Человек сказал быстрым шепотом:

– Займи пока чем-нибудь. Сходите в оранжерею… Черево посмотрел с подозрением.

– В оранжерею?

Блистающий человек отпрянул, выставил перед собой короткие ручки.

– Ну, согласен, согласен, не подумал. Не надо на меня… орать. Тогда в зверинец своди. Вчера привезли новых львов, носорога. А еще зверя, что ходит как человек, только весь в шерсти, а кричит, как птица Симург. Это не может быть ее птенец?.. Вдруг варвары знают?

Черево процедил зло:

– Может, знают. Но не хочу рисковать, зверей жалко. Это ж артане.

– Тогда на кухню, – предложил блестящий торопливо. И тоже добавил: – Это же артане!

Черево покосился на артан, плечи опустились, сказал упавшим голосом:

– На кухню… на кухню – да… Там звери все равно давно убитые. Артанам не разгуляться.

– Сплюнь, – посоветовал блистающий.

Черево с трудом повернул голову и пошевелил губами, словно собирался плюнуть. Артане не обратили внимания, но Придон, что изнывал от безделья и муки ожидания, спросил тут же:

– А что ты делаешь?

Черево взглянул на него недружелюбно, буркнул:

– А это я… свинину не ем!.. Пойдемте, не останавливайтесь.

– Свинину? – удивился Придон. – Какую свинину? Свинину ты ешь, знаю! Еще как ешь, прямо сам, как… ну, как будто ешь соотечественника.

Черево хмыкнул, пояснил, даже не обидевшись на мальца:

– Ты не ешь свинину, а я плюю на демона. Понял? У каждого народа свое свининонеедение.

– А что за обычай? – спросил Придон жадно. – Ну скажи!

Черево вздохнул, посмотрел по сторонам, но все заняты рассматриванием залов, через которые идут, начал объяснять с неохотой:

– На одном плече у каждого человека сидит добрый демон, на другом – злой. Человек волен показывать, на чьей он стороне, поплевав на демона. Один демон подсказывает добрые поступки, другой – злые, но это для невежественных людей, а мы, посвященные, знаем, что один склоняет человека жить просто, обыденными заботами и обыденными радостями, а второй постоянно напоминает, что человек – это нечто более высокое, чем он есть сейчас, что человек – это одичавший бог, растерявший свое наследие. И что он должен жить более высокими идеями, чем просто животное, которое умеет строить дома…

– Так это же прекрасно!

Черево скривился, будто хватил уксуса.

– Не все так просто, увы. Кто сможет все время жить высшими идеями, отдавать жизнь за отечество? Мы все-таки хоть и боги, но – одичавшие, хе-хе. А одичавшим многое позволено… Ведь одичавшее в нас тоже требует своей доли, понял? Если совсем ничего не давать, то… Впрочем, иным удается, но это – подвижники, аскеты. Остальные ж просто люди, юный варвар. Потому надо соблюдать…

Он запнулся, подыскивая слово. Придон шел рядом, уже не замечая красот дворца, подхватывая странные слова, где таилась мудрость куявов.

– Что соблюдать?

– Гм, некоторое равновесие. Между этими демонами, разумеешь? Медленно и очень постепенно увеличивая долю того демона, что призывает жить душой, а не плотью.

Придон поморщился.

– Медленно… Что за трусость? Я могу с этим демоном справиться! На каком плече, говоришь, сидит?

– Плюй через левое, – посоветовал Черево. – Обязательно попадешь! Хоть невидим и бестелесен, но плевок в свою сторону ощутит.

– Как? – спросил Придон.

– Но ты же ощущаешь недобрый взгляд? Тебе становится тепло от дружеской улыбки?

Придон подумал, фыркнул презрительно:

– От улыбок куявов? Не смеши. От ваших улыбок мне тошно.


На кухне прождали недолго, хотя куявы, судя по их виду, совсем не считали, что артане просто убивают время. Один из поваров даже вздохнул, глядя на замаривающих червячков артан: сколько волка ни корми, он все ест и ест, но артане ели и пили просто так, чтобы чем-то заняться.

Аснерд спросил у Придона:

– А ты хоть знаешь, почему куявы так любят свиней?

– Ну?

– Куяв любит свиней потому, что кошки смотрят на него сверху, собаки снизу, а свиньи – как на равного.

Олекса захохотал, едва не удавился куском кровяной колбасы. Тур спросил непонимающе:

– А как же их едят?

– А куявы все едят, – объяснил Аснерд очень серьезно. – Даже друг друга! Прямо поедом.

Тот же человек в блестящей одежде прибежал со всех ног, закричал, что тцар изволил отпустить послов, сейчас вкушает отдых. Черево сказал торопливо:

– Быстро, быстро!.. А то перехватят!

– Кого? – не понял Скилл.

– Тцара! Думаешь, одни мы стараемся попасть на прием к великому и могучему тцару?

Почти бегом пересекли два просторных зала, уже не обращая внимания на чудеса. У входа в третий стражи скрестили копья. Черево небрежно махнул рукой:

– Это со мной, мои личные друзья.

Стражи молча отступили.

Придон переступил порог, вздохнул с облегчением. Не зал, а простая комната, хоть и кричаще богато отделана серебром и золотом, а драгоценные камни не к месту торчат даже из стен. Да еще лестница из дорогих пород дерева ведет вверх, там, похоже, спальня.

В комнате два длинных стола и широкие лавки: сиденья и спинки умело обтянуты толстыми шкурами редких зверей. В комнате трое: два человека за одним из столов ведут неспешную беседу, а третий нахохлился за их спинами в отдельном кресле, высокий тучный старик, даже в жаркой комнате сидит в шляпе. На нем теплый камзол, толстые брюки, на ногах легкие растоптанные сандалии. Перед двумя за столом широкие кубки на коротких ножках, а на деревянном подносе горка соленых орешков. К удивлению Придона – любимая забава артанских детишек: надколотые, лишь вымоченные в соленой воде, когда скорлупки раскрываются, как устрицы, а соленый раствор малость пропитывает ядрышки.

Мужчины деловито брали орехи, один расщеплял половинки пальцами, другой брал в рот, с блаженным видом смаковал соленость, потом слышался смачный хруст, челюсти мерно двигались, а скорлупа летела прямо на толстый роскошный ковер.

Дрожь пробежала по телу Придона, когда он увидел тцара. В самом деле лев, стареющий, но все еще могучий, способный разогнать стаю волков, сокрушить буйвола и ударом лапы перебить хребет могучему туру. Голова как котел, седеющие волосы красивыми волнами падают на могучие плечи, сильно оплывшие, роскошный халат скрывает фигуру, но тучноват тцар, тучноват, щеки на плечах, живот на коленях, но руки все еще сильные, пальцы толстые, а орехи трещат, как хрупкие перепелиные яйца.

Второй, который брал орешки в рот, сухой худой старик с морщинистым длинным лицом, одет в халат, разрисованный хвостатыми звездами, явно маг. Седая голова без привычного колпака с высоким верхом, но все равно, как твердо решил Придон, это маг. А то и чародей.

Маг повернулся, Придон понял, почему орешки раскусывает зубами. На месте правой руки болтается пустой рукав. Не похоже, что старик даже в молодости был воином, не то у него лицо, не тот взгляд, так что руку мог потерять в схватке с демонами. Не все демоны, говорят, покоряются чарам…

Черево выждал чуть, кашлянул.

– Светлому вниманию Вашего Светлейшего Величества, – сказал он почти нормальным голосом, – я представляю своих друзей из Артании… что приехали ко мне в гости!

Глаза всех трех мужчин с интересом пробежали по мужественным фигурам артан. Все шестеро инстинктивно напрягли мышцы, только Придон пока еще смутно, но уже ощутил, что в этой стране к силе относятся без почтительности, оставив ее рабам и диким животным.

Лев в роскошном халате небрежным жестом пригласил их к столу.

– Хорошо, – произнес он сильным, чуть хрипловатым голосом, – что не послы… Мы сейчас изволим отдыхать после вчерашнего пира. Рассаживайтесь, рассказывайте, что интересного у вас в стране, что интересного узрели в нашей…

Черево выждал, пока сядут его «гости», но сам опустился на лавку с таким облегчением, что даже тцар улыбнулся, все понял. Артане сели рядышком, спины все такие же прямые. Лица неподвижные, ни одного лишнего жеста, ни одного лишнего движения, мужчины не должны ронять себя, потеря лица на людях – страшнее позора умереть в постели.

Конечно, все шестеро, хоть и с неподвижными лицами, старались ухватить в поле зрения как можно больше. Кто больше видит и больше понимает, тот сильнее. Так же пристально, хоть и намного откровеннее, рассматривали их тцар, маг и третий, тучный старик.

Тцар сказал с великолепной небрежностью:

– Меня вы знаете, тцар Тулей, это вот мой советник – великий маг Барвник, а это управитель дворца и тоже советник, бер Щажард, самый мудрый управляющий в стране. Свои имена можете не называть, все равно не запомню.

Сам он смотрел на артан с ленивым интересом человека, которому показывают дивных зверей, но он видел и куда дивнее. Советник и маг Барвник поглядывал чуть доброжелательнее, только управитель Щажард смотрел на варваров с хмурым недовольством. Гораздо богаче и значительнее живет он сам, могущественный Щажард, как и другие приближенные к тцару люди. Им доставляют с горных озер редкую рыбу золотоперку, что похожа на бледную ящерицу с мизинец размером, с другого конца страны привозят к этой рыбке на быстрых конях травку ирперлу, что растет только в одном-единственном месте, а с берега озера привозят удивительных червей, которых считается изыском есть живыми, они тогда так уморительно пищат. Можно сделать блюдо из жареной рыбки и живых червей, все это посыпать травкой тарна…

Но эти варвары! Как уже доложили во дворце, артане на базаре сожрали по жареному гусю, потом побродили по городу, наткнулись на корчму, зашли и опустошили все запасы оленины, поели карасей в сметане, освоили тазик знаменитых куявских вареников, потом их призвали во дворец, где в ожидании приема забрели на кухню и увидели впервые в жизни такое чудо, как колбаса. Удивились, начали пробовать и, к ужасу и восторгу поваров, сожрали несколько колец колбасы кровяной, колбасы с луком, колбасы с диким чесноком, колбасы копченой и колбасы сырокопченой. Затем заели колбасой печеночной, опустошив запасы на неделю вперед для дворцовой стражи, после чего очень довольные пришли вот и теперь наверняка ждут… когда же наконец начнется пир!

Из боковой двери неслышно пошли цепочкой слуги. Быстро и ловко ставили на столы блюда с только что зажаренными гусями, печеной зайчатиной, умело приготовленной рыбой, между блюдами, как по волшебству, появлялись тяжелые кувшины, перед каждым артанином заблистал золотой кубок с рубинами по ободку.

Скилл натянуто улыбнулся, артане сидят ровные, как будто в седлах проезжают после победы перед очами тцара. Только Аснерд взглянул с предостережением. Скилл чуть опустил веки, мол, не волнуйся, я не скажу им все, что о таком думаю.

– Великий тцар, – сказал он с достоинством, – мы артане…

Тулей смотрел с любопытством. В темных глазах поблескивали искры.

– Вот уж не подумал бы!

– Мы артане, – повторил Скилл. – А боги запретили артанам вино.

Тцар всплеснул руками.

– Ох, как я мог забыть?.. Акуц, убери с той стороны вино!.. Или, может быть, дорогие гости, все же отведаете?.. В дороге, я слышал, вам позволено пить и есть все?

Придон тяжело дышал, им бросили вызов, ненависть начала заливать чернотой мозг, однако Скилл ответил с холодным спокойствием:

– Когда нет выбора. Но у человека всегда есть выбор. Слуги очень замедленно убирали кубки с той стороны, где сидели артане. Тцар сказал, улыбаясь с ехидцей:

– Или вы не пьете вина потому, что не доверяете себе? Придон ощутил на плече тяжелую длань Аснерда. Скилл ответил с вежливым высокомерием:

– Мы себе доверяем. Давайте так: вы пейте вино, как принято у вас, мы не будем пить, как принято у нас… Пейте хорошо, много. И будем вести неспешные беседы. О чем хотите. О небожителях, о древних воителях и славных людях, о тайнах богов и безднах магов…

Тцар чуть сдвинул брови, маг отвел взгляд, не решаясь подсказать тцару. Тот внезапно хохотнул.

– Молодцы! Завидую. Я держу спину прямой раз в год, когда принимаю присягу беров. И то потом неделю хребет трещит!.. Как вам удается все время быть вот такими… прямыми, не представляю. Ладно, пусть каждый ест лишь то, что ел у себя, пьет лишь то, что пьет дома. Гость должен уважать обычаи хозяина, но и хозяин должен чтить обычаи гостя…

Скилл внезапно застыл, потянул ноздрями. Глядя на него, насторожился Аснерд, а Тур вообще опустил нож и двузубую вилку. Придон, еще не поняв, в чем дело, проследил за их взглядами. Двое слуг водружали на середину стола роскошное блюдо. По виду оно напоминало паштет из печенки, хотя чувствовался некий странный запах, а в коричневую корочку были воткнуты нежные оранжевые цветы, испускавшие сильный аромат.

Тцар вежливо осведомился:

– Вас что-то тревожит, дорогие гости? Скилл помолчал мгновение, глаза смотрели исподлобья, а голос прозвучал ровно, даже чересчур ровно:

– Благородный тцар… не этим ли блюдом ты намерен угощать нас?

– Это на всех, – сказал тцар с натянутой улыбкой, – но, я надеюсь, вы тоже оцените умение нашего повара!

– Уже оценили, – ответил Скилл совсем холодно. – По достоинству.

Тцар встревожился, посмотрел на мага, потом на гостей, но даже Скиллу показалось, что тцар чересчур выказывает недоумение, слишком уж демонстрирует.

– И что не так? – спросил тцар.

– Мы не едим свинину, – ответил Скилл ровно. – Ваш повар, зная это, не стал подавать свинью в зажаренном виде, как вы едите обычно, но даже этот паштет он постарался украсить цветами, чтобы отбили запах. А ведь всем известно, что даже нечаянно съеденная свинина – большой грех для артанина.

Олекса ахнул, нож и вилка выпали из его пальцев, а рука взметнулась к плечу, где пальцы должны были ухватить рукоять топора. Тцар быстро взглянул в его белое от бешенства лицо.

– Вы – первые артане, ступившие в мой дворец!.. Мой повар мог вообще не знать, что артане едят, а что не едят. Или же не считал это уж очень большим проступком… и хотел, чтобы вы оценили его мастерство. Словом, не надо это рассматривать как враждебность! Если вам вид этой свинины так неприятен, я велю убрать, чтобы не смущать вас.

Он хлопнул в ладоши. Появились слуги, тцар указал на блюдо, но Скилл живо запротестовал:

– Ваше Величество!.. На благородный жест следует отвечать благородным. Я прошу вас оставить это блюдо на месте. Мы, правда, к нему не притронемся, но всем нам в самом деле доставит удовольствие видеть, как вы… будете есть это…

Он не договорил, смотрел прямо и чисто, однако даже Придон уловил глубоко спрятанное тяжкое оскорбление в адрес куявского тцара и всех на той стороне стола. Да, пусть едят это нечистое животное, пусть. Нет выше зрелища, чем видеть унижение врага.

Тцар, похоже, все же не уловил подтекста, небрежным движением головы отослал слуг в свои ниши.

Старый маг наклонился через стол к Вяземайту. Выцветшие от старости глаза смотрели серьезно.

– Я прошу меня простить, – сказал он серьезно, – я ни в коем случае не хочу никого обидеть… просто, как магу, мне важнее знать причины разных явлений или запретов, чем способы заточки мечей или как одним ударом разрубить двойной панцирь. Мне интересно, что лежит в основе запрета… есть свинину?

Вяземайт хмуро улыбнулся, кивнул в сторону Придона, Тура.

– Почему не спросить у них? Маг поморщился.

– Я знаю, что ответят. Что свинья – нечистое животное, ибо ест все… Ни одно животное не жрет все, только свинья! Это я уже слышал. Но ведь и человек ест все!

Вяземайт кивнул.

– Вот вы и ответили. Маг смотрел в удивлении.

– Не понимаю.

– Вы уже ответили, – сказал Вяземайт ровно. – Человек и свинья едят все. Мясо человека и свиньи неотличимо. В глубокой древности люди ели людей точно так же, как и всех прочих зверей. Потом, когда начали… подниматься по трудной дороге к богам, перво-наперво договорились не есть себе подобных. Но, как всегда, многие не соглашались. А когда запрет ввели силой оружия, так уж пришлось, ибо силой можно подчинить даже несогласных… то эти несогласные убивали людей уже тайком и ели, как и прежде. На базарах человеческое мясо продавали уже не как человечину, а как свинину. Я ж говорю, их мясо неотличимо. Затем, когда это стало совсем запретно, человеческое мясо могли есть только тцары, вожди племен. Но и они делали вид, что едят свинину. Так и не удавалось искоренить людоедство, что тянулось сотни и сотни лет… Если не тысячи. Людей ели, несмотря на все запреты! Только прятали под свинину… Человеческое мясо подавалось теперь не только как лакомство для сильных мира сего, но и для тех, кто отказывался, чтобы опорочить их… ибо вкусивший человечины лишался вечного царства на небесах и становился презираемым на земле.

Однорукий маг слушал с неослабевающим интересом. Придон ощутил, что сам с замершим сердцем прислушивается к этой жуткой истории.

– И тогда, – сказал Барвник понимающе, – решили запрет распространить и на свинину?

– Верно, – ответил Вяземайт. – Мы даже помним, когда это случилось. Однажды один из тцаров по имени Тантал, принимая могучего бога с другими богами, подал на стол мясо собственных детей.

Барвник ужаснулся:

– Как можно?

– У него были сотни жен, – отмахнулся Вяземайт, – и тысячи детей. А самое лакомое – плоть себе подобного! Так вот даже боги обманулись и начали поедать человечину, только сам Зевс, так звали бога тех народов, понял разницу в мясе, разгневался… Не помню, что было дальше, кого-то бил, наказывал, низвергал, но серьезного ничего не сделал. Или другой, царь Атрей, угостил Фиеста мясом его сыновей… Правда, потом Фиест сошелся со своей дочерью, а родившийся от такого союза Эгисф отомстил Атрею… Вот именно тогда наши жрецы и решили, что если даже боги обманываются, не в состоянии отличить человечье мясо от свиного, то надо запретить в наших землях и свинину… дабы никто никогда не отведал человечины даже по незнанию!

Барвник содрогнулся всем телом. Лицо его приняло землистый оттенок. Придону показалось, что его сейчас вытошнит. Однако, совладав с собой, однорукий маг сказал уже рассудительно:

– Ладно, что было, то было давно. Даже очень давно! Сейчас… сейчас даже говорить смешно, что человечину подадут на стол!

Вяземайт пожал плечами:

– Вы так уверены?

– Конечно, – ответил однорукий, потом вдруг наморщил лоб, в глазах появились осторожность.

– Я – нет, – ответил Вяземайт, – вы знаете почему. Куявский маг нехотя кивнул.

– Догадываюсь.

– Потому мы и соблюдаем тот завет Яфета. Он его ввел не зря, не зря! Много раз обжигался, видел, как другие обжигаются. Но простому народу можно и не объяснять причины. Яфет ввел – этого достаточно. А мы просто чтим память своего великого предка. У вас же, не имеющих великих предков…

Маг сказал удивленно:

– Разве артане и куявы не от одного корня? Вяземайт усмехнулся.

– Докажите!

– Но легенды…

– Да кого эти легенды убедят? На то и легенды. Но мы выполняем заветы своего предка, разве это не лучшее из доказательств, что мы – его дети?

Аснерд крякнул и, достав из-за пояса нож, который невесть как пронес, отхватил здоровенный кус жареной оленины и тут же принялся запихивать в рот, даже не поперчив, не посолив, не посыпав толченой душистой травой, что усиливает аппетит.

Щажард горестно вздохнул. За такой желудок он отдал бы свой заветный ларец с драгоценностями, даже земли за озером и богатейший лес на кордоне со Славней, только бы вот так же наслаждаться жизнью, аппетитом, уметь чувствовать голод, жажду!

А эти на пиру будут наслаждаться вовсю любой едой, даже простым свежеиспеченным хлебом, куда и трав-то никаких особых не добавляют…

Придон отрезал первый ломоть, от стола сладостными волнами накатывают умопомрачительные запахи, желудок уже растолкал в дальние кладовочки те куски, что получил раньше, умял, утоптал и приготовился хватать новые. Рядом двигались локти Скилла, он потянулся за мясом зайца, а Черево, примостившись в одиночестве за отдельным столом, сразу налил себе вина.

Придон уловил, что Тулей и старый маг не столько едят, сколько рассматривают артан. Он и сам постарался взглянуть на себя и артан глазами куявов: полуголые варвары, что среди пышных и разряженных куявов ведут себя как звери: рычат, громко хохочут, звучно шлепают один другого по широким потным спинам. Едят обеими руками, кости швыряют под стол. Хватают кувшины с плакун-травой и пьют прямо из горлышка, после чего брезгливые куявы не решаются налить себе в кубок и велят слугам подавать им другие кувшины.

Щажард морщился, кривился, а старый мудрый маг сказал ему негромко, но Придон услышал:

– Это тоже спесь…

– Спесь? – переспросил Щажард.

– Да, – ответил маг, чуть улыбнувшись. Посмотрел на артан и добавил: – Только другого рода.

Глава 8

Трусы, подумал Придон обозленно. Играете непонятными словами, а топоры в вашей жалкой стране мало кто умеет держать в крепких ладонях. Да, жалкая страна, жалкий народ, а мы – Артания, мы – кочевники, мы – Боевые Топоры, мы – «народ, идущий по верному пути». Ишь, своего советника назвал умным! Если про человека говорят, что он умный, значит, у него нет других достоинств.

Маг медленно положил на стол горстку орехов. Придон поймал на себе его взгляд. Судя по взгляду, старый маг ощутил его мысли, его ненависть, его злость, его страстное желание стереть Куявию с лица земли, а свою Артанию сделать единственной на свете. По телу прокатилась холодная волна, словно бросили в реку. Нет, в болото, со дна которого бьют ледяные ключи.

Он с трудом отвел взгляд, потянулся к блюду с мясом. На миг показалось, что коричневая поверхность шевельнулась, задержал руку, нет, померещилось, отрезал кусок и понес ко рту. Пальцы едва не выронили, мясо задергалось, сочный ломоть жареного мяса превратился в огромного отвратительного слизня. Слизень извивался, пытался выскользнуть. Маленькая головка поднялась, уставилась в лицо Придона блестящими глазами на стебельках.

Придон замер, глаза быстро отыскали Скилла, Аснерда, Вяземайта. У всех напряженные лица, Скилл подносит ко рту ломоть мяса, лицо каменное, но Придон знал все оттенки на лице брата, ощутил с ужасом, что Скилл видит то же самое, однако превозмогает себя, вот поднес кусок ко рту, старается не смотреть, откусил… На лице по-прежнему скрытое отвращение.

Тцар вдруг поинтересовался:

– Как вам наши блюда?

Скилл проглотил кусок, ответил вежливо:

– Спасибо, прекрасная кухня.

– В самом деле? – спросил тцар.

В его звучном голосе Придон уловил сильнейшее разочарование. Тцар слишком пристально всматривается в лица гостей, даже есть перестал, глаза едва не выскакивают из орбит, теряет лицо, для тцара это непристойно.

Аснерд отложил свой кусок и очень медленно, выигрывая время, резал ножом на мелкие части. Вяземайт вовсе застыл, только губы едва двигаются да брови сошлись на переносице, как два грозных войска.

Однорукий маг вздрогнул, глаза расширились. Придон уловил на себе его ищущий взгляд, затем липкое ощущение исчезло, глаза чародея обратились с подозрением к Аснерду, Вяземайту, даже к Скиллу.

– Прекрасная кухня, – повторил Скилл. Он взял второй кусок мяса, поперчил и отправил в рот. – Просто прекрасная…

Тцар смотрел с изумлением, управитель недовольно задвигался на месте. Оба одновременно оглянулись на чародея. Тот сидел с побагровевшим лицом, на лбу выступили капли пота. Губы тряслись, капли пота укрупнялись на глазах, одна медленно поползла, слилась с другой, и вот уже мутная струйка побежала, огибая седую бровь.

Гадкий слизень в руке Придона исчез, теплое мясо приятно грело пальцы. Он с жадностью отправил в рот, прожевал, на него посмотрели с изумлением. Он улыбнулся, кивнул, мол, прекрасная кухня, просто прекрасная.

Только Вяземайт сидел неподвижно. Темное от солнечных лучей лицо стало серым, как гранит. Жилы на шее вздулись, Придон ощутил, как от волхва вдруг пошла волна черной испепеляющей ненависти.

Чародей вскрикнул, вскочил. Тулей поморщился.

– Что случилось? Сиди, Барвник.

– Но…

– Сиди, – рыкнул тцар.

Придон отрезал мясо, ел, причмокивал, улыбался, делая вид, что все делает с огромным удовольствием, даже с наслаждением, но в желудке было холодно от мысли, что вдруг да это мясо все же превратится в жаб и слизней уже там, внутри?

Внезапно с той стороны стола пошла волна удушливой вони. Вяземайт глубоко выдохнул, взял с блюда ломоть мяса и посмотрел в глаза чародея. Тот снова поднялся, жалкий, трясущийся, а тцар, морщась, проревел:

– Что… что это?

– Мне надо уйти, – пролепетал однорукий маг.

– Вон! – рыкнул тцар.

Барвник метнулся из-за стола в сторону двери. Стражи поспешно распахнули перед ним створки. За чародеем тянулась по воздуху зеленоватая струя, похожая на редкий расплывающийся дым. Штаны сзади промокли и сильно отвисли. Скилл отложил недоеденный ломоть мяса прямо на стол и сказал вежливо:

– Да, было очень вкусно.

Аснерд отшвырнул недогрызенную лапку, даже выплюнул недопережеванный кусок прямо на середину стола и сказал недружелюбно:

– Да, очень. Даже очень.

А Тур, что раньше не раскрывал рта, буркнул:

– А запах, запах… Я имею в виду, от… этих блюд.

Придон ликовал молча, а Вяземайт хладнокровно наверстывал то, в чем приотстал за время поединка. Тцар хмуро смотрел, как он ловко, со знанием куявских манер перчит и солит, заворачивает в пряные листья и умело откусывает с острого края. Черево улыбнулся и тайком подмигнул артанам, а Щажард хранил бесстрастное молчание. Судя по его брезгливому лицу, ему претили эти детские стычки магов.

Тцар поинтересовался у Вяземайта:

– И долго он будет… так? Вяземайт пожал плечами.

– Всю жизнь. Тцар нахмурился.

– Мне он нужен. У меня это сильнейший дворцовый чародей.

– В Артании обходятся без чародеев, – сказал Скилл вежливо.

– Здесь – Куявия, – напомнил Тулей чуть суховато.

– В Артании создали топоры, – ответил Вяземайт с присущей волхвам и жрецам загадочностью, – в Куявии – щиты.

– Что это значит? Вяземайт вежливо улыбнулся.

– Это значит, что мы многое не умеем из того, что умеете вы.

– Это верно, – согласился Тулей довольно. – Мы многое… Э-э, значит, ему придется самому, да? Как выкарабкаться?

– Вы мудры, тцар, – ответил Вяземайт с поклоном. – У нас бедная магия, да и то все наступательная. Защитной у нас почти нет. Потому я даже не пробовал защищаться от… шуточек. Я просто, просто…

Щажард впервые нарушил молчание, шевельнулся, сказал:

– Просто по-артански нанес удар в лоб. Могучий тцар, наши гости прибыли издалека. Они не простые люди, а великие герои. Это уже… известно. Потому и не прибыл наш полководец Дунай-богатырь, потому что… гм… ему уже известно. Ну, известно… Хорошо бы узнать их мнение о нашей стране, нашей обороне, наших обычаях…

Скилл взглянул на Аснерда, на Вяземайта, им говорить, но в это время наверху без скрипа отворились двери, Придон увидел полосу света со второго этажа, там появилась женщина в дорогих одеждах. Она спускалась по лестнице очень медленно, двигались только ее ноги, лицо оставалось мертвенно-неподвижным. Все повернули головы и смотрели, как она грациозно переносит себя со ступеньки на ступеньку. За нею шел человек в ослепительно белом плаще и в белой остроконечной шляпе. Только лицо выглядело чересчур смуглым. Пальцы в толстых перстнях, ладони выкрашены белой краской, дальше тонкие кисти прячутся в широких рукавах плаща.

Волосы женщины напомнили Придону родные горы после лесных пожаров, такая же остроконечная башня смугло-черных волос, золотые ленты обвили так плотно, что виден только желтый блеск. Жемчужные нити умело вплетены в волосы и спускаются к плечам. В ушах сверкают огромные серьги, что тоже вытянулись вниз, касаясь плеч. Шея укрыта в три ряда драгоценными камнями, которые переливаются всеми цветами, стреляют искорками, от них по стенам побежали цветные зайчики.

Обнаженные до самых плеч руки густо унизаны жемчужными нитями, а золотые браслеты блистают при каждом движении множеством рубиновых камней. Платье расшито красными цветами, подол тянется по мраморным ступенькам, все выглядит величественно и красиво.

Мужчина, по мнению Придона, больше походил на воина, чем на мага. Женщина произнесла глубоким красивым голосом:

– Мы видели, как выскочил Барвник. На нем… горел халат. Что-то случилось? Тулей проворчал:

– Просто приболел. У него жар. Не волнуйся. Женщина сказала:

– Тогда пусть побудет Горасвильд? Он может понадобиться. У вас такие гости…

Щажард опустил голову и рылся в вазе с орешками с таким видом, словно надеялся найти среди них золотой слиток. Тулей поморщился.

– Нет необходимости, – ответил он резче. – Не мешай нам!

Женщина скользнула холодным взором по артанам. Придон ощутил на обнаженной коже легкую снежную пыль. Женщина, однако, подошла к столу, но тцар поднял голову и уставился на нее тяжелым взглядом. Ее красивое бледное лицо слегка дрогнуло, в нем появилась неуверенность, на скулах проступили красные пятна. Женщина опустила пальцы на спинку стула, оглянулась на молодого спутника. Тот слегка качнул головой.

– Ну хорошо, – произнесла женщина ровным голосом, Придон ощутил в ее голосе холод стального клинка, – хорошо, беседуйте… Если понадобимся, мы с Горасвильдом будем в соседнем зале.

Она повернулась, Придон успел перехватить взгляд, полный ненависти, который она метнула на тцара. Да и артанам, свидетелям ее унижения, взгляд не сулил ничего доброго.

Когда за ними захлопнулась дверь, чересчур громко захлопнулась, тцар потер лицо широкой ладонью, он сразу стал выглядеть старше и утомленнее.

– Моя супруга, Иргильда… И маг Горасвильд, который… помогает ей в ее проблемах. Так о чем мы вели неспешную беседу?

Щажард с раздражением отбросил скорлупки, Черево вздрогнул, встал и почтительно поклонился грозному властелину.

– Великий тцар!.. – провозгласил он пропитым голосом. – Наши гости… мои гости, прости, в Куябе по торговым делам. Нашим странам пора возобновить торговлю, ибо у артан есть то, что нужно нам, а у нас немало того, что пригодилось бы им…

Тцар кивнул, без всякого удовольствия лущил орехи и выкладывал пустые скорлупки в длинную цепочку. На лбу собрались морщины, отстраненный взгляд проникал сквозь орехи, чашу и стол, уходя в глубь земли. После долгой паузы Щажард поинтересовался:

– И что наши доблестные гости заметили достойное для торговли?

Скилл ответить не успел, тцар очнулся, обвел всех взором царствующего льва, великолепно небрежным жестом отмахнулся от канцлера, как от мелкой мухи.

– Да хватит о делах! Расскажите, герои, что интересного увидели вообще? Здесь, в моей стране? У правителя глаза привыкают, многие язвы остаются незамеченными. А вы, с вашим свежим взором сынов Степи…

Скилл сказал медленно, с неспешностью, словно отвечал не сын могущественного тцара, а сам тцар могучей Артании:

– Нам знаком мир твоей страны, тцар. Нового ничего не увидели, ибо ни башен магов, ни лежбищ драконов нам не показали… Правда, мы посмотрели, как ваши лучники упражняются… Очень интересно! Нам очень понравилось. Встретили и вашего полководца, неустрашимого Дуная…. Кстати, где он? Но это пустяки. Я не хочу отнимать у вас время, вы заняты очень важным делом, я сам люблю эти орехи… потому сразу скажу о главном.

Придон задержал дыхание. Вся душа тряслась и отчаянно молила брата, чтобы он сказал все правильно, чтобы тцар понял и принял.

– Говори, – обронил тцар.

Он с легкостью расколол орех двумя пальцами, лицо стало строже, а глаза – внимательнее.

– У тебя есть дочь, – сказал Скилл просто. – Ты ее любишь и бережешь больше всего на свете. У меня есть брат, вот он сидит… взгляни!.. которого я люблю и пытаюсь тоже защитить даже от падающего с дерева листочка, хотя о его голову можно разбить все скалы Куявии, ха-ха!… Я хочу, чтобы ты отдал свою дочь за моего брата. Уверен, что мой дядя, он сейчас замещает моего отца, тцара Артании, даст добро на этот брак.


Наступила мертвая тишина. Даже артане сидели не дыша, а у тцара дыхание перехватило от гнева. Лицо медленно начало наливаться кровью. Послышался хруст, из кулака посыпались измельченные в пыль орехи. Брови сдвинулись над переносицей, под сводами прогремели первые раскаты грома, молния в полумраке блеснула пока еще слабо, даже не молния, а зарница, предвестница страшной грозы.

Неожиданно подал голос Щажард.

– Тцар, – обронил он с почтительным предостережением, – ты всегда был мудр и осторожен. Потому Куявия вот уже много лет процветает, стада множатся, народ тебя славит. Ты давно уже… давно!.. не принимал быстрых решений.

Тцар метнул в его сторону лютый взгляд. Грудь оставалась вздутой, как у петуха перед мощным «кукареку», от всего могучего тела пахнуло жаром, повисла мертвая тишина. Тцар медленно выдохнул, но гнев во взоре остался, а брови как будто сцепились на переносице.

– Ты прав, – сказал он сдавленным голосом. – Быстро решают только пастухи. У них овцы… да еще коровы. А дочь тцара… это не просто молодая девушка. Это еще и выбор: с кем дружить, с кем воевать. Идите, мы ответим… через неделю.

У Придона вырвался горестный вскрик. Аснерд больно ткнул в бок кулаком. Скилл покачал головой.

– Тцар, мы собирались завтра вернуться в Артанию. Мы – сыновья тцара! Мы тоже не можем, подобно пастухам, проводить дни в праздности и глядений на плясунов!

Тцар нахмурился, сердце Придона сжалось, сейчас выгонит, но снова Щажард вклинился со своим вкрадчивым голосом:

– Идите, а я постараюсь уговорить могучего тцара решить вопрос до завтра. Если надо, соберем Совет, но… решим.

Черево все еще вздрагивал, хотя никто их не вязал, двери захлопнулись за их спинами, а стражи не пошли за ними, угрожая копьями. Глаза бера стали круглыми, как у совы. Внизу ждали носильщики, но Черево подозвал их жестом умирающего героя, те, не удивившись, взбежали по мраморным ступенькам, опустили носилки. Черево со вздохом повалился на подушки.

– Вам повезло, – сообщил он артанам. – К счастью, с ним мудрый Щажард. Он вас не любит, но всегда подсказывает тцару верные решения.

– Надеюсь, – буркнул Скилл. Он выглядел рассерженным. – Хотя решить можно было сразу. Все же ясно.

А в покоях, которые только что оставили, Тулей все еще злыми глазами смотрел на дверь, за створками которой исчезли обнаглевшие варвары. Грудь вздымалась, птицы начинали двигаться по халату, как ящерицы, а ящерицы то вылезали на самые видные места, то прятались между складками.

– Ну, – прорычал он. – Что у тебя на уме? Тебе не кажется, что они просто издеваются? Ищут повод к войне?

– Тцар, – сказал Щажард, – тцар!.. Нам в это трудно поверить, но это в самом деле так: бедные дикари рассматривают себя и свою бедную страну как ровню нам, нашей могучей и просвещенной Куявии! Этот дикарь не понимает, что он наносит тебе оскорбление. Он в самом деле уверен, что это вполне равный брак. Ведь наше сокровище, Итания, – дочь тцара, а тот молодой дикарь с лицом в шрамах – сын их степного вождя, которого тоже осмеливаются именовать тцаром!

Он говорил и говорил, голос журчал, как ручеек в саду, где тцар любит уединиться со своими думами. Напряжение незаметно улетучивалось, взамен пришел такой покой, что тцар подозрительно посмотрел на советника: не пользуется ли магией?

– И что ты советуешь? – буркнул он. Щажард сказал настойчиво:

– Великий тцар, что ты теряешь?.. Этим дикарям все равно не получить наше сокровище. Но прямо вот так взять и отказать… чем будем отличаться от этих простых и прямых, как их стрелы, дикарей? Нет, надо убить двух зайцев одной стрелой, что значит – быть настоящим куявом?

Тцар буркнул досадливо:

– Да знаю, знаю. Это я погорячился. Давно не слышал дерзких речей. Как он осмелился? Щажард робко улыбнулся.

– Скромность, конечно, украшает, но на хрена настоящему артанину украшения? Он говорит, что думает.

– А думает, что оказывает нам честь?

– Ну да, Ваше Величество. Это же – дети богов! Тулей зло расхохотался, Щажард умело передразнил надменных дикарей, спросил уже без прежней ярости:

– Что у тебя на уме?

– Если нужно для дела… – начал Щажард вкрадчиво.

– То что? – спросил Тулей с подозрением.

– То я могу Вашему Величеству подерзить вдоль и поперек, чтобы вы начинали привыкать. Тулей отмахнулся:

– Не надо. У тебя слишком злой язык. Что предлагаешь?

– Вернувшись к нашим баранам, то есть артанам, замечу вам почтительно, что жених всегда должен доказывать, что он достоин. Не так ли? Так было везде и так пребудет вовеки. Твое право проверять достоинство так, как считаешь нужным. Можно, к примеру, запросить как выкуп за невесту тысячу табунов скота… Увы, это, немыслимое для любого куява, легко сделают многие артане. Можно потребовать доказать свою силу и удаль в поединках с твоими богатырями, но… боюсь, мой повелитель, что эти братья могут выйти победителями. Ты сам их видел.

– Видел, – ответил тцар. Он зябко передернул плечами. – Звери! Да чтоб я таким отдал свою дочь…

– Вот-вот. Но можно послать за чем-то, откуда этот жених не вернется.

Тулей задумался. Он чувствовал, что Щажард к чему-то подталкивает, но мысль уже пошла пробираться через топкое болото мелочных ежедневных забот правителя великого царства, которому уже не остается времени на великие свершения…

– Есть такое, – вырвалось у него. – Есть! Волшебный меч бога Хорса! Пусть соберет его обломки и доставит мне.

Щажард кивнул. В глазах его тцар прочел тщательно скрытое удовлетворение.

– Мудро, – обронил Щажард.

– А выполнит?

– Ты мудр, тцар, – сказал Щажард и слегка поклонился. – Ты мудр и велик!.. Даже если этот дикарь сумеет выполнить хотя бы наполовину…

Оба посмотрели друг другу в глаза, оба одновременно улыбнулись, как две гиены над трупом. Даже в самых бедных домах простолюдинов вечерами любят рассказывать, что волшебный меч бога Хорса, натворивший так много бед, однажды отобрал у бога и разломал на части один маг неслыханной мощи. Многие летописи хранят описание, как этот рассвирепевший чародей, с красными, как пламя, волосами и страшными зелеными глазами, ужасный обликом и свирепый нравом, пытался уничтожить меч вообще, но есть деяния, недоступные никому на свете. Тогда чародей отломанную рукоять закопал где-то в Куявии, лезвие – в Славии, а ножны спрятал в Ар-тании. Многие герои пытались отыскать меч и собрать воедино, но уцелевшие возвращались с пустыми руками.

– Даже, – повторил Щажард с нажимом, – если этот дикарь сумеет доставить хотя бы рукоять… или ножны! Хоть что-то, но отыщет все-таки, у тебя появится сокровище.

– Хорошо бы – отыскал, – сказал Тулей с сожалением. – Скажем, рукоять. С нее, говорят, надо начинать поиски.

– С ножен, – поправил Щажард. – Обломки меча нельзя брать в руки… это еще одно заклятие, что наложил тот маг.

– Пусть ножны, – согласился Тулей. – А потом пусть и сгинет. Второго героя послал бы за другими обломками… Ведь еще не родился герой, который сумел бы отыскать и собрать все три обломка.

– Да еще и вывезти из чужих земель! – добавил Щажард. – Ведь все наши войска, что посылались в Славию, просто исчезли, великий тцар. Мы даже не знаем, что у них… там.

Тулей звучно хлопнул в ладоши. Слуга вошел с широким подносом в руках. На этот раз в крохотных тарелочках были умело зажаренные кузнечики и сушеные личинки яблочного жука.

Щажард поморщился: как ели эти проклятые артане, как пожирали все, до чего дотягивались руки! Прежнее недоброжелательство превратилось в устойчивую злость, он сказал раздраженно:

– У них сила быков, у нас – мудрость. Что из них правит миром, видно по ребенку, что ведет быка на пастбище… или на бойню.

Тцар жевал рассеянно, глаза смотрели вдаль, взор проникал сквозь стены. Снова Артания! Предложение о торговле, столь нужное для Куявии, однако даже в нем чуется новая угроза со стороны этих кочевников, варваров, именующих себя народом Боевых Топоров. А еще – «Народом, идущем по верному пути». Им противостоят два, конечно же, подлых народа, укравших у них законное право быть единственными сынами Яфета! Рождаемость высока, все новые и новые отряды выплескиваются кипящими волнами и разбиваются либо о защиту куявов, либо бесследно исчезают в лесах Славии. Но юных героев это не страшит, не страшит.

А здесь этим дикарям… то бишь героям, конечно же, не дает продвинуться и пограбить всласть подлая страна колдунов, что раздражающе несокрушима именно в защите. Правда, эта несокрушимость достигается башнями магов высоко в горах, их мощь от подземных источников колдовской воды, потому сама Куявия никогда не переходит в наступление, не вторгается в земли Артании. Это подается как полное миролюбие Куявии, но если честно, то никакие войска куявов не выдерживают сражений в открытом поле.

Итак, неустойчивый мир… Более выгодный Куявии, Артания не только богаче неисчислимыми стадами скота, что бросается в глаза в первую очередь, но у нее и шахты богаче, там железная руда выходит прямо наверх, золотые жилы из самородков с голубиное яйцо, так что торговать с нею выгодно. К тому же торговлей удается расшатывать железную доблесть артан, внедрять у них куявскую роскошь, что обязательно смягчает звериные нравы.

А где не удается повернуть по-своему, то надо как можно дольше тянуть, откладывать, находить причины для проволочек. И всегда успех сопутствует терпеливым куявам.

– Он будет совсем сумасшедшим, – обронил Тулей, – если пойдет искать этот меч. Щажард развел руками:

– Да, безумец. Разве я доказываю, что он разумен?.. Но, великий тцар, а разве был разумным я, когда оставил ремесло плотника, которое кормило и давало уважение односельчан, и пошел искать… незнамо что? Я сто тысяч раз мог погибнуть, околеть, замерзнуть, упасть в пропасть, подохнуть с голоду. Не говоря уже, что в лучшем случае уцелел бы и вернулся к старости обратно, позабыв мастерство плотника, и доживал бы век, кормясь подаянием?..

Тцар буркнул, морщась:

– Но тебе повезло. Ты где-то на что-то наткнулся. Теперь ты бодр, как молодой бычок, а кости твоих сверстников уже обгрызли черви. Но тебе просто повезло!

– Повезло, – согласился Щажард кротко. – Но если бы я не оставил ремесло плотника и не свершил это безумство… повезло бы мне? А ты, пресветлый тцар? Ты мог бы жить припеваючи в добре и холе в своем крохотном Червячинске.

Кто тебя заставил собрать горстку сумасшедших и пойти на Куябу?.. Ведь явившийся из неведомых глубин и захвативший трон Ютигга был силен, за его спиной стояли могучие демоны. Это было безумство – выступить против самого Ютигги!

Тцар усмехнулся, расправил плечи. На миг в грузном правителе проглянул прежний отважный воин с яростными глазами и перекошенным в страшном боевом кличе ртом. Но только на миг, а нынешний тцар повозился в кресле, устраивая расплывшееся тело среди подушек, буркнул:

– Ты прав, это было безумие. Сейчас я бы ни за что… Его передернуло, на лице проступило отвращение. Щажард поклонился, сказал с нажимом:

– Но ты это сделал. Все знали, что безумство выступить против Ютигги! И сам Ютигга это знал. И все-все знали. Но ты выступил, ты вошел в Куябу, ты разгромил, захватил, поверг, растоптал… Ты сел на трон, и счастливая Куявия пела тебе благодарственные гимны!

Тулей хмыкнул, но лицо посветлело, а в глазах блеснула гордость. Даже плечи с натугой распрямил, словно услышал прежние победные трубные звуки.

– Не понимаю, зачем ты…

– Не отвергай артанина, – посоветовал Щажард. – Он скорее всего сам голову сломит. Такие долго не живут! Это песни о них живут долго. Живут и рождают новых героев… Но если этот артанин совершит то, что ты ему велишь, он из нашего… прости, теста. Прости, что равняю себя с тобой, но я не о знатности… а о том безумстве, которое по воле богов посещает немногих. Мне был глас, чтобы я бросил ремесло плотника и шел искать нечто, тебе был зов, что надо либо пасть в неравном бою, либо освободить страну от чужеземного захватчика… а этому артанину велено пасть к ногам твоей дочери!

Тцар буркнул:

– К ее ногами пали все женихи Куявии.

– Что их ведет? – спросил Щажард со скептицизмом. – Одних – жажда породниться с тобой, других – твои сокровища, третьих – жажда овладеть таким цветком, как твоя дочь, и бахвалиться перед остальными… Но только артанина ведет сила, более могучая, чем все в человеке. Любовь – та странная мощь, что ставит человека вровень с богами. Пусть над ним смеются дурни, но мы с тобой ведь не дурни? Ты помнишь, что о тебе говорили, когда ты начал созывать людей в поход на Куябу?

Тулей потемнел, брови сдвинулись, глаза выкатились, налились кровью. Он задышал часто, опомнился, выдохнул, сказал сварливо:

– Черт… Не напоминай о том позоре, тех унижениях и тех плевках, через которые прошел!.. Как я жаждал с ними расправиться! Как ночами представлял все те пытки и казни, через которые проведу мерзавцев, чтобы умирали долго, медленно!.. А уже потом, когда победил и сел на трон, уже велел позвать палачей… но понял, что пришлось бы перевешать всех, с кем тогда сталкивался, говорил, общался.

Щажард тонко улыбнулся.

– Зато заслужил славу мудрого, доброго, всепрощающего, справедливого правителя.

– Да не от всепрощения, – огрызнулся Тулей. – От бессилия! Вот и живем теперь среди… среди…

Щажард подсказал мягко, в голосе глубокое сочувствие:

– Среди нормальных. Сами тоже нормальные. Уже. Но мы еще помним, хоть с каждым днем все слабее, что такое – безумство!

Тулей вдруг зябко передернул плечами. Голос дрогнул:

– Ты так его хвалишь… А что, если в самом деле соберет… меч?

– Жизненный опыт, – сказал Щажард тихо, тцар уловил печаль в голосе, – да и немалые жизненные наблюдения говорят, что все влюбленные клянутся исполнить больше, чем могут, но не исполняют даже возможного!.. Что им застит глаза, не знаю. Наверное, слишком стар, чтобы понять. Но это значит, что дикарь не соберет весь меч. Погибнет в поисках. Но… возможно… только возможно!.. что сумеет добыть и принести хотя бы рукоять или ножны.

Тулей подумал, кивнул:

– Да, уже это было бы неплохо. Решено!

– Но пару дней надо взять на раздумья. Для важности. Простой народ… а артане все простые, как муравьи, будут уважать больше.

Глава 9

Скилл с воеводами отправился в корчму при постоялом дворе. Звали и Придона, но Придон только представил это затхлое помещение с запахами кухни, кислого вина и дешевого пива, скривился. В Куябе достаточно чудес, лучше уж походить по городу.

Аснерд многозначительно заметил, что в корчме не только пьют, там разный народ бывает, очень разный, но Скилл обнял воеводу за плечи и увел, сказав, что Придону сейчас не до интересов Артании.

Немного пристыженный, Придон вспомнил, что в корчме всегда можно узнать многое от торговцев, контрабандистов, его спутники умеют совмещать приятное с полезным, но вдруг с ужасом ощутил, что в этот момент для него в самом деле интересы Артании как-то поблекли.

Он крикнул мальчишке:

– Оседлай коня!

– Господин собирается уезжать?

– Нет, – ответил Придон, – немного поброжу по городу.

Мальчишка удивился:

– На коне?

– Не на козе же, – ответил Придон, он не понял, что удивило малолетнего куява.

Мальчишка торопливо оседлал его жеребца. Придон прыгнул в седло и сразу ощутил себя намного увереннее и сильнее. И потому, что смотрит с высоты рослого коня, и потому еще, что за плечами огромный боевой топор. Кто бы ни посмотрел, сразу начинает разговаривать уважительно.

Правда, когда выехал за ворота, некоторое время чувство неправильности не оставляло, но незаметно улетучилось, как сырость на ярком солнце. Копыта стучат звонко, он на рослом коне поглядывает на всех и на все свысока, а народ пугливо обтекает его, как зайцы, что страшатся приближаться ко льву.

Конь шел бесцельно, Придон очнулся от сладких грез, когда улочка сузилась так, что ноги в стременах начали задевать стены. Дома с обеих сторон старые, из выщербленных камней, а вместо плит под копытами глухо звенит простой булыжник. Да и тот либо торчит, как гнилые зубы, либо камни провалились в землю, словно в топкое болото.

Встретил двух нищих, еще мальчишки играют в стукалку у стены, да на перекрестке с такой же узкой и бедной улицей прямо на земле сидит, прислонившись к нагретой солнцем стене, довольно молодой парень. Придон увидел у него на скрещенных коленях доску с натянутыми струнами, парень с полузакрытыми глазами рассеянно трогал их кончиками пальцев. Он касался струн неторопливо, но звуки рождались нежные, приглушенные, слегка печальные. Придон вздрогнул, в его сердце отозвалась такая же струна.

Конь остановился, навис над певцом, как огромная скала. Певец приоткрыл один глаз, Придон поморщился. Глаза певца красные с перепоя, веки опухли, тяжелые, под глазами мешки. Придон уже придавил конские бока, посылая вперед, но струны зазвучали снова. Рука сама по себе натянула повод.

Словно насмехаясь, певец, не открывая глаз, пощипывал струны, а в груди Придона отзывалось сладкой болью. Почему-то всплыло лицо Итании… нет, оно и не исчезало, но просто наполнилось красками, улыбнулось, ее губы слегка полураскрылись, словно она говорит ему что-то неслышимое.

– Хорошо играешь, – сказал Придон грубо. Он старался сбросить с себя наваждение. В Куявии все колдуны, все стараются одурачить честных артан. – Лови монету!.. А что-нибудь воинское умеешь?.. Или только о цветочках?

Он захохотал громко и нагло, как должны смеяться мужчины. Певец подобрал монету, теперь глаза раскрыты, кивнул, хриплый с перепою голос стал подобострастным:

– Мы всё должны уметь, великий воин!.. Иначе кому такие нужны?

Пальцы быстро забегали по струнам. Придон услышал грозный рев боевых рогов, затем донесся стук копыт, это один всадник, за ним скачет сотня, а вот уже несется неудержимо вся лава, гремит боевой клич, на солнце грозно блещут вскинутые над головой боевые топоры!.. Вот лязг металла, ржание раненых коней, яростные крики воинов, стоны раненых, призывы вожаков отрядов, снова рев боевого рога, грохот, крики, звон металла, жуткий свист летящих стрел…

Он втянул голову в плечи, захотелось укрыться щитом от удара сверху, но струны зазвучали иначе, он ощутил, как из-за туч выглянуло солнце, жаркие лучи упали на его обнаженные плечи, ласково согрели спину, уже нет никакого ратного поля, он идет через цветущий луг, сочная трава колышется на уровне пояса, всхрапывают сытые кони, над головой щебечет беспечная птаха…

…И вдруг на синее чистое небо с севера быстро двинулась невиданно черная тяжелая туча. Оттуда бьют молнии, а в земле вспыхивают огни. Стена огня идет в его сторону, он оглянулся в страхе, но с той стороны вздыбилась отвесная каменная стена, уперлась в небосвод так, что там затрещало, посыпались крупные осколки хрусталя. А туча все ближе, огонь торжествующе ревет, ветер донес волну жара, закрылся руками, но чувствует, как вспыхивают брови, горят волосы, а глаза от страшного жара высыхают и лопаются.

Он вскрикнул, отпрянул, едва не рухнул с седла. Конь беспокойно переступил с ноги на ногу. Видение исчезло, снова сидит на верном артанском коне, весь дрожит и уже покрылся гадким липким потом, а оборванный певец все так же перебирает струны, что-то поет на своем языке хриплым пропитым голосом. С губ Придона сорвалось проклятие. Певец оборвал песнь, смотрит снизу вверх. Придону почудилась в глазах певца затаенная насмешка.

– Достаточно ли героическая песнь? – спросил он негромко.

Придон, все еще вздрагивая, выудил из кармана все монеты, бросил прямо на музыкальную доску. Певец довольно вскрикнул, узнав по блеску благородное золото.

– Ты щедр, великий воин, – сказал певец. – Ты в самом деле щедр!

– Ты колдун? – спросил Придон.

Певец отшатнулся, даже стукнулся затылком о стену.

– Зачем мне эти глупости? – спросил он. В голосе певца Придону почудилась обида. – Я намного сильнее… Зачем мне?

Придон пробормотал:

– Сильнее?.. Что за дурь… Правда, я теперь уже и сам не знаю, где у вас кончается дурь, а где начинается… другое.

Конь послушно двинулся вдоль домов. Придон с усилием выпрямился, развел в сторону плечи и выпятил грудь, чтобы солнце красиво играло на широких пластинах мышц. Но в черепе все еще звучали то боевой рог, зовущий в схватку, то змеиное шипение молний, что бьют в землю совсем близко, то совсем некстати всплывало прекрасное лицо с удивленно вскинутыми бровями.

Бог, мелькнула суматошная мысль. Бог посещает и этого певца. Не может человек говорить… вот так!

Он ездил бесцельно, стараясь убить время, часто задирал голову к небу. Орлы выглядят крохотными крестиками на чистом небе, ястребы, тоже застывшие неподвижно, пару раз заметил настолько медленно плывущие клинья журавлей, что надо долго стоять и смотреть, чтобы увидеть, как перемещаются. Но ни одного дракона, а, по хвастливым слухам, именно драконы и есть основная мощь Куявии…

Правда, есть еще башни магов, но те не сдвинуть, а десяток драконов могли бы рассеять, просто разметать конную армию артан в чистом поле, где не спрятаться в пещеры, за стены. Придон часто представлял себе страшную картину, когда с неба снижаются громадные драконы, на спинах куявы с дротиками и луками, а сами драконы плюются таким огнем, что вспыхивает степь, начинает гореть земля. Всякий раз он содрогался от ужаса и беспомощности, но потом начал ломать голову, почему же куявы не присылают такую армию? Заверения, что куявы такие мирные и добрые, – брехня, нет такого соседа, чтобы не воспользовался силой и не оттяпал у более слабого кусок земли, не заставил платить дань золотом, товарами и людьми.

Были слухи, что драконы не могут улетать далеко от гор, где гнездятся, другие говорят, что огня у дракона хватает только на три выдоха, после чего обязательно садятся и долго отдыхают, а если такой сядет в артанской степи, там он не намного сильнее степного льва, а тех бьют копьями даже подростки.

В корчме за обильно накрытым столом сидели только Вяземайт со Скиллом и Аснердом. Олекса и Тур умолили сурового отца отпустить на улицы куявского града: когда еще побывают!

Вяземайт посоветовал добродушно:

– Пусть идут. У тебя дети степенные. Молодые, а уже держатся осмотрительно, лишнего слова не брякнут. Что с такими орлами случится?

Аснерд махнул рукой, счастливые сыновья умчались. Скилл сказал озабоченно:

– Что-то Придон задерживается. Вяземайт сказал с кривой улыбкой:

– Он горяч, но умеет сдерживаться. За него не переживай. Он уже увидел, что все куявы нас ненавидят и боятся, но на эту мелочь не обращает внимания… В таких случаях стоит замечать только тех, кто ненавидит вдвойне. Или кто ненавидит не артан вообще, а именно тебя… Могу сказать, что к числу наших врагов добавились такие могущественные люди, как жена тцара…

Аснерд хрюкнул:

– Это Иргильда, что ль? А мне она показалась вполне, вполне… Чем-то раздражена, но с этим можно поладить. Я даже знаю как.

Вяземайт захохотал. Победно захохотал, запрокидывая голову к потолку, показывая крепкие желтоватые зубы.

Скилл спросил с любопытством:

– А что Аснерд сказал не так?

– Сказал? – переспросил Вяземайт, хохоча. – Он не сказал, он брякнул!

– А что брякнул?

– Все… – едва выговорил Вяземайт, – все не так!.. Он не знает, за что Иргильда так ненавидит однорукого мага! За что готова разорвать на мелкие клочья, растереть в муку…

– За что?

– Тулей, захватив трон, нуждался в поддержке местной знати. Он взял в жены дочь самого крупного из беров, чьи земли занимали хорошее положение, а родовые замки превратил в крепости. Надо сказать, что Иргильда тогда была молода и очень красива.

Аснерд сказал с неудовольствием:

– Да она и сейчас ничего. А я бы сделал ее еще моложе.

– Не сделал бы, – заверил Вяземайт радостным голосом. – Щас скажу почему. Тцар часто уезжал на кордоны, надо было замирять соседей, а молодая красавица, оставшись одна… гм… да и чувствовала она, что они с Тулеем не ровня, что ее могли бы выдать за человека более благородного происхождения.

– Дура, – обронил Аснерд веско.

– Еще какая, – согласился Вяземайт. – Теперь эти благородные беры ему сапоги чистят! А он – тцар. Так вот, когда Тулей дознался, что на их супружеском ложе перебывала половина мужчин из дворца, он… не стал ее казнить или искать виновных среди мужчин, что вообще-то мудро, кто из нас бы увильнул от соблазна? Он просто велел однорукому запечатать ей лоно. И с того времени никто из мужчин больше не может… Отныне Тулей уезжал на войны, а Иргильда в бешенстве окружала себя магами, знахарями, чародеями, но, увы, заклятие однорукого намного сильнее.

Скилл сказал задумчиво:

– Понимаю, почему у нее такое лицо.

– А кто этот Горасвильд? – спросил Аснерд.

– Маг, который задержался дольше всех, – отмахнулся Вяземайт. – К тому же – красавец. Обещает, что вот-вот снимет заклятие. Вообще-то он не один вертится вокруг Иргильды. Это от нее слухи, что тцар болен, а когда умрет, она расправится с его сторонниками… На сегодня уже отколола от Тулея половину двора!

Он видел на лицах обоих артан нескрываемое отвращение. Интриги, сплетни, тайные слухи, заговоры… И среди этой гнили расцвел такой дивный цветок, как Итания? Бедный Придон…

Вяземайт добавил вдруг очень серьезно:

– Да, еще забыл сказать. Теперь и мы для нее – враги.

– Тю на тебя, – удивился Аснерд. – А мы при чем? Вяземайт хмыкнул, мол, сам догадайся, а Скилл сказал серьезно:

– Это понятно. Мы видели, как Тулей цыкнул на нее, как на собачонку. Свидетели ее унижения! С другой стороны, Тулей прав: нельзя наглеть до такой степени даже жене. Когда надо, ее позовут. А то вломилась, как кабан в камыши. Еще и чесальщика спины привела…


Им снова пришлось оставить боевые топоры и даже поясные ножи при входе во дворец тцара. Сердце Придона всхлипывало от изнеможения. Наконец-то его день, наконец-то примерзшее к земле время сдвинулось, вот уже открываются врата…

Снова роскошные залы, один другого краше. К Череву подошел придворный бер, пошептался. Черево кивнул, повернулся к артанам.

– Тцар принимает послов. Нам предлагают пока, чтобы не скучали, посмотреть дворец, диковинки…

У Придона вырвался вскрик. Скилл усмехнулся, сказал негромко:

– А почему нет? Надо знать, где что лежит.

Во дворце им долго показывали роскошь палат, сокровищницы, доспехи древних воителей, магические кристаллы, волшебные вещи… Но, как заметили артане, равнодушный к украшениям из золота Аснерд все же оживал, когда видел молодых хорошеньких девушек, а их, как нарочито, проводили перед ними часто.

Скилл ткнул его кулаком в бок.

– Седина в бороду, бес – в ребро?

Аснерд погладил чисто выбритый подбородок, глаза его выкатились из орбит, провожая взглядом молоденькую служанку, что несла через зал кувшин на плече. По обычаю куявов обнажена до пояса, юная, грациозная. Покрытые тонким солнечным загаром молодые груди торчат дразняще. Она перехватила жадный взгляд артанского воеводы, ее губы раздвинулись в загадочной усмешке, которую можно истолковать как угодно.

Она уже скрылась, а воевода смотрел в ту сторону, не замечая украшенных серебром и золотом стен, статуй, выкованных из чистого золота массивных светильников.

– Где седина? – спросил он запоздало. – Пока мужчина бреется, у него седины не бывает.

– А на голове? – уличил Скилл.

– На крыше может лежать снег, – ответил Аснерд наставительно, – но в доме может быть тепло! А в очаге вообще полыхать жаркий огонь.

– Что ты называешь очагом?

Придон первым в нетерпении пошел дальше, стремясь поскорее закончить с этим осмотром, словно это могло ускорить прием послов из дальних стран, Скилл двигался рядом, успокаивающе похлопывал по спине.

Вяземайт ткнул Аснерда в спину.

– Пошел, не спи! Что-то слишком часто раскрываешь рот на всех этих… тупых бесстыдниц. Зачаровали? Аснерд проворчал:

– Те, кто хвалит женщин, знают их мало, но те, кто ругает, не знают совсем. Что, волхвам нельзя? Дурость все ваши запреты. Вот в таких юных и красивых запрятано все главное волшебство Куявии! И вообще, в них и есть вся магия белого света.

– Что ты мелешь, дурак? Совсем из ума выжил?

Аснерд спокойно отпарировал:

– А что, у любви или магии есть что-то общее с умом? От ума мне ни холодно ни жарко. А вот при виде этих молодых и спелых моя жизнь, что уже начинает скучнеть, снова гремит по степи копытами, над головой сверкает и даже поет радуга, а в траве верещат кузнечики!.. Даже зимой верещат, и цветы цветут, если хватаю какую-нибудь в объятия.

Вяземайт в отвращении сплюнул, пошел вперед, стараясь не находиться вблизи распустившегося воеводы. Скилл, который по долгу наследника трона все замечал и слышал, остановился в следующем зале, а когда Аснерд поравнялся, сказал с мягким упреком:

– Зачем волхва дразнишь?

– А дурень, – ответил Аснерд хладнокровно. – Мудрец, а дурень. И дорожка его опасная. Ведь начинаешь с того, что отучиваешься любить красивых женщин… как же – соблазны!.. затем вообще других людей, ибо надо любить только своего бога, а кончаешь тем, что уже и в самом себе не находишь ничего для любви. А это уже не человек.

– Может быть, – сказал Скилл тихо, – становишься выше человека?

Аснерд отмахнулся с великолепной небрежностью чистокровного артанина до мозга костей.

– Но я-то среди людей? Что мне дороги богов?

Он с удовольствием рассматривал женщин, но с неодобрением провожал взглядом разряженных мужчин, пышно одетых придворных.

Черево заметил, спросил ядовито:

– Что, не нравятся? Аснерд фыркнул, как конь.

– Мужчина должен быть слегка неряшлив! Или ширинка расстегнута, или рукав в говне!

Черево в десятом по счету зале со вздохом повалился на роскошный диван. Диван был укрыт шкурой диковинного зверя, Скилл тут же измерил длину, пощупал лапы с оставленными острыми когтями, уважительно покачал головой.

– Да, сильна у вас магия.

Черево открыл один глаз. По красному распаренному лицу стекали мутные капли пота. Толстые щеки блестели.

– Какая магия? – ответил он уязвленно. – Простые охотники добыли простыми копьями. У них даже наконечники не из бронзы, как у вас. Просто жерди с обугленными для крепости заостренными концами. По два-три таких вот зверя в месяц бьют! Скот охраняют.

Скилл усомнился:

– Таких зверей заостренными палками? Бабушке своей расскажи, когда встретишь.

Черево все еще отдувался тяжело. Лицо за эти три дня опухло еще больше, пошло красными нездоровыми пятнами. Сказал раздраженно:

– Уверен, что только у вас воины?.. Отважные воины Степи? Народ Боевых Топоров?.. Налетели лавой, выпустили тучу стрел, унеслись, как стая испуганных ворон!.. А встречный удар вынести сможете?

Артане смотрели, онемев. Черево морщится, слышно, как трещит череп бера, а внутри грохочет камнедробилка, глаза налились кровью, вот-вот лопнут. Видать, забрало бедолагу, обычно куявы на язык осторожные.

Скилл сказал с недоброй улыбкой:

– А вы проверьте. Что стоит куявам хоть раз вторгнуться в наши земли? Увидите, сможем ли защитить.

Черево отмахнулся, в жесте и словах было великолепное презрение знающего человека к тупым детишкам простолюдинов:

– Что вы можете защищать?.. Вы даже не знаете, где могилы ваших предков!

Под сводами потемнело. Придону почудилось, что едва слышно прогрохотал гром.

Скилл слегка побледнел, желваки вздулись страшные, рифленые. Но сдержал вспышку гнева, ответил сдержанно:

– Мудрецы говорят, что, когда мы умираем, наши тела становятся землею. Когда я умру, то уйду в свою землю… В которой сейчас мой дед, которого я так любил, его отец и отец его отца, все их братья и сестры! Мне ли не защищать землю, что вся из моей родни?.. Ту самую, что и есть моя кровная родня?

Аснерд громко кашлянул. Когда кашлял воевода, это было похоже на звук лопающегося льда в весенний ледоплав. Сейчас же светильники по всему огромному залу колыхнулись, а ближайшие погасли, как под ударом сильного холодного ветра.

– Мы все устали, – сказал он мирно, – все мы злые. Мне кажется, что с послами ваш пресветлый тцар уже не только все обговорил, но и опустошил винные подвалы…

Черево провел ладонью по лицу, а когда убрал, глаза снова были острые и осторожные.

– Ты прав, воевода. Нас уже тошнит друг от друга. Вы предпочитаете откровенность, так вот я вам и дал… откровенность. Эй, Липяк!.. Сбегай узнай, примут ли нас?

Молодой воин умчался, а воевода подошел, могучая длань похлопала Черево по плечу.

– Откровенность – удел сильных. Нас с Вяземайтом тошнило друг от друга, но в битвах мы не раз прикрывали друг другу спины. А вот льстецы страшнее…

Черево слабо улыбнулся.

– У нас говорят, бойся человека, что не ответил на удар.

Глава 10

Придона трясло так, что он слышал, как стучат его кости. С обеих сторон проплывают отвесные стены гор с выглядывающими оттуда драконами, глаза горят, из пастей огонь, но стены – не горы, да и драконы – всего лишь светильники в виде страшных голов. Под стенами зачем-то народ в пестрых одеждах…

Черево остановился перед дальней дверью. Двое стражей гигантского роста, таких не отыскать даже в Артании, застыли, как каменные статуи. Черево с усилием выпрямился, раздвинул плечи. На лице бера появилась значительность.

– Нас ждут, – сообщил он.

Стражи пристукнули древками копий, сделали по шагу от двери. Черево вздохнул, его белые пухлые пальцы легли на украшенную золотом массивную ручку двери.

Придон задержал дыхание. Дверь медленно отворялась, из помещения навстречу ударил яркий свет, словно дверь ведет не в другой зал, а в мир залитого солнечным светом золотого песка.

За спиной Придона пробормотал проклятия Аснерд. Старый воевода толкнул его в спину. Придон со стыдом ощутил, что проклятие в его адрес. Он заставил деревянные ноги передвигаться.

Из зала слышались веселые голоса, женский смех. Дверь открылась, Придон деревянными шагами двигался за Скиллом. Аснерд и Вяземайт вошли свободно, словно в артанскую конюшню, переговаривались, блики от светильников красиво играют на их обнаженных плечах, похожих на морские валуны. Придон заставил себя вспомнить, что он и без коня выглядит сильным и красивым, а его здоровая молодая кожа блестит, словно натертая маслом. Он с усилием выпрямился, заставил себя смотреть прямо перед собой, не дергая головой, не бросая взгляды по сторонам.

В помещении два стола. Один поменьше, за ним сам великий тцар Куявии, могучий Тулей, он все в том же халате, будто и не снимал. Справа его управляющий Шажард, слева место осталось пустым. Сердце Придона сразу оборвалось в пропасть. На другой стороне стола четыре места, все свободные, а в трех шагах другой стол: длинный, уставленный самой разной едой, по обе стороны сидят очень красивые женщины. Придон видел, как Скилл сразу засмотрелся на них, Олекса и Тур выпрямились, Аснерд перестал хохотать и принял вид значительный, а Вяземайт укоризненно покачал головой. Черево поклонился еще издали.

– Светлый тцар, прости, я снова со своими гостями… Тцар кивнул ему на второй стол, а артанам указал на места за своим столом. Сам он сидел свободно, величественно, руки на широких подлокотниках, резная спинка покрыта для мягкости и удобства шкурами барсов, сам тцар даже в халате выглядит роскошным и внушающим поклонение, на голове расшитая золотом шапка. Лицо приветливое, но в глазах злое торжество.

Придон с благодарностью взглянул на Щажарда. В этот момент хотелось сделать для него что-то хорошее, важное. Это тот, который не дал тцару прогнать их сразу.

На середине стола горят как жар широкие кубки из чистого золота. Огромные рубины блистают по ободкам, словно капли крови великанов.

– Садитесь, – сказал Тулей почти благодушно. – Мы решили за это время, что негоже любящему отцу принуждать родную дочь… Словом, она сейчас придет. Одевается к обеду… У вас, как я слышал, и к обеду, и к ужину женщины идут в одной и той же одежде? Гм, какие дивные бывают обычаи!.. Словом, как я уже сказал, пусть Итания сама скажет… Я не стану мешать счастью своего любимого ребенка. Как скажет, пусть так и будет!

Скилл подмигнул Придону. Сердце Придона пищало от волнения и страха, прыгало по всей необъятной груди. Он чувствовал, как оно то становится крохотным, как мышонок, то раздувается так, что может разорвать грудь.

Аснерд легонько ткнул Придона в бок, даже Вяземайт одобряюще стукнул по спине. Уже понятно, что решит дочь тца-ра. Самые доблестные и мужественные мужчины на свете – артане. А Придон ко всему еще и ослепительно красив той странной диковатой красотой, от которой шалеют женщины и к которой не чувствуют вражды мужчины.

Неслышный слуга возник как из воздуха. Придон не успел проследить за ним взглядом, как все кубки оказались наполнены, а слуга исчез, будто растворился в воздухе.

Он с подозрением смотрел в кубок на темную вкусно пахнущую жидкость. Черево сказал торопливо:

– Это виноградный сок в смеси с темными ягодами. Аснерд поинтересовался:

– Перебродивший?

– Перебродивший виноградный сок зовется вином, – ответил Черево пугливо. – Что делать, нам в Куявии – веселие пити… Вам только завидуем.

Но, судя по тому, с какой жадностью выхлебал всю чашу, стать артанином согласился бы только под пытками. Да и то тайком бы сам давил виноград и делал вино.

Тулей повел рукой, захватывая весь зал.

– Здесь все знают, что вам можно предлагать, а что нельзя. Ответят мне лично! Так что веселитесь…

Аснерд выпил залпом, тут же сам налил себе снова, поднялся с кубком в руке. Крупный, широкий, располневший в поясе, он держался величественно, как тцар огромной державы, в лице достоинство, в жестах – гордость, в мудрых глазах грозное веселье.

– У вас прекрасное вино, – сказал он. – Я бывал в дальних странах, но нигде не пробовал ничего подобного!.. Да, артане не пьют вина, но, когда в чужих краях и в походе, мы не всегда можем соблюсти свои обряды.

Тулей сказал добродушно:

– А что на это говорят боги?

Аснерд ответил тем же щедрым голосом:

– Наши боги – не последние дураки. Наш человек, выведывая в чужих странах секреты, должен носить чужую одежду, есть чужую еду и кланяться чужим богам. В походе, если есть вино, а нет воды, боги сами накажут дурака, что умрет от жажды!.. И потому я везде говорил, и говорю сейчас, что на свете нет вина слаще и достойнее, чем вино из Куявии!

Его массивная, как пивной котел, голова повернулась в сторону смеющихся женщин. Он вскинул кубок, провел им справа налево, хватая цепкими глазами всех женщин сразу и каждую в отдельности. Они хихикали и краснели. Взгляд могучего воеводы слишком уж откровенен.

Аснерд сказал сильным звучным голосом:

– Выдам нашу самую затаенную из тайн, в которой страшимся признаться даже самим себе. Да, признаюсь…

– Аснерд, – сказал Скилл предостерегающе.

– А я все равно скажу, – упрямо ответил Аснерд. – Вот даже разболтаю!.. Так вот, на самом деле наши отважные герои ходили на Куявию вовсе не ради золота или славы! Это все так объяснялось потом, потом… Наши волхвы даже до интересов державы договорились! Смешные. На самом же деле трудными горными тропами, страшными для нас, привыкших к Степи, мы пробирались в вашу страну и похищали вас, самое великое сокровище Куявии и… всего мира.

Женщины засмеялись громче. Их глаза не отрывались от воеводы, во взглядах, помимо женского лукавства, сквозило и многозначительное обещание.

– Я, – сказал он так, словно проревел, но женщин, судя по их лицам, громовой голос воеводы не пугал, еще как не пугал, – суров, как ваши горы, и неприступен, как леса Славии! Меня даже родня называет человеком-скалой. Но сейчас мое сердце стучит так, что раскачивает, как пьяного. А душа тревожно ноет, как будто с нее сняли кожу. Вы сейчас отомстили мне за все набеги сразу, сполна и жестоко! Вы меня поразили в самое сердце, теперь я у вас в плену – раненый и скованный звуками ваших голосов, вашими глазами. Вы все – колдуньи! Но я не хочу, чтоб меня расколдовывали.

Он поднес кубок ко рту. Все молча наблюдали, как красные толстые губы обхватили край кубка, чтобы не пролилось ни капли. Кадык двигался мерно, мощно, кубок воевода задирал дном все выше, наконец донышко поднялось к своду. Воевода осушил виноградный сок до дна, не пролив для богов враждебной Куявии даже капли.

Тулей и Щажард обменялись взглядами. Тцар кивнул с кислой улыбкой, трудно возражать против такого тоста, а Щажард пристально посмотрел на Вяземайта.

– Я могу узнать мудреца, когда вижу его перед собой. В какой бы одежде он ни был… или вовсе без одежды. Могу я тебе, мудрый, задать вопрос?

– Сколько угодно, – ответил Вяземайт высокомерно. Придон видел, как насторожились Скилл и Аснерд, да и сам Вяземайт подобрался, глаза посуровели.

– У нас вчера возник спор, – сказал Щажард вкрадчиво. – Наши мудрецы едва не вцепились друг другу в бороды, выясняя, когда начинается день? Одни говорили, что в момент, когда солнце встает из-за края земли, другие – что еще раньше, при рассвете, когда только алая заря… Что скажешь ты, мудрец страны Артании?

Вяземайт усмехнулся уголком рта. В запавших глазах было презрение. Придон вздрогнул, когда взгляд волхва упал на него.

– На эти вопросы ответит любой ребенок в Артании, – сказал Вяземайт. – Придон, ты слышал вопрос? Ответь, ведь мы здесь из-за тебя.

Взгляды, как острые стрелы, впились в тело Придона. Он судорожно вздохнул, язык прилип к гортани, мысли мечутся, как ошалелые пчелы, все плывет и качается перед глазами.

Как издали, услышал свой хриплый голос:

– День начинается… когда просыпается Итания. Тогда… снова жизнь, снова свет. Тогда я снова возрождаюсь к жизни! Тогда начинают петь птицы, цветы поднимают головы, трава просыпается, и тогда только… встает солнце!

Голос звучал наполненный такой страстью, что светильники вспыхнули ярче. На стенах властелины и полководцы прошлых времен повернули головы и смотрели на Придона очень внимательно.

Советник ничего не успел сказать, в зале пахнуло другим ароматом, нежным и тонким. Придон уловил его первым, он уже чувствовал, куда смотреть, и, когда на том конце зала колыхнулась штора, он всхлипнул и задержал дыхание.

Слуги раздвинули складки тяжелой материи. Итания вышла медленно, словно выплыла. От нее шел такой свет, что светильники разом потускнели. На пышных волосах едва держалась крохотная корона, из-под нее золото волос струилось, как потоки с высокой скалы. Искорки бегали в волосах, играли, шалили, и вся эта роскошь блистала, как полуденное солнце. Когда Итания прошла через зал и царственно заняла место рядом с отцом, коса легла на пол. Придон представил, что если расплести на ночь, то укроет золотом весь ковер в его шатре, а ночь превратится в сверкающий день. От этой мысли кровь закипела в жилах, он покраснел, как брошенная на горящие угли металлическая чешуйка доспехов.

С губ Итании не сходила улыбка. Похоже, ей нравился восторг на лицах артан, что из суровых воинов превратились в потрясенных детей. Особенно часто взгляд ее ясных глаз останавливался на Придоне. Ему почудилось, что она слышала его горячую речь.

Он в самом деле не мог ни дышать, ни жить, теперь весь он там, у ее трона, а душа его под ее ногами, визжит и машет хвостиком, падает на спину и безумно счастлива, когда божественная ножка касается ее щенячьего брюшка.

Как сквозь волшебный сон, услышал сказочно музыкальный голос, от которого душа во мгновение ока оказалась на небесах, а потом, сообразив, где лучше, снова заползла под ступни ее ног.

– Как вам наша Куявия? – спрашивала она. – После вашей бескрайней Степи не кажутся ли дивными наши высокие горы, башни магов, наш огромный город?

Придон ощутил толчки с обеих сторон. Даже Скилл смотрит выжидающе, сам плотно сжал губы. Мол, сейчас говорить ему, его показывают, как красавца жеребца, стараясь продать подороже.

Он еще не успел придумать, что сказать, а душа его уже разомкнула уста и заговорила страстно, огненно, опаляя губы жарким дыханием:

– Куявия?.. Величественные башни, горы, озера, дивные птицы… Итания, я не вижу даже землю, по которой ступаю… с того дня, как увидел тебя! Что мне красоты дворца? Я хочу сегодня, сколько могу, любоваться звездами твоих глаз, хочу смотреть на румянец твоих щек, на ямочки на твоих щеках! Что мне сокровища вашего дворца, тайны ваших магов?.. Частокол твоих ресниц таит больше тайн и загадок, я могу смотреть на них и любоваться вечно…

Аснерд крякнул, не то осуждая, не то одобрительно, Скилл досадливо хмурился. В глазах Итании мелькнул смех, но сказала она почти серьезно:

– В твоих словах, дорогой гость, столько силы, что я страшусь за эти стены!.. Может быть, лучше говорить о том, о чем положено на таких советах?

– О чем? – вскрикнул Придон. Она пожала узкими плечиками.

– О политике, безопасности границ, торговле…

– Итания, – воскликнул он, – да что про государственные интерес, безопасность, торговлю?.. Я просто люблю тебя! Я не могу жить без тебя. Как только я увидел, я обезумел… Но даже безумный, клянусь, что никто не сумеет тебя так беречь и любить, как я – Придон, сын Осеннего Ветра и внук Громоверта! Я… просто не знаю даже, что готов для тебя сделать, чтобы ты… чтобы ты…

Он запнулся, ибо смутно и далеко зазвучал голос бога, но смысл был непонятен, а только ныло сердце, а его бросало то в жар, то в холод. Итания смотрела на него неотрывно, но он не мог понять, что в ее взгляде.

– Хорошо, – прозвучал в его ушах ее сладкий музыкальный голос, – но тебя не знаю я… не знает народ Куявии. Дочь тцара не может выйти за простолюдина, который ей понравится…

Скилл вскипел, встал так резко, что Аснерд и Вяземайт едва удержали стол.

– Мой брат – не простолюдин!

– Докажите, – отпарировала она. – Куявы должны видеть, что я выхожу замуж за героя. Придон вскрикнул воспламененно:

– Только скажи, что сделать! Я все эти горы сверну…

– Сворачивать не надо, – ответила она быстро, – наоборот, надо поставить на место. Даже не горы, а… просто меч. В храме бога Урдула есть алтарь, где лежал тот меч. Сейчас он сломан… даже разломан на три части! Рукоять в одном месте, лезвие в другом, ножны заброшены в третье… Собери эти обломки и принеси их на алтарь. Там – они воссоединятся снова.

Придон воскликнул, дрожа от счастья:

– Я соберу!.. Я принесу!.. Я положу все на алтарь!.. Она ответила просто:

– Тогда возьмешь и меня.


Встречный ветер трепал волосы. Отдохнувшие кони несли резво, сами счастливо отдавались бешеной скачке, старались обогнать друг друга. Придон то и дело вырывался вперед, не терпелось поскорее получить от дяди «добро» на поиски меча, а от верховного волхва узнать, что его ждет.

Черево велел проводить их до самой пограничной речки. Провожатые загоняли коней, меняли в каждом встречном селе, а артане неслись, как не знающие усталости степные волки. Их кони лишь разогрелись, изредка начинали ронять пену, но, стоило степнякам чуть умерить бег, кони отдыхали так, будто сутки нежились на лугу.

Скилл посмеивался, взгляд его карих глаз то и дело упирался в спину младшего брата. Аснерд посматривал искоса. Старому воеводе чудилась во взгляде Скилла, кроме любви к младшему брату, еще и странная жалость.

– Жалеешь? – спросил он на скаку. Скилл нахмурился навстречу ветру. Голос прозвучал натянуто:

– Когда я отбирал, с кем ехать, я отбирал по одному из тысячи достойнейших. Но – отобрал! А вот женщины… нет, не для поездки, а чтобы отдать ей, вот как этот дурак, свое сердце, не смог отыскать вообще… Ни в Артании, ни где еще, а скитался я немало.

Голос старшего сына тцара, как показалось воеводе, на миг дрогнул и даже прервался, но сам Скилл все так же сурово и прямо смотрел вперед, даже не морщился от сильного встречного ветра.

– Как думаешь, – спросил Аснерд, – она его заметила?

– Трудно сказать, – ответил Скилл. – Ты же знаешь, если судить о любви по обычным ее проявлениям, то она больше похожа на вражду, чем на дружбу.

Аснерд расхохотался, поперхнулся от залетевшего в пасть ветра. Рассмеялся и Скилл.

– Это тебе везет с женщинами, – сказал он почти с завистью. – Тебя любят везде!

– Везде, – согласился Аснерд гордо. – Но то все так, пустяки… Мне вообще-то сказочно повезло. Когда я возвращаюсь из похода, она выбегает мне навстречу… нет, не к порогу, как у других, а за городские врата! Вот увидишь. Как чует, не знаю. Внутри женщин есть что-то волшебное. И всякий раз как впервые вижу ее сияющие глаза, слышу ее счастливый смех!.. Мне повезло. Мне повезло неслыханно. Я бы мог родиться раньше или позже, тогда бы мы не… Черт, не хочу даже думать о таком страшном! Мне то ли за заслуги в прежней жизни или же за подвиги моих родителей, но мне позволили родиться…. в самое лучшее время. И когда мне было двадцать лет, я однажды встретил ее, юную и трепещущую, у колодца.

Скилл покосился на воеводу, грузного, тяжелого, с развевающимися по ветру седыми волосами.

– То было давно!

– Да, – ответил Аснерд счастливо. – Это было давно и… недавно. Когда я возвращаюсь, она выбегает за городские врата, все такая же молодая и красивая. Другие уже давно бабы, старые и безобразные, злобные старухи… но моя все такая же юная, как в тот первый день! Конечно, каким-то уродам она может почудиться тоже старой… но у них неправильные глаза. А правильные – у меня.

Он ехал гордый и сам внезапно помолодевший. Выпрямился, грудь подал вперед, словно молодой воин, внезапно увидевший перед собой толпу восторженных девушек. Глаза задорно заблестели.

Придон на скаку все больше зарывался лицом в конскую гриву, глаза становились все несчастнее. Вяземайт мчался рядом, спросил озабоченно:

– Что-то случилось?

– Да! – вскрикнул Придон. – Да! Вяземайт встревожился:

– Что?

– Разве не видишь? – вскричал Придон. – Туча идет с востока!

Вяземайт повернулся. Далеко у горизонта росло облачко. Если ветром не развеет, то к вечеру может вырасти в тучу. Даже в грозовую тучу.

– Ну и что? – спросил он. – Дождь пройдет стороной. А если бы даже ветер переменился, то наши кони мчатся быстрее птиц. Мы можем уйти от любой грозы, если захотим.

Придон воскликнул с такой мукой, словно рвалось сердце:

– Да при чем здесь мы? Мы разве для себя живем? Для других ведь… Она ведь не любит дождь! Такая светлая и нежная не может любить дождь… Она такая ясная, чистая, она обожает чистое небо… Я бы полжизни отдал, только бы ползать по небосводу и сдирать все эти лохмотья еще на горизонте! А ночью я не могу спать, потому что звезды сияют недостаточно ярко, чтобы ей понравиться!.. И рассвет здесь не такой чистый и красочный, как у нас в Степи… Я хотел бы…

Дальше Вяземайт не слушал, приотстал к Аснерду и Скиллу. Олекса и Тур мчатся ноздря в ноздрю далеко впереди, эти ни над чем головы не сушат, для них в мире все просто и понятно.

Впереди выросли, быстро приблизились и под грохот копыт разбежались по сторонам могучие яворы. Воздух стал влажным, а когда кони взбежали на берег, Скилл предостерегающе засвистел.

Придон натянул повод, конь готов был ринуться в бурную воду: на том берегу уже родная Артания!

Пока гостили в Куявии, в верховьях куявских гор прошли затяжные ливни. Ручьи стали шире втрое, переполнили водами и эту реку, бурлит, вот-вот выйдет из берегов. Лучше бы, конечно, отыскать брод, но, как назло, на этом берегу толпятся эти жалкие куявы, голосят по-бабьи, им-де на время наводнения срываться с насиженных мест, погибнет зерно на полях, а родные огороды не увезешь на телегах…

Придон толкнул коня, тот фыркнул, как рассерженный кот, но послушно бросился в бурные волны. Придон соскользнул с седла, поплыл, даже не держась за седло: Сзади обрушилась волна, это с разбега вломился в водные хляби гороподобный конь Аснерда.

Вскоре слева показался конь в яблоках, поплыл, как быстрая рыба, рядом голова Вяземайта. Волхв не просто держится за седло, а будто бы даже тянет за собой коня, помогает. Придон вспомнил рассказы, что род Вяземайта тянется от речного бога, тот даже коней его роду дарит своих, водяных.

Придон наддал, выбился из сил, но выбрались на берег с Вяземайтом ноздря в ноздрю. Ноги подломились, он ухватился за стремя, чтобы не упасть на песок.

Вяземайт тут же вскочил в седло, быстрый и ничуть не уставший. Придон со стоном взобрался на конскую спину, толкнул коня пятками под бока.

– Догоняй, не позорь меня!

Сзади слышались плеск и голоса, это выбирались на берег Скилл с Аснердом. Олекса и Тур были еще на середине реки.

Вяземайт ехал неподвижный, суровый, молчаливый, как всегда. Придон помнил, что из волхва слова надо тащить клещами.

– О чем задумался? – спросил он задиристо. – Как хороша Куявия? – Ему до писка в груди хотелось поговорить о Куявии, перемыть косточки всем, с кем общались, мужчины любят сплетничать больше женщин, затем обязательно перевести разговор на Итанию, но так, чтобы волхв сам заговорил о ней…

К его удивлению, Вяземайт после паузы все же сказал мирно:

– Да так… Нет, не Куявия, конечно. Вспомнился родительский дом, где впервые поскакал на палочке… Где меня подбрасывали к небу могучие руки отца.

– И все? – спросил Придон.

Тот покосился на тцарского сына, усмехнулся.

– Нет. Вспоминал ручей, у которого впервые встретился с девушкой. Вспоминал кувшин воды, который подала. Ее руки, запах ее волос. Вспоминал и утреннюю росу на помятой траве, когда я вскочил и проводил ее к дому.

Придон спросил с замиранием сердца:

– А ту… которую любил? Вспоминаешь ли теперь? Тяжелые густые брови Вяземайта слегка приподнялись. В голосе прозвучало удивление:

– Нет, конечно.

– Почему? – спросил Придон разочарованно. В груди стало пусто, словно от слов Вяземайта что-то могло измениться.

– Она всегда у меня перед глазами, – ответил Вяземайт ровным голосом, чересчур ровным. – Ни на миг… ни на миг я ее не забываю.

Конь под ним рванулся вперед, Придону на миг почудилось, что с боков выметнулись крылья. Несколько мгновений провожал остановившимися глазами удаляющегося всадника, за спиной загрохотали копыта.

– Ого! – донесся бодрый голос Скилла. – Остроглазый Вяземайт увидел родные стены Арсы!

А Вяземайт обернулся к Придону, счастливый и повеселевший, подмигнул и крикнул:

– Никогда не женись на женщине, с которой можно жить. Женись на той, без которой жить нельзя!

Глава 11

Олекса и Тур придержали коней, здесь уже опасности нет, все шестеро понеслись тесной группкой. Аснерд захохотал, крикнул:

– Скилл, побьемся о заклад, что меня у ворот встретит та, что снилась мне и в Куявии?

Скилл подумал, помотал головой.

– Нет, – прокричал он. – Нет!

– Почему?

– Не рискну. Больно вид у тебя счастливый. Олекса покосился на родителя, пробурчал:

– Старый черт… Пора присматривать место в загробном мире, а ему бабы снятся!

Аснерд проворчал наставительно:

– Молодость прекрасна в любом возрасте! Тур, другой любящий сын, подмигнул Олексе, сказал сочувствующе:

– А вот стариков надо убивать еще в детстве…

– Это как это? – не понял Олекса.

– Палкой по голове, – захохотал Тур. – Большой толстой палкой!

Стражи на городских воротах их увидели, узнали. Тяжелые створки начали распахиваться, в щель выскользнула высокая статная, хоть и слегка располневшая женщина. Придон успел увидеть смеющееся счастливое лицо, а она, все же легкая, как мотылек, с ликующим визгом бросилась к Аснерду. Он подхватил могучей дланью, ее взметнуло к нему в седло, обнялись, слились в единое целое, и все, что от нее осталось у Придона, это впечатление нетерпения и щенячьей радости. В сердце остро кольнула едкая завистливая тоска.

Аснерд оглянулся, подмигнул.

– Для счастья мужчине нужна женщина… а для полного счастья – полная женщина!

Широко распахнутые ворота налетели, как порыв ветра. По обе стороны побежали, исчезая за спиной, добротные каменные дома. Арса – единственный или почти единственный город Артании, где все солидно, на века. Не в шатрах, как живет большинство артан, а настоящие дома и башни из камня.

По ветру гордо трепетал стяг Артании: огненный конь на синем фоне, черный камень навершия грозно разбрасывал рубиновые искры. По преданиям, Верховный Творец начал создавать мир с простого камня, который так и был назван Первокамнем или Первым Камнем Творения. Камень находился в Артании, ибо первыми из всех людей Род создал, естественно, артан, а уж потом всех остальных наравне с червями, жуками и рыбам я.

Потом были кочевья, войны с соседями, переселения целыми племенами, народами. Артане и куявы дважды или трижды поменялись местами, а еще и славы двигались, так продолжалось много тысячелетий, пока наконец артане, куявы и славы не обособились настолько, что обозначили границы своих племен, через которые обязались не переходить. Вот тогда только и обнаружилось, что Первокамень исчез. Был ли он похищен ревнивыми богами, стал ли незримым, или же за последние века вокруг него вырос дремучий лес, и теперь к нему потеряна дорога, никто не знает, однако артане свято чтут память о такой реликвии, на каждом стяге обязательно навершие из черного камня, а на самом полотнище – огненный конь, на котором явился Творец.

Олекса и Тур хохотали и вскидывали в приветствии огромные руки, Вяземайт благословлял встречающих, Придон смотрел на них с любовью и нежностью.

Мужчины все обнажены до пояса, гордо щеголяют шрамами, боевыми браслетами со следами глубоких следов от чужих мечей и топоров. Они, как и молодые воины, радостно кричали и бросали в воздух топоры.

Кто-то сразу пытался расспрашивать, что именно самые великие герои Артании привезли из проклятой Куявы. Аснерд вскинул свободную руку, другой прижимал к груди жену. Вся ее спина почти скрылась под его широкой ладонью.

– Сперва, – громыхнул он, – отчет великому тцару!.. А завтра будет объявлено, на чем мы сторговались.

Вечером был пир, а уже ночью, когда остались с дядей Горицветом наедине, Скилл подробно рассказал о поездке. Аснерд, Вяземайт и Придон дополняли, если что старший сын тцара упустил или счел незначительным.

Придон ловил на себе удивленный взгляд дяди. Горицвет, после непонятного исчезновения Осеннего Ветра, взял бразды правления Артанией в свои руки, заменял им отца. Как мог, конечно, ибо мягкий Горицвет еще мог править огромной и своевольной страной, на это хватало мудрости и даже твердости, но без жесткой отцовской руки братья выросли, как свободные дикие звери. К счастью или к несчастью, есть еще двое: Ютлан, младший сын, и Блестка, единственная сестренка, которым еще нужны любовь и забота старших.

Глаза Горицвета стали грустными и сочувствующими, словно ему сказали о неизлечимом увечье племянника. Когда Вяземайт предложил попробовать магию, чтобы излечить Придона от этой дури, Горицвет покачал головой:

– От любви существуют тысячи лекарств. Но надежных нет.

– Любовь одна, – возразил Вяземайт, – но подделок под нее – тысячи. Ну не поверю я, что дочь куявского царя может любить! Как думаешь, Аснерд?

Аснерд сдвинул плечами.

– А какая разница?

– Ты не видишь разницы между настоящим и подделкой?

Аснерд с жалостью посмотрел на волхва, постучал пальцем по голове и отвернулся.

– Вяземайт, – сказал Горицвет с неловкостью. – Ты разве не понял? Придону не так важно, любит ли она его… Он ее уже любит! Уже дал этот проклятый обет.

Придону стало почему-то стыдно, смотрят, как на смертельно больного, встал, вышел из зала. Телохранители у дверей тоже смотрят как-то странно. Неужто весь двор знает, что за стрела ударила в его сердце? И просадила насквозь?

Когда за ним захлопнулась дверь, оставшиеся задвигались свободнее, словно в самом деле при смертельно больном неловко говорить о его лечении, о лихих скачках или красивых женщинах.

Горицвет стукнул кулаком по столу. Лицо потемнело.

– Сознательно или нет, – вырвалось из него гневное, – но женщина всегда пользуется чувством чести и верности слову, которое так сильно развито у нас, мужчин! Теперь этот несчастный уже не может отказаться от неосторожно вылетевшего слова.

Вяземайт сказал осторожно:

– Но можем освободить мы. Найти способ, чтобы не задеть его честь.

Скилл фыркнул:

– Как будто он примет нашу помощь! Дядя, ты говоришь так, как будто не знаешь, что это за наваждение – любовь!

Улыбка их мудрого дяди была странной: печальной и нежной разом.

– Скилл, самый сильный и могучий сын моего брата…

Ты пока знаешь только один смех – громкий, принимаешь только одних коней – быстрых, знаешь только одну породу любви – к женщине… Но, сын мой, на самом деле сперва мы не любим вообще никого. Затем любим всех, все наше племя. Затем любим некоторых людей, потом – единственную женщину, затем – единственного мужчину… Мне повезло – могу и люблю сразу троих! Скилл усмехнулся:

– Ну, ты любишь не только нас троих, но и кучу женщин. А вообще-то, иногда кажется, что из нас троих ты любишь только Ютлана. Такой уж мазунчик!.. А нам с братом с утра до поздней ночи упражнения с топором, бег с камнями за спиной да кто быстрее донесет своего коня от ворот до коновязи…

Слабая шутка перевела каменные лица в просто деревянные. Еще чуть – и будут почти человеческими. Аснерд вздохнул так, что по горнице пронесся ветер, потянулся за кубком. Слышно было, как булькает родниковая вода, переливаясь из кувшина.

Вяземайт сказал осторожно:

– Тцар… Любовь может презреть цепи, крепостные стены толщиной с нашего Тарлафа… Но стоит только подчинить крохотную часть души долгу, и настоящая любовь становится невозможной! Попробуй напомнить Придону о величии страны, служении своему народу.

Тцар покачал головой.

– Это для него пока что простая шелуха из слов. Он и воевал ведь не с куявами! Отличился в набегах и в пограничных схватках с соседями по Артании. Такими же артанами. Нет, любовь к женщине понятнее, она уже воспламенила его детское… да-да, детское сердце в теле сильного мужчины…

Скилл обронил глухо:

– У любви есть своя честь. Стоит потерять ее – и любви конец.

Горицвет подвигал бровями, складки на лбу стали еще глубже. Похоже, так и не понял, хотя старался, сказал несчастливо:

– Как часто любовь отнимает разум у того, кто его имеет!

– Но дает его тем, у кого не было, – добавил Аснерд. Он хохотнул, посмотрел на волхва, добавил злорадно: – И уже не будет.

Вяземайт сказал холодновато:

– Любовь – большая помеха в жизни. Все равно что всеми силами души страстно любить мотылька, чья жизнь длится не больше суток. Мотылька уже нет, а ты остаешься на всю жизнь с выгоревшей дотла душой, где и чертополох не растет!.. Мудрый предпочитает любовь к вечным богам, к вечным истинам…

Аснерд фыркнул:

– Но живем не среди богов? А в мире и без того мало любви и благости, чтобы свой жар души отдавать существам, которые не могу потрогать руками!

Вяземайт вскипел, воевода на грани богохульства, тцар обнял волхва за плечи, отвел в сторону, похлопывая и успокаивая, Аснерд же хлопнул Скилла по широкой спине и вышел из зала.


Ночной звездный мир принял, пахнул степными травами, крупные звезды сочувствующе смотрят сверху, с боков, даже, казалось, снизу. Душа тревожно ноет, смотрит растерянными глазами и не узнает мир. Все не такое, все изменилось за тот кратчайший миг, когда он был в Куявии. И все люди стали другими.

В ночной тишине голоса из распахнутого окна доносятся отчетливо, слышно, кто говорит с жаром, кто задумчиво. Но как сказал Вяземайт про выгоревшую душу! Какой голос!.. Если бы произнес в тот миг заклятие, небо рухнуло бы на землю, злые силы поднялись бы из глубин земли или же все звезды погасли, устрашившись неистовой бури в душе волхва.

Сзади послышались тяжелые шаги горного великана. Придон оглянулся, это не великан, лишь потомок горных великанов, всегда невозмутимый и могучий Аснерд.

Он робко улыбнулся старому воеводе. Аснерд захохотал, словно грянул гром, хлопнул его по плечу.

– Грустишь?.. На распутье?.. Пойдем, я тебе что-то покажу.

Придон воспротивился, слишком загадочная рожа у воеводы. От него несет жареным луком, икает, поглаживает плоское в валиках мускулов брюхо, но Аснерд властно тащил, теребил, тряс, и Придон наконец, вынырнув из тревожных грез, ощутил, что справа проплывают купола шатров, а они выходят на окраину их немалой для Артании столицы… но такой маленькой и бедной, если сравнивать с великолепием Куябы!

Не все артане кочуют, все-таки часть, немалая часть, осела в городах. Правда, это не всегда каменные громады, как у куявов, но все же настоящие города: добротные, срубленные из дерева дома, склады для шкур, оружия, кузницы, оружейные мастерские, целые улицы кожевников, бронников, хлебопеков. В любом войске в обозе везут наковальни и едут кузнецы для ремонта испорченного оружия и доспехов, но ковать настоящие боевые топоры можно только вот в таких кузницах, что не двигаются с места, куда подвозят горячее железо из плавилен.

Дорога вывела на окраину, здесь добротные дома на высоких столбах. Когда-то жили дозорные, следили за горизонтом, но кордоны отодвинулись, дозор несут на дальних заставах, а в домах на сваях поселились мирные жители.

Аснерд указал на крайний дом. Лестница убрана, внизу собралась толпа хохочущих парней, все смотрят вверх. Придон на миг увидел в окошке смеющееся девичье личико. Тотчас же мелькнула белая рука, на землю полетела шапка из шкуры молодого барашка.

Внизу раздался радостный рев, хохот, но один парень с самым огорченным видом подобрал шапку, отряхнул, сердито нахлобучил на голову. Сразу трое раздвинули круг, чтобы не мешали, почти одновременно метнули шапки. Один не попал, шапка ударилась в стену и полетела обратно. Неудачника хлопали по спине, поздравляли издевательски, но две шапки исчезли в темном проеме окна.

Придон смотрел с вялым интересом. Вскоре мелькнула белая рука, шапки одна за другой вылетели обратно. Внизу раздался хохот и рев разочарования.

Аснерд степенно снял шапку, парни затихли, расступились. Аснерд лихо крякнул, без размаха быстро и сильно метнул шапку. Как темный булыжник она прорезала воздух, исчезла в окне.

Придон спросил:

– Зачем?

– Когда я был молод, – ответил Аснерд, – совсем-совсем молод… я пришел сюда и метнул свою детскую шапчонку… Помню, как сейчас: из окна высунулась девушка, косы чуть ли не до земли, глаза как звезды, вот такая грудь, честное слово, у меня глаза вылезли, и говорит сверху сожалеюще: мал ты еще, дружище! Рановато пришел. Но потом приходи, буду ждать… И – выбросила мне шапку. Я стоял и смотрел, глотая слезы обиды, а парень постарше, чью шапку не выбросила, вскоре полез за ней, за своей шапкой, в заветное окно…

Парни притихли, тоже слушали, на воеводу смотрели с почтением. В домике на сваях долго ничего не происходило, затем в окне показалось белое нежное лицо. Девушка высунулась почти до пояса, пышная грудь легла на подоконник, черные как ночь косы свесились, крупные глаза отыскали стоящих в сторонке Аснерда и Придона.

– Воевода, – донесся ее чистый звонкий голос, – то-то смотрю, шапка с золотой бляшкой!.. Что ты так поздно пришел, воевода? Где ты скитался все эти годы?

Аснерд поймал шапку на лету. Некоторое время смотрели, как по столбу карабкается счастливчик помоложе, чью шапку красавица не выбросила, потом Аснерд взял Придона под локоть. Придон без сопротивления дал увлечь себя обратно в центр города.

– Ну, понял? – спросил Аснерд.

– Что я должен понять? Аснерд сказал с сожалением:

– Все-таки не понял…

Придон пожал плечами, раздраженный и недоумевающий. Аснерд шел молча, впереди выросла каменная громада их дома. Придон ощутил дружеский хлопок по плечу. Воевода обронил ему в спину:

– Даже вот к такой красотке можно либо слишком рано, либо опоздать… А твое безумие вообще приходит только раз в жизни. И то не к каждому.


Утром его позвали к Горицвету. Придон переступил порог, ожидая застать одного дядю, но в большой комнате уже Вяземайт, Аснерд, Скилл и еще двое молчаливых волхвов. Эти сидели под дальней стеной, неподвижные, как камни.

Дядя и Аснерд склонились над картой, что занимала половину широченного стола. Края, чтоб не топорщились, были прижаты тяжелыми ножами. Вяземайт и Скилл беседовали в сторонке, голоса приглушенные, у обоих лица хмурые.

Едва появившись на пороге, Придон ощутил на себе взгляды, дядя пригласил кивком к столу. Его лицо было такое же хмурое, как у Вяземайта и Скилла.

– Что-то случилось? – спросил Придон.

– А ты не знаешь? – спросил дядя ядовито.

– Нет, – честно признался Придон.

– Один безумец, – сказал дядя, – пообещал куявскому тцару собрать для него обломки какого-то меча. К несчастью, тот безумец наш родственник… Еще хуже, что он – ар-танин, а это значит, что позор падет не только на нас, но на всю Артанию, если струсишь или споткнешься на первой же кочке.

Аснерд ободряюще похлопал Придона по спине. Звук был такой, словно под сильным ветром трепало корабельный парус.

– Ты не споткнешься на первой же кочке, – утешил он. – Здесь нет кочек. Но вот когда будешь выходить, смотри под ноги. Там ступеньки расшатались…

На хорошо выделанной телячьей коже змеились синие реки, вздымались черные и коричневые горы, города и села отмечены кружками, лиловыми полосками разной толщины обозначены дороги. Толстый палец Горицвета двигался от самого крупного кружка, означавшего Арсу, переползал с одной лиловой полоски на другую, ненадолго останавливался на коричневом.

Придон смотрел, затаив дыхание. На карте вся его Артания, часть Куявии и совсем краешек Славии. Это весь мир, это круг света, за пределами которого – тьма. Тьма! Хотя Придон слыхал, что и за пределами Артании есть земли, но все равно там тьма, там страшные драконы, чудовища и Темные Боги, что отступили, потерпев поражение в битве со Светлыми Богами. Темными их называют, потому что в самые древние времена небо было темным, а когда на небе появилась луна, боги пытались ее сорвать с неба, но луна призвала на помощь молодых богов, и те оттеснили старых за Края земли. В детстве он наивно полагал, что за Артанией сразу обрыв, а внизу бездна, в которой нет ничего, и, когда он старался представить себе это «ничего», по спине всякий раз пробегали сладкие мурашки ужаса.

Но даже эти три тцарства на карте изображены не целиком. Особенно Славия, там только край, которым граничит с Артанией и Куявией, а дальше, насколько Придон знал, бесконечные дремучие леса, топкие бездонные болота, снова леса – настолько дикие и мрачные, что живущий там никогда не зрит солнца. Потому и люди там такие же дикие и свирепые, как лесные звери…

Куявия нанесена почти вся, только западного края нет, там размыто, реки и горные цепи обрываются, но известно, что там некоторое время тянется еще Куявия. Удивительно, но Артания обозначена еще меньше, чем Куявия: в восточных частях цепко держатся племена, что убивают всех чужаков, а на севере угнездился племенной вождь Тхор, он осмеливается называть себя даже тцаром, ибо удалось объединить около десятка таких же мелких и жалких вождишек…

Придон услышал, как грозно всхрапнул Горицвет. Глаза налились кровью, лицо потемнело, а кулаки сжались. Похоже, эта заноза терзает его, как тцара Артании, больше всех.

Вяземайт похлопал ладонью по карте.

– Где могут быть эти обломки? – спросил он в пространство. – Если бы у людей, то мы бы знали…

– Как? – не поверил Горицвет. – У тебя есть такая магия?

– Всякий раззвонил бы о такой находке, – ответил Вяземайт хладнокровно. – Но, если молчат, как лещи зимой, значит – не найдены. А задача Придона не отнять, а отыскать. Конечно, помогать никто не станет. Разве для того, чтобы сразу убить и отнять. Значит, ножны даже в Артании не в кладовой Тхора и не в его владениях, а в землях дивных людей.

Скилл хмурым голосом нарушил тягостное молчание:

– То же самое и с рукоятью.

– И с лезвием, – добавил Аснерд бесстрастно.

Мурашки пробежали по спине Придона. Все посерьезнели, лица вытянулись. Скилл побледнел, в глазах, когда смотрел на брата, были любовь и глубокое сочувствие.

Когда-то борьба новых людей с дивными была главным делом всех людей. Дивные обладали огромной силой, все к тому же колдуны, но страшились и тосковали под странным небом, где появилась огромная луна, они утверждали, что солнце теперь восходит неправильно, раньше всходило на севере и заходило на юге, а еще раньше – поднималось на западе и опускалось на востоке. Однако новые уже принимали мир таким, какой есть, нападали на дивных, терпели страшные поражения, зато плодились с неимоверной скоростью, и уже через десяток лет на дивных обрушивалась новая волна молодых и сильных удальцов.

Дивные, при всех своей устрашающей мощи, все же изредка гибли. Новые заметили, что защита дивных слабеет, с новой яростью стремились стереть с лица земли, пока те не отступили в дикие безжизненные горы, где отвесные стены и пропасти, где обороняться легче, так что новые постепенно оставили их в покое. Не то чтобы совсем уж оставили: нападают и убивают при каждом удобном случае, но теперь начались столкновения разросшихся племен за земли с хорошей травой, за лучшие зеленые долины, защищенные от злых ветров, и дивных в самом деле на время оставили в покое. Но все же мощь дивных несравнима с мощью простых людей. Чтобы убить одного из дивных, гибли целые армии. К счастью, из степных просторов Артании выплескиваются все новые и новые армии удальцов, а поголовье дивных как будто бы не восстанавливалось вовсе…

– Где будешь искать? – нарушил затянувшееся молчание Горицвет. – Даже в Куявии, где вроде бы власть тцара, не все ему присягнули на верность. Есть горные племена, что слышать о нем не хотят. Скорее всего рукоять меча там. Иначе уже лежала бы на алтаре в Куябе, других частей дожидалась…

– Ножны здесь, – напомнил Придон с надеждой. – В нашей Артании!

Горицвет усмехнулся, но улыбка была горькой:

– Нашей… А земли Тхора или Рослинника? А область Тмарии, куда еще наша нога не ступала? А та вроде бы узкая полоска земли, на которой живут йгаку, где уже погибли две наши армии?.. Мы сильнее, верно, потому и объявили себя правителями всей Артании, но есть места, где мы еще не поили своих боевых коней!

Аснерд сказал сурово:

– Но хуже всего – Славия. В их лесах сгинула без следа не одна артанская армия. А еще раньше гибли куявы, тоже пытались наложить лапу на рудники Славии, на ее знаменитые болота, откуда железо почти готовое… Но куявы хитрее. Скорее нас сообразили, что со славами совладать сил не хватит, зато хитростью можно, вот и перешли к торговле. А мы из гордости все еще держим на кордоне армию: война и не война…

Вяземайт сказал ревниво:

– Наша черная бронза ничуть не хуже железа. Даже лучше. По крепости то же, зато не ржавеет. Не нравится мне все это, тцар! Слишком хитрое дело куявы задумали. Но и отказаться уже нельзя, нельзя…

Скилл толкнул Придона в бок. Тот вздрогнул, Скилл заметил:

– Брат, в любом случае ты не должен заезжать во владения Тхора. Это на севере Артании. Тхор артанин, но люто казнит всех, кто не принадлежит к его племени, ибо свое племя считает особым. Подозрительный. Уверен, что все мечтают свергнуть его. В каждом новом человеке видит лазутчика и подосланного убийцу.

Придон сказал убито:

– Брат, а если лезвие там?

– Плюнь, – посоветовал Скилл, – вернись.

– А как же…

– Итания? Я поведу к границам Куявии войско, и тцар сам приведет принцессу на берег кордонной реки!

Горицвет нахмурился, Скилл тут же умолк, виновато развел руками.

– Искать, – сказал он веско, – надо там, где землю проломили эти упавшие с неба камни. Эти колдуны Старого Мира, чей мир погубило вторжение злого Ахримана. Они его ненавидят и боятся, в то же время живут возле этих роковых камней… Почему?

– А потому, что в других местах нам их истреблять легче, – сказал Аснерд. – Особенно в Степи.

– Ну, в Степи вообще все легче, – сказал Вяземайт. Подумав, добавил со смешком: – Если не становиться против ветра, конечно.

– У дивных людей нет гордости, – определил Скилл, подумав. – Они прячутся в тени того, что погубило их мир. Но когда-то мы, преодолев… не страх, нет!… преодолев отвращение, все же вломимся в их гнусные места и все истребим, зальем кровью, выжжем, разрушим, довершая начатое нашей благословенной Луной и героем Ахриманом. И мир станет снова чист, светел, свободен для заселения нашим семенем!

Волхв сказал в затруднении:

– Ты только не спеши с этим… Ахриманом. Мы еще не решили, куда его… Ну, в злые демоны или в герои-богоборцы? Когда боги бьются, что им жалкие муравьи или людишки? Для них все едино, но нам не все едино, что из их небесной драки выпадет. Вот и выбираем, кого в други, кого… в демоны. Придон посмотрел на волхва оторопело:

– А я думал… ну, какая-то всеобщая справедливость… Волхв брезгливо поморщился. Старческая рука стиснула посох, жилы под сухой кожей напряглись.

– Справедливо только то, – сказал он грозно, – что выгодно нам, людям! Еще лучше – артанам, самым избранным людям на белом свете. Все остальное… либо несправедливо или неправедно, либо менее праведно. Запомнил?

– Да-да, – пробормотал Придон, он ощутил, как в душе словно бы просветлело. – Ты снял камень с моего сердца. А то я все думал, думал…Так проще. И легче. Спасибо!

– Запомни, артанин – мерило всего на свете! Все во благо Артании, все во имя ее славы, жизни, гордости!

Скилл возразил стальным голосом, звучным и непримиримым, как обнаженный клинок:

– Ахриман погубил Старый Мир!.. Он привел на небо Луну, что теперь и ночью нас водит в походы!

Волхв поднял ладонь, словно защищаясь от напора:

– Мы не знаем долунного мира. Может быть, и тогда как-то… в ночные походы. Все племена и народы появились, когда Луна уже сияла на небе. Когда ее свет заставлял море дважды в сутки накатывать на сушу, а затем уходить обратно, оставляя на песке свои богатые дары человеку… Мы считаем это благом, это и есть благо, которое Ахриман принес нам… нечаянно принес, всего лишь своим низвержением с небес, но вот что он погубил, какие племена, каких зверей, какие чудеса разрушил?.. Так что не спеши объявлять его… хорошим.

Глава 12

Слуги трижды приносили жареное мясо, а кувшины с холодным виноградным соком меняли еще чаще. Наконец Горицвет и Вяземайт углубились в разработку пути, куда Придону ехать, с кем говорить первым, к кому обратиться позже, чьей помощью заручиться. Сам Придон вскоре ощутил себя лишним, потихоньку выбрался из зала, спустился вниз.

Дверь открылась в черноту. Он ахнул, обнаружив, что уже глубокая ночь, а ведь только что в небе сияло жаркое солнце, жадно вдохнул свежий воздух, без запахов смолы, горящего масла, растопленного воска.

Во дворе пахнет конями, сухими душистыми травами, воздух слегка колышется – чистый, самую малость пропахший железом и горящими углями. Из кузницы плывут мерные удары по железу, но звук мягкий, шлепающий, словно молот бьет по мокрой глине.

Он глубоко вздохнул, мир родной и привычный, однако странная тревога все еще в груди. Даже оглянулся, будто из-за здания кто-то замахнулся дротиком. По ту сторону двери послышались тяжелые шаги, дверь с грохотом распахнулась так, что ударилась о стену. На крыльце появился Скилл, спокойный, просто у него силы много, может оторвать дверную ручку, не заметив, что дверь заперта.

– Чего сбежал? – поинтересовался он. – Скучно стало?

– Да нет, – ответил Придон непривычно стесненно. – Просто как-то на душе…

– Да ладно тебе, – отмахнулся Скилл. – Это только у волхвов – души. А у нас – горячие сердца, крепкие руки, острые топоры… Хорошо здесь как, да? Волосожары как горят!.. А Волопас так и вовсе пышет, как жар…

Придон взглянул на звездное небо, тут же его взгляд устремился в сторону горизонта. Скилл сочувствующе вздохнул, в той стороне проклятая Куявия.

– Я слушал певца, – сказал Придон внезапно. – Там, в Куябе. Он спел, а я бросил ему пару монет… Как вспомню, даже сейчас уши горят.

– Почему?

– Это он должен был мне бросать, – ответил Придон. Поймал удивленный и даже встревоженный взгляд старшего брата, покраснел, начал объяснять, чувствуя, что получается путано и непонятно: – Он во мгновение ока перенес меня на поле битвы, где я носился на горячем коне, а подлые враги падали под ударами моего меча, как спелые колосья под косой умелого жнеца! А с небес смотрели боги, наши пращуры, кричали хвалу… Потом он забросил меня в райский сад, где я вкусил блаженство от мира богов, где душа моя раскрылась и пела, дивные птицы летали над головой, а у ног сидели небесные девы и смотрели на меня большими удивленными глазами… и тут же перенес меня на трон владыки мира, властелина всего белого света, откуда я зрел все подвластные страны и народы… Мое сердце то смеялось, то рыдало, оно могло обливаться кровью, а в следующий миг прыгало, как ошалевший мартовский заяц…

Скилл слушал терпеливо, Придон ощутил сильные руки старшего брата на плечах, дал себя усадить на толстое сухое бревно с отвалившейся корой. Скилл сел рядом, обнял за плечи.

– И все же, – сказал он, – ты счел, что у певца власти больше?.. Гм, ты не поверишь, но насчет власти спорить не стану, хотя наши друзья нас не поймут. Но такая власть редко приносит деньги. А вот он твои деньги принял и поблагодарил. Так ведь?

Придон сказал убито, хотя удивился странной понятливости старшего брата:

– Да, конечно. Но я… только не смейся!.. возжелал овладеть этой странной властью. Я знаю, что по нашему слову сто тысяч всадников ринутся в смертный бой. Однако, Скилл, разве у тебя не чаще бьется сердце, когда Безухий трубит в боевой рог? Но, если в рог дует кто-то другой, для меня это лишь сигнал к бою. А когда рог прикладывает ко рту Безухий, свершается нечто похожее на ту странную мощь, что выказал куявский нищий певец. Вот какой властью я мечтал бы овладеть больше всего!

Скилл покачал головой, глаза старшего брата были темными, как вода в ночи.

– Твое ли это дело?.. Если песню, то закажи бродячим певцам. За медную монету сочинят любую. Брось золотой – принесут десяток!

– Зачем мне десяток? – возразил Придон. – Нужна одна-единственная. Но там должны быть те особые слова… что разобьют скорлупу вокруг ее сердца!

Скилл сжал его плечи сильнее, от сильной руки брата шел сухой бодрящий жар. В голосе старшего брата прозвучала любовь пополам с осуждением.

– Тебе же медведь ухи оттоптал!.. Да и голос у тебя… Из берлоги только реветь, людей пугать. Ты столько орал в битвах, что у тебя голос, как старая медная труба, что умеет выдувать только одно: в бой, в бой, в бой!… Кровь, кровь, кровь! А морда? Ты погляди на свою морду!..

Он указал на колоду с водой у колодца. Придон с неудовольствием отвернулся. Он знал, что там увидит, уже смотрелся. Смотрелся и в бронзовые пластины зеркал, и в отполированный щит, и в чистые лесные озера с неподвижной водой. Везде на него строго смотрело в упор суровое лицо воина. Белесый шрам на скуле, второй у виска, а третий, самый неприятный, пересекает левую щеку до середины нижней челюсти. Только в глазах, привыкших зло и недоверчиво всматриваться в линию горизонта, наверняка появилась непривычная растерянность.

– Ага, не хочешь, – сказал Скилл саркастически. – Хорош, чтобы стать тцаром, но недостаточно хорош для бродячего певца?

Придон ощутил, как холодная рука страха и безнадежности взяла в ладонь горячее сердце. Там зашипело, раскаленное, задергалось от боли, но железные пальцы сомкнулись, подобно железному капкану.

– Ну что мне делать, брат? – вырвалось у него отчаянное. – Вдруг, пока я буду искать этот проклятый меч, ее отдадут замуж! Наверняка отдадут! Я ведь это увидел… прочел в их лживых глазах!

– Я тоже, – обронил Скилл.

– Что?

– Тоже прочел. Это лживый народ.

– Но что делать, брат?

Скилл сдавил его плечи, встряхнул.

– Подряд семь лет в наших степях были урожаи. Ни одного падежа скота. Табуны несметны, а сила и удаль мужчин ищет выхода. Мы создаем войско, которого не знала еще наша Артания. Перед ее мощью дрогнут не только окрестные племена, но и проклятая Куявия! Придон прошептал убито:

– Прости, я ни о чем другом не могу думать…

– Так и я о том, – ответил Скилл бодро. Он захохотал. – Горицвет против, но ты же знаешь его… Он хорош в управлении страной, но когда дело касается войны, то боевой топор передает мне. А представь себе картину, когда наше войско покажется на берегу пограничной реки! Что скажут куявы?

– Будут воевать.

– Будут ли? – усомнился Скилл. – Они торгаши. Торгаши и трусы. Мы не станем скрывать своего войска, как делали всегда… Пустим их, я говорю о куявах, посмотреть, даже пересчитать. Когда увидят, сколько у нас тяжелой конницы, сколько легкой, сколько мы собрали лучников с длинными стрелами… куявы от ужаса спать не будут! А мы потребуем всего лишь… догадываешься? Всего лишь отдать нам эту прекрасную Итанию. Да не просто отдать в рабство, а связать династическим браком наши царственные роды! Без всяких условий и прочего торгашества. Это еще подумать, кто кому делает честь, что берет ее в жены. Ведь Итания будет женой самого Придона, моего брата!

Он хохотал, похлопывал по литым плечам брата, по широкой спине. Хлопки получались мощные, звучные, словно огромная рыба била широким мокрым хвостом по водной глади. Придон слегка ожил, шевельнулся. Лицо дрогнуло, разгладилось. Скорбно сведенные судорогой губы чуть раздвинулись в робком подобии улыбки.

– Брат, – спросил он неверяще. – Брат… Я люблю тебя. Ты в самом деле…

– Что?

– Готов такое сделать… для меня?

Скилл снова обнял его за плечи, прижал. Некоторое время сидели так неподвижно, сердца их стучали, как одно большое сердце.

– Я люблю тебя, брат, – наконец сказал Скилл тихо. – Когда-то и я… Словом, куявы – люди расчетливые. Они увидят, что воевать нет смысла. Невыгодно! Это мы можем драться… и класть жизни за неведомые им честь и доблесть, а эти трусы все считают и высчитывают… Мы с тобой приведем огромное войско, под ним будет прогибаться и стонать земля. Когда наши всадники пустят коней в реку, то запрудят ее своими телами. Воды выйдут из берегов и потекут на их поля!.. Нам приведут твою женщину… и дадут богатое приданое!

– Приданое?

Скилл объяснил со смехом:

– Это у нас дают выкуп за невесту. Чем богаче и знатнее – тем выкуп больше. А у куявов все наоборот, они ж уроды! Там с невестой дают выкуп… тьфу, приданое. И чем невеста богаче, тем этого добра больше. Так что мы еще и выгоду поимеем.

Придон вздрогнул, насторожился:

– А ты в самом деле отступишься?

– В чем?

– Отведешь войска?

Скилл помолчал, ладонь на плече Придона слегка приподнялась, зависла в воздухе. Потом Придон скорее услышал, чем ощутил, теплый дружеский хлопок.

– У меня была идея, – признался Скилл, – невесту взять, а войско двинуть на Куявию… Но я люблю тебя, брат! Мы возьмем женщину и вернемся. У нас хватает еще непокоренных врагов в самой Артании. Да и соседи скалят зубы… Надо кое-кому вышибить.

В голосе звучали тепло и любовь. Все верно, подумал Придон со смешанным чувством. Мой брат меня любит… Не получу Итанию, в самом деле двинет войско в Куявию. А так все увидят нашу мощь, как только куявы привезут Итанию, дары тут же раздадим войску, что еще больше укрепит его боевой дух… Я увезу Итанию в стольный град, а Скилл по договору с куявами отведет свое войско… Все равно есть немало дел для богатырей: покорить заносчивых соседей вроде Тхора, расширить кордоны, укрепить кремли и сторожевые башни. Усмирение всей Артании… это может растянуться даже не на один год. А потом мысли брата снова вернутся к проклятой Куявии, стране подлых торгашей и колдунов, но это уже не будет нарушением договора. Отыщется другой повод для вторжения.

– Я люблю тебя, – ответил он с чувством. – А что ты обронил, что и ты когда-то…

Скилл внезапно встал. Только что рядом сидел любящий старший брат, ласковый и добрый, который учил его садиться на коня, показывал, как владеть мечом и стрелять из лука, а теперь с лавки поднялся холодный и суровый вождь племени, все чаще заменяющий дядю не только на поле боя, но и в правлении страной.

Придон с изумлением смотрел в изменившееся лицо брата. Жестокое, словно вырезанное из камня, даже не вырезанное умелым резцом куява, а высеченное грубым молотом слава, оно напряглось, губы сжаты, а в глазах… даже непонятно, чего в глазах больше: огня или льда.

– Мы возьмем для тебя эту женщину, – ответил он могучим голосом, которым привык отдавать приказы на поле битвы. – А сейчас мне надо пойти проверить стражу на башне.

Придон смолчал, что не дело вождя лично проверять стражу. Из глубины сердца медленно поднимались, словно из теплого ленивого болота, первые прекрасные сверкающие слова, которые не потерять бы, не повредить грубыми пальцами, привыкшими к рукояти боевого топора!

В нем снова заговорил бог.


Ночь, полночь, но сон не приходил. Сердце томится, с души, как говорил Аснерд, сняли кору, словно с живого дерева. Теперь чует любое движение воздуха, тревожно ноет, а странные слова разъедают душу, ищут выхода. Он не находил себе места, встал, оделся, вышел во двор.

Над головой в такт шагам колыхалось бездонное звездное небо. Глаза почивших пращуров смотрят строго, вопрошающе. Он брел повесив голову. Ответить нечего, предки ждут подвигов, а он раскис. В его сердце не звучат победные кличи воинов, не слышно стука топоров по щитам, нет криков погибающих врагов.

Очнулся, когда под ногами захрустели мелкие кости, сухие черепки разбитой посуды. Дальше в призрачном лунном свете белеют огромные камни. Трава здесь вытаптывается, ее нельзя скашивать, нельзя кормить коней.

Здесь захоронены погибшие артане. Деды-прадеды, погибшие боевые друзья. Он с десяти лет носил за многими из них шлемы, с двенадцати ему было дозволено носить за ними щиты, а с пятнадцати он уже сам принял участие в первом боевом набеге на соседей.

И вот уже десять лет он в постоянных набегах, схватках, боях. Последние пять лет он сам водит свой отборный отряд молодых героев. О них уже слагают песни, а старики кивают внукам на его прямую спину и наставляют, что должны быть такими, как он, Придон, средний сын тцара.

Но сейчас он уже не герой, ибо сердце трепещет, как у молодого оленя, оказавшегося посреди стаи волков. А сердечный щем переходит в боль, тоску, горечь…

Послышался странный звук, быстро оглянулся. Никого…

Облитые лунным светом, загадочно блестят неподвижные, словно высеченные из камня, верхушки деревьев. Напротив сложенная из темного гранита усыпальница артанских тцаров кажется мимолетной тенью, что тут же рассеется, едва на нее упадет серебряный луч. В ней нет тела его неизвестно в каких краях сгинувшего отца, но зато там тело матери…

Деревья с блестящими вершинками внизу чернее угля, лишь усыпанная золотым песком дорожка серебрится в лунном свете, медленно проползает под толстыми подошвами, а сама усыпальница медленно разрастается, уже видны медные ручки массивной двери…

Придон вздрогнул, кровь похолодела в жилах. Дверь без скрипа приоткрылась, из помещения выскользнула темная фигура. Качнулась, словно намеревалась укрыться в тени, но внезапно остановилась, загораживая ему дорогу.

Придон пытался произнести хоть одно охранительное заклятие, но не мог шевельнуть помертвевшими губами. А в голове сразу пронеслись все те слухи, что ходили среди челяди о его матери…

У человека, который загородил ему дорогу, в глазницах полыхал багровый огонь.


Отец, говорят, добыл их мать, Порею Солнцерукую, в дальней стране, чуть ли не в Темных Землях. А может быть, и в самых Темных, но только он сразу умолкал, когда на пирах или в беседах заговаривали, когда и как он добыл красавицу-жену. Все герои любят побахвалиться, как и какими усилиями обошли соперников, вырвали победу в последний миг, но отец помалкивал всегда.

Позже от волхвов стало известно, что этой красавицы тщетно добивался не то могучий маг из Темных Земель, не то бог оттуда же, но если она и раньше умела пресечь его притязания, то теперь, замужем, обрела добавочную защиту. Правда, Темный Бог как обезумел, последовал за ними и продолжал домогаться ее уже в Артании, но здесь его мощь была не столь велика. Местные чародеи во главе с молодым еще Вяземайтом воздвигли мощный щит, и бог в бессилии ломился через преграды, сокрушая одну за одной, но Вяземайт с такой же легкостью взамен каждой порушенной стены магии возводил две новые.

Придон помнил, как однажды Вяземайт вызвал их, Скилла и его, Придона, на городскую стену, это были сумерки, повел по воздуху руками, пошептал. Вдали открылось словно бы окно в другой мир. Придон с содроганием увидел, как по темной безжизненной степи летит навстречу ветру чудовищный всадник на огромном черном коне. Лица не рассмотреть, но от всей фигуры сразу повеяло недоброй мощью. Впереди всадника огромными скачками несся исполинский пес, черный, страшный, глаза горят, как раскаленные уголья, раздуваемые ветром, хвост вытянут струной. Ветер треплет шерсть…

Всадник метнул в их сторону взгляд, окно сразу исчезло, но Придона затрясло, ему как-то передалось чувство страсти, горя и отчаяния всадника, его любви и одновременно ненависти к златокудрой, из рук которой исходит свет… Он потрясенно понял, что все это направлено на его мать, а этот всадник и есть тот, перед носом которого их отец сумел выхватить и увести лучшую в мире добычу! И вот он уже сколько лет страдает, добивается, оставил свои Темные Земли и бродит по этой страшной для него и ненавистной подлунной земле, надеясь пробраться к его матери, похитить, увезти…

Постепенно странности их матери через служанок и челядь стали известны всей Артании. Она никому не позволяла присутствовать, когда мылась. В ее спальне всегда царила полная тьма, светильники убраны вовсе, чтобы никто ненароком не зажег, а окна плотно закрыты дубовыми ставнями.

Но артане ее любили за красоту, за светлую улыбку и за тот странный дар, которым ее наделили боги: где бы она ни появлялась, в тех местах коровы начинали приносить по двое телят, прекращались болезни скота, а трава начинала расти быстрее.

Еще она могла самую темную ночь во дворе превратить в светлый день, стоило лишь приподнять длинные рукава роскошного платья. Свет от ее рук разгонял тьму, рассеивал тени, а нечисть с криками покидала гнезда.

Потом она заболела внезапно, без всякой причины. По всей Артании заговорили, что не обошлось без злых чар. Слухи пошли разные, кто-то валил на Темного Бога, хотя вряд ли тот решился бы на такую гнусность, кто-то обвинял проклятых куявов, кто-то многозначительно кивал на враждебные горные племена, что на границе с Куявией…

Может быть, степи Артании все же угнетали ее, как и страшный мир с Луной и сместившимися звездами… если правда то, что отец вырвал ее из племени долунных существ. Но она угасала долго, не желала сдаваться, а когда ощутила близость кончины, то слезно просила Осеннего Ветра трое суток охранять ее тело в склепе. Тцар, тоже в слезах, обещал все исполнить, хотя просьба явно нелепая, а врагов на ближайшие сто конных переходов нет. Двое суток охранял сам, охрип от рыданий, глаза ничего не видели от выплаканных слез, но на третьи вынужден был отлучиться, нести стражу поручил доверенным воинам.

Но обезумевший от любви и страсти Темный Бог за это время сумел сломать все магические стены, стражей услал за городскую стену, сам пробрался в склеп, отворив все зачарованные запоры, овладел мертвым телом своей возлюбленной. А затем в исступлении, когда разум помутился от горя и сознания, что его любовь все равно ускользает от него, на этот раз навеки, он пустил к ее телу своего коня и даже пса.

Наутро их отец явился в склеп и сразу увидел, что произошла, беда. Одежды на его жене порваны, сама на полу, на лице гримаса страдания и отвращения. А еще через несколько недель она, будучи мертвой, родила. Мальчика, здорового и крепкого, после долгих колебаний решили оставить в живых, у отца просто рука не поднялась умертвить ту частичку, что осталась от его жены. Ребенка назвали Ютланом. Следом за мальчиком Солнцерукая, к ужасу отца и стражей, родила жеребенка и… щенка.

Сын мертвой рос на диво сильным, быстрым. Он отказался от молока кормилиц, зато с жадностью пожирал сырую печень, и отец не мог без содрогания смотреть на окровавленный рот младенца с серьезными глазами. Был он угрюм и немногословен, никто никогда не слышал его плача. Возможно, он вообще плакать не умел. Дети его сторонились, женщины боялись, и лучшими друзьями стали кровные братья по матери: конь Алац и пес Хорт. На недели он исчезал из города, носился по Степи, и не было зверя, которого не догнал бы его конь с горящими глазами и не завалил бы его пес, при виде которого в смертном страхе разбегались все псы. Как и не было чудовища, с которым устрашился бы сразиться юный Ютлан, сын неведомого бога и женщины из Темных Земель.

Но тцар любил его, как любил Скилла и Придона, звереныш все же сын женщины, которая для него все, что у него было лучшего, а его любимцам Скиллу и Придону – родной брат. К слову сказать, Скиллу и Придону было безразлично, чей сын на самом деле Ютлан: рос с ними, играл с ними, и оба привыкли считать его таким же сыном тцара, как и себя.

Потом они все потеряли отца. Войско возвращалось после удачного похода, везли на телегах много захваченной добычи, только подвод с золотой посудой насчитывалось больше сорока, двигались медленно, и тогда отец с тремя богатырями пустился впереди войска, спеша обнять детей…

Когда войско прибыло и оказалось, что четверо так и не появились, на их поиски были посланы лучшие следопыты, самые быстрые конники. Не нашли даже следов.

В этот раз Ютлан, преодолев свое нежелание находиться с людьми, просился с ними и в Куявию. Скилл велел остаться: дяде нужна помощь, а кто, как не он, в их отсутствие опора мудрому, но чересчур доброму дяде? И Ютлан, нахмурившись, сурово пообещал, что, пока они в Куявии, он не позволит никому перечить или ослушаться дяди.

А вообще Ютлан на охоту всегда уходил один. Даже ночевал неизвестно где, ибо его комната во дворце рядом с комнатой Придона всегда оставалось пустой. И вообще старался держаться один, словно переживая свое странное происхождение. Придон помнил, как однажды отец позвал их всех и наставлял младшенького:

– Ты должен быть с братьями всегда вместе! Понимаешь? Вместе!.. Тогда вас никто и никогда не одолеет. Не понимаешь? Ну-ка дай мне тот колчан со стрелами…

Ему принесли колчан, полный стрел. Отец достал одну стрелу, протянул Ютлану:

– Ну? Сломать сумеешь? Ютлан пожал плечами.

– Конечно.

Легонько хрустнуло, обломки упали на пол, а мальчишка вопросительно посмотрел на отца.

– Прекрасно, – сказал отец довольно. – А две?

Он подал сынишке две стрелы. Ютлан взял, посмотрел на отца, усмехнулся. Послышался треск, на пол упали обломки двух стрел.

– А теперь, – сказал отец, – сделаем вот так…

Он подал младшенькому весь толстый пучок стрел, улыбнулся, сделал приглашающий жест.

Ютлан взял стрелы, детские ладони едва-едва обхватили весь пучок. Все видели, как он закусил губу, напрягся, даже побагровел. Пучок медленно начал гнуться. Все затаили дыхание. Ютлан нажал сильнее, послышался треск. Из рук мальчишки на пол посыпались сломанные стрелы.

Ютлан выжидающе уставился на отца.

– И что с того, отец?

Отец открыл и закрыл рот. За его спиной верховный волхв чему-то прыснул и, зажав рот ладонью, поспешил из зала.

– А ничего, – наконец ответил отец с досадой. – Дураком ты растешь! Боюсь, им и останешься.

Тогда все трое так и не поняли, почему отец ушел, чем-то очень рассерженный. Часто потом Придон вспоминал этот эпизод, усмехался. Иногда даже их героя-отца постигала неудача. Особенно когда касалось воспитания… Так и росли, больше зная воевод и начальников дворцовой стражи, чем подолгу исчезавшего в походах отца.

И вот теперь мать мертва и лежит в этой усыпальнице, отец исчез, странный лунный свет волшебным покрывалом укутал сад и каменный свод, сверху можно рассмотреть самые мелкие капельки росы, а внизу могильная тьма и даже сырость могилы…

Темная фигура качнулась, багровый свет нечеловеческих глаз осветил лицо. Придон, опасаясь, что младший брат исчезнет, сказал тихо:

– Брат!.. Это я, Придон.

Уже без страха, а чувствуя тихую печаль, он подошел, Ютлан стоял неподвижно. Лицо не по-детски серьезное, вместо глаз все тот же яростный огонь, что сейчас стал тише, не выплескивается из глазниц. Высокие скулы нехорошо блестят, словно металлические, щеки в тени, только выступающий подбородок поймал лунный луч и позволил ему растечься по нижней челюсти.

– Я тоже люблю нашу маму, – сказал Придон тихо, – и тоже прихожу сюда… украдкой.

Ютлан угрюмо молчал. Придон обнял этого странного младшего брата, пальцы ощутили, как напряглись твердые мышцы, звереныш явно боролся с желанием вырваться и убежать.

– Я знаю, – прошелестело в темноте. – Я видел твои следы.

– Разве я оставлял? – спросил Придон тихо. – Я же… Ах да, ты же лучший следопыт.

Ютлан помолчал, спросил так же угрюмо, голос звучал сипло и не по-человечески, будто Ютлан говорил последний раз очень давно:

– А откуда знаешь про меня ты? Я следов не оставляю.

– Я чуял запах, – ответил Придон.

Придон не выпускал брата, держал легонько за плечи. Ютлан не вырывался, лицо в тени целиком, пурпурный огонь в глазах то остывает до темно-багрового, даже чернеет, оставляя кроваво-красными только зрачки, то снова давая им разгореться мстительным огнем.

– Ты потерял мать, – проговорил Придон, – мы все ее потеряли… Но у тебя остался я. Остался наш старший брат… Не убегай от нас… постоянно. Ты видишь, насколько мы одинаковые… Даже к маме в одно и то же время, таясь от других!

Красные зрачки расширились, кровавый отсвет зловеще подсвечивал массивные надбровные дуги. У Придона возникло нехорошее предчувствие, что брат обернется зверем и либо вцепится острыми зубами ему в горло, либо убежит. Нижняя челюсть как будто удлинилась еще больше, лунный свет заблистал на кончиках ушей, что выдвинулись из темноты.

На него пахнуло животным теплом лесного зверя. Он не успел понять запах, таких зверей не знал, только в мозгу быстро пронеслись смятые картины чего-то ужасного, целиком из шипов, когтей и зубов, но тут же запах рассеялся, перед ним стоял Ютлан. Красный свет угас, луна блестит на шапке волос, не достигая ушей, а нижняя челюсть всего лишь упрямо выдвинута, как у всех мужчин из их рода. – Ты мой брат, – выдохнул Ютлан.

Глава 13

После странной встречи возле усыпальницы возвращался медленно, сна по-прежнему ни в одном глазу, сердце ноет, все равно не заснет, завтра с утра из городских врат, глупо последнюю ночь в родном доме тратить на сон.

В окнах дворца горит свет. Ставни не закрыты. Видно, как по стенам стремительно проносятся длинные черные тени. Придон улавливал взмах руки, это его дядя, он любит размахивать руками, замечал косой полет тени, наподобие падающей летучей мыши, – это прошел Скилл.

Дядя и брат не спят, ломают головы, как обезопасить его путь. Как помочь ему, потерянному для страны, для племени, для народа, ибо обезумел в своей страсти к женщине из чужого народа…

Ноги с середины двора свернули, что он может сказать дяде и Скиллу? – вместо входа во дворец под лунным светом начала вырастать крыша конюшни. Ноздри уловили домашний запах конских тел, свежих каштанов, душистого сена. Из-за двери послышалось фырканье, стук копыта по дереву. Луговик как-то почуял приближение хозяина.

Сонный конюх, что дремал у дверей, вскочил, бросился отворять двери перед героем. Придон отмахнулся, вошел в мир знакомых родных запахов, Луговик потянулся из стойла навстречу. Придон обнял его за шею, Луговик что-то ощутил, попытался убрать в сторону большую конскую голову, но Придон все равно поцеловал в умную морду. Конь брезгливо фыркнул. Настоящий боевой конь, не переносит телячьих нежностей. Но Придон не шлепнул его по лбу, не захохотал громко и грубо, как должны смеяться настоящие мужчины, и конь сам ткнулся мягкими бархатными губами в лицо друга и хозяина, легонько боднул головой.

– Не спрашивай, – прошептал Придон, – я даже себе не могу ответить… Но все увидишь сам. Мы узрим дивные места. Только я и ты… И все поймешь.

Он знал, что конь в самом деле понимает каждое слово, каждый жест, вскрик или движение в седле. Когда-то выхаживал его осиротевшим жеребенком, сам поил молоком из чашки, сам купал и чистил. Да и Придон понимает ржание Луговика, взмахи головы, стук копыт и выражение всегда печальных и мудрых конских глаз. А когда они вместе вламываются в ряды врагов, кажется, что это единый страшный зверь ворвался в стадо беззащитных овец и режет, колет, бьет копытами и хватает огромными зубами!

Летняя ночь коротка, на востоке появилась светлая полоска. От темной земли вверх пошел слабый нежный свет. Очень медленно проявился едва заметный оттенок розового.

Придон вздохнул, на выходе сказал конюху:

– Насыпь отборной пшеницы. Осмотри копыта, нам сегодня в долгий путь. Конюх вздохнул.

– Для того чтобы увидеть, – сказал он робко, – что небо везде синее, вовсе не надо отправляться в этот самый долгий путь.

Придон улыбнулся.

– Знаю, признаешь только один путь – к нашим сердцам, как Вяземайт из всех дорог признает только тропку к богам, а все остальное для него – тупики. Но все-таки люди намного проще! Мы ходим простыми земными путями. Готовь коня, я чую, что не задержусь.

Он в самом деле чувствовал, как жадное нетерпение гложет изнутри внутренности. Темное здание дворца, что в лунном свете блестит, как большая рыба на темном небе, теперь грозной глыбой выступило на светлеющем небосводе. Но светильники еще горят, а к теням Горицвета и Скилла прибавилась еще одна…

Когда он толкнул дверь и переступил порог, Горицвет все так же нависал над столом с расстеленной картой, словно и не менял позы, а Скилл и Вяземайт на другом конце комнаты размахивают огромными топорами. Обнаженные торсы блестели, богатыри явно отбирали оружие всю ночь, пока Горицвет мысленно бродил по дорогам, переправлялся через бурные реки, выбирая для Придона дорогу побезопаснее.

Теперь в углу появился еще один стол. Золотыми украшениями блистал ларец, вдоль стены выстроились топоры, копья, мечи. Грудами навалены доспехи, все дорогое, самое лучшее…

А под стеной очень смирно и тихо, как мыши, сидели Олекса и Тур. Придон сперва их даже не заметил, оба не двигались, не шевелились. Даже, кажется, не осмеливались дышать.

Придон ощутил, как жар коснулся щек, сполз на шею.

– Да что вы так, – проговорил он тоскливо. – Это мое безумие, а вы… Вместо того чтобы наброситься на меня, обругать, связать и посадить под замок, вы еще и возитесь, как с больным!.. Я ж так никогда не рассчитаюсь с вами.

Вяземайт оставил в покое топор, грудь волхва бурно вздымалась. В глубоко запавших глазах блеснули искорки.

– Это будет недолго, – пообещал он.

– Правда? – спросил Придон с недоверием.

– Ты шею свернешь очень скоро, – пояснил Вяземайт.

– Ну, спасибо, – пробормотал Придон. – Хоть какое-то утешение.

Дверь с грохотом отворилась. Аснерд вошел насупленный, лицо обрюзглое. По комнате прокатилась мощная волна запахов железа и пота.

В руке Аснерда победно горел головной обруч с рубином размером с голубиное яйцо. Красный камень блестел зло, Придон, как воочию, увидел пламя пожаров, что останется за хозяином этого обруча, и кровь, которую прольет боевой топор.

– Надень, – велел Аснерд отрывисто. – Пока он будет на тебе, защитит от любой стрелы, камня или швыряльного ножа. Увы, не от брошенного артанского топора, ведь ковали этот обруч наши артанские колдуны! А ты знаешь, как метко и мощно бросают топоры артане…

Придон обеими руками принял обруч. Кончики пальцев слегка кольнуло, словно обруч попробовал нового хозяина на зуб.

– Спасибо, – поблагодарил он. – А как же ты? Аснерд фыркнул.

– У меня пять тысяч удальцов, прикроют меня даже от комара. А тебе твою голую, как у жабы, спину прикрыть некому.

– Аснерд…

– Бери, бери!

Обруч сел плотно, волосы на лбу прижал. И хотя не шлем, закрывающий голову, ведь есть шлемы с личиной, что закрывает и лицо, но все же Придон ощутил защищенность, даже без всяких магических штучек.

– Спасибо, – повторил он с чувством. – Я никогда не забуду твоего дара, Аснерд.

Горицвет снял с пальца кольцо, металл тусклый, невзрачный, даже без камушка, простое серенькое кольцо.

– Возьми.

На его широкой и твердой, как весло, ладони колечко выглядело совсем крохотным и невзрачным. Тем более что рядом блестели унизанные золотом пальцы.

– Что это? – спросил Придон.

– Бери, бери. Мне подарил однажды твой отец. Так что я просто возвращаю наследнику.

Придон осторожно взял колечко двумя пальцами. В самом деле простое, из невзрачного металла, вроде бы из бронзы, но все же не бронза и не железо. Примерил на средний палец. Руки у него крупные, ладони широкие, а пальцы длинные и толстые, однако кольцо, теперь это заметно, для него великовато. Для какого великана его сковали?

– Кольцо твоего прапрадеда, – сказал Горицвет. – Где добыл, не говорил. Мне в моей спокойной жизни оно ни к чему. Кольцо на пальце обезвредит любой яд, если к чаше прикоснешься кольцом. Так что надень, надень! И носи не снимая. А любой сосуд на чужбине бери только этой рукой.

Вяземайт взял с маленького столика ларец, зачем-то взвесил на руках. Щелкнуло, крышка дивным образом откинулась, будто ее толкнули изнутри. В глубине тускло блеснул старой медью широкий желтый браслет, какие мужчины иногда носят на предплечье.

– Возьми, – сказал Вяземайт сурово, – этот дар от братства волхвов Артании. И будь его достоин. Носи только на левом предплечье. И… береги этот дар.

Придон подумал, что вообще-то сам браслет должен беречь его руку от острых мечей, но спросил только:

– А его мощь в чем?

Волхв на секунду запнулся, в запавших глазах мелькнуло смущение и тут же спряталось, как мелкий зверек при виде большого.

– Мы только знаем, – проговорил он, – что в нем заключена некая странная мощь. Но какая? Пока узнать не удалось. Возможно, узнаешь ты.

– Как? Я не волхв…

– Возможно, это браслет, что просыпается лишь во время битв, схваток, запаха крови. Или он недвижим в своей стране, а в горах Куявии или в лесах Славии пробудится его мощь?

Скилл, который наблюдал молча с боевым топором в руках, сделал шаг вперед. Лицо суровое, но Придон улавливал в глазах старшего брата глубокую тревогу.

– Возьми, – сказал Скилл. Он протянул топор обеими руками. – Это простой боевой топор. Никакой магии, это честный воинский топор!.. Он не обезвредит яд и не прибавит тебе сил, но он крепок, как наша воля, и всегда остр, как мудрые слова наших старейшин.

Придон взял топор с трепетом в сердце. Он чувствовал, что значит для Скилла расстаться с таким оружием. Которое, возможно, будет потеряно где-то в чужих краях, как потеряны редкие доспехи отца вместе с их хозяином.

– Спасибо, брат, – сказал он с чувством. – Всем спасибо! Я даже не знаю, за что вы все так добры ко мне.

Аснерд громко кашлянул, глазами указал Горицвету на все еще неподвижных Олексу и Тура. Горицвет кивнул, глаза поймали Придона, он сказал громко:

– Видишь этих смирных овечек?.. Придон сказал с неловкостью:

– Да, но…

– Они пойдут с тобой, – сказал Горицвет коротко. Придон отшатнулся.

– Нет! Ни за что!

Горицвет покачал головой. Лицо его стало злым и жестоким.

– Это приказ, – отрезал он. – Молчи, я знаю, что ты скажешь!.. Мол, иду почти на гибель, потому не могу брать с собой других людей… Что, не так? Молчи-молчи!.. Дурак, мальчишка. С тобой рвалось идти все войско. Нам пришлось отбирать лучших, а из них лучших из лучших!.. Туру нет равного в кулачном бое, он может поднять гору, с конем на плечах обгонит тебя в беге, а любые стрелы ловит на лету с закрытыми глазами! А второй… ну-ка, поднимись, покажи ему свои руки!.. Это знаменитый Олекса, он умеет все то, что делает Тур, и вдобавок ему дано богами умение слышать, как растет трава, о чем переговариваются в глубинах земли муравьи и как шелестит вода в стеблях травы!

Придон смотрел на Олексу и Тура с неловкостью и стыдом.

– К тому же, – закончил Горицвет, – только Олекса может отыскать, где сейчас кочует Градарь… А только Градарь может подсказать, где искать обломки твоего меча.

– Бога Хорса, – поправил Придон. Горицвет отмахнулся.

– О таком боге уже забыли. А о тебе, если найдешь, будут слагать легенды.

– Но какой Градарь? – пробормотал Придон. – Не тот ли знаменитый, который… Горицвет сказал с неохотой:

– Он не всегда был старым и знаменитым. Когда-то был молодым дурнем, вроде тебя. Только пока другие ходили в походы, он не мелочился: выспрашивал у стариков, записывал, ездил по стране, везде вызнавал, где могут быть обломки того меча. Собирался сразу стать непобедимым воителем…

Но, пока все вызнавал, то ли успел постареть, то ли просто поумнел, то ли все выложил в песнях… Придон пробормотал:

– Зачем ему меч? Он и без меча завоевывал людей. Горицвет скупо ухмыльнулся:

– Тогда он еще не знал, что обладает силой побольше.

– Значит, – спросил Придон, – сперва к нему?

– Да, Олекса проведет вас.

Они все смотрели на него серьезно, уже без жалости, как вчера.

– Ну почему, – взмолился он, – почему беретесь? Вам-то что? Это слишком большая жертва…

Горицвет посмотрел почти с отвращением. Аснерд вздохнул, сдвинул плечами. Вяземайт развел руками, мол, мал и глуп, чего с него взять. Даже Олекса и Тур смотрели с некой снисходительностью.

– Ты так и не понял, – проговорил Горицвет с сожалением. – Да, тебе еще долго надо учиться понимать мир, прежде чем подумать о троне… Ты все еще думаешь, что поиск меча – твое личное дело?

– Ну да, – прошептал Придон. Он нервно сглотнул комок. – Мне нужен этот меч. Я его обещал отвезти в Куябу…

– Мальчишка, – повторил Горицвет.

– Не понимает, – сказал Аснерд.

– Да как он может понять? – возразил Вяземайт. – Для него сейчас весь мир – Итания. Слушай, Придон, никто из нас твой меч отнимать не собирается. Добывай и вези в Куябу.

Придон прошептал, сбитый с толку:

– А чего хотите вы?

– Чтобы ты добыл и привез сюда Итанию.

Снова он чувствовал, что стоит с глупо раскрытым ртом. Аснерд, Вяземайт, Скилл и даже эти двое его будущих путников смотрят так, словно с детства знают некую истину, до которой никак не доползет он, сын тцара, который никогда не слыл дураком.

Скилл кашлянул, сказал очень мягко:

– Он сейчас взволнован, ему трудно понять. Дайте я ему скажу… Придон, ты знаешь, чем страна богатеет? Правильно, хорошими землями, тучными пастбищами. Это для нас главное. Чтобы выжить, главное. А чтобы процветать, нужны залежи золота и железа. Если надо, то приходится за них воевать… Еще престиж страны меряется по тем волшебным вещам, которые в той стране есть. Волшебные топоры или даже мечи, хотя не понимаю такой дури, что никчемные в бою мечи делали волшебными… волшебные скатерти, дудки, дивные жар-птицы, чародейские посохи… Особенно ценятся волшебные кони, в цене колдовские камни, кольца, амулеты… Понял, да?.. Не менее ценимы герои, ибо без героев страна если не мертва, то влачит жалкое существование до тех пор, пока кто-то сильный не придет и не возьмет ее целиком, с пастбищами, золотыми рудниками, волшебными вещами.

Он перевел дух, никогда не говорил так долго. Аснерд протянул кувшин с холодным напитком. Скилл отпил жадно, красноватые струйки потекли по подбородку, перевел дух и сказал уже чуть веселее:

– А самое главное сокровище любой страны, любого народа и любого племени – это женщины! Для них добывается и власть, и золото, и земли, и волшебные жар-птицы. Ну, ты же слышал…

Он снова припал к кувшину, пил долго, пока не запрокинул вверх дном. Придон украдкой оглядел лица, на которые как будто упал солнечный луч. Даже всегда хмурый и мрачный как ночь Вяземайт просветлел, а в глазах появилось мечтательное выражение.

Артания, это знают все, почти вся из Степи, на юге от Куявии ее отделяют горы. Среди неприступных скал укрепилось одно воинственное племя, слава о котором идет по всей Артании, о нем знают в Куявии и даже в Славии. Не за доблесть мужчин племени, не за богатства земли или особой выделки мечи: в том племени живет знаменитая Яливия, о которой слагают песни, о которой грезят мужчины и которой завидуют все девушки. Частокол ее ресниц сравнивают с разящими наповал стрелами, ее глаза – озера, в которых мечтает утонуть каждый мужчина, а ради ее улыбки всякий готов броситься хоть в пропасть, хоть на копья…

В таком же горном племени, но уже по ту сторону границы, на стороне Куявии, живет Тация, при виде которой солнце желтеет от зависти и спешит скрыться за тучкой, боясь сравнений. Когда Тация выходит в ночи, то озаряет все вокруг, как будто снова взошло солнце. Еще идут слухи, что в племени убичей в одной очень бедной семье родилась девочка, на красоту которой уже едут любоваться из дальних стран, а могучие властители стран спешат договориться о браке с ее родителями, предлагая своих сыновей в мужья.

За легендарную Бивию, у которой волосы из чистого золота, сражалось семь племен, за Симиллу поссорились тцары и великие полководцы. Когда пошла молва о некой красавице из племени щагов, под которой даже трава не гнется, сразу же из всех трех держав отправили знатных людей проверить: так ли это, а если так, то как можно заполучить такое сокровище…

– Превыше всех волшебных коней и волшебных амулетов, – закончил Скилл, – цена красивых женщин! Об Итании давно слава, только ты в походах не слушал эти песни… Так что эту красоту добываешь не только для себя, как думаешь по малолетству… Для всей Артании!

За окном тревожно и призывно заржал Луговик. Придон встрепенулся, по телу пробежала тревожная волна, на руках встопорщились волосы.

– Пора, – сказал он. Попробовал улыбнуться. – Мой конь лучше меня знает, когда надо в поход.

– У тебя чудесный конь, – согласился Аснерд. – Вообще после женщин кони – первые.

– По красоте, – уточнил Вяземайт. – А так кони вообще-то умнее. Но кому этот скучный ум нужен?.. В женщинах, конечно.

Скилл обнял крепко, задержал так на миг. Придон ощутил, как к горлу поднимается горький ком. Все заботятся о нем, а он – только о себе.

Подошел Аснерд, обнял так, что дыхание вылетело со всхлипом, а Вяземайт только положил ладони на плечи, посмотрел в глаза, кивнул.

Последним Придона обнял Горицвет. Придон чувствовал, как тот не хочет выпустить его из рук, ибо здесь он трясется над братьями, как наседка, чтобы сгинувший в неведомых краях брат не укорил за малую заботу о племянниках, а за пределами Артании он будет сам по себе, разве что Олекса и Тур присмотрят…

Придон наконец высвободился, в глазах начало щипать. Дрогнувшим голосом сказал:

– Пора! Прощайте.


Луговик в нетерпении переступал копытами у крыльца. Второй конь, заводной, потряхивал гривой у коновязи. За седлом горбился небольшой дорожный мешок: артане берут даже в самые дальние походы лишь самое необходимое.

Проводить вышли все, Скилл еще раз обнял, Придон прижался к брату. Голос прозвучал хрипло, проклятый ком раздувает горло, как будто там застрял булыжник:

– Я люблю тебя, брат!.. От слова, что я дал, отказаться не могу, сам знаешь. Я добуду этот проклятый меч! Но ты, прошу, проведи по берегу реки наше войско. Пусть эти торгаши узрят и устрашатся нарушения договора.

– Устрашатся, – пообещал Скилл угрюмо. – Всяк в Куявии будет знать, что, если до твоего возвращения ее отдадут другому, по всей Куявии возопят вдовы! Я вторгнусь в их проклятые земли и не оставлю там камня на камне!.. Запылают поля и села, а лесные звери и вороны разжиреют на трупах куявов. Я разрушу все их отвратительные города, разбросаю камни и посыплю солью, чтобы ничего не росло… Знай, брат, в Куявии всяк будет стеречь, чтобы ее не выдали замуж!

Он захохотал, в громовом голосе было грозное веселье воина. Он любил блеск и звон металла, победные крики и хрипы умирающих врагов. Где он проносился со своим быстрым, как молния, войском, за спиной шла стена огня и достигала небес. Лесные звери бежали сломя голову, а овдовевшие женщины со страхом твердили младенцам его имя.

Из конюшни вывели уже оседланных коней Олекса и Тур. Придон хотел вскочить в седло, но взгляд ухватил на крыльце худенькую женскую фигурку.

Блестка, видя, что ее заметили, торопливо сбежала по ступенькам к брату. Придон смотрел на нее с нежностью и тревогой: слишком чистенькая и хорошенькая, словно рождена для жизни в Куявии. Волосы черные, как ночь, и, как звезды, в них проскакивают крохотные искорки. Овал лица тоже закругленный, милый, чистенький, как только что снесенное яичко. Солнце светило ей в спину, и Придону почудилось, что она вся светится, как только что просвечивались на солнце ее розовые ушки.

Большие блестящие глаза их сестры-затворницы смотрели с немым испугом. Он вспомнил, что его тело испятнали новые шрамы, невольно шелохнулся, как бы закрыть их, но от этого движения задвигались огромные бугры мышц, под смуглой кожей прокатились шары.

Ее хорошенький ротик приоткрылся, Придон еще не знал: в испуге или что-то хочет сказать, но сердце его едва не выскакивало, хотелось пасть на колени, приникнуть лбом к ее коленям.

– Сестренка, – сказал он умоляюще, – неужели я за это время стал таким страшным? Она покачала головой.

– Придон, – услышал ее тихий голос, – Придон, брат мой… Что ты с собой сделал?

– Что? – спросил он.

– Что тебя терзает? – спросила она. – Придон…

– Сестренка, – сказал он. – Тебе четырнадцать весен… Спроси меня снова, когда тебе будет хотя бы шестнадцать. Я люблю тебя, Блестка!

Он поцеловал ее в обе щеки, она сразу застеснялась и покраснела, как маков цвет, а он вскочил в седло. Луговик заржал и пошел боком. Придон огляделся, вздохнул. Моя бескрайняя Степь, я оставляю тебя! Оставляю огромную чашу неба – синюю днем и темнозвездную ночью, оставляю горький запах полыни, пение птиц и стрекотание кузнечиков… если в Куявии они и есть, то не такие, оставляю прокаленную солнцем и сглаженную ветрами землю.

Все родное останется здесь, ничего не взять, ибо не уберечь в его полной волнений и лязга мечей и топоров жизни.

Сердце заныло, когда оглянулся на сестру. Всегда у артан вся забота о сыновьях, потому что на их плечи потом ложится основная тяжесть. Дочери остаются в тени. Но кто, как не малолетняя сестра, страдала и не спала ночами, когда он уходил в удалые набеги? Кто первым бросался к нему с плачем, когда он возвращался раненым?

Он резко повернул коня, подхватил Блестку на седло, она в испуге прижалась к его широкой груди. Он бережно обнимал, прижимал к своему твердому, как дерево, телу, такую маленькую, тонкую, с хрупкими, как у птички, косточками. Сестра доверчиво затихла в безопасности на его груди, на груди брата, которого совсем недавно берегла и защищала, хотя он и старше ее почти на десять лет. А Придон, возвышаясь над нею на голову, в самом деле ощутил странные защищенность и покой, словно и сейчас сестра могла спасти его от всех бед и развеять все горести.

Его губы коснулись ее волос.

– Увы, я уже выпорхнул…

– Впервые уезжаешь так далеко, – прошептала она ему в грудь, не поднимая головы. – Один! Без брата, без друзей.

– Не один, – ответил он так же шепотом, – теперь я беру с собой самое дорогое, ценное, огромное!

Она спросила удивленно, сквозь печаль в глазах:

– Что же?

– Свою боль, – ответил он. – Отныне не расстанусь с этой сладкой мукой в сердце ни на краю пропасти, ни в смертельном бою, ни на пиру за чужим столом!..

– Придон…

Он поцеловал ее крепко-крепко и опустил на землю.

– Спроси, – повторил он, – когда тебе будет хотя бы шестнадцать лет.

Глава 14

За городскими вратами он резко остановил коня. Олекса и Тур тут же оказались с обеих сторон, глаза настороженные, цепкие, а ладони зависли над рукоятями топоров.

Придон без труда стащил браслет, снял с головы железный обруч. Черные как смоль волосы освобожденно рассыпались по плечам.

– Тур, – велел он, – отвезешь это обратно.

Тур не протянул руки, лицо воина было бесстрастным.

– Нет, – ответил он.

– Ты отказываешься меня слушаться?

– Приказ тцара выше, – ответил Тур. Придон видел, как Олекса кивнул, соглашаясь, да и сам чувствовал, что брякнул не то.

– Но есть то, – сказал он, – что выше приказов любого тцара. Интересы Артании! На мне слишком ценные вещи для нашего народа, чтобы потерять для нашего народа. А если сложим головы? В Артании тысячи и тысячи отважных сердец. Даже род моего отца не прервется, Скилл и Ютлан – настоящие герои. Но этот браслет, этот обруч… таких больше на свете нет!

Тур несколько мгновений смотрел ему в глаза. Лицо воина мрачнело. Олекса посмотрел на обоих, отвернулся. Конь опустил голову и тяжело всхрапнул.

Очень нехотя Тур принял чародейские вещи и сложил в вещевой мешок. Спохватившись, Придон протянул ему боевой топор Скилла.

– Возьми! Я видел, как этот топор рассекает камень, как будто тот из творога. И ни одной зазубрины! Даже не тупится. Этот топор должен быть у Скилла, он всегда первым врубается в ряды врага.

Тур заколебался.

– А как же ты?

– Моя секира в походном мешке, – ответил Придон. – На первом же привале надо будет вытесать рукоять. Олекса сказал за их спинами:

– Я вытешу.

Тур вздохнул, даже Олекса принимает и одобряет поступок Придона, взял топор и, не выпуская из рук, предупредил:

– Только далеко не заезжайте! Я все равно догоню.

Круто развернул коня, гикнул, свистнул, конь с места взял в бешеный галоп. Губы Олексы, когда провожал взглядом всадника, тронула скупая усмешка. На всем пути Тур будет стараться проскочить поближе к деревьям, чтобы испытать неистовый восторг, когда целый ствол, срубленный, как легкая тростинка, на скаку, соскальзывает с косого пня и втыкается в землю заостренным концом!


Дорога тянулась серая, а покрытые пылью кусты по обе стороны выглядели клочьями серого неопрятного тумана. Дважды перед конем перебегали ящерицы, а совсем близко над головой пролетела большая черная птица, каких он не видывал раньше. Все это что-то значило, предвещало, пророчило, но, как говорят волхвы: судьба сильного ведет, слабого тащит, а героям так и вовсе дано вести за собой судьбу. Бывает, что ведут не только свою судьбу, но и судьбы целых народов.

Тур догнал нескоро, заорал издали:

– Привал!.. У меня конь притомился! Олекса поинтересовался:

– Как приняли?

Тур сердито зыркнул в сторону Придона…

– Попался бы – убили!

Привал, коней пустили попастись, перекусили хлебом и сыром, наслаждаясь свежим воздухом и простором, и снова в седла, снова рысь, галоп, безумная скачка навстречу ветру.

Солнце изредка проглядывало в разрывы облаков, и тогда на голые плечи обрушивался приятный жар, проникал вглубь, горячил кровь. Ветерок изредка взметывал пыль. Приходилось всматриваться до рези в глазах, пытаясь определить, скачет ли впереди кто-то на резвом коне или же просто балует ветер.

Далеко слева зелень выглядит слишком уж резко очерченной, явно засеянное поле, но домика не видно, справа так же далеко темнеет гряда невысоких гор.

Когда он проезжал здесь пять лет назад, видел только небольшую рощу да крутую петлю, что делает речушка, а теперь здесь десятки домов, добротное селение, вот-вот поставят стену и смогут называться городком.

Пару домов так вообще поставили в два этажа, еще с десяток – в полтора. Люд чувствовал себя в безопасности, дома иногда совсем теряются на пространстве, словно их строили волки-одиночки или очеловечившиеся медведи, но кое-где все же сбивались, как овцы в стадо. На улице народ попадался именно здесь: на завалинках, просто на спиленных стволах толстых деревьев. Все провожали Придона и его спутников любопытными взглядами, дважды за ними увязывалась ребятня.

Тур загорланил веселую песню. Придон прислушался, слова знакомые, даже привычные, сейчас вдруг показались грубыми и какими-то… идущими мимо.

– Не так надо, – шепнул он одними губами. – Но как?..

Ветер сорвал с губ и унес, копыта стучали чаще, это он сам безотчетно ускорял конский бег, встречный ветер охлаждал и не мог охладить раскаленный лоб.

Но как, пронеслась злая мысль, как выговорить эти клокочущие, как лава, слова, чтобы получился не дикий крик, а песня? Которая тронет Ее сердце?

Справа и слева нарастал грохот. Олекса и Тур поравнялись, их кони несут всадников легко, могучие богатырские кони – Горицвет лично проследил, чтобы их кони не уступали Луговику. Придон покосился с неприязнью. С их появлением сладостные грезы об Итании вспорхнули и унеслись, как испуганные бабочки.

– Где же Градарь? – крикнул он.

– Уже скоро, – прокричал Тур, – если верить Олексе!

– Он что, всякий раз кочует по разным местам?

– Да, он все еще не привыкнет, – ответил Тур, – что мог бы переложить все заботы о перекочевье на внуков.

Олекса крикнул через голову Придона:

– Внуки у него умнее. Едут не наугад, а туда, где и в прошлом году трава была густая и сочная… А Градарь не раз терял стада…

– Все не успокоится! – прокричал Тур. Они чуть сбавили конский бег, кони потряхивали гривами, глаза блестят, готовы нестись до изнеможения.

– Да, – согласился Олекса, – пора бы ему на покой… Как думаешь, Придон?

Придон ответить не успел, Тур захохотал, став похожим на своего громогласного отца.

– Покой? Это то же самое движение!

– Да ну? – спросил Олекса саркастически. – Куда же? Тур пожал плечами:

– К старости, к смерти… Так раз уж покой все равно не спасает, то не лучше ли?..

– Лучше, – согласился Олекса – Кто жаждет покоя, тот должен быть глухим, слепым и… это… не интересоваться женщинами. Вообще-то покой не где-то, а в нас самих. Я, к примеру, покоен…

Тур посмотрел на него и чему-то рассмеялся. Олекса рассердился:

– Чего ржешь?.. Он тогда жульничал!.. У него свинец был забит в кости!

Они заспорили, Придон даже не слушал, у них свои интересы и свои разговоры, постороннему не понять, да и неинтересно, как вот и его не понять… да он и сам себя не понимает, но это жуткое и сладостное сумасшествие, эта дивная мука, что терзает; грудь.


Скакали весь день, потом напоили коней и снова понеслись уже в ночи. Степь залита волшебным лунным светом, странный мир, когда небо темное, а земля как будто укрыта серебром.

Придон на скаку запрокинул голову. Угольно-черное небо со сверкающими звездами выгнулось над ним огромной опрокинутой чашей. Он – в центре мира, и все звезды смотрят на него. Звезды – это глаза тех, кто пал, защищая родную землю. Они внимательно следят за артанами, словно совесть. Когда умру, подумал он, нет… когда погибну… тоже стану звездой и буду смотреть на артан, чтобы не сворачивали с пути.

Но пока что, сказало в нем без всякой связи, я готов отдать кровь по капле, чтоб в твоем саду она взошла цветами!

Смутно удивился, при чем тут звезды, но тут же со сладким тревожащим страхом понял, что, куда бы ни смотрел, о чем бы ни думал, ее образ всегда перед глазами, а в самых умных беседах может ляпнуть что-то невпопад, ибо разговаривает и с нею.

Рассвет застал их все еще скачущими. Дивные артанские кони устали, но все еще неслись, мало уступая в скорости летящим стрелам.

А потом, уже при ярком солнечном свете увидели, как вдали заклубилась пыль, затем из желтого облака вынырнул летящий навстречу всадник. Следом таким же бешеным галопом неслись еще двое. В руках блестят боевые топоры, все трое обнажены до пояса, все трое окоричневели от знойного солнца, длинные черные волосы трепещут под встречным ветром, вытянутые в струну, как гривы и хвосты их коней.

Передний, подскакав ближе, выглядел таким разочарованным, что Придон через силу улыбнулся. Молодые герои размечтались, что удастся сразиться с неведомым чужаком, что явился угонять их табуны!

Он вскинул ладонь в приветствии. Передний всадник остановил коня, красиво поднял на дыбы, так же красиво поднял руку, мол, и у него тоже есть мышцы, крикнул звонко:

– Приветствую, сын тцаря! Меня зовут Автангал… Придон ответил:

– Приветствую, Автангал. Я помню тебя. Ты носил за героем Кунгером щит, а когда тому метнули в спину нож, ты перехватил на лету.

Автангал расцвел от смущения, голос зазвенел:

– Доблестный Придон! Такой великий воин запомнил меня, десятилетнего подростка? Я счастлив и никогда твоей похвалы не забуду.

– Сейчас ты уже мужчина, – определил Придон, хотя Автангалу вряд ли больше пятнадцати лет. А запомнил он его потому, что для самого тогда был первый поход во главе самостоятельного отряда. – Благородный Градарь у себя?

Подскакали двое других, такие же подростки, не по годам развитые, широкие в плечах, сила и удаль выплескиваются из ушей, глаза горят жаждой подвигов, свершений. Их уже сейчас можно на Куявию.

Один сказал поспешно:

– Да!.. Как всегда, за пиршественным столом. Я проведу тебя, если позволишь!

Второй метнул сердитый взгляд, каждому хочется выскочить хоть ненадолго из скучной работы табунщика, но смолчал.

– Показывай дорогу – велел Придон.

Кочевье Градаря увидели по дымкам, что поднимаются из-за края земли, темными струйками уходят вверх по чистому безоблачному небу. Похоже, шатры на том же месте, что и пять лет тому, когда Придон виделся с Градарем последний раз, хотя за это время Градарь поменял… или мог поменять место стоянки бессчетное число раз.

К удивлению Придона, у огромного шатра из расписного шелка он увидел три стола. Артане пили и веселились, Придон еще издали слышал их удалые песни, только ожидал, что пируют по обычаю прямо на шкурах, брошенных на землю, а столы… какие столы у суровых артан, что постоянно кочуют?

Мальчишка ускакал вперед, бегал вокруг столов, что-то верещал, как быстрая белка. Один из пирующих поднялся, вышел навстречу с распахнутыми руками:

– Придон, мальчик мой! Как ты возмужал…

Придон соскочил на землю, Градарь обнимал, щупал плечи, огромные, как валуны, пробовал ущипнуть мышцы, но проще вонзить ногти в толстые корни старого дуба, наконец с любовью хлопнул по вздутым пластинам груди.

– Какой богатырь!.. Да, в тебе видна кровь прадеда… В голосе Градаря Придон уловил недосказанное, словно тот успел оборвать кончик фразы. Невольно вспомнились приглушенные рассказы взрослых, что временами он, Придон, сын тцара Осеннего Ветра бывает похож на своего легендарного прапрадеда, который взял, по слухам, в жены женщину из дивных людей. Как, впрочем, якобы сделал и его отец, но про отца только слухи, а вот прадед в самом деле взял женщину из дивного народа и нисколько этого не скрывал.

Градарь уже тащил его за локоть к праздничному столу. Там поднялись, стоя провозгласили веселую здравицу в честь молодого героя. Кубки с настойками из горьких и жгучих трав столкнулись над столом со звоном, через медные края сорвались капли, но дальше пирующие пили и ели, обнимались, орали и хвастались, уже не обращая на гостя внимания.

Кусок не лез в горло, Придон с трудом отпил не больше половины кубка, хотя за время долгой скачки в горле все иссохло, а в груди горело, как при степном пожаре.

Градарь, постаревший за эти годы, но все такой же чуткий, молча вылез из-за стола, гости продолжали веселиться, запели походную песню, а он уже издали поманил Придона. Когда отошли за шатер, Градарь сказал с сочувствием:

– И все-таки ты похудел… В глазах сухой блеск, щеки пожелтели. Что за тоска тебя гложет?

В горле внезапный ком, Придон пытался сглотнуть, не смог. В глазах защипало. Градарь молча обнял, шепнул:

– Не говори. О таком словами не скажешь.

– А чем? – выговорил Придон с трудом. – Чем можно выразить?

– Не знаю, – ответил Градарь. – Лучше всего могла бы сказать весна… с ее журавлиным курлыканьем, журчанием тающего снега… вообще – весна! А мы – только ее дети, что медленно идем к осени. Ты неспроста приехал ко мне.

Придон кивнул.

– По мне заметно?

– Еще как. Ты бы сам посмотрел на себя!

– А что у меня не так?

Градарь с сочувствием всмотрелся в его лицо.

– Ты похудел. Но это не от холода или тяжелых переходов. Твой жар сжигает тебя изнутри. И, Придон, прими правду… тебе никто не поможет, не спасет, не выручит.

Придон сказал жалким трясущимся голосом, за который раньше убил бы себя:

– Спаси меня, величайший!.. Я в проклятой Куявии внезапно увидел власть, которая неизмеримо выше и сильнее власти всех тцаров, всех чародеев. Это потрясло меня так, что я даже сейчас… Да, меня трясет, ты же видишь, глаза у тебя все те же глаза орла! Потому и сейчас я кланяюсь тебе, как не кланялся даже отцу, ибо тот всего лишь тцар и мой отец, а ты – создатель, творец… Ты умеешь создавать песни, от которых наши сердца то взмывают к небесам, то падают в огонь. Ты умеешь заставить смеяться и плакать, от твоих слов зажигаются сердца, мы готовы мчаться в ту сторону, куда укажешь… и свершать то, что велишь: строить ли, рушить ли, сдвигать горы или засыпать моря! Я только теперь понял всю глубину и величие твоей власти.

Градарь, все еще обнимая за плечи, повел вдоль шатров в сторону от кочевья. Придон чувствовал, как вздрагивают пальцы этого удивительного человека. Он смотрел вперед, на далекую линию горизонта, чтобы певец не видел, как блестит влага в его глазах, глазах сурового воина.

– Я понял тебя, – донесся тихий голос Градаря. – Понял, что за слова ты хочешь узнать… Кто она?

– Дочь куявского тцара! – воскликнул Придон в отчаянии.

– Ого.

– Я не могу жить без нее, – вырвалось у Придона. – Я умру, если узнаю, что она уйдет в руки другого. Научи, как складывать эти волшебные слова, которые даже могучих волшебников подчиняют твоей воле, заставляя их рыдать или смеяться! Я хочу сказать ей такие слова, которые растопят ее ледяное сердце. Я хочу сказать, что я настолько… настолько… что она должна пойти со мной в мою Артанию!

Они обогнули кочевье, впереди снова показались щедро накрытые столы, гуляющие гости. Все громче доносились веселые песни, крики. Двое гуляк затеяли бороться и едва не опрокинули стол.

– Ты горишь весь, – сказал Градарь изменившимся голосом. – Твое сердце в огне, тебя трясет… Но ты ведь спрашиваешь не дорогу через горы!.. Когда-то я сочинял песни о любви, и всякий раз меня прошибал пот, а сердце болело так, что я жевал лечебные травы… Из этих песен я выпускал на волю только одну из сотни… остальные душил. Рыдал над их несовершенством и душил в бешенстве! Да и ту, единственную, провожая в полет, трепетал и обливался холодным потом: а вдруг она оскорбит ее нежную душу, навеет скорбь на ее чело? Вдруг прекрасные глаза потемнеют от гнева?

Придон простонал в муке:

– Мне это все знакомо!.. Поскорее научи, как слагать эти волшебные слова! Чтобы ее сердце затрепетало при звуках моего имени!

Градарь грустно покачал головой.

– Ты еще не понял. Посмотри туда, послушай эти песни… Ты видишь богатый стол? Мы пьем и веселимся. Теперь я хорошо сплю, меня уважают. Я живу спокойно!.. Ты все еще думаешь, можно сочинять песни, оставаясь спокойным?

Последние слова он почти выкрикнул как грязное ругательство. Лицо его страшно исказилось. На короткий миг Придон увидел в глазах глубоко запрятанную муку, но тут же лицо бывшего певца снова стало каменно спокойным. На нем с некоторым усилием проступило величие и нетерпеливое ожидание немедленной радости. Он похлопал Придона по плечу, властно повернул и толкнул в спину в сторону уже расседланного коня.

Они были уже за кочевьем, когда на взмыленном коне их догнал все тот же Автангал. На полном скаку вручил Придону свернутый в трубочку пергамент, промчался вперед, красиво развернулся, вздыбив пыль. Лицо юноши полыхало от удовольствия, но в глазах было удивление.

– Градарь велел передать, – прокричал он, запинаясь, – что из тебя может получиться хороший певец!

– Да? – удивился Придон. – А почему…

– Ты забываешь, – крикнул Автангал насмешливо, – зачем приезжал!

Конь красиво встал на дыбы, помолотил копытами по воздуху. Автангал лихо развернул его, снова прогремела дробь копыт, взвилась пыль, а пристыженный Придон поспешно развернул пергамент.

Подъехали Тур и Олекса. Их лица оставались непроницаемыми, но Придон умел читать в глазах. С губ сорвалось:

– Простите, сглупил…

– Что там? – спросил Тур.

– Мог бы взять и сам, – ответил Придон пристыженно. – Это ж ты вспомнил? Тур ухмыльнулся:

– Мы с Олексой только твои помощники. Но Градарю я напомнил, конечно.

– Что?

– За чем приехали.

Придон жадно всматривался в тщательно прорисованную карту, непонятные значки. Тур тоже поглядывал, но быстро наскучило, зато с удивлением смотрел на Придона. Признался:

– Я не думал, что Градарь вот так возьмет и отдаст тебе то, на что истратил полжизни!

Придон не знал, что ответить, а Олекса сказал озадаченно:

– Он и не собирался отдавать. Что произошло, не понимаю.

Тур хохотнул:

– Я знаю. Он рехнулся, когда увидел, как Придон уезжает, забыв спросить, ради чего прибыл!

Глаза Олексы внезапно стали очень серьезными.

– А ты знаешь, – протянул он задумчиво, – в этом есть смысл…

– В чем?

Олекса не ответил. Он повернул коня вслед за Придоном. Степь загремела под крепкими сухими копытами.


Этой ночью коней расседлали и отпустили, благо трава по конское брюхо. Сами быстро поели хлеба и сыра, Тур умело зажарил подстреленного по дороге сайгака, обглодали до косточек, а потом, отяжелевшие, сытые, завалились спать.

Придон заснуть не мог долго, взор блуждал по темному небу среди серебряных звезд, зацеплялся, пытался проникнуть дальше, за хрустальную твердь. Если там так дивно, как говорят волхвы, то Итания должна быть там…

Или она – оттуда?

Он заснул почти на рассвете, по лицу блуждала блаженно-глупая улыбка. Во сне слышал голос бога, только не понимал слов, голос звучал властно, требовательно, но что бог от него ждет, Придон уловить не мог. Сердце сжималось от тоски и осознания, что он никогда не достигнет величия бога, и в то же время была щенячья радость: бог говорит с ним! Пусть как говорит мудрый человек с глупым щенком, но говорит, снизошел, ибо он, Придон, сумел обратить на себя внимание бога…

На десятый день пути в синей дали показались горы. До этого все дни и ночи под копытами гремела ровная, как стол, сухая степь, ни холмика, а тут как-то поднял взор, а из-за горизонта поднимаются острые пики гор, похожие на гребень рассерженной ящерицы!

И горы не простые, а как будто из недр жидкой земли навстречу падающему с неба камню выплеснулась вода, взметнулась причудливой короной… да так и застыла.

Внутри этого каменного кольца лежит долина, населенная людьми, о которых артане если говорили, то шепотом, и не на ночь. Там остатки того мира, что был до катастрофы, когда, по словам волхвов, «Дух Разрушения обрушился на мир и обрушил его в ночь, что длилась сто лет…». В этом месте начинали путаться, одни утверждают, что земля была опущена под воду, но затем боги ее вытащили, другие рассказывают о страшных ветрах, что выдули даже всю воду, а третьи твердят, что земля тряслась так страшно, что полопалась вся, как кожа больного, из трещин выплескивалась огненная лава, что затопила всю землю, повсюду грохотали вулканы, а из людей и зверей уцелели только те немногие, что оказались на вершинах гор.

Когда мир изменился, то те люди и звери, что жили при прошлом мире, когда на небе не было Луны… хотя другие волхвы твердят, что Луна была не одна, их ходило по небу три! – те люди выжили, но выжили совсем немногие.

Те, кто приспособились к новому миру, наставшему после катастрофы, растеряли все знания, но были сильны и свирепы. Они заново начали населять опустевшую землю, потеснили страшных зверей, начали расширять кордоны своих племен… Те, кто еще хранил крохи знаний о прошлом мире, не могли свыкнуться с этим, у них не было страсти жить, и новые люди с горячей злой кровью, жаждая схваток, столкнулись и с ними, и даже друг с другом.

Плечи Придона сами передернулись. Все артане обходят эту долину стороной. Когда-то допотопные ходили и здесь, по эту сторону гор, но звездные ночи с появившейся луной угнетают их настолько, что почти перестали плодиться. Оставшиеся отступили за эти горы, устав или устрашившись драться с храбрыми артанами, что наседают, тревожат удалыми набегами…

И на этот десятый, а затем и одиннадцатый день кони шли без устали, настоящие артанские кони. Изредка попадались небольшие дубовые рощи, мелкие озера, чистые и спокойные, с песчаными берегами, отмелями, где хорошо видно играющую рыбную мелочь, самому бы так, чаще встречали одинокие дубы-великаны, по-артански могучие, кряжистые, широкие в плечах.

Обычно из-под корней такого дуба выбивался крохотный родничок, успевал пробежать не больше, чем на длину броска дротика, жадная сухая земля выпивала без остатка.

Озера напоминали Придону глаза лесных зверей, такие же темные, загадочные, в которых очень редко блеснет осколок неба.

Сейчас он на скаку смотрел и не мог налюбоваться на две вербы, что остановились над самой водой, чистые и невинные, как юные девушки, что уже сбросили одежды, но все не решаются вступить в холодную воду.

Он почувствовал их взгляды на нем, стыдливые и умоляющие: не смотри, витязь, не позорь нас. В этот момент налетел озорной ветер, блудливо задрал им опущенные ветки, взору на краткий миг открылась чистая целомудренная кожа, не знавшая прямых солнечных лучей, не огрубевшая от солнца.

Придон поспешно отвел глаза, хотя ветерок уже унесся, повернул коня, тот рассматривал вербы с чисто мужским бесстыдством, вскачь вернулся к артанам.

– Ну что? – спросил Тур.

– Объедем это место, – ответил Придон лаконично.

Снова он уловил многозначительные взгляды, которыми обменялись сыны Аснерда за спиной. Похоже, он начинает выглядеть не только осторожным, но и трусоватым. Наверняка решат, что увидел крупного зверя, устрашился и поехал недостойной мужчины окольной дорогой.

Придон ощутил, что конь недовольно прядает ушами всякий раз, когда он поворачивает его в сторону гор. То ли неуверенность всадника передавалась, то ли в самом деле чует больше и видит намного дальше.

Тур однажды указал в сторону, где на грани видимости горел багровый свет, а в нем еще и вспыхивали желтые искорки.

– Все еще бьются!

– Кто? – спросил Придон.

– Два великих двобойца, – ответил Тур с почтением. – Ты что, не слышал о битве Руслана Лазаревича с тцаром Огненный Щит?

– Слышал, но… Это они?

– Да, – ответил Тур и добавил: – Но не уговаривай свернуть и посмотреть! Я хочу успеть вернуться к празднику Возжигания Чистого Огня.

Кони мчались и мчались, Придон дважды замечал целые заросли плакун-травы, за которую волхвы готовы отдать все, что угодно. Плакун-трава – всем травам мати, как говорят волхвы. Выросла из слез юной богини Нонцены, что оплакивала гибель юного Прове. Рвать ее, правда, можно только на утренней заре. Позволяет усмирять нечисть и даже повелевать ею, как утверждают волвхы.

Тур предложил ехать вдоль реки, обязательно встретятся села, пора бы переночевать под крышей… При этом он непроизвольно выпячивал грудь, словно уже рассказывал деревенским простушкам о своих подвигах, глаза весело блестели.

– Реки прямо не текут, – ответил Придон, – а мужчины выбирают прямые дороги.

– Прямо плохое место, – сообщил Тур.

– Проедем, – отрезал Придон, – станет хорошим.

– Да нет… Там ни людей, ни зверей. Там просто место плохое.

– Едем прямо, – решил Придон.

Однако на душе было тревожно. Сглупил, настоял на своем. Показалось, что воины опекают его чересчур. Совсем как маленького. Забылся у Градаря, повел себя глупо, но ведь в сражениях был не только храбр и силен, но и расчетлив, не терял голову, благодаря чему под его знамя собралось немало удальцов… а вовсе не потому, что он сын тцара!

Обогнули рощу, чахлую и реденькую. Уже над нею небо показалось Придону странно лиловым, а когда миновали последние деревья, земля под копытами зазвучала суше, звонче. Трава исчезла, почва шла бурая, охристая, красноватая, а далеко впереди, почти на горизонте, виднелся сверкающий лиловый столб.

Тур сказал мрачно:

– Это место лучше объехать.

– Уже то, – заметил Олекса, – что мы видим это… уже плохо.

Придон поколебался, сказал как можно тверже:

– Мы едем своей дорогой. Нам нет дела до грибов-переростков.

По дороге встретили ключ, выбивался из растрескавшейся земли, на глазах пробегал десяток шагов и тут же прятался среди трещин. Напоили коней, передохнули сами, а уже к полудню приблизились к странному лиловому столбу настолько, что Придон с холодком по спинному хребту рассмотрел, что же впереди за чудо.

Из растрескавшейся красной земли к небу вырывалось лиловое пламя. Издали Придон решил, что это неподвижный столб полупрозрачного камня неведомой породы, но с приближением начал замечать мерцание, а затем рассмотрел, как со страшной скоростью по столбу проносятся от основания и до вершины комки, утолщения огня.

Подъехали ближе, он уловил едва слышный треск и шорох, словно сто мириадов огромных муравьев трутся крепкими сухими панцирями, прокаленными на солнце. Столб вонзается в небо, как исполинское лезвие меча, но вместо крови по небосводу расползается такой же лиловый туман. Небо приняло жутковатый облик, будто вот-вот изрыгнет из чрева огромную тучу, полную града размером с кулак.

Теперь было видно, что столб вовсе не столб, а весь из множества тонких столбов, тесно прижатых один к другому, словно пучок прозрачного камыша, а в полых стеблях вверх уносится из недр земли страшный ядовитый жар, что иначе сжег бы ее внутренности.

До столба оставалось еще верст пять, если не больше, но Придон чувствовал, что не в человеческих силах приблизиться хотя бы на сотню шагов и остаться в мире живых. Видно, что дальше земля в трещинах. Чем ближе к странному столбу огня – тем трещины глубже и шире, а вокруг той плиты, из которой бьет лиловый столб, могучие пласты земли двигаются, как мелкие льдины в ледоход, только вместо грязной воды проглядывает багровое всесжигающее месиво.

Конь вздрагивал, нервно прядал ушами. Придон потрепал по шее, конская грива взмокла, несмотря на сухой горячий воздух.

– Я понимаю, – сказал он, – тебе жаждется рассмотреть поближе, но мы торопимся. Как-нибудь в другой раз. За спиной хмыкнул Тур.

– Я бы такого любопытного коня, – начал он, но оборвал себя на полуслове, махнул рукой и с силой повернул морду своего коня вслед за Придоном.

Глава 15

Придон ощутил, что его губы шевелятся не то в ритм скачки, не то в унисон с ветром… Нет, это не губы шевелятся, а слова выталкиваются, выстреливаются в особом ритме, где есть и конский бег, и встречный ветер, и запах трав, и сердца боль…

С губ слетали не столько слова, сколько лохматые обрывки слов, неясное бормотание. Он сам прислушался к себе, словно к другому человеку: не волхв ли пробудился в нем, ищет могучие заклятия? Слова такие же неразборчивые, горячечные, в них ритм, будто летит на огненном коне встречь урагану… нет, под ним уже не конь, а дикий тур, что норовит сбросить с хребта…

Бормотание стало громче. Он поразился настолько, что тот, внутренний Придон смутился и умолк, он же тоже воин, внутри воин, везде воин от макушки до кончиков ногтей ног, суровый и сильный воин, нещадный к врагам…

…но этот нещадный только что бормотал не заклятия… нет, все-таки заклятия, но особые заклятия, которыми не горы рушат, а пытаются пробить каменную скорлупу вокруг сердца другого человека.

Он затих, ехал медленно, вслушивался в себя. Очень робко тот Придон, что внутри, снова заговорил, тихо и нежно. Губы задвигались, Придон с удивлением ощутил, как с них начали слетать слова, разрозненные, скомканные, но горячие, словно капли раскаленного металла, падающие с молота кузнеца.

– Что же это со мной? – прошептал он в страхе. – Я становлюсь безумным… Когда с синего неба солнечный свет – я думаю о тебе, любимая, и когда тучи и дождь – я тоже думаю о тебе! Когда ночь, когда звезды от края до края, я думаю о тебе, моя любимая! И когда утренняя заря улыбается миру, я думаю о тебе, любимая! И в жаркий день, и в холодную ночь, и в дороге, и за столом – только о тебе я думаю. Если вижу, как по небу плывут белокрылые птицы, я думаю о тебе, и когда низко над землей проносятся черные стрижи, мои мысли тоже о тебе… Почему так? Что за безумие?

По земле проплыла размытая тень. Он инстинктивно вскинул голову. В далеком синем небе неспешно плыл не то дракон, не то огромный рух, а то и Стратим-птица, от взмахов крыльев которой на море поднимается буря. Высокое перистое облачко скрыло на миг летящее существо, давая Придону оценить расстояние. По спине пробежали мурашки, орлы даже из-за облаков различают на земле самую мелкую мышь, а этот зверь наверняка заметил его, оценил… но все же, несмотря на запах сладкого человеческого мяса, решил не бросаться на существо, плечи которого блестят, как обкатанные морем валуны, а возле руки – острое копье и боевой топор.

Тур тоже взглянул на небо, губы его презрительно скривились.

– Привал!.. Кони устали.

– Мог бы и меня пожалеть, – буркнул Олекса. – Брат я тебе или не брат?

Тур подумал, почесал в затылке.

– Надо бы мамку спросить… Но, думаешь, правду скажет?

Придон расседлал коней, вода в ручейке обожгла кожу. Коней сперва поводил по кругу, пока остыли, а с ними напился еще раз.

Олекса и Тур уже жарили на углях мясо. Придон взял машинально, взгляд невольно обратился к небу, словно молился, но на самом деле высматривал дракона. Тот парил страшный и неподвижный, широко раскинув крылья, прикидывался неопасным коршуном.

Все же Придон ощутил, как вытянутые ноги напряглись, готовые метнуть тело вправо или влево, но чтобы руки могли бить, колоть и рвать врага на части. В груди гулко-гулко застучало сердце.

Одной рукой он все еще держал корку хлеба с горячим мясом, но другая рука стиснула древко копья. При всей своей мужской силе внезапно ощутилась беспомощность, ибо с таким зверем не сойдешься грудь в грудь. Дракон прихлопнет когтистой лапой, вобьет в землю, расплющит, а ты разве что сумеешь сковырнуть чешуйку с его брюха.

Тур со злостью ударил кулаком по земле. Под удар попался камень, Придон не поверил глазам, булыжник до половины погрузился в землю, сухую и прокаленную солнцем землю.

– Сволочи, – прорычал Тур. – Дикие!.. Ни черта!.. Это колдуны напускают.

Олекса тоже, держа мясо в обеих руках, неотрывно следил за улетающим чудовищем. В глазах горела холодная ненависть.

– Конечно, колдуны, – ответил он, однако ровным голосом, в котором зажатой в кулак страсти было больше, чем в злом крике Тура. – А если и не колдуны, то все равно…

Придон встал, сел, снова встал, ибо сердце колотится, раскачивает тело, как бревно тарана раскачивает осадную башню от крыши до колес. Ярость и унижение странно смешивалось с завистью к тем, кто летает на таких страшных и великолепных зверях.

– Мы еще придем в эти горы, – вырвалось у него со страстью. – Мы размечем гнезда этих крылатых тварей!

О драконах Куявии ходило много страшных рассказов. Это была едва ли не главная причина ненависти к Куявии. Драконы редко покидают свои места, только крайний голод гонит их за границу гор. Хотя именно на равнинах драконы с легкостью хватают пасущихся коров, но в самой Артании еще древние герои выбили этих проклятых тварей. Последние гнезда драконов остались в неприступных горах, да и то на стороне Куявии. Говорят, что куявские чародеи приносят им в жертву самых молодых и красивых девственниц, и потому в Куявии не осталось красивых женщин, одни безобразные старухи, и вообще нет красивых людей… Потому, когда в степях Артании видят парящего дракона, все уверены, что это проклятые колдуны насылают этих крылатых ящериц, дабы показать свою мощь.

Он заметил, что даже всегда беспечный Тур грызет мясо без охоты, брови сдвинуты, глаза уставились в одну точку. Мысленно сын Аснерда уже предает огню эти гнезда, бросая в огонь колдунов и наездников. Сейчас ему подсунь вместо мяса щепку, съест и не заметит.

На тринадцатый день горы выросли настолько, что загораживали половину неба. Придон с трепетом смотрел на эти стены. Совершенно голые, цельные, почти без трещин, выглядели противоестественными, чужими, попавшими в благословенную Артанию, страну богов и героев, из какой-нибудь преподлейшей… даже не Куявии, а еще более подлой, чуждой и далекой от человека страны.

– След бога, – вырвалось у него непроизвольно. Олекса взглянул внимательно, в глазах вопрос, потом кивнул.

– Похоже, – сказал он медленно. – Но какой должна быть ступня…

Примерно так же, ступая по размокшей глинистой земле, человек оставляет глубокие следы. Здесь по краям вмятины приподнимается вот такой же кольцевой барьер, окружающий след.

А Тур покрутил головой в великом удивлении:

– А где другой след?

– В другой стране, – ответил Олекса. Подумав, добавил: – Кто знает, может быть, наткнемся. Тур буркнул:

– Если в Артании. А вдруг в Куявии… или вообще в дальней стране колдунов?.. Я не думаю… Эй, вон там у подножья, если не ошибаюсь, настоящие дома!.. Нам повезло, ребята. Нам здорово повезло!

Он гикнул, конь сорвался с места, Тур пригнулся к конской шее, ринулся как стрела, и сколько Олекса и Придон ни пытались догнать, Тур несся впереди, пока сам же не натянул повод.

Последнее зеленое пятно артанской Степи, понял Придон с холодком в сердце. Вообще-то уже сутки едут по сухой земле, даже не по земле, а по нечто выжженному, будто на той стороне гор солнце приходит в ярость и выжигает землю безжалостными лучами. Но главное, что теперь рассмотрел и Придон, это три дрмика, наполовину вкопанные в землю прямо в середине зеленого пятна.

– Там огороды, – сообщил остроглазый Олекса. – Скот… Куявы сюда забрались, что ли?.. Ага, вон гуси идут… Озера не видно, где же плавают?

Тур буркнул:

– А вдруг здесь гуси не плавают?

– Да? А что делают?

– Бегают, например. Олекса оскорбился:

– Ты еще скажи, летают!

Придон молча пустил Луговика вперед. Тот понесся резво, впереди ровный спуск. Сзади загремели копыта, Тур и Олекса попытались настичь, но, когда Луговик чуял близкий отдых, его не смогла бы догнать и летящая стрела.

Лишь вблизи домов Придон вынужденно натянул поводья. Нельзя, чтобы жители сочли за нападение, только удача может спасти героя от удара копьем в бок из темного и тихого окна, но достоин презрения тот мужчина, который надеется на удачу или желает ее другим.

Луговик шел настороженно, прядал ушами. Что-то не нравилось, да и сам Придон невольно опустил ладонь на рукоять топора. В любом селе всегда первыми встречают собаки, потом ребятишки, и те и другие галдят, вопят, скачут.

Потом выглядывают старухи, на них никто не зарится, мужчин выдает за крепкими заборами скрип натягиваемых луков, а молодые женщины не показываются очень долго.

Когда все трое подъехали к среднему дому, из темноты входа выступил человек, низко поклонился.

Придон сказал с неудовольствием:

– Ты чего так кланяешься? Артанин должен держаться гордо.

Селянин сказал кротко:

– Пустому мешку трудно держаться стоймя.

– Что-что?

– Бедность сбавляет гордость, – объяснил селянин. Тур коротко хохотнул.

– Мудро сказано. Но почему бедность? Ты сюда убежал, как понимаю, чтобы не платить подати. Так что должен быть богатым, как тцар!.. Ладно, можешь не отвечать, а то придется признаться, что все пропиваешь… ха-ха!.. Скажи, здесь поблизости есть проход на ту сторону?

Селянин, ничуть не удивившись, снова поклонился так же низко.

– На конях – нет.

Придон нахмурился, Олекса и Тур заворчали. Наконец тот же Тур сказал с неудовольствием:

– Да понимаю, понимаю, что на конях через горы не полезешь… но все равно это противно! Ну прямо как…

Он запнулся, подыскивая слово, Олекса подсказал ехидно:

– Как люди.

– Как куявы, – огрызнулся Тур. – Или хуже того, славы. Ладно, что скажешь, Придон?

Придон посмотрел на заходящее солнце. Оно казалось зловещим, чересчур багровым, размытым, словно опускалось через плотный дым.

– Заночуем, – : ответил он. – А утром пойдем через эти горы.

– Без коней? – спросил безнадежно Тур.

– Без коней, – ответил Придон тяжело.

Они расседлали верных четвероногих друзей, селянин клятвенно обещал сберечь в сохранности, Придон оставил Олексу и Тура разделывать подстреленного по дороге молодого сайгака, заглянул в единственный сарай, не сюда ли поставить коней…

Отшатнулся от тяжелого застойного запаха. Кроме обычных запахов пота, мочи и грязного белья, в лицо ударили и начали обволакивать мощные липкие ароматы гниющего зерна, птичьего помета.

По всему громадному сараю куры сидели на помостах тесными, уходящими в полумрак рядами – белые, неподвижные, похожие на комья грязного снега. От одной оторвался белый комок, с мокрым шлепком ляпнулся на пол, расплескавшись звездочкой. Вообще весь пол белый, это отсюда растаскивают на подошвах белые следы, которые он не сразу распознал.

Воздух заполнен металлическим звоном. Крупные мухи с зеленым отливом кружились в курятнике, как в вихре. И жужжали так, что у него зазвенело в черепе.

Он сплюнул, поспешно закрыл дверь. Впрочем, куры – самое надежное здесь: еду найдут сами, а убежать некуда.

Олекса и Тур уже поджаривали на углях свежее мясо. Селянин и его жена, такая же серая, словно присыпанная пылью, предложили гостям похлебку из куриных потрохов.

Их, в свою очередь, угостили сайгачиной. Перекусив, Придон начал дремать, от очага хорошее тепло, как будто по весне пригревает бок, обращенный к солнцу. Олекса и Тур завели разговор про странные горы и дивных людей, что по ту сторону, о волшебных вещах, что привозили оттуда герои. Женщина вскоре ушла мыть посуду, а селянин больше помалкивал, почтительно слушал.

Тур сказал завистливо:

– Я слышал, что одному вообще удалось украсть там ковер-самолет!.. За ним погнались, но он расстелил ковер, сел и велел нести обратно в Артанию…

– Я слышал, – перебил Олекса, – что украл слав.

– Ха, слав!.. На такое способны только артане!

– Но тогда бы мы знали о таком ковре…

– Так тебе тот герой и покажет!.. Тут же попробуют отобрать. Откуда же тогда знаем, как тот удирал на ковре через горы, а когда за ним погнались драконы, он велел ковру лететь выше, а там чуть не изжарился, ибо пролетел рядом с солнцем? У него даже волосы обгорели. Не-е-ет, это только ар-танин способен на такую дерзкую кражу!

Селянин внимательно прислушивался, Придон видел, что отшельник, постепенно оживает, уже не боится троих могучих мужчин.

– Вы храбрые воины, – сказал он тихо, – вы видели больше меня, а я живу здесь, не сходя с этого клочка земли, уже третью сотню лет…

Придон ощутил незримый толчок, а Тур вообще подпрыгнул, ахнул:

– Сколько-сколько?

– Здесь странные горы, – ответил селянин виноватым голосом, словно извинялся. – Даже по эту сторону от них нечто… а что вас ждет внутри?.. Но, если позволено мне будет, я расскажу вам про трех братьев, таких же сильных и могучих, как вот вы трое…

Олекса и Тур покосились на Придона, он старший, тот кивнул.

– Говори.

– Однажды, – сказал селянин, – жили три брата. Все трое – герои, не страшились ни зверей, ни богов, ни чудовищ. В те далекие времена люди еще не знали огня, жили как звери, мясо ели сырым, спали в пещерах и норах. Но старший брат в своих путешествиях однажды забрался даже на небо. Он подсмотрел, как радостно живут боги, увидел, как жарят мясо на удивительном костре… Когда боги отлучились, он украл головешку, принес в родное племя и разжег там огонь. Люди начали готовить мясо, возрадовались. Но боги, услышав запах жареного мяса, что поднимался с земли, удивились, мигом все поняли и жестоко наказали посмевшего посягнуть на собственность богов: костер загасили, а самого героя приковали к самой высокой скале, где его печень терзал прилетающий коршун.

Тур шумно вздохнул, он сопереживал герою, сказал горько:

– Не повезло…

– Снова, – сказал отшельник печально, – люди ели только сырое мясо, не умея разжечь огонь, потому что тот украденный с неба огонь переносили с места на место только в горящих головнях. Но вот однажды средний брат был в горах на охоте, подстрелил оленя и легко прыгал с ним со скалы на скалу, направляясь домой. Но вдруг настала снежная буря, которая вообще-то герою нипочем, но он увидел в горах заблудившихся трех девушек. Они совсем окоченели, еще немного, и превратятся в ледышки, их жизни оборвутся…

Тур фыркнул:

– А эти дуры как туда попали?

– Ходили за ягодами, – ответил селянин кротко. – В горах погода меняется неожиданно… Да, так вот, вскричал в горе герой, гибель женщины – всегда на совести мужчин, даже если не от их руки, заметался, а потом в несколько безумных прыжков добрался до небес и, несмотря на жестокий запрет, выхватил горящее полено из очага богов и ринулся вниз. Он едва успел отогреть девушек, как его настигли… Приговор был суров, героя заставили держать на плечах небо на далеком севере, где от лютого холода слезы замерзают в глазах.

– Что-то слышал, – обронил Олекса и погрузился в раздумье. – Поступок среднего брата благороден.

– Третий брат, – продолжал селянин, – самый младший, тоже думал, как добыть для родного племени огонь. Он помнил о судьбе своих братьев, потому не пытался пробраться на небо, а долго размышлял, наблюдал. Однажды он увидел, как птица долбит дерево своим крепким клювом, а из ствола брызнула искра. Он попробовал добывать огонь трением одной деревяшки о другую, а потом и вовсе додумался стучать камнем о камень. Так его умом и настойчивостью в племени снова появился огонь! Младший герой научил добывать огонь всех, даже слабых женщин, и тут уж боги ничего не могли поделать. Огонь с небес не уворован, люди его творили сами из мертвых холодных камней, и в этом сравнялись с богами. А то и превзошли.

Придон задумался, ибо хотя ничего героического в поступке третьего брата нет, но все же огонь людям дал он. И к тому же в его деянии есть нечто… чему пока не мог дать название.

– Так что, – заключил селянин тихо, – огонь – это наша заслуга! Заслуга людей. Собственная заслуга. Плюньте в глаза тем, кто оскорбляет людскую породу, продолжая рассказывать унижающие людей басни, что якобы огонь был украден с неба. Враки! Краденое не прижилось. А вот добытое самим…

Придон насупился, спросил сердито:

– Ты к чему это рассказываешь?

Селянин посмотрел на его блистающий топор, перевел взгляд на топоры его спутников, что отдыхают под стеной, отбрасывая темные тени.

– А догадайся, – ответил он. – Ведь младший брат догадался.

Придон пожал плечами:

– Я не волхв, чтобы разгадывать загадки. Я – воин!

– Некоторые вещи, – ответил селянин кротко, – люди должны разгадывать сами.

– Зачем? – не понял Придон. – Ты скажи – и все. Селянин покачал головой.

– Прости меня, воин, – сказал он. – Прости… Я просто указал, что к победе ведут обычно разные дороги. И не все дороги ведут к той победе, что… не превратится в поражение.

Эта ночь прошла в лихорадочном нетерпении. Он просыпался, с тоской смотрел на черное небо, все еще ночь, с трудом засыпал, снова просыпался, уже готовый в путь, но все та же ночь, словно солнце передумало подниматься из-за края земли.

Олекса и Тур спали богатырским сном. Тур похрапывал, красиво раскинувшись на спине, могучий, широкий, весь в отца, а отец, все знали, ведет род от велетов. Олекса, напротив, скрючился так, что коленями уперся в подбородок, не то замерз, не то прячет уязвимый живот.

Озлившись, Придон вскочил, бесцельно походил вокруг костра. Сучья уже сгорели, но пурпурные угли даже не думали покрываться серым пеплом, все тот же сухой жар, внутри полупрозрачных углей, так похожих на рубины, скачут всадники, мечутся фигурки…

С высоты раздался заунывный крик. Между звезд пролетела широкая тень, Придон успел рассмотреть огромные крылья, похожие на крылья летучей мыши, только размером неведомый зверь был с крупный длинновесельный корабль.

Мороз пробежал по коже, Придон отступил от костра, чтобы пурпурный свет не выдал чудовищу. Сзади послышались шаги, селянин вышел в круг света, кротко посмотрел на Придона.

– Могу я посидеть у костра?

– Конечно, – ответил Придон поспешно, – только там что-то летает!

Селянин отмахнулся.

– Крупняк.

– Ну и что?

– Все крупное, – объяснил селянин, – не хищное. Волк всегда мельче коровы…

Придон вышел из тени, сел рядом.

– Почему ты живешь здесь?

– Не знаю, – ответил селянин просто.

– Не проще ли поближе к людям?

– А здесь были люди, – ответил селянин. – И дома были… Когда-то здесь было болото… Странное болото! Говорят, на той стороне оно еще по всему кольцу гор. А здесь ветры дуют вольно, несут тучи песка… Словом, болота нет, но земля пока еще кормит мою семью. Когда и здесь засыплет песком, а засыплет наверняка…

– Почему?

Селянин горько усмехнулся.

– Если засыпало песком целые города, то что ему мой огород?

– И что тогда? Уйдешь?

– Наверное, – ответил селянин. – Человеку не дано знать, сколько ему осталось. Возможно, только на болоте я могу… а вне его сразу к праотцам?.. Но тебе, герой, надо ломать голову не над тем, как одолеть горы, это нетрудно, а как пройти болото… То самое, что встретишь сразу за этими горами, больше похожими на забор. К счастью, вы пришли ко мне с добрым словом, поделились едой, говорите вежливо. Я отвечу тем же…

– Поделишься едой?

– Скажу, что пройти можно через болото только в одном месте. Это недалеко… Видишь вон ту красную гору?.. Нет, то оранжевая, сейчас их не различишь…

Придон сказал настороженно:

– Почему же… Хоть и ночь и все серое, но та гора в самом деле…

Селянин оживился.

– Заметил? А вот та, другая, слегка оранжевая! Как будто накалена в огне. Видишь? Если идти от нее, то угодишь в топь, а там еще и логово болотных зверей. Смотри, за оранжевой горой – красная. Выглядит неприступной, но это только с виду. Если подниметесь на нее, то, никуда не сворачивая, прямо от горы через болото… Там есть проход!.. Все остальные пути – гибель.

Глава 16

Утром селянин настоял, чтобы взяли веревку, буквально насильно повесил на Тура. Тот ворчал, но уже при первом же подъеме проскрипел, что без веревки пришлось бы переть взад.

Пригону казалось, что он ползет, как муха по отвесной стене. Приходилось цепляться за малейшие щелочки, упираться в крохотные выступы. Если бы не стальные мышцы, что позволяют удерживать тело на одном пальце, не поднялись бы и на треть стены.

Дважды отдыхали, распластавшись, как ящерицы на камне. Придон смотрел в мокрое от усталости лицо Олексы, перекошенное от нечеловеческих усилий, они же благородные сыны степей, а не какие-то вшивые горцы, понимал, что у самого рожа еще та, он слабее Олексы впятеро.

Весь подъем остался в памяти как страшный сон, когда руки и ноги наливаются свинцом, тело застыло, а сверху опускается исполинская ступня горного великана, что вот-вот раздавит.

Сквозь грохот в черепе и шум крови в ушах чувствовал, как сильные руки поддерживают, тащат, трясут. Злой голос кричит в уши, наконец Придон обнаружил себя на крохотной каменной площадке, справа и слева Олекса с Туром, усталые, осунувшиеся, но веселые.

– А все-таки мы это сделали! – услышал Придон голос, это говорил Тур, сквозь шум крови в ушах слова прорываются в сознание слабые, придавленные. – Честно говоря, как-то не думал даже…

– И я, – ответил Олекса. И добавил нагло: – Не подавал виду, но мне казалось, что будет труднее. Тур захохотал.

– Оказывается, мы чего-то стоим?.. Даже как горные козлы? Олекса, ты вот точно козел!.. Придон, ты как себя чувствуешь? Осталось самое легкое.

Придон спросил слабым голосом:

– Что?

– Как что? – удивился Тур. – Всего лишь спуск.

– Спуск?

– Ну да. Уже на ту сторону.

Горы, на которые влезли, торчат, как гигантские зубы, до небосвода рукой дотянуться, но сколько Придон ни смотрел вниз, везде красная, как пламя, земля, оттуда все еще несет гарью, там стелется дымка, а дальше вообще стена странного розового тумана.

Он содрогнулся, впервые ощутив, не поняв, а именно ощутив, что есть не только земли, подобные Куявии или Славии, но и вот такие, где вообще, может быть, человеку жить невозможно.

– Переведем дух, – взмолился он. – Это вы готовы прямо вот так вниз, а у меня все трясется!


Спускаться все же оказалось намного легче. На этот раз Олекса шел первым, Тур последним, а Придона держали посредине. Если сорвется, Тур удержит на веревке. Впрочем, Тур, как самый сильный, не зря спускался последним. Удержит и двух, если сорвутся оба.

И все-таки Придон выдохся так, что, когда сквозь заливавший глаза пот рассмотрел приближающуюся землю, плоскую, на которой можно удержаться без веревки, он тут же распластался на ней, как медуза, выброшенная на берег, и ощутил, что никогда в жизни не сможет пошевелить даже пальцем.

Очнулся от сильных грубых голосов. Пахло тухлой рыбой, гнилой травой, разлагающейся рыбьей икрой и молоками. Он поднял тяжелые веки, в двух шагах жарко полыхает маленький костерок из трех веточек. Донесся аромат жареного мяса. Придон сразу ощутил, что зверски хочет есть. Олекса и Тур перед костром, хохочут, двигают камни, устраиваясь поудобнее.

– Ничего себе, – донесся голос Олексы, – безопасный проход!.. Уж точно, что войско сюда не проведешь…

– Да, – послышался голос Тура, – тут могут отсидеться в безопасности любые чудища. Я, пока карабкался, чуть к праотцам не отправился…

И Тур тоже, мелькнула мысль. Значит, я не так уж и слабее… хоть и слабее.

Он поднял голову. Там, сразу за спиной Тура, колышется розовый туман. Неприятная розовость, идущая не от утренней зари, а от мяса больного животного. Это оттуда нездоровый запах дохлой рыбы и гниющих водорослей. И еще оттуда страх, как будто из розового тумана с угрюмой злобой смотрит огромный лютый зверь.

Даже не зверь, мелькнула пугливая мысль, а что-то страшнее. Как будто на тебя смотрит ящерица или жаба размером с гору, что слизывает стада зубров, аки муравьев.

Итания, подумал он. Я найду обломки этого паршивого меча, принесу твоему отцу… и ты протянешь мне руку. Я вскину тебя на седло, степь загремит под конскими копытами, ибо со мной приедут сильнейшие витязи Артании, дабы твой отец видел, что не за пастуха отдает дочь!

Он поднялся, шум в голове затих, во всем теле внезапная ясность и свежесть.

– Отдохнули? – спросил он нетерпеливо. – Старик сказал, что через это болото пройти можно только здесь… Где здесь?

Олекса долго всматривался в туман. Тур, напротив, с удивлением посматривал на Придона.

– Ты уверен, – спросил он, – что сможешь двигаться? Я уж хотел было ноги вытереть, думал – мокрая тряпка лежит.

Олекса стоял к ним спиной, ноги на ширину плеч, ладонь прижал козырьком к глазам.

– Странное болото, – обронил он хмуро.

– Чем? – спросил Придон.

– Не вижу в тумане, – ответил Олекса зло. – Или у меня с глазами что-то, или же туман… не туман. Придон сказал в нетерпении:

– Узнаем на месте.

Не дожидаясь ответа, он шагнул вперед. Обострившийся слух подсказал, что Тур задвигался, вот поднимается, тяжелые шаги за спиной, от сердца отлегло, а то уже кольнул страх, что не пойдут, ибо в Артании слабые не распоряжаются сильными.

Горы, как он понял, торчат прямо из болота. Хотя нет, с внешней стороны эти болота давно высохли, как рассказал селянин, но здесь горы закрывают их от сухого знойного ветра, сюда местные демоны не позволяют занести тучи благословенного артанского песка, здесь смрад, вонь и ядовитые испарения болота…

Влажный воздух коснулся лица. Придон задержал дыхание, запах отвратителен, сделал несколько шагов, под ногами захлюпало. Он невольно выпустил спертый воздух и сделал вдох. Ноздри защипало, а в груди разлилось неприятное жжение.

Сзади плюхнуло, Тур громко выругался, Олекса сказал что-то ехидное. Придон молча двинулся вперед. Вода оказалась неприятно теплой, быстро поднялась выше голенища. Он ощутил, что вместе с гнилой водой кожи коснулись и мелкие не то рыбешки, не то болотные черви.

– Олекса, – проговорил он сдавленным голосом, – что-нибудь видишь?

– Туман, – ответил Олекса. И добавил, будто считал Придона совсем тупоумным: – Вижу туман.

Тур обогнал и двинулся впереди, в одной руке топор, другой взмахивал, как крылом, удерживая равновесие на подводных кочках, склизких корнях.

Он часто останавливался, прислушивался, потом плюнул на все предосторожности, пошел напролом. Хуже всего, этот розовый, а теперь еще и грязно-желтый туман окружал их и сверху. Двигались в странном белесом полумраке, видно не больше чем на десяток шагов, зато слышно за пару сот. Звуки странные, ни на что не похожие. Придон сперва хватался за рукоять топора, но вскоре устал, шел уже почти равнодушный к этому бормотанию, шипению, бульканью, кашлю, хрипу, стонам.

Иногда воздух дрожал от мощного рева, время от времени слышался писк, сочный хруст, словно ломались толстые молодые деревца. Или кости большого зверя в пасти еще более крупного.

Тур на ходу обернулся, лицо в зеленых потеках, на плече болотные листья. Олекса поспешно сорвал их с брата, пока те не пустили корни.

Тур сказал пораженно:

– Ничего себе безопасный проход!

– Да, – пробурчал Олекса, – тот мужик насоветовал… Придон напомнил:

– Он не говорил, что здесь мед и цветы. Просто в других местах вообще не пройти.

Со всех сторон окружал двигающийся, но абсолютно плотный туман. Теперь не розовый и даже не желтый, а странного грязно-лилового цвета, выглядел то монолитным, как скала, то в нем возникали тени, сгущения, призрачные фигуры, что манили, завораживали, тут же исчезали, уступая место другим.

Все трое остановились перевести дух в трясине по колено. Придон первым сделал шаг, провалился до пояса. Из тумана доносился не то приглушенный рев, не то бурчание. Хотя, может быть, это лопаются пузыри болотных газов.

По эту сторону стены тумана прямо из темной жижи поднимаются струйки, а иной раз и целые клубы зловонных испарений. Налетавший ветерок размывал их, но когда не успевал, то гнилостные испарения скатывались волнами, удивительно живыми, двигались будто сами по себе. За ними исчезали лягушки, а зеленые сочные стебли превращались в желтые и высохшие, ломкие с виду.

Они стояли долго, вслушиваясь, всматриваясь в неясные тени, в выступающих болотных чудовищ, но ветерок размывал и зверей, и проступающие вдали деревья.

– У меня уже в глазах рябит, – сказал Тур. – Надо идти, пока снизу никакая тварь не подобралась.

– Или наши ноги не пустили корни, – добавил Олекса очень серьезно.

Придона передернуло с головы до ног. Он с детства слышал о народах, что в старости пускают корни и превращаются в деревья. От них даже пошло слово «укорениться», так стали говорить о тех, кто оставил славный путь воина и осел на хозяйстве.

Ломились через красный, как кровь, мир, Придону чудилось, что багровый закат не отступил, а приблизился сам, принял их в себя, и теперь бредут в этой красноватой мгле, похожей на редкий розовый, а временами грязно-лиловый туман.

Затем то ли ветер чуть развеял красную мглу, то ли подошли ближе, но навстречу из тумана выпукло выступил город… или настолько огромный дворец, что равен городу: исполинское здание, которому не подыскать сравнения, множество неимоверно высоких башен, причудливых, с парапетами, площадками, высокими остроконечными шпилями…

Именно выступил: как барельеф, как лицо бога из каменной стены, за чудо-городом мутно проступало нечто вроде огромного оранжевого шара, он почти тонул в красной мгле, но Придон всеми чувствами осознал неимоверно чудовищную массу, перед которой даже горные хребты – пылинки. Верхушка шара блестит, вся из металла, но красная мгла гуще, шар исчез, даже сам город начал колебаться, жутковато прекрасный, непостижимый, причудливый…

Тур бросил холодновато:

– Мираж.

Олекса подтвердил мрачно:

– Наше счастье, что города нет уже тысячи и тысячи лет.

– А жаль, – прошептал Придон. – Почему красота так мимолетна?

Воины посмотрели с удивлением, переглянулись. Придон усмотрел в их взглядах озабоченность. Как бы не сочли, что рехнулся. Кто рожден быть воином, тот должен быть воином! И думать только о подвигах, о новых срубленных головах врагов, а не о красотах чужих городов.

В болоте часто попадались гниющие деревья, обычно из воды торчали покрытые слизью корни. Дважды встретили странные плиты, похожие на камень, но слишком уж пористые, как творог, черного цвета. Они торчали из воды, полузатопленные, все трое обычно слышали шумные всплески, а когда подходили ближе, Тур, как лучший следопыт, старался по мокрым отпечаткам определить, что же там сидело.

Солнце начало клониться к закату, Придон уже едва волочил ноги, но Олекса вскрикнул, указал в туман, сам устремился, будто его тащили на веревке.

Тур и Придон вскоре увидели еще одну такую огромную черную плиту. Она по наклонной торчала из болота, а другим концом уходила далеко в туман. Олекса уже стоял на плите и махал рукой.

– Там какие-то заросли! – крикнул он.

– А здесь болото, – сообщил ему Тур.

– Дурень, так заросли уже на берегу!.. Болото кончилось!

Огромная плоская плита, на которую взобрался Олекса, другим концом в самом деле тонула в зарослях странных растений, похожих на трубки. Снизу на плиту пыталась взобраться плесень, карабкался мох, но блестящая, хотя и ноздреватая поверхность все еще блестела гордо и вызывающе.

Придон ускорил шаг, провалился по грудь. Отсюда бледные волны тумана казались такими плотными, что он видел только сгущения, плавающие комки, а сама плита в разрывах тумана появлялась то с одной стороны, то с другой.

Сцепив зубы, он двигался по памяти, еще дважды провалился по шею, наконец ноги уперлись в твердое. Олекса протянул руку, помог взобраться обоим.

Некоторое время молча выливали воду из сапог, с отвращением сбрасывали болотные листья, плети гадких растений, что в самом деле пускали корешки и пробовали дырявить кожу.

Придон не успел увидеть, что именно рухнуло на то место, где только что стоял Тур. Сам Тур с воплем полетел вверх тормашками в грязь, Олекса отпрыгнул и вслепую ударил топором.

Придон увидел массивную тушу, угольно-черную, но без блеска, пахнуло животным теплом, в следующий миг прозвенел отчаянный вопль Тура:

– Вниз!.. Всем вниз!

Придон бросился ничком и обхватил руками камень. Яркая вспышка обожгла глаза. Страшно закричал огромный зверь. Свет был ослепительным, а когда погас, Придон видел только пурпурно-красное зарево с толстыми размытыми жилками внутри век.

И все же он успел увидеть, как черная туша, изрезанная дымящимися полосами, сорвалась с края, плиты. Плюхнуло, будто в топь обрушилась скала. Наступила мертвая тишина, будто неведомый зверь сразу ушел на дно и затаился. Придон сказал дрожащим голосом:

– Пожалуй, если оно не утащило с собой Тура…

– Зачем ему Тур? – возразил Олекса. – Тура никакой зверь есть не станет, у него мясо ядовитое! К тому же я его если не убил, то серьезно ранил!

– Тура?

– Да кто их разберет в тумане…

– Вот оно и взяло с собой Тура, чтоб зализывал ему раны…

– Или не только раны…

Тур взобрался на плиту сам, оттолкнув руку Олексы. Весь перемазанный с головы до ног, сам как болотное чудище, он горстями снимал с себя вонючий ил, грязь, срывал с головы и плеч гибкие стебли болотной травы.

– Я вам это припомню, – пригрозил он. – И мясо невкусное, и все другое…

С головы до ног в липкой зловонной грязи, выкарабкались на берег почти ползком. За каждым волочились присосавшиеся стебли болотной травы. Тур так и вовсе выволок за собой чуть ли не подводное дерево, долго срывал его липучие ветви. На ногах остались красные пятна, кое-где корешки отрывал с кожей, там выступала сукровица, и туда сразу начали липнуть большие сине-зеленые мухи.

– Что это было? – спросил Придон.

– Колдун! – ответил Олекса уверенно.

– Какой колдун? – не поверил Придон. – Я сам видел зверя… только не понял какого.

– Тогда то был зверь-колдун! – огрызнулся Олекса.

– Зверь-колдун?

– А почему нет?.. Люди могут, а звери нет?.. Тур ударил его топором, а зверь в ответ шарахнул огнем. Почти как дракон. Только не сжег, а старался ослепить.

Тур звучно охлопал себя с головы до ног, ладони по голой груди шлепали как весла по воде, огляделся, буркнул:

– А что, колдун не может перекинуться зверем?

Олекса оглядел его с головы до ног, кивнул.

– Может. Если даже не колдун, и то перекидывается.

Черный край плиты глубоко вломился в заросли странных растений. Обычно на болоте, как и по берегам, множество сочной жирной травы, но здесь торчат высокие шесты, словно выкованные из бронзы. Придон с нехорошим холодком вдоль спинного хребта видел металлический блеск на этих растениях, что ни деревья, ни кусты, ни даже трава.

– А прохода не видать, – прорычал Тур. – Значит, будет!

Он слез, по-хозяйски вломился… и тут же завис, словно ударился о решетку. Шесты не поддались, даже не качнулись, а он сразу изорвал штаны, поцарапал до крови руки и плечи.

– Это не камыш, – определил Олекса. – Не камыш.

– А что? – спросил Придон.

– А если и камыш, – продолжал Олекса, – то зачарованный. Кто-то велел стать болотным сторожем. Придон вытащил топор.

– Но мы должны пройти.

Он врубился рядом с Туром. И тут же порезался до крови листьями. С шестов, что поднялись уже выше их роста, свисали плети с гроздьями, похожими на металлические шары. Изорвали одежду, пока сумели на несколько шагов протиснуться, вернее, прорубиться в глубь этих молчаливых, но непреклонных сторожей.

Олекса предложил перевести дух и все же поискать выход, некоторое время в самом деле добросовестно высматривали, наконец Тур потерял терпение и, озлившись, вломился, как бешеный тур, в это дикое переплетение растений из металла и ползающих трав. Олекса и Придон смотрели с брезгливым сожалением, Тур явно выдохся, раз уж ринулся сломя голову, сейчас свалится и запросит отдыха…

…но несокрушимая с первых попыток стена поддалась яростному натиску. Металлические растения внутри оказались обычными полыми трубочками, из них вытекал такой же сок, так же хрустели под ногами. А Тур, рубя огромным топором направо и налево, рубил стену, орал, ревел, ругался, сыпал проклятиями. Одежда на нем превратилась в клочья, тело окрасилось кровью, но вдруг стена поредела. Последние растения со звоном переломились под лезвием уже зазубренного топора, впереди открылся проход!

Но какой проход… странный проход. Справа и слева поднимаются черные, как ночь, каменные стены-плиты. А между ними проход, можно вшестером на конях. Земля серая, похоже, сухая.

Придон жадно смотрел в эту узкую щель между двумя черными блестящими, как зеркало, плитами. Нет болота, нет! Сухо, жарко, серая земля – и совершенно нет этих растений.

Тур, тяжело отдуваясь, захохотал:

– Так вот о каком проходе говорил селянин!.. А болото и эта травка – ерунда.

Придон содрогнулся всем телом, представив, что ломились бы через болото чуть левее или правее. Хорошо, что приняли совет, все-таки приняли.

Черные плиты удлинились, вершины все еще в тумане, но теперь видно, что не плиты, а две стены, а они трое – в узком то ли проходе, то ли проломе, земля темная, потрескавшаяся от неведомого жара.

Стены из черного камня, Придон такой видел только однажды: волхв показывал блестящий камень, который горит жарким пламенем, если положить на раскаленные угли. Но теперь с обеих сторон эти страшные гладкие скалы, словно в горном массиве прорубили проход двумя-тремя ударами исполинского топор.

Он вздрагивал, сердце стучало часто и боязливо. Грязно-серый туман впереди отодвигается так неохотно, так медленно, что не успеешь ни изготовиться, ни отпрыгнуть, ни убежать… Стены то сужаются, совсем жутко, перехватывает дыхание, словно скалы давят на грудь, то расходятся самую малость. Дно ущелья усыпано камнями, покрыто слоем пепла, странно перекошенное, темное, в трещинах.

– Ну что? – спросил он не своим голосом. – Вперед? Готовы?

– Готовы, – ответил Тур. – Жизнь – тяжелая штука. Но, к счастью, короткая!

Он двинулся вперед, топор в руке, левая рука со щитом впереди, словно уже отражает удар чужого оружия или принимает прыжок дикого зверя.

За ним поднималось облачко пепла, весь стал серым, как степной призрак. Придон с упавшим сердцем обратил внимание, что за Туром нет следов. Олекса пошел шагах в пяти слева, ладонь мерно колышется вблизи рукояти топора. Он, как и Тур, с тревогой посматривал на узкую щель пурпурного, словно закатного неба. Тучи несутся, как стадо разъяренных быков, как кипящая лава, вниз падает волна жара. Туман постепенно рассеялся, вершины гор искрятся, словно брошенные в костер наконечники копий.

Тур зашиб ногу о камень, ругнулся зло, остервенело. Придон увидел безумные глаза, бледное лицо, по которому скользили красные блики от бешено проносящихся туч.

– Это уже не Артания, – сказал Тур зло.

– Артания, – ответил Придон.

– Уверен?

– Где мы, там и Артания.

Черные скалы раздвинулись, отступили, покорно остались позади. Все трое вышли на простор, от тумана ни следа, а степь впереди пугающе пустынна, ни единого деревца, только редкая бурая трава, чахлая, покрытая пылью, с уродливыми листьями, что прижались к земле.

Олекса, самый зоркий, вскрикнул:

– Смотрите!.. Неужели не видите?

Далеко впереди блеснула золотая искорка. Она росла, превратилась в крохотную фигурку желтого коня с человеком на спине. В их сторону и чуть наискось неслась на оранжевом коне женщина с развевающимися волосами. С неба падал страшный красный свет, жутко сверкнула ослепительная молния, женщина повернула голову в их сторону, и у Придона навсегда останется в памяти эта жуткая картина: красивая молодая женщина на бешено скачущем коне, сам конь храпит, пасть разинута в боевом реве, словно это не конь, а дикий зверь, женщина со злобно оскаленным лицом, в одной руке изогнутый меч, блеск лезвия достиг глаз Придона…

Ему даже показалось, что конский хвост, истончаясь, заканчивается змеей с разинутой пастью, но конь и всадница исчезли, только перед глазами все еще стояла эта жутковатая картина.

– Кто это? – спросил он. – Как могут жить в этом.. страхе?

Олекса пожал плечами.

– Вряд ли даже волхвы могут сказать. Никто здесь не бывал. Никто не заходил так далеко. Мы первые!.. Когда-нибудь, если останемся живы…

Тур буркнул:

– Ну вот, завел свою песню… Конечно, останемся! А других уроем.

Вдали показались двое всадников. Они неслись, почти сливаясь с низкими облаками. Что-то странное почудилось Придону, но, когда всадники повернули в их сторону, явно заметив чужаков, Тур прорычал зло:

– Черт… До чего же не люблю кентавров!

– Особенно в открытом поле, – сказал Олекса хмуро. – Смотри, вот тот, что слева, явно сын вождя! На лбу красный камень горит в обруче.

– Камня не вижу, – огрызнулся Тур, – как и самого обруча. Зато слышу, как от него несет вчерашней брагой!

Придон молча взял топор в обе ладони. Топорище Олекса обстругал для него гладкое, даже чересчур гладкое, такое будет скользить, когда покроется кровью, но сейчас хорошо уже тем, что оно есть, а сам топор острее бритвы… Пусть братья бахвалятся, а вот ему, Придону, не дано ни острое зрение, ни острый нюх, а только гордое имя сына Осеннего Ветра и внука Громоверта, которые нельзя опозорить.

– Итания, – прошептал он. – Если умру, то последний вздох – о тебе… Если выживу – все о тебе… Я люблю тебя, Итания!

В небе одобрительно громыхнуло. Сухая земля гремела под твердыми как камень копытами. Кентавры неслись стремительно, Придон изготовился к бою, но в теле появилась предательская слабость. Пеший всегда жертва для всадника, а кентавр в сто раз опаснее – он не управляет конем, он сам же и конь – бьет копытами, сшибает грудью, в то время как могучие руки с высоты вбивают тебя в землю по ноздри.

Кентавры резко и красиво остановились в полуразвороте. Копыта пропахали сухую твердую землю, словно это мягкая почва. Придон с содроганием посматривал на толстые мускулистые ноги, широкие копыта. Конские тела кентавров крупнее, чем у скаковых коней, а человеческие тела не уступают торсу Аснерда, разве что нет складок жира, как на теле воеводы, здесь все сухо, прокалено жаром и зноем, выжжено сухим горячим ветром.

Оба кентавра держали в руках по массивной дубине. Один под взглядом Придона закинул дубину на плечо, у Придона пробежала по спине дрожь при виде груды мышц, что обнажились при этом движении.

Передний кентавр грянул сильным грубым голосом:

– Что за букашки вторглись в наши земли?

Трое молчали, Придон уловил на себе взгляды Олексы и Тура, вспомнил, что он старший, эти двое лишь в помощь, откашлялся и сказал как можно более мирно:

– Мы просто идем через этот край. Мы не собираемся здесь пастись или искать молодых кобылиц.

Кентавр прогремел тем же зычным грубым голосом, вполне человеческим, но в котором слышалось ржание большого сильного жеребца:

– Вы… все умрете!

– Мы это знаем, – ответил Придон. – Все смертны.

– Вы умрете сейчас!

– Возможно, – ответил Придон. – Но возможно, и нет. Кентавр мощно бил в землю копытом. Целые пласты выламывались, будто по земле били тяжелым молотом с острым, как у боевого топора, краем. Грудь кентавра была широка, шире человеческой, а руки – толщиной с бедро человека. – Мы можем убить вас сейчас, – заявил кентавр свирепо. – Но тогда нас убьет вождь, что не дали убить ему.

Разом повернулись, словно связанные одной веревкой, взвилась пыль. В Придона полетел выброшенный копытами ком сухой земли. Кентавры унеслись, быстро превращаясь в золотые точки, пыль поднялась за копытами, укрыла обоих.

Тур озабоченно осматривался. Олекса сбросил мешок и торопливо доставал лук, мотки тетивы.

– Если бы добежать во-о-о-он до тех камней, – проговорил Тур, – у нас был бы шанс… Олекса бросил ему под ноги моток.

– Держи! А то у тебя всегда гнилье.

– У меня гнилье? – обиделся Тур.

Придон напряженно всматривался в линию горизонта. На миг мелькнула безумная мысль, что кентавры не вернутся, что для них три жалких человечка, однако появилось облачко пыли, начало приближаться, расти…

Глава 17

Олекса и Тур встали справа и слева с луками с руках. Топоры поставили рукоятями кверху у ног, прислонив к мешкам, чтобы успеть выронить луки и тут же ухватиться за шероховатые надежные рукояти прославленного артанского оружия.

Сердце Придона стучало часто и сильно. Кровь горячими волнами ходила по телу, вздувая мышцы. Итания, сказал он мысленно. Итания… Я люблю тебя. Я безумно люблю тебя. Я здесь, но сердце мое все равно с тобой. На привале или в жаркой схватке – я все равно с тобой…

Рядом Олекса сказал торопливо:

– Бьем в вождя!.. Видишь?

– Давно! – ответил Тур с другого бока.

Разом свистнули две стрелы. Руки героев замелькали, Придон не успевал хватать глазом, с какой скоростью накладывали стрелы, натягивали тетивы и отпускали: справа и слева неумолчный грозный звон, зловещий свист, а спереди грохот скачущего табуна.

Из пыли выметнулись кентавры. Придон крепче сжал топорище и шагнул вперед. Стрелы с жутким посвистом, не заглушаемым грозным топотом, проносились мимо, а впереди кентавры на полном скаку роняли дубины, хватались кто за грудь, кто за шею.

У одного на глазах Придона подломились передние ноги на полном скаку. Он грохнулся оземь, его перевернуло трижды, а сверху, не успев свернуть или перепрыгнуть, падали, ломая ноги, новые грузные чудища.

Стрелы свистели, как холодный зимний ветер. Кентавры роняли дубины, падали, но задние успевали свернуть, неслись огромные, страшные, озверелые, уже поднимая дубины, готовые разить со всего размаха сверху…

Олекса торопливо выпустил еще три стрелы, выронил лук и в одно движение подхватил топор. Еще два кентавра справа грянулись оземь, их пытались перепрыгнуть, но упавшие неистово били копытами по воздуху, и новые жертвы ударились о землю, ломая передние ноги.

Тур с топором в руках метнулся вперед. Олекса точно так же бросился чуть левее, и только тогда Придон понял, что кентавры вынужденно остановились, не в состоянии прыгать через павших.

– Руби! – закричал он во весь голос. – Артания!

Олекса и Тур рубились молча. Их страшные топоры оставляли на телах кентавров длинные раны, щиты звенели, принимая удары дубин. Придон прыгнул вперед, сильный удар копытом в бок едва не сшиб с ног, но кентавр умирал, лягался вслепую, и Придон ринулся на тех, кто пробирался между павших к Олексе и Туру.

Кентавр страшен натиском, ни один всадник не выдержит ужасающего удара, кентавр на треть тяжелее коня со всадником, но кентавр, что стоит или топчется на месте, теряет половину преимущества!

Придон принимал на щит удары, рубил, отпрыгивал, по нему били, как по свае, стараясь вогнать в землю, от грохота и лязга звенело в ушах, затем щит разлетелся в щепки, кентавры закричали люто и насели с трех сторон.

Он тоже закричал, завизжал, бросился навстречу. Сшиблись так, что дрогнула земля. Он рубил, удары сыпались на него, как сосновые шишки в бурю, ноги оскальзывались по внутренностям, теплые струи крови хлестали в лицо, одежда стала липкой. От него шел красный пар, а мир заполнился храпящими телами, которые надо повергать наземь, вбивать в землю, расплющивать…

Потом топор начал все чаще разрезать воздух, не встречая сопротивления. Он тряхнул головой, красная пелена превратилась в розовую. Одной рукой вытер кровь с лица.

Все пространство на сотни шагов во все стороны заполнено конскими телами. Кое-где копыта все еще лягают воздух. Кровь покрыла землю, скапливалась в ямках, и, когда Придон оступался, красная жижа поднималась выше щиколотки.

В руке его не топор, а дубина кентавра. Огромная, из комля молодого ясеня, с обугленными для крепости шипами корней. Далеко-далеко удалялись два расходящихся облачка пыли: уцелевшие кентавры спасают шкуры.

Он оглянулся. Покрытое красным чудище поднимало другое чудище, залитое липкой кровью, с торчащими во все стороны слипшимися волосами. Чудище с трудом разогнулось, оперлось на топор, Придон признал Олексу.

Тур оглянулся, глаза удивленно расширились. Он тоже был залит кровью, волосы торчат, как иглы рассерженного ежа.

– Придон!.. Ну, слава богам!

– Да цел я, цел, – проговорил Придон торопливо. Он сам чувствовал, что голос стал сиплым, словно долго кричал на морозе против ветра. – Как вы оба?

– Да что цел, – ответил Тур. – Как ты хоть не погнался следом!.. Такое орал…

Он оставил Олексу, сделал шаг навстречу, скривился, едва не упал. Одной рукой инстинктивно ухватился за больное место, из-под пальцев выступила кровь. Другой рукой оперся на топор, сохраняя равновесие. Тонкая красная струйка стекала с правой стороны головы, огибала ухо и текла по шее.

Олекса тоже подошел, он хромал и кривился сильнее Тура, тоже опирался на топор. Лицо точно так же, если не сильнее, залито кровью. Свободной рукой то и дело смахивал кровь с бровей, но глаза уставились на Придона с великим удивлением.

– Ты цел?

Придон пытался ответить, но голос куда-то убежал вовсе, губы беззвучно шлепали одна о другую, наконец из перехваченного горла выполз придушенный писк:

– Да вроде бы…

Тур снова смахнул кровь, та широкой струйкой старалась залить глазную впадину.

– Точно?

– Ну, думаю…

– Проверь, – посоветовал Тур. – А то в горячке замечаешь поздно…

Придон оглядел себя, даже ощупал. Штаны стали гадостно теплыми и мокрыми, липли к телу, но это была всего лишь чужая кровь. Руки ныли, а ноги мелко дрожали. Во всем теле чувствовалась медленно уходящая, будто влага из мокрой тряпки на солнце, сила. Неведомая сила.

– Точно, – ответил он. Сам удивился, даже ощутил некоторое беспокойство, вспомнил, как по нему били, как топтали, сбивали с ног, прежде чем он ощутил в себе ту ярость, то бешенство, когда уже ничего не помнил. – Цел я, цел!

Тур сел на брюхо ближайшего кентавра, тот слабо дернул копытом в предсмертной судороге. Из развороченной страшным ударом груди вывалились красные пузыри легких, с шипением пыталось протиснуться синевато-оранжевое, склизкое, лезло Туру под подошвы, но тот лишь отодвинул ногу и хладнокровно перевязывал раненую голень.

Олекса ходил среди павших, добивал, осматривал их мешки. Вернулся разочарованный, в руках мешок и дубина, в которую вставлены дивной красоты изумруды.

– Вожака завалили первым, – сообщил он. – Тур, дай ножик.

– Зачем?

– Выковырну эти камешки.

– Половина моих, – предупредил Тур.

– За половину я и своим выковыряю, – ответил Олекса.

Он сел на лоснящийся здоровьем круп молодого кентавра, могучее тело еще не верило, что пришла гибель, кожа человеколошади подергивалась, сгоняя невидимых мух. Олекса вытащил нож, взгляд отыскал Придона, тот ощутил себя очень неуютно под прямым взглядом старшего сына Аснерда.

– Мы их побили, – сказал он, – или мы их разметали?

Тур сказал, морщась:

– Разметали. Как ветер солому!

– Разметали, – согласился Олекса. – И кое-что узнали при этом. Довольно важное.

Он умолк, с кряхтением поддел кончиком ножа камешек. Тот заскрипел, покидая гнездо, внезапно подскочил, блеснул в солнечном луче дивными зелеными искрами и, описав короткую дугу, шлепнулся в темно-красную кровь. Олекса выругался, камешек погрузился так, что торчит самая верхняя грань, а когда Тур шелохнул ногой, густая волна жидкости накрыла его камешек с верхом.

Олекса, сопя, начал добывать другой изумруд. Тур спросил с интересом:

– И что же мы узнали?

– А ты не заметил? – спросил Олекса. – Черт, как же он их позабивал глубоко… Ты не заметил, что тот, кого мы должны охранять, перебил две трети этих безрогих коз? А мы разве что треть, и то вдвоем. Да и то нас так истоптали и излупили, что теперь во мне ни одной… до чего же туго сидит., ни одной целой косточки!

Тур поддержал с немалым уважением:

– Священная ярость!.. Придон сказал, вздрогнув:

– Да что вы, в самом деле…

Воины, на которых в бою сходит священная ярость, это герои, силы их удесятеряются, а раны заживают если не мгновенно, то очень быстро. Придон достаточно наслушался о них долгими вечерами у костра, чтобы знать твердо: ему недоступна эта ярость бойца, которая делает человека равным богам. Да и не хочется быть человеком, которого чтят, но побаиваются, ведь может взъяриться из-за простой обиды на пиру, а не только в боях за родную землю.

– Но как же тогда ты их побил? – спросил Олекса. – Ах, черт…

Второй камешек заскрипел, вылетел из ямки и, описав почти такую же дугу, с размаху плюхнулся в ту же кровавую лужу. Кровь уже пошла темно-коричневыми сгустками, изумруд сразу покрылся неопрятными комками, похожими на гнойные волдыри.

Олекса поколебался, а его нож уже нацелился ковырять третий самоцвет.

– Да подбери, – посоветовал Тур. – Только и делов, что о штаны потереть. Сам бы взял, да спина что-то хрустит и не гнется.

– До трех раз, – ответил Олекса, – тогда уж подберу все сразу. Так как ты их побил, Придон? Придон ответил жалким голосом:

– Мне просто повезло, я ж говорю. Олекса кивнул:

– Верю-верю. Просто повезло. Как иначе можно схватить их вожака за копыто и, размахивая им над головой, как дохлой змеей, валить остальных?

Тур хрюкнул, похлопал конский круп, на котором сидел, добавил:

– Да это просто везение. Особенно когда вывернул из земли вот тот камешек… размером с упитанного быка, и зашвырнул в самую середину этого табуна.

Придон пугливо пробежал взглядом по страшному полю. Среди трупов в самом деле заметен валун. И рядом – расплющенные, раздавленные, переломанные. Земля там в глубоких круглых выемках, где падал, подпрыгивал и снова падал валун… и еще странные ямки, словно глубокие следы от человеческих ног, будто там стоял человек, весивший целую гору.

– Это тоже был я? – спросил он со страхом. – Я ничего не помню!

– Еще бы, – буркнул Олекса. Острие ножа поддело наконец камешек, Придон видел, как полоска стали изогнулась, Олекса тоже видел, но обе руки заняты, слегка скрипнуло, изумруд взлетел намного выше остальных, в верхней точке дуги в высоте блеснул огромным снопом великолепных дивных искр.

Олекса ругнулся, привстал, охнул и сел с гримасой страдания.

– Куда он улетел? Кто заметил?

– Мне блеснуло в глаза, – сказал Придон виновато.

– Вроде вон туда, – указал Тур. – Во-о-он за те трупы!.. Или нет, скорее всего вон туда.

Он указал в противоположную сторону. Олекса спросил подозрительно:

– Уверен?

– Нет, – честно признался Тур. – Но зато уверен, что наш Придон колдовал. Олекса насторожился.

– Колдовал?

– Да, он вопил что-то… Какое-то заклятие. И как раз тогда, когда от него отскакивали дубины. Честно, думаю, на его голове орехи можно колоть! Сам видел, ему хоть бы что: озверел, прет, как лось по весне, глаза налились кровью, ревет как бык, хватает все и либо рвет, либо ломает…

Они перешучивались, но Придон ловил на себе очень серьезные взгляды. Да и сам он ежился, по телу все еще дрожь, словно из плоти выпаривается холод. В самом ли деле так дрался, он ли выворотил этот громадный валун, такой немыслимо поднять и десятку сильных мужчин?..

Но он помнил, что выкрикнул ее имя! И после того все полыхнуло перед глазами, он видел только ее лицо, ее звездные глаза с высоко вздернутыми бровями, длинный лес загнутых ресниц!


Передохнуть и зализать раны мудро решили в сторонке от трупов. Тур, поколебавшись, кем считать кентавров: людьми или конями, решил вопрос по-своему. Молодые – еще кони, а старые – это уже люди. Потому среди убитых выбрал самого молодого и сочного, вырезал наиболее лакомые части, выдрал еще горячую печень, принес с торжеством. Олекса поспешно примостил на раскаленных углях плоские камни, Тур разложил сверху кровоточащие куски.

Придону мучительно хотелось есть, он нанизал на прутики ломтики мяса, держал над жаром, а в животе голодно урчало. Тур, глядя на него, тоже насадил на два прутика: себе и Олексе. У Олексы разболелась правая рука, в бою не замечал, а теперь скрипел зубами, лицо стало землистого цвета, в глазах от боли позеленело.

Тур осмотрел его плечо, озабоченно присвистнул. Сплошной кровоподтек, со стороны спины распухло так, что рука уже не рука, а свисающее из плеча измочаленное бревно. Правда, ноги целы, в то время как он, Тур, подобно воробью, скачет на одной ноге: коленная чашечка распухла подобно плечу Олексы.

Хмурый Олекса потихоньку мял плечо, кривился. Тур на одной ноге попрыгал к костру, бросил в пламя ветки. Не удержался, повалился на спину, дико захохотал над собственной неловкостью.

Придон кивнул в его сторону Олексе.

– Смотри, Тур никогда не теряет веселья! Олекса вздохнул:

– Если жизнь берет за горло – поневоле покажешь ей язык.

Спали чутко, слышали крики ворон, злобное карканье. Придон проснулся первым, передернуло: на трупах кентавров пируют огромные уродливые птицы, похожие на орлов, только с голыми, как обглоданные кости, головами и облезлыми ногами.

Вороны топтались по головам кентавров, с наслаждением долбили крепкими клювами черепа. Выклевав глаза, дальше с треском и хлопаньем крыльев добывали сладкий мозг. Придона передернуло: брюхо ближайшего кентавра шевелится, в нем нечто перемещается, выпуклость появляется то в одном месте, то в другом…

Из распоротого живота выбрался, пятясь задом, перемазанный кровью и слизью зверек, лапы тряслись от напряжения, за собой тащил толстую, покрытую жиром кишку. Придон перевел дыхание, невесть что почудилось, вон их сколько шныряет, копаются в трупах, выгрызают печень, лакомые кишки, дерутся за языки.

От толстого слоя пепла шло сухое бодрящее тепло. Он смахнул серое одеяло золы, багровые угли засветились от резкого движения воздуха. Несколько тонких веточек, сверху крупные сучья, и не успел опуститься на четвереньки и раздуть огонь, как мелкие быстрые язычки выплеснулись из угольков, начали торопливо облизывать красными щенячьими языками веточки.

Застонал Олекса, раскрыл затуманенные сном глаза. Лицо за ночь осунулось, глаза ввалились.

– Что там? – спросил он хриплым измученным голосом. – А, это амнуэли…

– Что за звери? – спросил Придон.

– Мелочь, но зубы ядовиты. Падальщики…

Придон подал ему на прутике поджаренный ломтик мяса. Еще с десяток торчало вокруг костра, медленно темнея под волнами сухого жара. Олекса начал есть вяло, потом разохотился, пошел поглощать так, что треск за ушами стал похож на грохот камнепада. Спохватившись, толкнул Тура. Тот испуганно открыл сонные глаза, Олекса сунул ему под нос прут с горячим дымящимся мясом.

– Что это? – прохрипел Тур сонным голосом.

– А ты не догадываешься? – удивился Олекса. Тур взял прут, огрызнулся:

– Кто способен разбудить спящего – способен на любую подлость.

Придон потихоньку грыз твердое пережаренное мясо, с испугом прислушивался к себе. Вроде бы все тот же, если не считать, что в схватке с кентаврами он… выказал себя сильнее, чем Олекса и Тур, едва ли не самые сильные в артанском войске. К тому же если и получил раны, то зажили раньше, чем заметил.

Олекса и Тур, отдохнув за ночь, посматривают испытующе. От старого долунного мира остались не только редкие волшебные вещи, но и люди иногда… рождались не совсем обычными. Необычными для этого мира, но, возможно, обычными для тех ушедших времен. Придон сам видел, как однажды при переправе Вяземайт сильно поранил руку. Ругаясь, он опустил ее в воду, и, когда добрались до берега, на месте раны остался только крохотный белый шрамик.

Все слыхали о неуязвимом Хогаисе, у которого не было тени, и о смелом Миндии, у которого было сразу две тени, но сам Миндия вскрикивал от боли, лишь когда попадали в его левую тень… Шла слава о силаче Филине, который никогда не спал и всегда вызывался в ночной дозор, ибо мог слышать, как за три конских перехода разбойники сговариваются шепотом. А немереной силы богатырь Медведко, который однажды подхватил падающую башню и снова поставил на место, но которого можно сшибить с ног простым свистом?

Так и он, Придон, не обладает ли странной мощью, что за гранью человека, как уже известно о его старшем брате Скилле и его младшем – Ютлане?

– Никакой мощи, – прошептал он, едва шевеля губами. – Это все Итания… Я не мог умереть, не увидев ее!.. И потому силы оттуда… Ну, оттуда, вот и все. Да я был в отчаянии… и в бешенстве тоже. Потом уже в ярости. Но это был уже не я, а неизвестный мне человек, которого моя любовь исторгла из меня… из глубин моей души!

Он чувствовал, что оправдывается, ищет объяснения, будто какой-то куяв, а не отважный артанин, что принимает жизнь такой, какая есть.

Тур прожевал мясо, руки встряхнули баклажку.

– Эх, маловато… А край здесь, как вижу, жаркий… Много воды не пить, иначе вся вода выступит у вас на спине в виде соли!

– Вода? – переспросил Олекса озадаченно. – Ах да… это же Тур!

– Воду будем беречь, – сказал Придон. – Вы сможете идти? Или подождем еще сутки?

Тур обвел рукой поле с трупами кентавров.

– Здесь нам надолго хватит… Но я уж лучше хоть на четвереньках, но вперед, а то в гиену превращусь. Говорят, такие случаи бывали.

Олекса сказал усталым голосом:

– Лучше медленно, но вперед. Давай, Придон, теперь ты впереди! Ты здоровый, как валун.

– И тебя не жалко, – добавил Тур жизнерадостно и захохотал.

– Злые вы, – сказал Придон укоризненно.

На землю падал красноватый свет от странно багрового неба. Лохматые тучи двигались быстро, в них глухо громыхало, скрежетало, часто блистали искры. Не молнии, а короткие искры, словно некто невидимый за тучами высекал огонь.

Буро-зеленая степь медленно отступала, будто по небу ползла черная-пречерная туча и волокла по земле густую тень. Потом он понял, что это не просто тень, а зеленая трава исчезает, серая тень… нет, не тень, а серая масса движется в их сторону непрерывно, страшно, пугающе.

Олекса поспешно взобрался на высокий камень, хотя до надвигающегося потока еще два полета стрелы. Тур всмотрелся, вскрикнул:

– Да что же это?.. Никогда не ходили стаями…

– Что там? – спросил Придон быстро.

– Полевые мыши… Весна была ранняя, их вывелось много, но не настолько, чтобы вот так, толпой, словно куявы на ярмарку…

Его лицо разом потемнело, Придон еще не понял, что случилось с Туром, ведь потемнели и плечи, грудь, руки, все вокруг потемнело, будто в самом деле небо закрыла плотная-преплотная туча, сейчас грянет гром и разразится невиданная гроза…

Он поднял голову. Небо действительно закрыла туча. Черная, плотная-преплотная. Она шуршала, странно так шелестела, словно мириады насекомых грызли сухие листья, потом донеслись тонкие крики. Туча двигалась с востока, странно дрожала, словно плотный комариный рой, и устрашенный Придон не сразу понял, что в их сторону с большой скоростью несется по небу огромная стая птиц.

– Куда это они? – вскрикнул он.

– Туда, – прокричал Олекса со своего камня, – куда и мыши… Вернее, откуда.

Тур засопел, его тяжелую фигуру раскачивало, но довольно ловко взобрался на обломок скалы к Олексе.

– А ты чего ждешь? – крикнул он Придону.

– Он ждет, чтобы ему сапоги обгрызли, – сказал Олекса язвительно.

Их фигуры колыхались и подрагивали в странном неверном свете, словно внезапно наступили сумерки, которые на самом деле не сумерки.

Придон вспрыгнул на массивный валун, едва не промахнулся, ибо все в этом мире сейчас трепетало и дергалось.

– Что их гонит? – пробормотал он.

– Что-то непростое…

– Еще бы! Что-то вроде степного пожара. Но пострашнее.

Олекса сказал нервно:

– Похоже, нам надо тоже…

– Что?

– А разве мы из камня? У меня такое же мясо, как у этих мышей и птиц. Перьев нет, зато шерсти на двоих хватит. Или на стадо мышей.

– Но как же… – начал Придон и умолк на полуслове. По телу пробежала дрожь. Громко застучали зубы. Он попытался удержаться, но затрясло всего, а в животе стало пусто и холодно.

На стыке неба и земли возник нещадный блеск. Так слепит глаза утреннее солнце, ослепительное, чистое, умытое, полное жара. Но оно поднимется крохотным с утра кружочком, лишь к вечеру разбухнет, станет багровым и уж не жарким… Сейчас же весь горизонт на востоке полыхал, как узкая раскаленная полоса железа в горне. Как раскаленная шипящая полоса, от которой веет жаром и летят длинные обжигающие искры.

Он смотрел, замерев, на этот ужас, на эту приближающуюся всеобщую и нещадную смерть. Огненная стена отсюда едва заметна, всего лишь черточка, но он понимал всеми чувствами, что на самом деле это огненная стена белого пламени, что поднимается до самых высоких туч, а то и выше, недаром же улетают птицы, а по земле идет, явно выжигая все на длину копья вглубь. И не зарыться в землю кротом, не перескочить птицей…

– Нам здесь не пройти, – сказал он тоскливо. – Те древние чародеи давно мертвы, однако огненные топоры… что метнули друг в друга, все еще носятся… отражаясь от стен!

Тур смотрел, привстав на цыпочки, на сверкающую полосу. Лицо его стало белым, словно на нем уже заиграли сполохи неземного огня.

– Не пройти, – сказал он чужим голосом, – но и не убежать… Олекса!

– Да, – подтвердил Олекса. – Эта стена мчится в нашу сторону куда быстрее скачущего коня… и даже быстрее летящей стрелы! Придон, тебе лучше бы сюда…

В голосе героя была безнадежность, надвигающаяся стена огня сожжет все, недаром здесь под ногами пепел, земля покрыта ноздреватой золой, а под нею вовсе спекшийся шлак…

Олекса и Тур укрылись за массивным каменным гребнем, как за огромным щитом. Придон сам видел, что стоять глупо, поколебался, теряя время, но все-таки выскочил, ошалелые мыши все еще бегут серыми ручейками, прыгают по его ногам, а в воздухе сплошное месиво падающих перьев. Обычно чистое синее небо стало неприятно белесым, болезненным. Солнце покраснело, увеличилось в размерах, как при закате. – Придон, не успеешь!.. Ложись…

Страшный хруст, камни вывернуло, мимо прокатился, набирая скорость, как перекатиполе под напором ветра, огромный камень. Тугая волна горячего ветра и едкой пыли сбила с ног. Сверху посыпалась щебенка, пучки травы, упало что-то мягкое, тут же исчезло, и только теперь Придон увидел надвигающуюся слепяще-белую стену – вершиной в облаках, основанием в земле, а все эти вывороченные камни – всего лишь тугая волна урагана, которую гнала перед собой стена из немыслимо твердого огня.

Он упал, зажмурился и закрыл глаза ладонями. Сверху накатился жар. Тело вскрикнуло от острой боли. Жар тут же исчез, только под руками что-то тлело, дымок старался ввинтиться прямо в ноздри.

Перед глазами чернело звездное небо, затем звезды превратились в светлые пятна, разрослись, он повернул голову и ошалело посмотрел в ту сторону, куда ушла огненная стена, затем оглянулся на камень, за которым прятались сыновья Аснерда.

Олекса уже бежал к нему.

– Придон!.. Придон, ты жив?

Придон поднялся, ощупал себя. Не только жив, но и цел. А стена из огня, что одним только давлением воздуха сметала с пути огромные камни, не тронула на нем ни волоска. Как и на братьях.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Олекса. – Тур, поднимайся!.. Нам не всегда будет так везти…

Он не договорил, но Придон понял, что в следующий раз может накатить волна, что испепелит даже кости.

Глава 18

Далекий красный горизонт начал подергиваться, придвигался рывками, отпрыгивал. Придон оглянулся на Олексу, у того в глазах озабоченное выражение, непонимающее. Тур двигается, как… тур, наклонив голову, злой, мышцы перекатываются под прочной кожей. Иногда покачивается, словно земля под ним колышется, в глазах ярость, кулаки стиснуты.

Придон не уловил миг, когда земля опрокинулась, удар, он грохнулся навзничь, ошалело смотрел в страшное пурпурное небо с быстро летящими лиловыми тучами. Тело застонало, вымаливая отдых.

– Не заставишь, – прохрипел он, встал и даже не пнул камешек, который сумел так ловко опрокинуть артанина.

Несколько раз проваливался, но уже не в болото, а в сыпучие ямы с раскаленным песком и горячей галькой. Выскакивал как ошпаренный, но дважды ожегся очень сильно. На локте и на предплечье вздулись водяные пузыри. Когда упал снова, сорвал напрочь, потекла мутная водичка, лохмотья кожи жалко повисли.

Справа и слева снова появились каменные стены. Не высокие, но отвесные, с камня словно стесали все неровности, не взберешься.

Однажды стены сдвинулись так близко, что уже думал – конец, не протиснется. Глаза слезятся, но даже под опущенными веками двигаются эти стены, а сверху несется раскаленное в небесном горне небо. Он попробовал всмотреться в тучи, тут же почудилось, что тучи замерли, а с большой скоростью двинулись стены, и, чтобы удержаться, он поспешно сдвинулся.

Поднявшись, вытер кровь из разбитого носа, дальше шел, глядя только под ноги и перед собой. Даже на стены не смотрел, там с обеих сторон двигаются странные фигуры, в которых он отказывался признавать себя.

– Придон! – послышался сзади крик. – Ты не забыл?

Олекса и Тур двигались, как два груженых коня, упираясь в землю с таким усилием, будто тащили тяжело груженную телегу. Придон остановился, крикнул:

– О чем?

– Что ты не один!..

А остроглазый Олекса прокричал:

– Не отрывайся далеко!.. Ты не видишь, что в небе?

Придон протер глаза. Не почудилось, в самом деле стало темнее. Рискнул бросить взгляд вверх, небо уже не красное, а почти черное, как уголь костра, через который проглядывают искорки…

Сверху сыпались черные снежинки. Целая туча, черный снегопад, и, лишь когда голову и плечи покрыло этим слоем, он ощутил тепло и догадался, что это пепел неведомого грандиозного пожара. Черного снега нападало столько, что ему стало страшно, вдруг да засыплет, но снегопад оборвался так же резко, как и начался.

Теперь в дальних зеркалах стен двигалась черная как уголь фигура. Земля под ногами беспокойно подрагивала. Иногда он слышал ворчание, однажды прямо из-под ног донесся откровенный стон. Он поспешно двинулся дальше с сильно бьющимся сердцем, уверяя себя, что это не подземный бог заключен в толщу камня, а просто мерещится от усталости.

Олекса догнал, пошел рядом. Вскоре с другой стороны замаячила фигура Тура. Придон догадался, что братья ощутили что-то тревожное.

– А вот здесь, – сказал Олекса сухим, как пересохшая трава, голосом, – начинаются Лихие Земли.

– Тогда где дивы? – спросил Тур.

– Не накаркай, – предостерег Олекса.

– Все равно нарвемся, – буркнул Тур. – Да и Придону вон интересно…

Придон ежился, черные снежинки больно нажгли кожу, плечи саднило и все зудело. Степь впереди без всякого перехода перешла в такую же ровную и бескрайнюю равнину… но только черную, без травы. В лицо пахнул горячий воздух, более горячий, чем дул раньше, словно там в черной степи только что отбушевал исполинский пожар.

Под подошвами сухо пощелкивала черная, выжженная земля. И с каждым шагом едва ли не суше, тверже. Почудилось, что сквозь плотную кожу проникает жар, но скорее всего мерещится. Хотя воздух здесь в самом деле суше и теплее…

Степь словно утоптали для гигантской несостоявшейся битвы. Ни ям, ни выбоин, напротив – он ощутил, что идет по такой же черной скале, только брошенной плашмя. Всмотрелся под ноги, но все в горячей черной пыли, ноги до колен черные, с блестящими искорками.

Всюду по степи проносились заморочники, похожие на струи тумана, только очень быстрые, живые. А подальше неспешно двигались пугающе огромные смерчи, встав на кончик хвоста, вертелись с огромной скоростью, изгибались, наклонялись, черные воронки смотрели в раскаленное пылающее небо, захватывая оттуда жар и красные угли, но иногда гибкие тела смерчей изгибались настолько, что черная земля с поверхности устремлялась в раструб целой тучей.

Придон первым заметил, что встречный ветер все усиливается, гонит навстречу пепел, несет серую пыль. Тур внезапно закричал, Придон увидел вскинутую кверху руку.

Тур стоял, странно согнувшись, над огромной плитой из черного камня. Придон вспомнил, что уже дважды или трижды натыкались на такие плиты, похожие на похоронные.

– Что там?

Тур молча указал на другую сторону плиты. Там из-под камня высунулась рукоять длинного меча.

Подошел Олекса, поморщился. С брезгливым выражением на лице потрогал носком сапога покрытую пылью рукоять.

– Меч?.. Неужели сюда мог забраться трусливый куяв? Тур возразил с негодованием:

– При чем здесь куяв?

– На топор не похоже… Как у тебя с глазами?

– Дурень, – сказал Тур зло. – Если в бою сломается рукоять благородного топора, ухватишься хоть за змею.

– Ага, – сказал Олекса задумчиво. – Значит, на него перла всякая местная нечисть с мечами… с чем же еще может быть нечисть?.. а наш лупил их, чем попадалось под руку…

Они постояли, склонив головы, Придон нарушил молчание:

– Те, кто его похоронил, ушли дальше.

Братья уловили в голосе их вождя страх и спрятанный упрек в их адрес. Молча поправили топоры за спинами и, наклонившись навстречу ветру, двинулись за ним скорым шагом.


Придон наклонил голову, шел прижмурившись, оставив узкую щелку между век. Ветер уже не трепал волосы, а дергал, свистел в ушах и бросал в глаза черный пепел. Со стороны туманного горизонта неслись призрачнные волны черной пыли, по самой земле струилась легкая поземка. Далеко на стыке черной земли и красного бурлящего неба вспыхивали столбы огня. Он чувствовал, что и дрожь под ногами начинается там, где горит и корчится в муках сама земля.

Справа один за другим поднялись смерчи. Один тут же вытянулся настолько, что Олекса и Тур шарахнулись в стороны. Тур не успел отбежать, и, если бы не упал плашмя и не вцепился в землю, унесло бы вместе с пеплом.

Смерч взревел, воздух пошел по кругу бешено, яростно, жадно хватая все, до чего мог дотянуться. Тур поспешно отползал, смерч поднялся вершиной и ударил в красные тучи. По всему стволу, похожему на кубок для пира, пробежал пурпурный свет, кубок налился горячей кровью туч и победно понесся по степи, вздымая черную пыль.

Придон в страхе ощутил, что передвигается как в лесу, полном хищных зверей. Любой из этих смерчей сомнет и разорвет на части, даже не заметив, надо исхитриться не попасться по дороге. А двигаются смерчи быстрее скачущих артанских коней.

Встречный ветер заставил идти, наклонившись вперед, как бык перед схваткой. В ушах свистело, волосы трепетали, словно прапор в руках скачущего всадника. Дорога поднималась, черную пыль змеиными струями несло навстречу, а когда снова размыкал веки, впереди тускло блестел уже камень, пощербленный, в мелких язвочках, со странными ямками и оплавленными, словно из воска, краями.

Подошвы твердо стучали по камню. Снова Придон ощутил, что снизу греет сильнее, чем обычно дает прогретая солнцем земля. Разве что снизу тоже нагревает солнце, черное солнце подземного мира?

Левую щеку сперва саднило, потом начало жечь, как будто на нее падали мелкие угольки. Он потрогал пальцами, там вспухло, мелкие частички острого песка иссекли кожу. Кровь выступила мелкими капельками и тут же пыталась свернуться, спасая плоть. Ветер и сухой песок срывали эти мягкие коричневые комочки, превращая щеку в ободранное кровоточащее мясо.

Он опустил голову и закрылся, как мог, ноги упорно несли наперерез волновым смерчам. Иногда ветер едва не опрокидывал, и тогда Придон начинал двигаться мелкими зигзагами, подставляя то один бок, то другой, стараясь не потерять направление. Над головой со скоростью летящей стрелы неслись огромные массивы раскаленных туч. В них уже не громыхало, а грохотало, часто сверкали тусклые оранжевые искры.

Олекса отплевывался, слюна вылетала черная и сухая, как спекшийся шлак. Тур прокричал с мрачным весельем:

– Жизнь трудна, но, к счастью, коротка! Олекса отмахнулся.

– Размечтался. Ты еще не знаешь, что там впереди. Тур сказал беспечно:

– Будет то, что будет. Даже если будет наоборот.

– Тебе бы в волхвы податься, – крикнул обозленный Олекса. – В самые что ни есть предсказатели!

Придон молча ломился сквозь эту стену из горячего ветра, а когда вместо жуткой черной равнины, выгоревшей до самого горизонта, появилось прекрасное лицо, он вздохнул глубже, словно перенесся в те куябские сады, нагнул голову и пошел быстрее, проламывая сопротивление ветра.

Тур заорал, что Придон обогнал их уж слишком, наддал, с огромным трудом догнал, хотел ухватить за плечо, придержать, дожидаясь Олексу, но пальцы остановились на полдороге…

Этот ребенок, которого должны были охранять и беречь, ломится через плотный встречный ветер, как могучий бык через камыши. В лицо летит не только песок, что обдирает кожу, но и мелкие камешки, однако Придон прет, ничего не слыша и не замечая, губы двигаются, что-то бормочет, словно старый дед, что разговаривает сам с собой или с давно умершими родителями, готовясь перейти к ним…

– Он создал, – услышал Тур горячечные слова, – Он создал женщину, чтобы мужчине поклониться…. Нет, создал женщину, чтобы мужчине было перед кем склонить колени…

Чтобы было кому поклониться, кому цветы и жертвы на алтарь!.. Но кто, из всех женщин на свете, кроме тебя, Итания…

Дальше бормотание стало еще бессвязнее, слова вылетали, как камешки из-под копыт бешено скачущего коня. Придон на ходу двигал руками, не то удил рыбу, не то вязал колдовские заклятия. Тур, немного устрашенный, отстал. Отстал еще и поневоле, трудно ломиться сквозь плотную стену из горячего воздуха, но Придон двигается впереди, постепенно удаляясь, совершенно не замечая, что навстречу уже не ветер, а ураган: прет так уверенно, словно не человек, а двигающаяся скала!

Придон на самом деле шел часто вообще почти вслепую, берег глаза, все равно во все стороны ровная, как стол, каменная плита. Странно и жутко брести так, не глядя, он еще подумал, что вот так всю жизнь ходят слепцы, но однажды, приоткрыв на мгновение глаз, увидел четыре странных камня, похожих на колонны, ахнул и остановился. Ветер тут же набросился с такой силой, что Придон, чтобы удержаться, упал на колени. Ветер и тут попробовал потащить, понести, как черную пыль, с обеих сторон к нему метнулись смерчи, но Придон закричал яростно, поднялся и пошел напролом к этим камням.

Четыре черные плиты в рост человека стоят тесно, словно воины, что застыли спина к спине перед последним смертным боем. Придон как будто увидел страшное сражение, разыгравшееся века тому, когда орды накатывались на этих четверых и откатывались, оставляя горы трупов. А эти стояли, стояли, пока руки могли держать мокрые от крови рукояти топоров. Или пока всех четверых не превратила в камень злая воля волшебников.

Ветер свистел и ревел, набрасывался со всех сторон, однако ему здесь показалось намного тише. Придон опустился на землю, несет жаром, дыхание вырывалось с тяжелыми хрипами, закашлялся, выплюнул сгусток из вязкой слюны и пыли, но в груди стало легче.

Подошел Тур, весь черный с головы до ног, только белки глаз кажутся непривычно белыми. Лицо распухло, превращаясь в глыбу сырого мяса, капельки крови свернулись, застыли черными комочками.

– Это уже не первые, – прохрипел он.

– Что? – спросил Придон.

– Не первый след… битв…

Дотащился Олекса, похожий на черную каменную глыбу. От него пахло гарью и паленой шерстью. Густые волосы торчали во все стороны, в бровях запутался пепел.

– Отдых? – спросил он и, не дожидаясь ответа, со стоном сел, привалившись спиной к камню. – Да, тут битвы были еще те…

– Да, – жалко промямлил Придон. В лицо пахнуло жаром, мужчина должен в первую очередь видеть битвы, мечтать о них, видеть их следы, а он… – И здесь вот…

– И здесь, – согласился Тур. Голос был такой же хриплый, как у Олексы. – Вообще, здесь гремели исполинские битвы. Люди так не воюют!

– Могли и люди, – возразил Олекса. – Только не с людьми, а с богами. Раньше, старые люди говорят, герои постоянно дрались с богами.

– Вряд ли, – усомнился Тур. – Боги с богами – поверю. Наши боги дрались с вторгнувшимися чужими?

Придон зябко передернул плечами, хотя воздух накален, как в печи.

– А вдруг, – спросил он тревожно, – наши не побили чужих, а только загнали их сюда? И не выпускают?..

– А мы приперлись сюда сами, – сказал Тур с непонятным злорадством.

– Вот нам и настучат по голове, – сказал Олекса. – Отдыхайте, отдыхайте!.. Может быть, это последний отдых здесь.

– Или вообще последний отдых, – поддержал Тур оптимистично. – Так чего сидим? Придон поднялся.

– Ты прав. Мы должны дойти.

Черные глыбы с оплавленными краями плыли навстречу, раскачиваясь, чтобы труднее их обогнуть, перебегали дорогу, старались попасть под ноги. Иногда их было столько, что можно было принять за стадо черных баранов с блестящими спинами. Но попадались и обломки скал с острыми сколами, свежими изломами. Уже дважды переводили дух у самых высоких, укрываясь от ветра. Придон обеспокоенно щупал свежие сколы, острые, как зазубренное лезвие ножа. Несмотря на жар, по телу прокатывалась волна холодного страха. Скалы не могли возникнуть здесь. Кто-то далеко отсюда в ярости выломал целую гору, зашвырнул сюда, в черную пустыню. Может быть, метил в другого, такого же огромного и могучего, а каменная гора, ударившись о каменную землю, раздробились и разлетелась мелкими осколками.

Он стиснул зубы до ломоты в висках, только бы не представлять себе такого великана, отпихнулся от «осколочка» и заставил себя встать и двигаться дальше, к кроваво-красному горизонту, где взрывались целые горы, а земля тряслась, как будто билась в припадке.

Ветер свистел, заглушал тяжелые шаги друзей и собственное хриплое дыхание.

Валун впереди показался чересчур округлым, Придон всмотрелся в узнаваемые очертания, вздрогнул. Исполинский череп наполовину занесло черным песком. Ветер треплет истлевшие лохмотья. Ржавые доспехи рассыпались, обнажив широкую грудную клетку. Высохшие костяшки пальцев все еще сжимают обломок топорища. Череп надколот в трех местах, ребра с одной стороны перебиты. Голень перерублена начисто, лучевая кость левого предплечья ссечена сильным ударом.

И все же чувствовалось, что воин еще долго рубил, повергал, топтал, а когда его самого сбили на землю и рубили, еще хватал и давил, вот сколько костей и черепов разбросано! То ли у них нет обычая хоронить своих умерших, то ли уцелевших осталось столько, что не справились…

Исполинские плиты черного камня, вставшие дыбом, оставались в красных пятнах, словно на них запеклась кровь.

Похоже, здесь принял участие в битве и маг: героя явно швырнуло спиной или боком на эти камни, потому и выбиты все ребра, а потом на него обрушились с топорами и копьями.

Те части доспехов, что уцелели, измяты, и их толщину устрашенный Придон определил в два пальца. А если прикинуть рост и длину рук, то рукоять топора должна быть с бревно.

– А вон настоящие развалины, – крикнул Олекса.

Груда тяжелых черных глыб, чудовищно оплавленных, с потекшими краями, показалась Придону просто разрушенной скалой. Но Олекса уже свернул, свет падал в спину, перед ним побежали две длинные черные тени. Нет, одна черная, вторая – полупрозрачная.

Устрашенный Придон пошел следом едва ли не на цыпочках. Под ногами хрустело, словно в трещинах застряли черепки.

– Не туда, – прокричал, перекрывая ветер, Олекса. – Вон дверь!

Массивная дверь из неведомого металла, похожего на бронзу, но не бронза. Какой была поверхность, что там изображено – не угадать: мириады язвочек испещрили металл. Была бы дверь потоньше, ее уже съел бы этот свирепый ветер, постоянно швыряющий мелкие горячие камешки, крупный песок.

Придон осторожно опустил пальцы на широкий выступ: когда-то у двери была рукоять, что сперва сплавилась, как восковая свеча, а потом ее исклевали мелкие камешки.

Под ногами угадывалась мраморная плита, сейчас тоже вся выщербленная, исцарапанная неведомыми когтями. Там же тускло блестит серая лужа, похожая на бронзовую наледь, сама мраморная плита треснула, почернела.

Грубый Тур ударил в дверь ногой. Та вздрогнула от неслыханного оскорбления, рухнула со страшным грохотом. Открылась на диво уцелевшая комнатка, даже не комнатка, а каморка. Пахло застарелой гарью. Под противоположной стеной уцелел стол, но от кресла мелкие щепки, в стене над столом зияют оплавленные дыры.

От их движений по всей комнате взлетали и кружились в воздухе тончайшие лохмотья серого пепла. Слева в углу большое глубокое кресло, покрытое вдобавок толстым роскошным ковром с затейливым рисунком. Придон подошел ближе, кресло изломалось, схлопнулось вовнутрь и превратилось в пепел раньше, чем ударилось о пол.

Олекса расчихался, серые хлопья закружились, как при сильном ветре. Рассыпалось и то, что выглядело как ложе, а затейливые одеяла стали цветной пылью. Странно, рассеянный свет не исчез, как не сгинул и старинный шкаф, перед которым на камне сидел человек.

Придон обошел с величайшей осторожностью, но человек не рассыпался. Мертв, мертв давно, кожа высохла и обтягивает кости черепа, глазницы смотрят провалами, однако сухие жилистые руки крепко зажали в ладонях лиловый камень размером с крупное яблоко. Пальцы почти без кожи, та прилипла к костям и почти слилась с ними. Человек сидит ровно, смерть не застала врасплох. Пустые глазницы смотрят на шкаф, где на полках вместо книг кувшины, чаши, кубки, чары, чарки и чарочки.

– Вот как гибнут чародеи, – прошептал за спиной Придона Олекса.

– К нему не рискнули войти, – предположил Тур. – Иначе бы здесь все разнесли! Да и над ним поглумились бы всласть.

– Камень, – спросил Придон, – что это за камень?..

– Камень украли бы в первую очередь! – сказал Олекса. – Но и посуду бы побили.

– Это да, – согласился Тур. – Посуду я бы тоже побил в первую очередь.

Олекса посмотрел на шкаф, плечи его зябко передернулись, согласился:

– Я бы тоже.

Придон сказал с горечью:

– Умерьте вашу ненависть к колдунам. Это был достойнейший человек. Возможно, он был артанином.

Пальцы колдуна цепко держали камень, но Придон кое-как высвободил, потер о штанину, добиваясь блеска, но любоваться некогда, сунул в заплечный мешок.

Тур оставался в тени, лица не видать, но Придону бросились в глаза крепко сжатые кулаки. Он чувствовал, что зубы Тура стиснуты, а в глазах ненависть к местным дивам и, конечно, к куявам, которые вообще гады и виноваты во всем.

Они вышли, хотя лучшее место для отдыха придумать было трудно. За это время черные смерчи стали крупнее, двигаются во всех направлениях, обходить их становилось все труднее. Красное небо с бешеными тучами вдруг вспыхнуло страшным холодным голубым светом, словно в мир вдвинулся исполинский айсберг. На землю пала призрачная леденящая душу тень, задрожала и пропала.

Небо снова стало красным, а темно-багровые сгустки туч неслись так же стремительно, как табуны огненных коней, грохотали, в их глубинах уже не искры вспыхивали, а постоянно блистал короткий огонь.

– Не нравится мне это, – сказал Олекса озабоченно.

– А мне нравится, – возразил Тур мощным голосом и привычно захохотал, широко разевал рот. – Навстречу звону топоров о чужие щиты и головы!

Перед ними внезапно возникла черная стена. Придон успел понять, что стена не возникла, а с огромной скоростью приблизилась, налетает, успел выкрикнуть:

– Буря!

Его подняло в воздух, завертело и швырнуло, как щепку. Он упал на твердое, прокатился, растопыренные руки тщетно пытались ухватиться за что-нибудь, пока пальцы не попали в щель. Он заорал от боли, поперхнулся. Рот до самых легких тут же забило пеплом и черным песком. Перед глазами вспыхнули искры, это шарахнуло головой, руку вывернуло, все же дотянулся и ухватился сразу двумя руками, висел, как над пропастью, а ветер выл, ревел, грохотал, визжал и снова грохотал. Потом Придон понял, что грохочет не ветер: совсем близко в землю ударило слепяще-белое небесное копье, зашипело, запахло рыбой, а черная плита мгновенно стала красной, щелкнула, лопаясь сразу в трех местах.

Молния давно погасла, а перед глазами стояла эта страшная картина, застывшая, будто навеки врезанная ему в мозг. В кромешной тьме слышался раздирающий уши свист, затем вой, грохот и страшный сухой треск. Со всех сторон обрушивались волны жара, ветер иссек кожу, а губы вывернуло так, что жгло огнем десны.

Он прижимался всем телом, цеплялся не только пальцами, засунув в трещину руки уже по локти, но и ребрами, коленями, всем существом. В черноте прыгали белые слепящие шары, шипели, как змеи, как брошенное в воду раскаленное железо. Иногда взрывались, и тогда он становился слепым, как курица в ночи. Шары лопались, лопались, земля горела, на него падали горящие брызги, и он кричал от ожогов.

Во рту стало солоно, но, когда попытался выплюнуть ком, ветер вбил в глотку мешок песка, раздув его, как стельную корову. Пальцы слабели, ураган медленно выдирал из расщелины Придон в страхе понимал, что это конец, сейчас со страшной силой швырнет о камни и расплющит, переломает все кости, от него останется только мокрое пятно, которое тут же высохнет…

Тишина обрушилась, как удар молота по голове. В ушах зазвенело, он потерял сознание, а когда очнулся, мир был тих, бесконечная плита блестит, словно вымытая ливнем, нигде ни единого смерча или даже жалкого смерчика, воздух чист и прозрачен, а на горизонте… зубчатые горы, которые до бури скрывались за призраками Пустыни.

Олексу заклинило между камней, что и спасло, хотя без сознания, но Придон вытащил, побрызгал из баклажки, Олекса вздрогнул и дико огляделся.

– А… буря?

– Какая буря? – спросил Придон. Олекса посмотрел затравленно:

– Черная!.. Страшная!

– Я ж говорил, не спи на ходу, – сказал Придон. – Пойдем искать Тура.

– А что он?

– Тоже мог… заснуть, – ответил Придон.

Тур лежал на черном камне лицом вниз, распластанный, как жаба. Из трещины в камне торчала потемневшая рукоять топора. Руки Тура были сомкнуты на рукояти, красные, распухшие, с содранной кожей.

Олекса с удивлением потрогал его носком сапога.

– В самом деле спит, – сказал он потрясенно. – Это что ж… мне в самом деле привиделось?

Тур вздрогнул и поднял голову. Придон и Олекса увидели лицо не просто красное, словно натертое кожей большой рыбы с острой чешуей, а сырое распухшее и кровоточащее мясо, на котором чудом уцелели глаза.

– И ему что-то привиделось, – сказал Олекса с лицемерным сочувствием. – Вон как его отделало во сне… Придон, что-то с ним можно сделать?

Придон достал баклажку, поболтал. Воды осталось всего на пару глотков.

– Сейчас узнаем, – ответил он с сомнением. – Если хватит…

Глава 19

Валуны и камни становились выше, попадались чаще. Вместо округлых глыб, похожих на шляпки грибов, высились настоящие каменные столбы. Придон улавливал очертания колонн, подобные держат свод дворца куявского тцара, но только подобные: эти впятеро шире, и даже с обломанными верхушками царапают острыми вершинами быстро бегущие тучи.

Каменная земля изломана трещинами. Из глубин поднимается перегретый воздух, Придон там во тьме замечал красное, словно смотрел в раскаленные угли горна. На дне разломов трещало, лопалось, наверх выстреливало злые синие дымки.

В ровной, как стол, бескрайней каменной плите, по которой шли, теперь часто попадались ямы. Придон всякий раз холодел, сжимался. Какая сила смогла выжечь, именно выжечь такие ямы, вон оплавленные края и застывшие брызги камня!

Часто их пытались остановить заросли кустов, которые Олекса называл железными. Во всяком случае, когда пробовали рубить, ветки отзывались звоном, а пока отрубили одну, затупили топоры. Кусты обычно обступали россыпи камней с острыми, словно бы свежими сколами. В блестящих гранях отражалось багровое небо, быстро летящие тучи, а когда мимо прошел Тур, Придон увидел грязное лохматое чудовище.

Каменные столбы, остатки древних дворцов, медленно переходили в беспорядочное нагромождение этих столбов, каменных плит, чудовищных глыб, на которых Придон иногда замечал фигуры полустертых зверей, искусно выбитые силуэты людей, но большинство оплавлено, разбито, расколото, перемешано так, что самые тяжелые глыбы фундамента оказывались наверху, как и обломки городских врат, Придон узнал эту каменную глыбу по двойному зазору для створок.

Снова тучи неслись так же стремительно и с тем же бешеным напором. Придону почудилось, что их стало еще больше, хотя и раньше занимали все небо. Демоны ревели и свистели между скал, отрывали мелкие камешки, расшатывали большие. Глаза слезились, он то и дело натыкался на отвесные скалы, вставшие торчком плиты, остатки колонн, чудовищные ступени, неведомой силой поставленные боком…

Все чаще слышался жуткий сухой треск, будто великан стучал скалами, добывая огонь. Это в недрах от страшного жара лопались камни, а здесь на поверхности с таким же звуком сталкивались тяжелые валуны.

Под ногами дрожало, вздрагивало. Далекий подземный гул теперь звучал мощно, грозно. Да и дрожь временами переходила в такие толчки, что все трое едва удерживались на ногах.

Словно в подтверждение, в подошвы ударило с такой силой, что пятки заныли. Одни такие толчки способны разрушить любой город. А здесь город весь из дворцов, видны колонны из мрамора, гранитные и мраморные ступени, массивные глыбы из городских стен, остатки акведуков… Если и было здесь что-то деревянное, то сгорело, не осталось и тряпок, только черные камни со следами яростного пожара, оплавленные медные трубки, слитки, в которых с трудом можно опознать бывшие кубки, дверные ручки, шлемы…

Закрывшись рукой от режущего ветра, он шел, сильно наклонившись вперед, старался представить себе этот роскошный дворец, что погиб при битве магов. Дворец тцара куявов выглядел бы рядом курятником. Здесь даже слуги наверняка ходили такие же важные и осанистые, как тцар Куявии, а сами беры были подобны богам. Здесь в степенных беседах обменивались мудростью чародеи и волшебники, а прирученные драконы летали над дворцом, стерегли от вторжения злых сил…

И вот теперь – страшный горячий мир черного камня и багрового неба. Из-за чего сражались древние маги? Или все вместе дрались против злого демона, что при падении пробил землю насквозь, и теперь обитает где-то в самых-самых недрах? А земля долго тряслась, рушилась от его страшного падения с небес, и потому разрушались дворцы, вспыхивали пожары, а обезумевший скот топтал своих хозяев?

Впереди, как поземка, змеилась пыль, перемешанная с дымом. Она перегораживала дорогу, живая, шевелящаяся, все время убегала наискось и не могла убежать, бесконечная, вспухающая иногда так, что заслоняла горизонт, но обычно не поднималась выше колен.

Худо только, что сквозь нее не видно земли, и ноги придется ставить вслепую. Но Придон не смотрел под ноги. Впереди, на фоне огненно красного неба, заслоняя собой стремительно летящие багровые тучи, высилась треугольная иссиня-черная гора. Из вершины уходил в небо и растворялся среди туч широкий столб оранжевого огня.

Земля вздрагивала, стонала, в глубинах часто лопались каменные жилы.

Придон увидел раскрытый рот Олексы, губы шевелятся, но слов не услышал.

– Что? – прокричал сам как можно громче.

– Дальше опасно! – заорал Олекса ему в ухо. – Смотри туда!

Из оранжевого столба пламени выстреливались горящие клубки, падали на склоны горы и катились к подножию, подпрыгивая и разбрасывая искры. Земля дрожала, как испуганный конь, скрипела всеми костями. Воздух сминался, как подушка, под ударами чудовищного грохота.

Придон махнул рукой, указывая направление. Острые скалы, вздыбленные плиты, застывшие оплавленные камни, что снова начинаются накаляться, почти плавятся, все это можно пройти по краю, пока не увидят вход в эту Черную Гору. Но отсюда, видно невооруженным глазом, не войти…

Снова брели, пробираясь между скал, протискивались сквозь паутину застывших каменных брызг и нитей. Камень под ногами в трещинах, разломах и странно округлых ямах, одинаковых, словно бы на мокрую глину просыпали горох размером с быка, втоптали, а потом горох вынули. Дно этих ям всегда блестит, будто туда никогда не попадает пыль или мелкие камешки.

Они упорно двигались по широкой дуге, до рези в глазах всматривались, не видно ли ворот, двери или просто входа, как в пещеру или в каменоломню. Подземные удары измочалили подошвы. Придон прихрамывал, а Олекса и Тур двигались на полусогнутых, при каждом толчке бледнели, закусывали губы.

Ветер стихал только для того, чтобы сменить направление, после чего набрасывался с новой силой, приносил горячую тучу песка и пепла, обжигал лицо и руки.

Придон наклонил голову, оберегая лицо от больно жалящего горячего песка. Ноги по щиколотку как в тумане. Странная поземка шелестит, будто тысячи мелких змей и ящериц несутся к краю землю, сталкиваясь и задевая друг друга сухими панцирями.

Он не видел, на что наступают ноги, иногда проваливался до колен, дважды до пояса, но ямы заполнены песком и мелкими камешками, тут же выбирался сам, Олекса и Тур измучены, едва держатся на ногах, не помогут, им самим скоро помогать…

И все-таки оба держались с ним рядом, оберегали своими телами даже от ветра.

– Уже близко… – прокричал Олекса.

– К чему? – крикнул Тур.

Ответного вопля Придон не услышал, а Олекса вдруг заорал страшным голосом:

– Вверх!.. Все вверх!.. на любые камни, но повыше!.. Сам он в страхе огляделся, словно выискивая безопасное место, потом начал карабкаться на скалу.

– Ты чего… – закричал Придон.

И осекся. Из дымной поземки вынырнули крупные красные муравьи. Да не просто крупные, а огромные, с мышь. И не просто красные, как те, что гнездятся в рощах, или огненно-красные, что внутри пней, а в самом деле раскаленные, пышущие жаром.

Тур тоже завопил и, быстрее кота, удирающего от собак, подпрыгнул на немыслимую высоту, повис на каменном выступе, видно было, как напрягаются его острые лопатки, взобрался, хрипя и поминая всех прародителей дивов.

Придон вспрыгнул на камень, как прыгал с разбегу на коня, оттолкнулся и перепрыгнул на другой, повыше, с плоской верхушкой. Облизал пересохшие губы. Язык царапнуло, словно пытался лизнуть сухую рыбью шкуру. Вот наконец-то зло, чье нарастающее присутствие ощущал всю дорогу сюда. Еще не все зло, только самый кончик, но уже зримое, ощутимое…

Из поземки вынырнули пауки… нет, не пауки, а словно бы огромные жуки, многолапые, отблескивающие металлом, а от горы, появляясь словно прямо из черного камня, понеслись новые стаи гигантских ос, шмелей, следом не то стрекозы, не то крылатые черви…

Воздух ревел, закручивался крохотными смерчами. На Придона сыпались, обжигая руки и плечи, хитиновые щетинки, обломки жестких крыльев, перелинявшие шкурки. На руках вздулись волдыри.

Ненадолго все затихло, только по-прежнему дрожала земля, а тяжелый грохот долбил череп. Тур начал было слезать, ему труднее всего на том пятачке, как вдруг поземка исчезла, вернее, превратилась в неимоверное количество муравьев, жуков, пауков, сколопендр – все валило вперемешку, налезало в давке друг на друга, шуршали и хрустели панцири, даже отлетали острые осколки, металлически взблескивали, похожие на крохотные лезвия.

Замерев, сидели под режущим ветром, Придон уже начал отчаиваться, как же слезут, как вдруг смешанную стаю чудовищных насекомых отсекло как будто незримой стеной. Муравьи, пауки и прочие твари спешно бежали от Черной Горы, но не убегали, а как будто торопились выполнить нечто важное, срочное.

Тур первым соскочил на землю, ухитрился даже придавить последних пауков. Похоже, руки и ноги его просто дольше не держали на голом камне под пронизывающим жарким ветром.

Олекса свалился мешком и, не поднимаясь, прокричал:

– Топоры – к бою!

Тур повертел головой во все стороны.

– Что еще?

Но в руках как будто сам по себе оказался топор, встали с Придоном спина к спине. Олекса поднялся, из марева выступили темные фигуры, пошли на них, молчаливые и страшные, безгубые и вообще безротые, но с длинными острыми ножами вместо пальцев.

Придон вызвал в памяти лицо Итании, ее удивленные глаза, закричал, вызывая в себе ярость, нагнетая во всем теле, пальцы крепче стиснулись на рукояти топора.

Он прыгнул вперед, с яростным воплем:

– За мной!.. Вперед не лезть!

Топор с его руках превратился в смазанную полосу. Олекса и Тур видели только смерч на месте Придона, он двигался с нечеловеческой скоростью, темные фигуры разлетались, словно их распинывал великан, в воздух взлетали отрубленные головы, руки, снова головы, и, переглянувшись, братья устремились в прорубываемую брешь, пуская топоры в ход совсем изредка, сами всего лишь старались не отстать от своего вождя.

Придон рубил озверело, люто, в ослепляющем бешенстве. Его все еще сотрясала злая дрожь, когда в уши пробился крик:

– Придон!.. Придон!.. Остановись!

Он попробовал остановиться, но свирепая сила все еще заставляла рубить и крушить, пока не сумел прислушаться к голосам друзей, красная пелена на глазах медленно растворилась. Темные фигуры, заметно поредев числом, уходили вдаль, а на земле осталось множество трупов.

Олекса и Тур, напряженные и с топорами наготове, шли за ним, стараясь не попасть под его удары.

Придон прохрипел:

– Что?.. Они не нападали?

Он ощутил сильнейший стыд, но Олекса заверил:

– Они бы размазали нас, но ты прорубил дорогу. Ты спас наши шкуры!

Тур кивнул, лицо было измученное, глаза на черном от копоти лице смотрелись дико.

– Ты спас, – подтвердил он.

– Тогда вперед, – ответил Придон. – Мы должны дойти… Олекса! Что там впереди такое бурое?

– А ты чего кричишь? – ответил Олекса.

Придон раскрыл рот… и ощутил, что в самом деле может разговаривать без крика. Ветер ослабел, только жар стал невыносимее, а воздух шелестел от прикосновения к коже, как сухие листья.

Из красного марева выступили новые руины. В следующее мгновение туман стал гуще, но сердце Придона заколотилось чаще. Он всхрапнул, как конь, наклонил голову и продолжал ломиться вперед.

Еще через сотню шагов кровавый туман не столько прорвался, как в прошлый раз, а поредел, и трое артан увидели развалины поистине огромного города.

Под ногами белели широкие пятна извести. Придон понял, это все, что осталось от огромных колонн из белого мрамора. И даже от огромных статуй, мраморных дворцов – все сгорело, все пережгло незримое злое пламя, что со всех сторон сжимает кольцо вокруг этого места.

Дальше торчат гранитные плиты, наполовину вплавленные в горелую землю. Еще дальше – остатки величественных стен…

Не выпуская топоры из рук, медленно продвигались вперед. Олекса кивнул Туру, разошлись вправо и влево, оставив Придона в середине, но держались так, чтобы не терять друг друга в тумане.

Оплавленные неведомым жаром глыбы походили на маслянистые шляпки исполинских грибов, чьи ножки осели в землю. Земля спеклась, трещала под ногами, словно черепки разбитой посуды.

Чем дальше продвигались в глубь города, тем больше видели уцелевших строений. Кое-где фасады дворцов, однажды наткнулись на уцелевшее приземистое здание, похожее на усыпальницу. Странная катастрофа, что уничтожила старый мир, все еще не могла поглотить этот город, хотя кольцо уничтожения сжимается все теснее…

Придон вспомнил пятна и целые озера извести на месте мраморных дворцов, подумал угрюмо, что когда-то неведомая смерть доберется и сюда, в центр. А пока что здешние проклятые колдуны ухитряются не допускать в свою последнюю нору ни страшный жар, ни ревущий ураган.

Спекшаяся земля незаметно сменилась широкими гранитными плитами. Серые, выщербленные, в язвах, тянулись во все стороны. Руины расступились, артане вышли на площадь. Посредине уцелевшая колонна, толстая, как ствол дуба в пять обхватов. Вокруг колонны на расстоянии двух шагов пробежал по кругу и застыл каменный заборчик до колена высотой.

Похоже, здесь когда-то был фонтан, на мраморной колонне виден с обломанными крыльями человечек… наверное, у него был лук. Стоит с вытянутой вперед и вверх рукой, грозя сжатым кулаком грязно-лиловым тучам. В теле страшное напряжение, с таким натягивают стрелу, торс в развороте, жилы вздуты… и, хотя время сильно сгладило выпуклости, Придон чувствовал, как озноб ползет по телу от ощущения страшной силы искусства древних.

Олекса проговорил дрогнувшим голосом:

– Почти как человек…

Только теперь Придон уловил, что тревожило его при виде каменного стрелка. Он только похож на человека, очень похож, но все же не человек.

– Ветры и дожди, – сказал он не своим голосом, – это они… сгладили!

Но сам понимал, что дожди могут сгладить, но не изменить пропорции. Там на колонне в небо целится из лука не человек, а див. Див, похожий на человека.

Олекса вскрикнул:

– Тихо!.. Где-то шум…

Придон замер с поднятой в воздух ногой. Тур превратился в камень тоже на половине движения. Олекса вслушивался недолго, кивнул:

– Туда.

В той стороне колыхалась стена красного тумана. Более плотного с виду, чем тот, через который ломились к городу. Когда прошли с полсотни шагов, Придон тоже услышал неясный шум, очень далекий, похожий на топот множества ног.

Прислушался еще, но шум больше не повторялся. Олекса тоже кивнул, сделал пару шагов, застыл. Тур выругался.

Придон тоже шагнул и замер. В дальней серой каменной стене, жестоко изувеченной временем, ярко пламенеет красное, пополам с оранжевым, пятно. Олекса, Тур, а за ними и Придон почти на цыпочках пересекли площадь. В красном пятне света видна наполовину выступившая из стены оранжевая молодая женщина. Золотые волосы подрезаны так коротко, что не достигают шеи. Голова чуть повернута вправо, женщина обеими руками держит странный меч, что уже начал оформляться в благородный топор, а за плечами распахнуты пурпурные крылья.

Придон хватал ртом воздух, грудь сжимало, как тисками. Молодая женщина держит оружие на изготовку. По лицу видно, что уже видит приближающихся врагов. Их много. Они сильнее. Юная, жертвенная, обрезавшая прекрасные волосы, чтобы не мешали в последней битве, она вот сейчас примет последний бой. Возможно, она последняя из оставшихся людей. Крылья невиданные, таких не бывает ни у птиц, ни у летучих мышей, ни у драконов. Сильные крылья, но не похоже, что она собирается спасаться бегством… Да и куда?

– Нечего не понимаю, – сказал за его спиной Тур. – Если она див, то я кто?

– Она див, – сказал Олекса, – но…

– Но что?

– Она хороший див.

– Див и вдруг хороший?

– Ты посмотри на нее еще, – предложил Олекса.

Тур что-то буркнул и отвернулся. Придон чувствовал, как сердце колотится чаще, а дыхание из груди идет горячее, как из пылающего горна. Вдруг захотелось встать рядом с нею, отражать натиск неведомых врагов… Даже если те враги – люди.

– Вон там свет, – внезапно сказал Олекса. – Смотрите… вон в том храме!

– Какой же это храм? – возразил Тур.

– Назови иначе, – огрызнулся Олекса, – но в той части города еще есть жизнь! Уцелевшие там либо живут, либо собираются… Что будем делать?

Их взгляды обратились к Придону.

– Не знаю, – ответил он честно. – Но если ножны здесь, то скорее всего там. Что нам остается? Придется идти.

Олекса вздохнул.

– Повадился кувшин по воду ходить… Только давайте как можно осторожнее.

– Давайте, – согласился Тур. – А это как?

Над головами кроваво-красные тучи уже не мчались через все небо, их заворачивало в страшный гигантский смерч. Над городом нависло опрокинутое кровавое море с исполинской воронкой Центр воронки был ослепительно желтым, красные струи вытягивались рвались, исчезали в страшном небесном водовороте.

Придон шел медленно, в руке топор, осматривался и, хотя Олекса видит дальше, а Тур слышит лучше, все равно прислушивался, вздрагивал и подпрыгивал при каждом шорохе или треске лопнувшего камешка.

Здание, что Олекса назвал храмом, приблизилось, заняло половину неба. Камни сплавились от неведомого жара настолько, что Придон тщетно искал взглядом стыки, все в наплывах, будто камень плавился и стекал, как воск, постепенно твердея. Вокруг здания растеклась каменная лужа, каждая следующая волна застывала чуть выше, и казалось, что к храму ведут ступени с округлыми краями.

Придон пошел на цыпочках вокруг, все так же вздрагивал и подпрыгивал, все мышцы напряглись, тронь – порвутся.

Олекса и Тур, спина к спине, двигались боком, готовые отражать нападение любых зверей или врагов. Храм не соприкасается с другими зданиями, во всяком случае теперь, втроем обошли вокруг, потом еще раз.

– Я не понимаю, как туда войти, – сказал Олекса со злостью.

Тур кивнул, сказал с нервным смешком:

– Разве что вон там…

Из стены исполинского здания на уровне каменных потеков выступала страшная распахнутая пасть дракона. Придон прикинул, что в нее могли бы въехать два всадника стремя в стремя. В красной пасти алой россыпью светятся угли, из стен выступает кровь и сползает на угли, шипит, взлетает дымками.

Олекса бросил раздраженно:

– Если туда войти, то где выйдем?

– Известно где, – ответил Тур с тем же смешком. – Или рассказать?

– Сам туда иди, – отрезал Олекса. – И сиди там.

– Придон, ты куда?

Нижняя челюсть дракона выступает из стены на уровне его колен, определил Придон, но жар обжигает все тело, даже ступни. Он отступил на шаг, запрыгнул на край челюсти.

Сухой воздух опалил лицо, веки. Он прикрылся ладонью, шагнул…

Жар утих, а когда он сделал еще шаг, впереди открылся широкий туннель, ярко-красный, с выступающими ребрами.

В стенах пульсировало, чавкало, двигалось.

За спиной послышались шаги, из огня выступил Олекса, лицо бледное, глаза вытаращены.

– Уф!.. Сам не верил… Думал, сгорю… Его толкнули в спину, появился Тур, быстро зыркнул на обоих, прорычал одобрительно:

– Молодец, Придон, допер!.. Не могут угли столько гореть, это ж ясно… теперь. Да и кровь давно бы вытекла.

– Проклятые колдуны, – сказал Олекса. – Ничего, доберемся… В следующий раз приведем целую армию. Все здесь разнесем!

Придон, не отвечая, пошел по странному туннелю. Временами казалось, что идет по живой трубе, в стенках двигаются соки, кровь, протискиваются сгустки, вон даже видно, как выпячивается, можно стукнуть…

Он даже стиснул пальцы в кулак, но опомнился: а вдруг в ответ труба стиснется, сомнет их, перемелет в кровавую кашу? Пока что она их даже не замечает, пусть не замечает и дальше.

Внутри полупрозрачных стен красные струи побежали быстрее. Труба начала вибрировать, подергиваться.

– Вперед! – прокричал Придон. – Надо успеть…

Под ногами вздыбился пол. За спиной Придон слышал тяжелое дыхание. Ноги несли, как испуганного оленя, в голове стучала только одна мысль, как бы не споткнуться, только бы не растянуться, сам – пусть, но чудовищный туннель захватит друзей…

Труба расширилась, здесь жарче, но воздух суше, и сразу же ощутилось, что это уже мертвый туннель. Мертвый, окаменевший. Каменные стены, по ним не двигаются соки, как по дереву, хотя стены еще почти новенькие.

По этой части туннеля шли, как показалось Придону, гораздо дольше. В двух местах пересекли широкие трещины, а еще через два десятка шагов дорогу преградили ярко-красные глыбы. Сверху упал зловещий свет, Придон вскинул голову, на него недобро смотрела широкая дыра в своде.

Он подпрыгнул, ухватился за край. Ноги мелькнули в воздухе, рывком взлетел наверх, а с края протянул руку. Тур зарычал, но ладонь ухватил, Придон выдернул его наверх, дивясь тяжести Тура. Впрочем, у потомков горного великана и мясо наполовину каменное.

Олекса вылез сам, осматривался, не обращая внимания на озадаченных друзей. Полуразрушенный и заброшенный зал, в стенах дыры, вместо крыши страшные багровые тучи в жутком водовороте, а в зале нагромождение упавших глыб, статуй, колонн, смятые ударами массивные медные светильники… или жертвенники, где когда-то в кипящем масле сгорали вопящие жертвы.

Чудом уцелела статуя лежащей женщины с распростертыми крыльями. Всклокоченные волосы отливают синевой металла, крылья тоже из камня с металлом, страшное нечеловеческое лицо с красными рубиновыми глазами без сетчатки и зрачков, сплошная жуткая краснота, но лицо все же женское, даже длинные серьги в ушах почти такие же, какие носила его мать.

Усталое сердце Придона забилось чаще. Да, серьги те же, тот же узор. И даже черты лица чем-то совпадают, страшная нечеловеческая красота, таких лиц нет ни у артан, ни у куявов, ни у славов… Правда, есть еще народы, некий Вантит, но Придон никогда не видел вантийцев…

Донесся женский крик. Между колоннами бежала женщина, наступила на полу длинного синего плаща, Придон видел, как с разбегу рухнула на вытянутые руки. Сзади раздался звериный рык. Женщина вскочила, из-за колонн появилась исполинская фигура такого невероятного чудища, что Придон невольно ахнул, а рука с топором задрожала.

Темно-синий зверь, весь отливающий металлом, двигался на двух лапах, коротких и толстых, когти с металлическим звоном впивались в каменные плиты. Четыре чудовищные лапы вслепую шарили по воздуху, задевали обломки колонн, крушили камень. На широких плечах три головы, с вытянутыми мордами, оскаленные, глаза горят нечеловеческой злобой…

Тур вскрикнул, Придон не успел глазом моргнуть, как перед глазами мелькнула широкая спина. Блеснуло лезвие топора. Одна лапа дива ухватила женщину за плечо, ткань сразу окрасилась кровью.

Див потащил жертву к трем распахнутым пастям. Снова блеснул металл, победно и страшно, стены дрогнули от дикого рева. Отрубленная рука не шлепнулась на пол, осталась висеть на плече женщины. Она визжала и с омерзением отдирала впившиеся когти.

Тур нанес второй удар, отпрыгнул, под ноги покатилась срубленная голова. Див взревел, огромная, как бревно, лапа пошла к нему с неумолимостью тарана. Сбоку забежал Олекса, ударил сильно и красиво. Пол вздрогнул, о каменные плиты ударилась лапа чудовища. Кровь брызнула тугими струями, залила пол.

Придон, стряхнув оцепенение, ринулся в схватку. Олекса и Тур рубили люто, он тоже рубил и что-то кричал, рассек чудовищу бок, его топор снес вторую голову. Тур разрубил диву толстое плечо, слышно было, как орал и ругался Олекса. Див наконец рухнул на колени, но и тогда пытался отбиваться уцелевшими двумя лапами. Придон исхитрился и отсек третью, а Олекса снес последнюю голову. Туловище с одной уцелевшей лапой грохнулось, как срубленное дерево. Из широких ран брызнули потоки темно-багровой крови.

Тур вытер лезвие о мохнатую спину дива, сунул в петлю и шагнул к женщине.

– Что, милая, поцарапал он тебя…

Женщина прямо с пола прыгнула ему на грудь, как огромная кошка. Придон видел только, как взвился за ее плечами синий плащ, что и не плащ, а свернутые крылья! Тур вздрогнул, отступил на шаг, но ее пальцы с длинными когтями уже вцепились в его горло. Он захрипел, его руки перехватили ее за кисти, однако она с яростным змеиным шипением сжимала пальцы. Ее прекрасное бледное лицо приблизилось к его горлу.

Олекса и Придон прыгнули с двух сторон, сверкнули два топора. Голова женщины скатилась, все еще скаля длинные клыки. Качнулось и отстранилось тело, но срубленные по локоть обрубки рук все еще держали хрипящего Тура за горло. Олекса отшвырнул топор, Придон зорко смотрел по сторонам, а Олекса ухватился за тонкие женские кисти, дернул, едва не свалив Тура. Вместе с братом кое-как разогнули пальцы одной руки. Олекса с отвращением отбросил, вместе пытались отодрать другую, но отрубленная кисть за глазах пожелтела, застыла, окостенела так, •что теперь даже мизинец разогнуть не удавалось.

Измучившись, Олекса предложил:

– Так и ходи! Вернемся, на тебе будем показывать, что глупо кидаться между мужем и женой.

Лицо Тура было не багровое, а уже синее, придушенным голосом возразил:

– Сам ты… жена. На ней не написано…

– Так видно же!

– К-как?

– Красивая, – сказал Олекса убежденно. – Красивые – все ведьмы.

– Это я и сам знаю… А что жена… Как? Олекса сказал сварливо:

– Откуда я знаю? Видно, и все!

– Молчал бы уже, умник. Возьми нож, обрежь эти чертовы когти!

Придон с подозрением осматривался. Огромное тело распласталось в красной луже, оттуда же торчат, будто выглядывают странные звери, срубленные головы и отсеченные руки. Кровь медленно растекается, но вся уходит в щели между камнями.

Почудилось, что по ногам тянет прохладным, даже холодным воздухом. Думал, мерещится, но взглянул на кровь под ногами, по ней идет крохотная рябь.

– Хватит отдыхать, – сказал он тревожно, – кто знает, когда их хватятся…

– Да мы… тебя… ждем, – ответил Тур, он с трудом отламывал прочные, как стальные прутья, пальцы на своем горле. – Как только… ты проснешься…

На бегу увидели в конце туннеля дверь, одна створка висит на одной петле, другая вовсе на полу. Кровавые битвы вряд ли виной, дверь провисела столетья, если не тысячи лет, сорвалась от собственной тяжести.

Дверной проем слегка перекосило, тяжелое здание начинает уставать под гнетом своего же веса. Воздух становился все прохладнее. Придон с бега перешел на шаг, всего колотит, пальцы выдавливают из рукояти топора сок, будто из молодого стебля.

Проем пошел в стороны. Придон выглянул, тут же раскинул руки, отступил, оттеснив обоих обратно. Олекса все же осторожно выглянул, а за ним и Тур, что ни в чем не собирался уступать старшему брату.

Жуткий мертвенно-синий мир, под противоположной стеной огромного зала высится статуя огромного чудовищного бога. Этот зверобог выступает прямо из стены, нависает, как массивный каменный карниз, а под ним жаркий огонь подобострастно лижет ему колени. Перед огнем двое дивов на коленях, еще двое бросают в огонь не то травы, не то щепки. Костер отгорожен от зала массивным алтарем из черного камня.

В центре зала колышется, как показалось Придону на первый взгляд, сплошная бугристая синяя масса. Сотни три дивов, все в синем, стоят плотно, словно черпая силы друг в друге. У всех козлиные головы, толстые рога тускло поблескивают в оранжевом свете костра. И все-таки Придон успел рассмотреть, что это маски. Значит, под козлиными личинами скрываются звери еще страшнее.

Сверху, из темноты, свисает толстая цепь. Настолько блестящая, что показалась Придону выкованной прямо сегодня, а не созданной тысячу лет назад, как все остальное.

– Что будем делать? – спросил Олекса.

Оба смотрели на Придона. Тот сказал в затруднении:

– Я не успел увидеть самое главное… Ножны там? Тур пожал плечами. Олекса сказал осторожно:

– Но если и нет… Что ж, возвращаться? Нужно придумать, как пройти к тому алтарю.

Тур сказал грубо:

– Придумать? Хитрости не в артанском характере. Мы – люди честные. Пойдем и возьмем. Кто заступит дорогу – получит вот этим.

Он потряс топором, на пол все еще срывались красные капли. Олекса заметил:

– Что заступят, не сомневайся.

– А если нет?

– Почему?

– Да просто струсят, – ответил Тур и коротко хохотнул.

– В своем храме? – усомнился Олекса. – Перед лицом своего бога? Не смеши кур.

– Где ты видишь кур?

– А ты кто?

Придон осторожно выглянул. Воздух все-таки горячий, но по шкуре побежал мороз. Этот холод от жутких синих стен, будто они трое во внутренностях огромного трупа, от негромкого зловещего пения. Костер полыхает жарко, фигура чудовища почти человечья, из стены вырастает на уровне груди, вместо живота – пылающее пламя, бьет в растопыренную грудную клетку, страшными, сводящими с ума бликами пляшет по нависшей вперед жуткой оскаленной морде.

– А что, если…

– Тихо!

Два десятка мохнатых рук ухватили свисающую сверху длинную металлическую цепь. Заскрипело, Придон остановившимися глазами видел, как из темноты начала опускаться клетка. В ней сидел, скорчившись, человек. Даже отсюда видно, что тело исполосовано свежими ранами, из спины нарезаны широкие ремни, сочится кровь.

Глава 20

Тур ругнулся, сделал движение тут же броситься с поднятым топором. Олекса положил ладонь на плечо брата. Клетку опустили перед алтарем, пленника вытащили, поставили на колени. Руки несчастного жестко связаны за спиной, уже почернели, а когда бросили на колени, артане увидели, как от резкого движения открылись раны. Кровь потекла по коже, запятнала синие плиты, где показалась почти черной. Тур взревел:

– Пора!

Стряхнув ладонь старшего брата, он с диким криком выскочил в зал и понесся на толпу. Перед ним расступились, перепуганные дивы давили друг друга, освобождая дорогу страшному разъяренному гиганту.

Олекса выругался, но, прежде чем он успел выскочить, Придон прыгнул в зал и понесся вслед за Туром. Дивы перед Туром расступились, но четверо у алтаря, напротив, встали плечо к плечу, разом вскинули руки, затем вытянули их, как остроконечные копья, нацеленные в бегущего на них разъяренного гиганта.

Придон предостерегающе закричал. Четыре слепящие молнии сорвались с пальцев жрецов. Тур на бегу пошатнулся, молнии ударили в грудь, но топор не выронил, только с бега перешел на шаг. Вторая молния ударила так же ослепительно, после ее вспышки в зале стало темнее.

В ужасе Придон видел, что Тур с ног до головы покрылся странной белизной, сделал шаг, замер с поднятым над головой топором. В тот миг Придон пронесся мимо, но все чувства вскрикнули, что Тур, его друг и сын Аснерда, превращен в камень, в белый мрамор!

Он закричал дико:

– Смерть!.. Убивай!

В расширяющемся проходе видел эти четыре ненавистные фигуры. Их руки поднялись, слепящая вспышка ударила в глаза. Полуослепший, он бежал прямо на их. Вторая вспышка, по телу прошла волна холода, но тут же мысль, жаркая, как раскаленный в горниле кузнеца меч, пронзила мозг: а как же Итания? Он должен добыть и принести…

Третья вспышка ударила в грудь с такой силой, что едва не швырнула назад. Он закричал, нагнетая ярость, но та не приходила, только перед глазами встало прекрасное лицо Итании.

Четвертая вспышка, он успел ощутить волну холода, что мгновенно испарилась, как горсть снега, брошенная в жаркий костер.

Жрецы пятились, с их рук все еще срывались молнии, били в его обнаженную грудь. Отступая, уперлись спинами в черный алтарь. Придон налетел как буря. Топор блеснул страшно, в воздух взлетели срубленная голова и кисть руки, вторым ударом он разрубил второго, третий отступил в ужасе, споткнулся и с диким криком повалился в огонь.

И тут Придон увидел выступ, прямо под грудью свирепого бога дивов и над огнем, на ровном, как стол, гранитном выступе – ножны для меча! Старые потертые ножны, тускло блестит кольцо, чтобы пристегнуть к поясному ремню, если великан, или к заплечной перевязи, если этот Хорс хоть когда-то был человеком…

Донесся яростный клич Олексы. В толпе дивов мелькали руки с ножами, мечами с кривыми лезвиями. Вся толпа напирала к алтарю, Олекса сдерживал натиск. Придон закричал, чтобы держался, бросился с поднятым топором.

Олекса дико заорал:

– Догони четвертого!.. Догони!!!

Крик был страшен, Придон понесся за убегающим жрецом. Из ниш выскакивали дивы, не все с оружием, но у многих когти казались страшнее мечей и топоров. Придон рубил в бешенстве, неистово, звенел металл, на него плескало кровью, перед глазами возникали лохматые фигуры, он рубил, сек, сбивал, топтал, проламывался, снова несся за жрецом, догонял, снова кого-то рубил и топтал.

Жрец наконец замедлил бег, медленно повернулся. Придон увидел измученное, залитое потом лицо уже немолодого человека… нет, не человека, у человека не может быть такого лица, таких глаз, скул, нижней челюсти…

Лезвие топора рассекло череп дива до гортани. Придон быстро уперся ногой, высвободил топор. За спиной слышался топот, хриплые крики.

– Смерть! – закричал он яростно. – Артания!.. Итания…

Два-три дива за весь обратный путь к залу выскочили из теней, но Придон рубил в бешенстве, несся как пылающая скала, все сметал, топтал, размазывал по стенам.

Впереди заблистал свет, в проеме мелькнул убегающий див. Придон вылетел в зал, его трясло, сердце едва не выпрыгивало, а топор казался легче перышка. С топора веером разлеталась кровь, она же струилась по рукам, по груди, и после каждого шага за ним оставались кровавые отпечатки.

В голове мутилось, но, когда переступил порог, поразился мертвой тишине. В зале залито кровью, дивы навалены кучами, кровь даже на стенах. По каменным плитам текут, журча, темно-красные ручейки. Воздух пропитан запахом вывалившихся внутренностей.

– Олекса, – позвал он дрожащим голосом. – Олекса!

В зале поднялась одна рука, упала бессильно, но Придон не сдвинулся с места. Рука торчала из синего халата. Кровь текла обильными потоками, Олекса мог упасть от изнеможения, герои умирают не от ран, а от изнеможения, от боевой ярости, что забирает человека целиком, а затем так же с окровавленным топором их переносят в небесный дворец, где павшие в битвах пируют за столом наравне с богами и где радостными кличами приветствуют нового героя.

– Олекса, – повторил он. Голос его задрожал. – Олекса!.. Не бросай меня, Олекса… Я не вынесу, чтоб остаться одному…

Пустая клетка чернела в двух шагах от алтаря, а сам пленник по-прежнему стоял на коленях перед черным камнем. Стянутые за спиной веревками руки почернели до самых локтей, уже отмерли. Пленник всхлипывал, по изуродованному лицу катились слезы. Мужчина не стал бы плакать, но кто знает, что здесь за пытки, топор Придона в два взмаха перерубил веревки на руках. Пленник с трудом потащил руки со спины. Придон с холодком заметил, что в ладони несчастного вбиты толстые штыри.

– Здорово ты им насолил, – сказал он хриплым голосом. Отвернулся, пошел через трупы в синих халатах. Ноги дрожали, поскальзывался. Дважды падал, поднимался все труднее и труднее. Многие дивы разрублены почти пополам. Осатаневший Олекса не знал меры, рубил, крушил, повергал, но нельзя проследить его путь, он дрался сразу со всеми, переступал горы трупов, когда за ними уже не видел врага, рубил и крушил, а затем шел дальше, где тоже рубил, крушил и повергал, поворачивал и прорубывался к другой стене.

Вон там куча трупов самая огромная, оседает, как тающий снег, выдавливая кровь из рассеченных тел. Придону показалось, что там, судя по ручьям крови, битва только что отгремела, направился туда, опираясь о топор. Боевая ярость ушла, в ушах звенело от слабости, перед глазами плыло и качалось, будто он стоял на палубе плывущего корабля.

Олекса сидел, прислонившись к стене. Высокий вал трупов закрывал героя, Придон едва не протащился мимо, но, движимый неясным чутьем, расшвырнул еще теплые тела, вскрикнул от горя.

Лицо Олексы рассечено страшным ударом, все тело покрыто ранами. Кровь слабо сочится, лицо Олексы смертельно бледное, изнуренное. Он с трудом поднял тяжелые веки. Губы дрогнули, пытаясь раздвинуться в улыбке, но не хватило сил.

– Добрая была битва… – прошелестело в теплом и мокром от пролитой крови воздухе.

– Добрая, – подтвердил Придон.

Ноги подкосились, он сполз по стене. Залитые кровью плечи соприкоснулись. Олекса слабо улыбнулся: в небесный дворец войдут кровными побратимами.

– Наши деды будут довольны, – прошептал Олекса. – Зла в мире… меньше…

– Это сделали мы, – ответил Придон.

В черепе все усиливался звон. Топор выскользнул, как мокрая живая рыба. Придон смутно услышал звон, то ли в ушах, то ли от упавшего на камни топора, весь мир закачался.

Звон в черепе становился громче. Из ран сочится уже не кровь, а сукровица, и с каждой каплей тело покидает жизнь… Перед глазами расплывалось, качалось. Тяжелые веки начали опускаться, но он заставил себя смотреть прямо: герои смотрят в глаза смерти без дрожи. Пальцы вслепую нашарили рукоять топора, сжали. Перед небесными героями он должен появиться с оружием. Мужчина умирает с топором в руках.

Внезапно тень колыхнулась перед самыми глазами. Его коснулись холодные когти, он успел подумать, что здесь смерть является в виде холодной жабы, и все провалилось в черноту.


Очнулся он все с тем же звоном в ушах, ужасной слабостью во всем теле. Но теперь жутко хотелось есть. Он заставил себя поднять голову. Лежит все на том же месте, а рядом…

Прислонившись к камню спиной, дремлет этот человек, если он человек, которого он спас от пыток и, наверное, казни. Все тело покрыто ранами, но кровь свернулась, а на животе словно бы зарастает молодой кожей.

Придон несколько мгновений рассматривал его с головы до ног. На артанца не походит, на куява или слава – тоже. Что-то совсем уж нелепое, ибо мужчина все-таки должен быть покрепче и повыше. Тем более такой, который попадается в железные клетки.

Он хотел спросить, за что же его так, в клетку, да еще и зверствовали, но смутное беспокойство заставило провести ладонью по боку. Пальцы нащупали вздутые края раны. Сухая корка скрывает рану, и тут Придон понял, что рука его двигается, а это раненая рука. И что у него может хватить сил как-то подняться.

– Это ты сделал? – спросил он. – Ты лекарь?..

Человек открыл глаза. Крупные, лиловые, они всматривались в Придона так же интенсивно, как всматривался он в спасенного им.

– Константин, – сказал он. – Константин…

Голос его был хриплый, каркающий. Но, возможно, и у него, Придона, карканье сейчас не лучше. Он порылся в памяти, не нашел ничего похожего на это странное чужое слово, решил, что чужак называл свое имя, ткнул себя в грудь кулаком.

– Придон, – сказал он. – Меня зовут Придон. Твои враги мертвы! А где… здесь был мой друг…

– Мертвы, – согласился человек, назвавшийся Константином. В его голосе Придону почудилась великая печаль. – Мертвы… Твой друг еще жив. Но я ничего не смог сделать больше.

Придон с огромным усилием повернулся. Голова закружилась, он на какое-то время потерял сознание. Когда очнулся, он уже стоял, держась за стену. Видимо, в беспамятстве велел себе подняться на ноги и сумел это сделать.

Олекса под стеной на том же месте, где и был, это сам Придон перепутал правое и левое. Только теперь Олекса лежит, и видно, насколько он силен и огромен. Кровь не сочится из ран, однако там просто нечему сочиться: тело Олексы исхудало, пожелтело, словно после долгой мучительной болезни.

Придон повернул голову и застыл. Кровь в жилах превратилась в лед, а в душе разрасталась великая горечь.

Тур стоит огромный, с яростным лицом. Топор занесен над головой, тело в боевом развороте, одна нога чуть вперед, рот перекошен в боевом кличе. Придон сжал челюсти, но горестный стон вырвался из глубины сердца. Тур в мраморе еще прекраснее, чем в жизни, но как сердце обливается кровью: не остановил, не успел, не обогнал…

Он невольно взглянул на свою грудь. Две глубокие раны от ножей, кровь уже свернулась, но ни следа от ударов проклятых молний! То, что защитило его, почему не спасло отважного самоотверженного Тура, что всегда спешил закрыть его своим сердцем?

Дрожь прошла по телу, оно еще помнило удары этих молний.

На мраморной статуе трепетали оранжевые блики. Придон повернулся, на жертвеннике огонь полыхает с той же мощью. Голова чудовищного бога медленно повернулась в сторону дерзкого пришельца.

– Пошел ты, – сказал Придон с ненавистью.

Волна лютой злобы пошла от чудовища с такой силой, что Придона на миг отбросило на шаг. Он закричал, нагнетая в себе боевую ярость, измученное тело задрожало.

Внутри чудовища зародился свет, словно тусклая звезда на вечернем небе, что в ночи заблещет ярко и беспощадно, Придон ощутил, что вот-вот полыхнет гнусный мертвенный свет, что ослепит, ослабит, отшвырнет, закричал во весь голос и ринулся прямо через алтарь, через огонь, через треск рассыпающихся под ногами раскаленных углей.

Удар обухом обрушился на клык в пасти зверобога. Страшный рев тряхнул Придона. Тело ослабело, топорище заскользило в пальцах. Он закричал громче, вкладывая в крик всю ярость, боль и жажду. Топор снова блеснул в воздухе, руки тряхнуло от удара, по телу прошла болезненная волна.

Он успел увидеть, как сверкнули крохотные блестки, словно из пасти зверобога выскользнули крохотные рыбки, мальки. Клык уменьшился наполовину. Измученные руки ощутили в себе мощь держать топор, он продолжал кричать, стоял в огне прямо перед мордой чужого бога и рубил, крошил, сносил целые пластинки и даже пласты камня.

Яростный рев, в котором было бешенство и изумление наглостью жалкого человека, сменилось хриплым воем смертельно раненного зверя. Придон сам охрип от крика, он придает силы, при каждом ударе руки сотрясает так, словно изо всех сил бьет по камню… да так и есть, но сцепил зубы и бил, бил, бил до тех пор, пока топор не выскользнул из мокрых обессиленных пальцев, что тут же от жара стали сухими.

Он шагнул назад, сзади под колени толкнуло твердое, упал навзничь, перекатившись через алтарь, и лежал так, жадно хватая широко раскрытым ртом воздух. Ноги пекло, он страшился посмотреть в ту сторону, за время неистовства могли сгореть не только подошвы, но и ноги до колен.

Мокрая пленка на глазах мгновенно превратилась в соль, рассыпалась, он увидел на месте чудовищного зверобога искрошенный камень. Головы не осталось, грудная клетка изуродована, а на месте горящего костра поднимаются слабые дымки.

Там во; завалено каменными обломками, это по ним он ступал, затаптывая горящие угли…

Приподнялся, взглянул на сапоги. Только съежившиеся от жара голенища, вместо подошв торчат красные распухшие ступни. В страхе, что не сможет идти, он с трудом стянул голенища, те стали жесткими, как сухая кора дерева, отбросил, а когда пощупал пятку, вскрикнул от боли.

Издали послышался слабый крик. Он закричал в ответ, но услышал только слабый сип, что едва-едва выполз из пересохшего горла. От подошв в голову стегнуло острой болью, он ухватился за алтарь, постоял мгновение, задержал дыхание и отнял руки.

Его раскачивало, как стебель одинокого камыша под сильным ветром. Все тело пронизывала острая боль. Обожженные подошвы стонали, ноги подламывались в коленях.

– Итания, – сказал он хрипло, – Итания!

В голове трещали перемалываемые камни. Шатаясь, он снова перелез через черный камень алтаря. Теперь, когда костер погас, он с трепетом по всему телу видел, что от ножен идет спокойный ровный свет. Багровый свет заходящего солнца, не горячий, а теплый, согревающий – от округлого кончика ножен до окованной незнакомым металлом щели, куда со стуком вбрасывают клинок…

Перед глазами поплыло. Он выставил перед собой руки, под ногами зло хрустело, вонзало в обожженные подошвы ядовитые зубы.

– Итания, – прошептал он сухими губами. – Итания…

Кончики пальцев коснулись ножен. По руке пробежала дрожь. Глаза очистились, он видел все и слышал все, а грохот в черепе оборвался.

Ножны не казались тяжелыми, хотя краешком сознания он понимал, что держит в руках почти гору. Сердце колотилось, как пойманная в горшке мышь, кровь шумела в жилах, но этот победный шум, шум скачущего на врага огромного войска артан, что сметет, вобьет в землю, развеет пыль…

Он глубоко вздохнул, в грудь впервые не кольнуло обломками сломанных ребер.

Спасенный человек склонился над Олексой, изувеченные ладони осторожно прощупывали ему грудь. Ревность и подозрение кольнули Придона с такой силой, что рука метнулась к топору.

– Ты что? – гаркнул он свирепо.

Закашлялся от собственного рева, горло першит, но голос, хоть и хриплый, каркающий, уже вернулся.

– Он умрет, – прозвучал тихий голос.

– Он не умрет, – отрезал Придон. Злость и отчаяние сшиблись в груди с такой силой, что ребра затрещали, а сердце едва не разорвалось. – Я не дам!.. Сперва Тур, теперь Олекса… Что скажу Аснерду? Как посмотрю в глаза?

– Он умирает, – повторил человек.

Придон быстро сорвал с ближайших трупов одежду, торопливо укутал Олексу, поднял, вскинул на спину и завязал узел у себя на груди.

– Я вынесу его, – крикнул он с бешенством. – Или умру с ним! А ты, если хочешь, можешь идти с нами. Вряд ли тебе стоит оставаться в этих руинах. Тебя как зовут?

– Константин, – сказал человек, и Придон вспомнил, что уже слышал это имя. – Да, теперь здесь одни мертвые камни. Я пойду с тобой.

– Но если отстанешь, – предупредил Придон, – искать не стану. И… твое имя не выговорить человеку Я тебя стану звать Констом.

Олекса плотно держался на спине, Придон чувствовал в теле сына Аснерда искру жизни, что затаилась в глубине угольков, но страшился неосторожного движения, что может ее погасить.

– Не умирай, Олекса, – попросил он хриплым голосом. – Не умирай!.. Меня пощади. Как я смогу… Как я предстану перед Аснердом?..

Рыдания сотрясали его тело. Конст двигался за ним послушно, как привязанный.

Они не сделали и полдюжины шагов, как пол тяжело дернулся из стороны в сторону. Придон зашатался, нелепо взмахнул руками. Олекса начал сползать со спины, как ледник с горы, а Конст ухватился за стену. Под темным сводом засверкали молнии. Оттуда донесся шипящий треск, вниз полетели длинные искры.

Изуродованная статуя бога медленно разваливалась на части. Придон поправил Олексу на плечах, бегом ринулся из зала. На входе в тот самый туннель задел край, его развернуло, успел увидеть, что Конст, нелепо переваливаясь, со всех ног бежит следом.

Снова затрещало, загремело, он несся по туннелю, очень долго мчался, вывалился на площадь, отбежал, и здесь земля дернулась под ногами с такой силой, что он рухнул, в последний миг вывернулся, чтобы не обрушиться на Олексу всей тяжестью.

За спиной был жуткий грохот. Стены храма раскачивало, их трясли невидимые руки. Камни выдвигались из стен, верхние с тяжелым грохотом падали, скатывались пониже, подпрыгивали, на каменных плитах разлетались сотнями мелких сверкающих осколков, либо вбивали плиты глубже, а сами оставались нагромождением глыб. Запахло гарью, в небе сверкнули молнии. Придон видел, как под их ударами рухнул купол храма, а молнии исчезали там внутри, шипящие и трепещущие, похожие на огненные деревья.

Придон пощупал Олексу, цел ли, побежал от храма. В спину трижды догоняли волны жара, а запах гари и горелой земли стал сильнее. Они были почти на другой стороне площади, когда грохнуло совсем оглушающе. Сильный удар между лопаток бросил его на землю, но опять он успел извернуться. Олекса почти не ушибся, но очнулся, застонал тихо и жалобно. Веревки лопнули, он сполз с Придона и лежал рядом, изувеченный, с желтым, как у мертвеца, лицом.

– Не умирай! – сказал сквозь слезы Придон. – Тур погиб… тебе этого мало?.. Не умирай, держись…

Тяжелый грохот оборвал его слова. Храм раскачивался, целые куски стен вываливались, очень медленно падали на площадь. От каждого удара земля вздрагивала и стонала. На месте величественного здания осталась дымящаяся груда развалин, и тут Придон с ужасом увидел, откуда идет гарь и запах горелой земли. Темная груда камней медленно опускается, тает, уходит в красное озеро лавы, а та выступает из берегов. Тяжелые волны очень медленно выкатываются на площадь, и вот уже начинают гореть сами каменные плиты.

– Уходим, – прохрипел он.

Из озера лавы взметнулся фонтан оранжевого огня. Страшный жар сжег все волосы на руках и лице Придона, мгновенно вздул кожу пузырями и вошел в тело до мозга костей, вызвал невыносимую боль. Ноги подкосились, он упал, подполз к Олексе. Тот стонал, не открывая глаз. Лицо и грудь почернели, жуткий жар сжег верхний слой кожи, Олекса казался покрытым серой пылью, но это был пепел его сгоревшей кожи.

Он ухватил Олексу, сам закричал от боли, кожа на руках сожжена. Грохот затих, земля не дергается, только сильный жар все так же иссушает кожу и превращает оболочку глаз в мертвую слюду.

На том месте, где возвышалось последнее убежище дивов, плескалось огненное море лавы. В низком небе разверзлась жуткая дыра, проглянуло такое же жуткое красное пятно, неподвижное, без бегущих в страхе округлых, как бараны, туч, словно страшное озеро отражалось там, как в зеркале.

В сторонке пытался подняться и снова падал на руки Конст. Спина его стала красной, словно кожу сняли заживо, волосы сгорели, а серый пепел сдуло порывом жаркого ветра. Придон, почти теряя сознание, отнес Олексу подальше от огненной лавы, затем вернулся за Констом и положил их рядом. Очнувшись, Конст слабыми пальцами пощупал Олексу, тот перестал стонать, и Придон подумал, что не зря он вытащил этого Конста, умеет лечить лучше любого из артанских лекарей.

От изнеможения в глазах плыло. То ли заснул, то ли терял сознание, но, когда очнулся, пурпурные тучи стали темно-багровыми, а оранжевое море лавы остыло, покраснело, кое-где покрылось темной коркой.

Массивные глыбы почти целиком скрылись в озере, только в самом центре озеро остыло чересчур быстро, и несколько огромных каменных блоков торчат из оплавленной дымящейся земли, уже не погружаясь. Земля еще вишневая, но остывает, доносится треск, шипение, сухие щелчки, рвутся остывающие каменные пласты.

Конст укутал Олексу обгорелыми тряпками так, что из лохмотьев торчит только нос, красный, обгоревший, распухший.

– Спасибо, – прохрипел Придон. – Теперь помоги мне его на спину… Нет, я подниму сам, ты привяжи…

Горячий злой ветер сильно толкал в спину. Придон чувствовал, что без этого ветра он не мог бы идти вовсе, страшно и подумать, как это двигались совсем недавно в обратную сторону, как ломились сквозь эту пылающую стену.

Конст дважды брался помогать нести Олексу. На нем раны заживали быстро, затягивались на глазах даже жуткие ямы от выжигания раскаленным железом.

– Сделай что-нибудь с моим другом! – потребовал Придон. – Ты же можешь!

Конст на ходу повернул к нему худое, как будто на череп натянули кожу, лицо. Запавшие глаза прятались так глубоко, что Придон видел только пугающе пустые глазницы.

– Не могу, – ответил Конст просто, и Придон увидел, что спасенный им человек держится из последних сил. – Нужна вода, много воды… И мне, и ему…

– Вода, – вырвалось у Придона хриплое. – Вода!.. Да будь здесь вода…


Они шли под пурпурным небом, что значило день, шли под багровым, такая здесь ночь, снова под пурпурным, а горячий ветер с каждым днем слабел, а без подталкивания в спину каждый шаг становился все тяжелее.

Придон сам впадал в беспамятство, а когда вздрагивал и возвращался в этот жуткий мир, обычно видел впереди тощую фигуру Конста. Его фигура отбрасывала жуткие тени по мертвой выжженной земле, он что-то бормотал, размахивал руками, словно так было легче идти. Похоже, он нарочито выходил вперед, что если какая беда, то хотя бы успеет поднять крик, могучий воин очнется и схватится на огромный топор.

Сухой воздух сушил горло, оба жадно разевали рты, пытаясь захватить больше жизненной силы, но сухость лишь проникала по гортани в легкие, заставляя долго и судорожно кашлять, выплевывать горячие комочки спекшейся пыли.

Придон чувствовал, что мозг уже плавится от дикой жажды. Губы стали сухими, как кора старого дерева, полопались, как эта же кора, горло саднит, словно изнутри содрали кожу, а потом еще и набили туда горячего песка, язык превратился в неподвижную каменную плиту, его не сдвинуть, не сдвинуть…

Конст молчит, не жалуется, хотя Придон видел, как тот падает все чаще. Последний раз он не захотел вставать, пришлось попинать ногами. Второй раз не помогли и пинки. Придон опустил Олексу на землю, оторвал длинную полосу ткани и привязал Конста за шею.

– Я, – выхрипел он пересохшим горлом, – я… буду тащить… Мне тяжело… Если ты пойдешь… мы дойдем… Конст ответил совсем сипло:

– Мы… не дойдем… Иди один…

– Нет… мы дойдем…

Он качнулся, поднял Олексу и двинулся, не видя дороги, но так, чтобы ветер дул в спину. Конст некоторое время тащился следом, но однажды Придон не ощутил привычного натяжения. Дернул сильнее, подтащил веревку, поворачиваться с Олексой на плечах труднее, в ладони оказался чисто срезанный обрывок.

Зарычал, бережно опустил Олексу, разогнулся, широко расставив ноги. Ветра уже нет, но качает так, словно треплет ураган. Если присмотреться, то можно заметить легкие отпечатки… вот здесь он упал и уже полз, цепляясь за камни, за неровности почвы… Вот здесь ударился головой… уже не видит…

На Конста он наткнулся всего через сотню шагов. Упал рядом, тяжело дыша, сказал измученным голосом:

– Там остался мой лучший друг… Его ждет отец, который отправил со мной двух сыновей… Один уже погиб, закрывая меня! Могу ли я лишить отца и второго сына?

Конст долго лежал молча, уткнувшись лицом в горячий черный песок. Прошептал едва слышно:

– Иди сам. Если можешь, неси своего друга… Я вам только помеха…

– Ты в моем отряде, – ответил Придон.

– Я… я чужой…

– Ты в моем отряде, – повторил Придон. – Теперь ты наш…

– Если ты оставишь меня… – прошептал Конст, – доберешься быстрее… Со мной можете не добраться вовсе..

– Я же не куяв, – ответил Придон. – Артане своих не бросают!

Конст повернул голову, в запавших глазах на этот раз блеснул странный огонек. Ни говоря ни слова поднялся, пошел, шатаясь, обратно.

Глава 21

Придон помнил, что он шел, очень долго шел. Потом полз. Тащил на себе Олексу, возвращался и ловил Конста. Тот все пытался уползти и умереть, чтобы Придон мог двигаться быстрее, без обузы, а Придон чувствовал, что для него это тягчайшее оскорбление, если примет такую жертву.

Все чаще наступало затмение, когда он шел или полз в полной тьме, а затем возникало сияние, в нем проступало лицо Итании, он двигался на этот свет, и снова ноги переставали подкашиваться, а пальцы не соскальзывали с камней, за которые подтягивался.

Однажды земля начала подрагивать, затем затряслась уже сильнее, загудела, словно прямо на него несся табун диких коней. У него не было сил поднять голову, но грохот затих. И снова он помнил лишь, что надо двигаться, надо идти, ползти, надо доставить Аснерду хотя бы Олексу, там волхвы и маги, там могучие лекари, там есть все, молодые и сильные должны умирать только в бою…

Сильные руки подхватили его за плечи. Он услышал взволнованные голоса. Ему почудился голос самого Аснерда, он понял, что снова впал в беспамятство, вздохнул и позволил черноте сомкнуться над его головой.

Сейчас он лежал на широком ложе, что вынесли из шатра прямо под утреннее солнце. Ловкие руки дюжего лекаря втирали в обожженную кожу мази, целебные масла. На ночь его обложили душистыми листьями, что вобрали жар и стерли с кожи ожоги.

Аснерд наведался лишь однажды, он не отходил от Олексы. Тот не приходил в сознание, лекари боролись за его жизнь, но уверяли воеводу, что сын у него с двумя сердцами, выживет, еще и внуков своих будет учить седлать коней.

Как узнал Придон, Ютлан и Скилл не находили себе места, когда он отправился на поиски ножен. Аснерд тревоги не выказывал, напротив, хвастливо заявлял, что у него сорок сыновей, все – герои, но когда Аснерду предложили выехать навстречу Придону, оказать почет, то Аснерд в тот же день оседлал коней и пустился вскачь с десятком героев.

Он прошел по всему пути Придона, побывал на том зеленом клочке, где селянин рассказывал артанам про героев, добывавших огонь, узнал о проходе, забрал коней уехавших артан, а потом с двумя молодыми и ловкими – Придон не поверил своим ушам – сумел взобраться на горы, спустился в болото, прошел по их следам и даже вышел в сами Лихие Земли, где обнаружил массу мелкого зверья и тучи ворон, что все еще пировали на трупах кентавров.

Здесь увидели надвигающуюся черную бурю и, устрашенные, собрались было отступить и ждать у прохода к болоту, но тут сам Аснерд заметил ползущего человека. За ним – еще одного…

Сейчас ласковое солнце нежно и ласково трогало кожу Придона, ветерок шевелил быстро отрастающие волосы. Он открыл глаза, услышав знакомый стук сапог. Подходил Скилл, могучий и красивый, с радостным и встревоженным лицом. За Скиллом шел Горицвет, он улыбался своей такой не тцарской улыбкой, доброй и немного застенчивой. Придон поднялся, на это сил хватило. Скилл обхватил его, прижал к груди. Снова Придон ощутил себя маленьким, счастливым и защищенным. А Горицвет обнял коротко, по-деловому, тут же спросил:

– Это верно?

– Я добыл ножны, – ответил Придон.

– Да в задницу эти ножны! Тот, спасенный тобой, рассказал, что ты в самом деле сумел проломить эту стену!.. Это верно? Ты сумел пройти Черные Пески… россыпь Зубов Небесных Драконов… и даже Красную Землю?.. Он сказал, но я просто не поверил, что теперь до самих земель Вантита можно дойти по прямой? Без месячного крюка?

Придон кивнул. Он вспомнил Тура, горло перехватило, как тисками.

– Может быть, – прошептал он, – ты был прав… Это было безумство – идти туда.

Горицвет кивнул, но глаза его смотрели поверх головы Придона, словно видел, как новой дорогой скачут всадники, осматривают теперь артанские земли, роются в руинах, с торжеством вытаскивают чудесные вещи дивов.

А Скилл сказал приподнято:

– Брат мой, в неведомое всегда пути прокладывают безумцы вроде тебя. Те самые пути, по которым затем пойдут караваны осмотрительных!

Придон с трудом поднялся, сел.

– Брат, – сказал он, – на мне все заживает, как на собаке. Пока я буду ехать в Куябу, все раны затянутся. Вели седлать моего коня!

Скилл долго всматривался в его исхудавшее лицо.

– Я, – сказал он негромко, – понимаю тебя. Ты слаб… но в дороге обрастешь силой. Однако…

– Что, Скилл? Скилл улыбнулся.

– Не кричи. Уже вечер. А завтра с утра езжай. Я понимаю тебя, Придон. Понимаю.

– Спасибо, – ответил Придон с чувством. – Я люблю тебя, Скилл!

Еще притронувшись к пологу шатра, он ощутил сильный запах лечебных трав, настоев. А когда открыл, задержал дыхание: резкий бодрящий запах лез в ноздри, забивал дыхание.

Олекса раскинулся на ложе, весь перевязанный чистыми тряпицами. Слабо и виновато улыбнулся Придону.

– Прости… Это мы должны были охранять тебя. Но, выходит, ты нас спасал…

– Тур погиб, – сказал Придон горько. Олекса сказал хрипло:

– Мы шли на то, чтобы погибнуть, но помочь тебе добыть меч. Придон, думай об Артании, а потом о себе… О нас же вообще не думай. Мы живем, чтобы Артания жила. Но и умираем затем, чтобы она – жила!

Придон в неловкости переступил с ноги на ногу.

– Отдыхай, набирайся сил. Мы еще повоюем!

Он отступил и вышел на солнечный свет и чистый, напоенный степными травами воздух. На заднем дворе подвели Луговика, помогли взобраться в седло. Сердце застучало чаще, что-то колдовское в перестуке копыт, городские врата надвинулись, над головой промельнула арка, впереди распахнулся простор.

Он придержал коня, от скачки заныли раны, пустил ровным шагом. Западная часть неба наливается пурпуром, пока что радостным, живым, без той багровости, что быстро темнеет, переходит в ночную черноту. Оттуда, из этой бурлящей пурпурности протянулись огненные нити, вонзились в сердце сладкой болью.

Копыта застучали чаще, конь перешел на легкую рысь. Над головой пронзительно прокричала мелкая быстрая птица, Придон успел увидеть только скошенные крылья. Выпрыгнул из травы и скакнул в сторону серый заяц. Зеленые стебли мерно шелестели о конские ноги, ветер шуршал в ушах, сердце стучало все громче. Сверху с облаков донесся странный звук. Тело Придона содрогнулось в радостном ожидании. Звук донесся громче, протяжнее, в него ровным и четким узором вплелся ровный стук копыт, шелест ветра и травы усилился, Придон радостно закричал, и потрясение увидел, как мир впереди колыхнулся, как будто отражение в озере от брошенного камня. Там прогнулось, по краям вспыхнула радуга, разлетелась острыми стрелами, сердце стучит громче, в ушах гремит кровь, Степь ответила многоголосым криком, с неба тоже странные звуки, Придон жадно ловил, сплетал в узор, конь перешел в галоп, перед глазами мелькает зеленое, он ощутил, что выкрикивает какие-то великие слова, способные перевернуть мир, настолько могучие, что небо могут обрушить на землю, но остановиться не мог, тело трясет от неземного восторга, он с грохотом несется через степь, кричит, поет, слезы срывает ветром и уносит мельчайшими каплями, а он крошечной долей сознания понимает, что из них вырастут дивные цветы.

Пурпурное небо опустилось, приблизилось. Он влетел на полном скаку, растворился, но вместо ужаса была ликующая радость, он чувствовал, что это и есть он – блистающий, великолепный закат, окрашенные красным огнем облака, пылающее небо, темно-красный край земли, горячий и пульсирующий мир, заполненный его криком, голосом, болью и радостью.

Когда он вернулся, во дворе ждали обеспокоенный Аснерд и Вяземайт. Аснерд покачал головой, в голосе прозвучало осуждение:

– Это ты зря. Перед поездкой надо отоспаться, отъесться. А то и не один день.

Вяземайт же прежде всего обратил внимание на потрясенный вид Придона. Тот спрыгнул с коня, Луговик тяжело отдувался, с удил падает пена, а Придон, хоть и устал, побледнел, но глаза блестят, как звезды, красиво вырезанные ноздри раздуваются, словно у зверя, зачуявшего добычу.

– Что-то случилось?

– Да, – ответил Придон.

– Где ты был?

– Не знаю, – ответил Придон.

– Как это…

Придон коротко взглянул на Вяземайта. Волхв смотрит с недоверием, глаза из-под нависших бровей, похожих на заснеженные кусты, глядят остро, пронизывающе, но чем дольше Вяземайт на него смотрел, тем больше в глазах верховного волхва появлялось изумления, смешанного с почтением.

– Я был в другом мире, – сказал Придон. – Я и раньше ощущал его прикосновение… но сегодня я там был.

Вяземайт подошел ближе, его широкая ладонь опустилась на плечо Придона.

– Ты можешь рассказать, что видел? Придон покачал головой.

– Нет. Я только чувствовал. Но и это едва не разорвало мое сердце… Я ощутил, что в мире есть нечто настолько высокое и ценное, что я никогда-никогда… И это наполнило меня всего великой печалью и великой гордостью.

– Почему? – спросил Вяземайт настороженно.

– Я ощутил, что это недостижимо для меня сейчас… Я муравей рядом с горой, это наполнило меня таким великим горем, что сокрушило и раздавило, как валун раздавил бы муху! Но я ощутил, что когда-то смогу вырасти выше самой высокой горы, все объять, все вместить… Вяземайт, когда копыта моего коня снова застучали по земле, я ощутил, что вернулся с небес с новой песней. Хочешь, я сейчас ее…

Вяземайт отшатнулся, выставил перед собой ладони.

– Нет-нет!.. Я не хочу, чтобы мое каменное сердце трескалось, как валун в жарком огне. Твои песни исторгают из меня слезы, а мужчина должен быть бестрепетен.

Придон сказал виновато:

– Прости…

– Уходи и пой таким же пустоголовым!

Рано утром он почти вскочил, по телу стегнула резкая боль, но лишь стиснул челюсти, не подал виду, что еще не все зажило. Позавтракал быстро, как голодный волк, что глотает, не пережевывая, все потом, потом, торопливо выскочил во двор.

Яркий свет болезненно ударил в глаза. Обнаженные плечи мгновенно впитали солнечные лучи. Прямо от солнца протянулась нить, по которой в его тело бурным потоком пошла вливаться эта кипящая мощь.

Всю площадь перед дворцом заполнил народ. Воздух задрожал от сотен труб, пищалок, бубнов. Слева от дворца на конях гордо восседали сильнейшие герои Артании.

Скилл крикнул им что-то веселое, они разом вскинули в воздух топоры. Мир дрогнул от их дружного рева:

– Придон!.. Придон!.. Придон!..

Придон развел руками. Скилл хотел поддержать его под руку, но Придон сбежал по ступенькам резво, молодая сила бурлила, он чувствовал, как все раны затягиваются на нем вот прямо сейчас, быстро, а за ворота города выйдет лишь с белыми шрамиками.

Толпа расступилась, там стоял Градарь. Он ударил пальцами по струнам, запел хрипловатым сильным голосом. Придон ощутил, как по спине пробежали мурашки. Он уже не услышал слов, но все тело встрепенулось, душа подпрыгнула и расправила крылья.

Круг постепенно раздвигался. Туда вошли Скилл, Ас-нерд, Вяземайт, даже сам Горицвет, все на ходу в ритме хлопали в ладоши, этот звук тоже заставил встрепенуться, кровь вскипела.

Горицвет поманил Придона.

– Давай-ка на дорогу танец Победившего Воина!

Градарь запел громче, Аснерд, Вяземайт и Скилл начали хлопать в ладоши громче, чаще, убыстряя темп. Придон вышел в круг, выпрямился, душа ловила ритм, затем тело вздрогнуло, мышцы сами задвигались, сапоги быстро-быстро передвинулись на полшага, почти шаркая подошвами, и дальше его повела по кругу та сила, что пробуждалась в нем сама по себе, когда слышала красивую сильную песнь, когда душа ловила серебряные звуки труб, создающие небесную мелодию.

Мужчины хлопали в ладони все громче, сильнее. Придон шел по кругу, выпрямившись, с гордо разведенными плечами, подошвы пристукивали часто, в только им известном ритме, он даже не вмешивался, эта странная мощь делает все сама, ей надо всего лишь не перечить.


Итания, шепнул он одними губами. Итания, именем твоим я прошел все дороги. Итания, я начал жить с того дня, как увидел тебя… Итания, я скоро снова увижу тебя!

В круг влетел, не удержавшись, Скилл. Его танец был четок и строг, но глаза смеялись, а губы расползались в счастливой улыбке.

Придон отступил, взял у Градаря бандуру. Все получилось само, он просто не перечил силе, что вела его в танце, а сейчас она ударила его пальцами по струнам.

Он услышал свой голос, перед глазами лицо Итании, звездное небо, скачущие кони, гневное лицо бога, яркий свет и снова лицо Итании…

Скилл танцевал, но теперь строго и торжественно, а когда Придон без перехода заиграл другую мелодию, подошел и встал рядом.

Могучие силы швыряли Придона, как утлую лодчонку в бушующем океане. Он задыхался, в груди нарастало злое жжение, голос стал хриплым, но он пел, ибо все это в нем, накопилось, рвалось наружу, и, даже когда голос начал прерываться, он все еще бил по струнам, а голос бога говорил в нем странные щемящие слова, нежные и огромные, способные охватить все…

А потом он опомнился, все стоят, замерев, у многих на глазах слезы. Скилл смотрит с любовью и тревогой, но лицо серое, как будто вырублено из гранита, а глаза запали в темные пещеры.

– Придон, – сказал он тихо, – садись на коня. Езжай. Ты заставил мужчин не просто плакать – рыдать! Я даже не знаю, что можно… больше.

Толпа распахнулась, Блестка вела коня. Придон поцеловал ее в щеку, одним прыжком вскочил в седло. Слегка кольнуло срастающееся ребро, но это все, что осталось от его ран.

Он вскинул руку в прощании, умный конь красиво встал на дыбы, помесил воздух копытами, грива развевается, а затем сам, без напоминаний метнулся в сторону городских врат. Ножны бога Хорса в седельном мешке, боевой топор и щит укреплены по обе стороны седла.

Почти у самых ворот он увидел Конста. Тот вышел навстречу, был он страшно худ, кости выпирают из-под сухой кожи, поперек груди огромный багровый шрам с безобразно вздутыми краями. Сукровица выступает крупными прозрачными каплями, зато глаза теперь не прячутся в глубоких впадинах, и Придон зябко повел плечами, заметив в желтых глазах по два зрачка.

Он наклонился с коня, спросил шепотом:

– Конст… ты человек? Конст ответил после паузы:

– Даже не знаю, как и ответить. Да и нужна ли тебе правда?

Придон выпрямился, щек коснулся жар.

– Прости, спросил глупость. Мы дрались с дивами, мы победили. Вместе вернулись, помогая друг другу. Ты лечил, как мог, меня и моего друга. Я вырвал тебя из рук врага, когда тебя убивали…

Конст взглянул исподлобья. У Придона появилось нехорошее предчувствие. Он предпочел бы, чтобы Конст не открывал рта, но тот сказал тихо:

– Не совсем так… Ты не понимаешь…

– Что я не понимаю?

– Меня не убивали. Придон вскрикнул:

– А что же с тобой делали? На тебе места живого не было!

Конст опустил голову. Пораженный Придон видел, как под его взглядом огромный багровый шрам стал белым, опустился, растекся по коже, и через пару мгновений на том месте, где был шрам, осталось чистое место с молодой кожей. Конст задышал с усилием, застонал, и Придон услышал, как хрустнули и соединились кости в левом боку.

Когда Конст поднял голову, со лба сползали крупные капли пота, глаза были страдальческие.

– Понял теперь?

– Нет, – признался честно Придон. – Ты умеешь заращивать свои раны. Ты волхв? Но ведь и волхвов убивают? Конст покачал головой:

– Я не волхв. И меня не убивали. Меня просто… наказывали.

– Наказывали? – воскликнул пораженный Придон. – Это что-то вроде родительской порки?

После долгой паузы Конст ответил несчастливо:

– Не думай, что вырвал меня из рук любящих родителей. Хоть меня убивать не собирались, но мне запрещали делать то, что я хотел делать. А для мужчины это равносильно смерти. Они уничтожали плоды того, что я копил сотни лет.

Придон дико посмотрел на Конста. На вид обыкновенный человек, разве что больше похож на куява своей изнеженностью, чем на мужественного артанина, но все же… как это – сотни лет?

– Так… кто ты?

– Человек, – ответил Конст невесело, – но тот человек, которых вы, новые, называете дивами. Хотя дивы… это… словом, дивы были давно. Еще до нас. А мы те, кто пришел на их земли и… чему-то научились у них… Придон, тебе надо ехать. Меня приютило твое племя, здесь добрые и чистые люди. Когда вернешься, я расскажу тебе больше. Да что там больше, расскажу все!


Аснерд долго смотрел вслед Придону. Солнце играет на литых плечах юного героя, в черных как смоль волосах прыгают искры. Он держится в седле красиво, чуть откинувшись назад, гордый, как артанин, красивый, как артанин.

Рядом часто дышит Вяземайт, взгляд его тоже не отрывался от удаляющегося всадника.

– У меня от танцев всегда вскипала кровь, – признался Аснерд. – Когда я смотрю на танцующих мужчин, на их гордые лица, на прямые спины и сильные руки, у меня у самого выпрямляется спина, учащается сердце. Я сам вот прямо сейчас на коня и с обнаженным топором в одиночку на все вражеское войско, что посмело… Но почему, когда смотрю на танцующего Придона, у меня закипают слезы?

Вяземайт спросил глухим голосом:

– Он что, так плохо танцует?

– Нет…

– Так почему?

– Не знаю, – ответил Аснерд сердито. – У меня от его песен, от его танца тоже выпрямляется спина и учащается сердце, однако… понимаешь, я же артанин! Почему ладонь рвется не к рукояти топора? Напротив, мне хочется разорвать свою собственную грудь, выхватить пылающее сердце… не знаю, то ли бросить к чьим-то ногам, то ли… Нет, не знаю! Слезы застилают взор, я только реву как дурак, вскакиваю и ухожу, чтобы не видеть, не слышать, не попадаться на глаза молодым. Стыд какой: увидят меня, старого дурака, ревущим! А я ж не просто старый и битый, тертый, я ж еще и военачальник!

Вяземайт долго молчал в неловкости.

– Какая-то магия, – сказал он невесело, – но я не знаю ее истоков.

Аснерд отшатнулся, глаза сверкнули сердито.

– Не знаешь?

– Не знаю.

– Кто из нас волхв?

– Не знаю, – ответил Вяземайт сердито. Он Отвел взгляд. – Не знаю!

Аснерд помолчал, рассерженно махнул рукой.

– Ладно, ты хоть признался. Вообще-то никто не знает. Ни один человек!.. Хотя всем кажется, что знают. А кто говорит, что знает, тот брешет. Или дурак, что вернее.


Степь гудела и трещала, как молодой ледок под крепкими копытами, а встречный ветер снова трепал волосы. Куявия приближается с каждым конским скоком, он на ходу достал мешок, вытащил драгоценные ножны.

К пограничной речке несся уже с двумя перевязями, что перекрещивали его широкую грудь. В кожаном чехле удобно покоился боевой топор, а на другом ремне закреплены ножны бога Хорса.

Хотя выехал он все еще слабым, но бешеная скачка на горячем коне и сухой встречный ветер вдували силы, наполняли тело мощью. Чтобы провериться, выхватил топор, швырнул в синее небо. Конь мчится в полный скок, ветер рвет волосы, Придон уловил момент, когда вращающийся топор, распугав в небе птиц, понесся вниз, протянул руку и ловко подхватил на лету. Мышцы знакомо напряглись, в плече чуть-чуть кольнуло, но даже в этой боли сладость: тело сообщило, что уже может драться, бить, ломать, крушить… уже живет!

На пограничной реке вода поднялась чуть не вровень с берегами, в горах снова дожди. На той стороне сторожевая вышка, у артан внизу обязательно стояли бы оседланные кони, но эти куявы… эх, если бы не их башни магов, всю бы Куявию уже в кулак!

Конь протестующе заржал, но Придон сжал бока коленями, процедил тихо, словно с того берега могли услышать или понять его слова по губам:

– Не позорь меня!

Брызги разлетелись в обе стороны, похожие на крылья огромного серебристого лебедя. Так и понеслись через реку, но к середине конь устал, пришлось соскользнуть в холодную мутную воду. Их сильно сносило по течению, плыть пришлось наискосок.

Когда наконец выбрались на берег, Придон чувствовал, как подкашиваются ноги, а частое дыхание распирает грудь. Да и конь едва стоит на растопыренных четырех, даже не отряхивается, только вздрагивает. Наконец взмахнул хвостом, вцепившийся рак сорвался и с костяным стуком врезался в стену сторожки.

Стражи, четверо молодых парней под началом старого хмурого воина, смотрели с раскрытыми ртами. Ветеран покачал головой.

– У нас говорят: горд, как артанин!.. А если бы вода унесла?.. В это время года целые стада уносит.

– Но только не артанских коров, – ответил Придон гордо. Грудь еще вздымалась, но говорить он уже мог, не задыхаясь. – У нас и коровы… лучше.

Ветеран покачал головой, смолчал. Придон отжал конскую гриву, а то при скачке вся вода будет на нем, сам отряхнулся, как огромный пес: всем телом, брызги полетели во все стороны.

Когда он вскакивал в седло, один из молодых сказал удивленно:

– А что за артанин, у которого и топор, и ножны для меча?

Ветеран обошел Придона, глаза расширились. Отшатнулся, потрясенный хрипло проговорил дрожащим голосом:

– Древние руны… Их нельзя смертным!.. Что за ножны у тебя, артанин?

Придон надменно усмехнулся, выпрямился в седле, показывая во всей мощи глыбы плеч и ширину выпуклой груди.

– Может быть, тебе еще объяснить, кто я и зачем меня ждет ваш тцар?

Он развернул коня, услышал за спиной, как кто-то ахнул, но Луговик уже пошел вскачь, каждый скок длиннее, пока дорога под копытами не слилась в одну серую мерцающую ленту, а деревья по обе стороны широкой дороги не замелькали, как быстро летящие навстречу птицы.

Глава 22

Итания, Итания, Итания! Все десять дней, что Луговик мчался без устали, останавливаясь только на ночь, это имя звучало в ушах, вспыхивало сиянием в небе, выстраивалось узорами звезд ночью, слышалось в свисте встречного ветра.

На одиннадцатый – стык сине-голубого неба с зеленой землей заблистал белыми искрами. Луговик, будто у него выросли крылья, стелился над землей, как быстро скользящая птица, и вскоре Придон уже различил белые стены Куябы.

К распахнутым воротам тянулись тяжело груженные телеги. Придон обогнал, въехал, игнорируя окрик стража, а тот, поколебавшись, посмотрел на широкую спину с двумя перевязями и решил не гнаться за одиноким артанином.

В прошлый раз Черево повел их к дворцу со стороны сада, теперь же Придон ехал узкими улочками к большой площади, куда дворец выходит главными вратами.

Конь нес легко, быстро, гордясь героем-хозяином. Далекий дворец разрастался в размерах, Придон различал сперва высокие башенки, затем невыносимо заблестела золотая крыша, обозначились ровные зубцы стен.

Из дворца поспешно выходили богато и празднично одетые люди. Их и так всегда перед дворцом немало, а сейчас дворец выплескивал целые толпы. Придон пустил коня шагом. Тот потряхивал гривой, огненные глаза диковато косились по сторонам, грозный храп отгонял чересчур смелых, что норовили подойти ближе и коснуться чудесного животного.

Камни дворца казались еще белее, чище, праздничнее. Дворец блистал, как вырезанный из покрытого прозрачной смолой льда.

Придон гордо выпрямился, одну руку упер в бок, другую красиво опустил на рукоять гигантского топора. Он знал, что выглядит красиво и мужественно, а среди женоподобных куявов, что даже перед женщинами, как говорят, не решаются раздеваться, так и вовсе со своим суровым мужественным торсом, покрытым шрамами, кажется богом войны и воинских забав.

Теперь с его плеч спадает пурпурный плащ, добытый Скиллом у горских народов, плащ держится на золотой зацепке с драгоценным камнем, широкая выпуклая грудь открыта, на коричневой от поцелуев солнца коже белеют шрамы и шрамики, лучшее украшение героев, живот в валиках мышц, широкий пояс стягивает тонкий стан, ни капли жира, он красив и свиреп, но сейчас в нем снова начинает мелко-мелко дрожать тот Придон, что глубоко внутри.

Луговик с удовольствием пошел по широким ступенькам, копыта звонко стучали о белоснежный мрамор. У ворот два гиганта воина в доспехах с головы до ног, даже лица закрыты так, что – стыдно сказать! – только глаза трусливо посматривают в щелочки.

Оба перекрыли и без того закрытые врата длинными копьями. Придон не успел раскрыть рот для гневного окрика, как появился настоящий гигант, широкий, массивный, лицо широкое, как луна, черная разбойничья борода скрыла подбородок.

Он загородил двери, глаза сверлили Придона с откровенной злостью.

– Кто? – проревел он настолько низким голосом, что тот показался идущим из глубин земли. – Артанин?

Придон надменно выпрямился, голос его прозвучал, как если бы молотом ударили по наковальне:

– Дунай, ты не помнишь меня?.. Тогда позволь пожать тебе руку, как пожал ее мой дядя!

Он зловеще улыбнулся и протянул руку. Сердце трусливо трепыхнулось, он не столь силен, как Аснерд, однако чернобородый стал желтым, как спелая дыня. Придон незаметно перевел дыхание, когда этот Дунай инстинктивно спрятал правую руку за спину. Это заметили стражи тцарских врат, переглянулась, один заулыбался во весь широкий рот.

Дунай наконец понял, что проиграл, с неохотой отступил. Воины у ворот тоже разошлись, а створки пошли в стороны. Придон с тем же надменным видом проехал под арку. Подумал, какая жалость, что Итания не видит, от этой мысли спина выпрямилась еще ровнее, а нижняя челюсть выдвинулась, как подъемный мост у пограничных крепостей.

Цветной, как куры, народ пугливо разбегался в стороны. Придон бодро поехал через большой зал, его узнавали, указывали пальцами. Не останавливая коня, он проехал весь зал, лицо неподвижное, как у тех статуй, что под стенами в таком изобилии, даже глазом не косил на придворных, хотя у них морды какие-то очень странные…

Ему что-то кричали, он оглядывался надменно и раздраженно, пока не сообразил, что это в благословенной Артании на конях въезжают даже к властелинам, а для этих тупых куявов милые верные кони кажутся чуть ли не дикими зверями.

Прибежал управляющий или что-то похожее. Нет, управляющий – это Щажард, ну и придумали имя, значит, сейчас нечто помельче…

Придон соскочил, ноги едва не разъехались на блестящих цветных плитах, скользких, как лед. Бросил в лицо этому мелкому управителю повод, тот отшатнулся, но все-таки поймал. Придон велел:

– Коня напоить, накормить, держать веселым. Управитель побагровел, на них смотрят, но Придон посмотрел тоже, глаза у варвара бешеные, и он сказал поспешно:

– Да-да, герой!.. Не беспокойся о своем… коне.


Луговика увели, а он, оставшись в центре зала, неспешно и с достойной медлительностью осмотрелся по сторонам. Сейчас о нем уже побежали сообщать тцару, а тот наверняка сперва пришлет этого толстяка Черево.

Вокруг пустота, беры и беричи прижались к стенам, обходят его по широкой дуге, словно ждут, что выхватит топор и начнет крушить все подряд, бросаться на стены, выкрикивать что-нибудь артанское, боевое, непристойное. Лишь на той стороне зала восстанавилось движение, шушуканье, переглядывание, слуги потянулись гуськом с напитками на подносах, сладостями.

Похоже, во дворец допущены и веселятся изо всех сил женщины, жены и дочери знатных людей Куявии. Конечно, мужчин больше, но женщины держатся настолько вольно, что Придон сперва только их и замечал. Артанские тоже любят одеваться ярко, но куда им до этой пышности, часто совсем нелепой, когда даже не представишь, что у этой женщины под платьем, зато мужчины здесь понятнее, привычнее.

Придон перевел дух, он уже узнавал мазунчиков, что вертятся вокруг женщин, слащавят, увиваются, умеют говорить приятные слова, женщины их слушают с великой охотой, но сами нет-нет и поглядывают на настоящих, которые обычно в сторонке. Эти настоящие, с обветренными и потемневшими от солнца лицами, иногда с темными пятнами от ударов мороза, чувствуют себя не то чтобы уж совсем чужими, но им гораздо легче находиться там, внизу, среди воинов, что несут охрану, спать не в роскошных покоях, как надлежит гостям тцара, а на солдатских топчанах, под храп стражи и сопение близких коней.

Придон безошибочно угадывал, кто из этих воинов прибыл с горных кордонов, кто несет охрану морских рубежей, а кто день и ночь скачет по степи во главе летучих отрядов, высматривая: не переправляются ли дерзкие артане через речку для очередного набега?

Некоторых узнавал даже по походке: не спутаешь поступь всадника, что проводит целые дни в седле, с походкой человека, что неделями не покидает скачущее по волнам судно! Особенно отличались военачальники, прибывшие с горных застав. Яркое солнце и блистающий снег покрывают кожу особым темным цветом, эти люди даже щурятся сильнее, чем степняки, привыкшие всматриваться в движущиеся точки на самом стыке земли и хрустального небосвода.

Высокие стены уходили в полутьму. Придон знал, что на купол лучше смотреть снаружи, когда он блещет под солнцем, как остроконечная гора, потому сейчас ни разу не взглянул вверх… А там, в полутьме, вокруг всего зала тянулась терраса, с которой так удобно наблюдать за гостями. Сейчас там остановилась Иргильда, с нею красавец Горасвильд, старый однорукий маг по имени Барвник, несколько придворных. Все рассматривали застывшую в красивой картинной позе блестящую, как бронзовая статуя, фигуру артанина.

Сверху он казался еще шире в плечах, массивнее. Хорошо было видно за его спиной боевой топор, который не сумели отобрать при входе, и странно мерцающие ножны.

Старый маг сказал потрясенно:

– Он добыл… Он добыл! Я чувствую странную непонятную мощь… Ножны меча Хорса, кто бы мог подумать!

Иргильда быстро взглянула на Горасвильда. Тот помедлил, кивнул:

– Да-да. Чувствуются силы, которых мы пока еще не знаем… полностью. Но это пока что…

Иргильда поморщилась, придворные смотрят чересчур восторженно, сказала сухо:

– Хотя этот дикарь добыл для нас ножны меча бога Хорса, однако сам остался дикарем. Мне кажется, наш дорогой Тулей к нему слишком снисходителен… А его безумная любовь к нашей единственной дочери – просто нерассуждающая животная страсть. Другое дело – князь Терпуг. Вот он любит Итанию верно и нежно!

Старый маг поморщился.

– Это тот, который струсил при переходе через горы? Потом трясся во время нападения разбойников на караван, а здесь белеет как полотно, едва только увидит этого варвара?

Голос Иргильды стал сухим и неприятным:

– А это вы к чему?

– Трус вообще не способен проявить любовь, – объяснил Барвник. – Тем более – верную и нежную! Вообще любовь может зародиться только в отважном сердце. Уж простите, но такова особенность любви.

На террасе наступила долгая тишина. Барвник видел, как у многих на лбу пошли морщины, взгляды стали отсутствующими, брови от усилий осмыслить сдвинулись с такой силой, что от столкновения поблескивают короткие злые искорки. Похоже, придворные пытаются понять, переварить, уложить среди своих знаний, примерить эту новую истину к себе, своим близким и даже к соседям.

Иргильда громко фыркнула.

– Вы что-то путаете! Любовь – это одно, а пробивание лбом стен – другое.

Горасвильд тихонько зааплодировал, наклонился к повелительнице и что-то шепнул. Она довольно улыбнулась.

– Ему просто повезло, – объявила она.

– Во всяком случае, – обронил старый маг, – ножны у него за плечами.

– Случайность! Барвник сказал суховато:

– Простите, Ваше Величество, мне надо идти. Но я знаю твердо, что любовь, которая отступает перед препятствиями, – не любовь.

Иргильда обронила небрежно:

– Пусть даже так. Не так важно, в самом ли деле князь Терпуг любит Итанию… верно и нежно. Важнее то, что он князь из Вантита!

Придон медленно двигался через зал. Перед ним расступались, а те, кто находился далеко, вытягивали шею, стараясь рассмотреть его получше.

Их взгляды его не трогали, но вдруг он ощутил словно дуновение холодного ветра. На него с удивлением и ненавистью смотрел высокий и, похоже, очень сильный человек. Под легкой рубашкой поблескивает кольчуга, Придон хорошо рассмотрел ее через небрежно расстегнутый ворот. Шея незнакомца широка, как ствол дуба, в плечах хорош, во всем теле чувствуется сила.

Уловив, что Придон его заметил, незнакомец повернулся к другому гостю, что-то сказал. Тот коротко взглянул на Придона, кивнул. Плечом к плечу ушли в дальний конец зала, там затерялись. Придон поймал за плечо пробегающего мимо слугу.

– Стой!.. Ты, рыло, ответствуй. Всех здесь знаешь? Слуга испуганно пролепетал:

– Что вы, господин!.. Здесь столько гостей, кто же их всех упомнит. Да и меняются постоянно.

– Ага, – сказал Придон. – Ладно. Ну, а знатных ты помнишь?

– Да здесь все знатные!

– Ну, знатный знатному рознь, – рыкнул Придон. – Вон тот высокий, у него еще кольчуга под рубашкой… Его знаешь?

Слуга удивился:

– Обижаете, господин. Его каждый знает. Это же сам Янкерд!

Придону почудился в самом имени звон боевых труб и лязг железа. Даже словно бы снова в воздухе повеяло недобрым холодом.

– Янкерд, – повторил он, – Янкерд, говоришь.

– Янкерд, – повторил слуга. – Он самый!

– Все понятно, – сказал Придон. – Но только непонятно, кто такой этот Янкерд. И чем он известен. И что он вообще такое.

Слуга раскрыл рот. Придон смотрел прямо в глаза, наконец до сознания слуги дошло, что есть такие дикие земли, где не слышали о великом Янкерде. Он даже выпрямился, когда сказал уважительно:

– Это же князь из рода потомственных беров, он властелин земель, что граничат с самой Славией!.. Потому у него самое большое войско! А сам он побеждает во всех турнирах. А впервые прославился, когда привез голову Оранжевого Дива и бросил под ноги тцару.

Придон пожал плечами.

– Наверное, у вас тут дивы мелковаты.

– Что вы, господин!

– Ладно, беги, – разрешил Придон. – Больше ничего о нем не знаешь?

Слуга отступил, потер плечо, морщась от сильных пальцев артанина, сказал почтительно:

– Да что там… Потом все узнаем. Ведь он жених нашей Итании Прекрасной.

Придон ощутил удар в живот. Слуга уже исчез, а дыхание не возвращалось, в глазах потемнело.

Часть вторая

Глава 1

Женщины бросали испуганно-похотливые взгляды. Одна еще при первой встрече украдкой от бредущего рядом мужа открыла грудь, заговорщицки улыбнулась, а когда пришли, с другого конца зала обернулась и сделала приглашающий жест.

За ним никто не приходил, словно о нем забыли вовсе. За это время к его виду чуть привыкли и уже не шарахались с испуганными криками. То одна красотка, то другая начинали, осмелев, кокетничать, показывали то обнаженные ноги, то груди. Одна и вовсе ухитрилась продемонстрировать сочные и вздутые, словно взбитые подушки, молочно-белые ягодицы.

Молодой бер, в окружении таких же разряженных хлыщей, что-то рассказывал, сам похохатывал, бурно жестикулировал. Остальные посмеивались сдержанно, посматривали по сторонам, кланялись более знатным, брезгливо отворачивались от людей ниже по положению.

Рассказчик, заметив Придона, заговорил громче, а когда увидел, что артанин не обращает внимания, еще больше повысил голос. До Придона донеслось:

– Спрашивают артанина: как будет по-артански: «вперед»?.. «Аглы», отвечает артанин. Хорошо, говорят ему, а как будет по-артански «назад»?.. Тут он отвечает так это надменно, как все они умеют: у гордых сынов великой Артании нет слова «назад»! Мы поворачиваемся и – «аглы»!

Придон медленно вперил в него взгляд. Он не потянул руку к рукояти топора, но многие уже усмотрели это страшное оружие в его ладони. Вельможа смертельно побледнел, его затрясло, словно уже видел вскинутый над собой топор, уже представил, как отточенное лезвие с хрустом разрубит ему череп, как язык вывалится на сторону, как острое железо рассечет грудь и живот так, что из вскрытого желудка потечет все, что сейчас молодецки и по-мужски усвоил на пиру…

Другие поспешно отступили, а молодой бер не смог сдвинуться с места, ноги как приросли к полу. Остановившимися глазами смотрел на огромного варвара. Придон так же неспешно подошел ближе, посмотрел в белые от ужаса глаза, поинтересовался медленно, с расстановкой:

– Так как… было… твое имя?

– Мое имя… – пролепетал вельможа, губы тряслись, как листья осины в бурю, – мое имя… Кохан…

– Кохан, – повторил Придон. – Твое имя было Кохан…

Светлые штаны вельможи потемнели. Под ногами начала расплываться лужа. Он видел, что варвар смотрит уже не на него, а на могильный камень, на котором написано «Кохан».

Придон брезгливо поморщился, отступил. В Артании, если такое случилось бы с кем, тут же выхватил бы нож и покончил с собой. А этот… сегодня же, сменив штаны, будет шутить с женщинами, с теми женщинами, что видели его позор!

Вельможа, видя, что сейчас его отпускают живым, попятился. За ним потянулась желтая струйка мокрых следов.

– Смени имя, – сказал Придон. Подумал и добавил: – И лицо.

Он сам не знал, как это сменить лицо, но, похоже, этот трус, что тоже не знает, исчезнет из дворца. Не из стыда перед другими, а из страха перед ним, мужчиной.

Ему казалось, что за спиной посмеиваются, потому ходил с надменным лицом, посматривал на все и на всех свысока, чуть откинув голову, а руки слегка растопыривал, так выглядит страшнее, косые мышцы спины раздвигаются, как крылья летучей мыши, руки как бревна – готовы задеть всякого, кто неосторожно окажется поблизости.

Мужчины шарахались, варвар явно нарывается на драку, эти дикари не могут без ссор и поединков, полузвери. Женщины хихикали и, напротив, старались пройти так, чтоб задеть его грудью или коснуться бедром.

К нему все еще никто не шел, он в нетерпении бродил по залу, осматривался. Жаль, оставил Луговика, здесь такие пространства, что проще бы на коне…

Во всех уголках этого огромного помещения, размером с городскую площадь Арсы, преследовал тяжелый приторный запах. Не цветов, цветы пахнут иначе, не древесной или даже горной смолы, а чего-то настолько сладкого, что в желудке протестующе квакнуло. Внезапно захотелось соленых огурцов или кислых ягод.

Люди тоже со сладкими лицами, сладкими взглядами и сладкими улыбками. Говорят тихо, словно сговариваются что-то украсть или кого-то зарезать во сне, осматриваются по сторонам, сладко улыбаются и кланяются, если кто смотрит в их сторону.

Осмотрев весь зал с его статуями, картинами, барельефами, пошел бродить дальше, по залам, по дворцу. Перед ним все так же шарахались, а стража только ошалело провожала взглядами, но никто не рискнул пойти за ним следом. Он видел, как все смотрели на горящие в помещении странным зеленоватым светом ножны. Похоже, здесь уже пронесся слух, что варвар добыл, сокрушил, поверг и доставил, так что никто не рискнул приставить стражу или попробовать отобрать топор.

Может быть, потому, что теперь доверяют, или же, что самое близкое к правде, подумал он саркастически, тупые куявы просто растерялись. Никто не ожидал, что он вот так явится, въедет на коне, войдет по-хозяйски, бросит повод одному из самых знатных, теперь же поздно переиначивать, дубоголовый варвар уже освоился держаться именно так.

Он ощутил взгляд, обернулся. Женщина средних лет, еще красивая, статная, с хорошей развитой фигурой артанки, но в богатой куявской одежде, рассматривала дружелюбно, с участием.

Он сдержанно поклонился. Она улыбнулась, не спеша подошла ближе.

– Держись, артанин. – Голос ее был сильный, низкий, но в то же время очень женственный. – Даже если там готовы тебя принять… и даже если сами сгорают от нетерпения, то выдерживают время…

Он буркнул:

– Догадываюсь. Но зачем?.. Вы артанка? Она улыбнулась, у нее была хорошая белозубая улыбка, ямочки на полных щеках.

– Как я понимаю, это не оскорбление, а любезность?.. Нет, я куявка, и вся моя родня из Куявии. Меня зовут Дивиния, я жена знатного бера, он командует всеми войсками Куявии.

– Дунай-богатырь, – вспомнил он. – У вас очень сильный… и красивый муж.

– Спасибо, – ответила она почти серьезно, но глаза смеялись. – Вторая за вечер любезность от артанина! С ума сойти можно… Дорогой Придон, наберитесь терпения. Вас испытывают, будьте сдержанны. Ничему не удивляйтесь.

Он поинтересовался:

– Почему вы, благородная Дивиния, преисполнились ко мне сочувствия?

– Потому что вы один против всех, – ответила она с той же мягкой улыбкой. – А все против вас. Должен быть хоть кто-то, кто станет с вами рядом?

Она ушла, смеясь, оставив в этом душном зале свежий запах, который напомнил аромат степных цветов и заставил вспомнить о родной Артании.

Он проследил за нею взглядом, подумав, что этому Дунаю повезло, у него чудесная жена, затем выпрямился, расправил плечи. Дивиния права, ему навязывают придворную игру, он в нее сыграет по-своему.

Роскошные залы, в которых он раньше усматривал только тупую спесь и недостойную мужчины жажду украсить жилище ненужными вещами, на самом же деле все строились с учетом того, чтобы удобнее защищаться. Сейчас он это замечал, замечал нарочито, демонстративно, кое-где даже замерял пальцами и локтями толщину стен, морщил лоб, словно прикидывал, как будут ломать таранами, крушить, откуда полезут с топорами в руках, а куда можно ворваться сразу на конях… Ага, вот сверху обязательно широкая галерея, откуда из-за барьера легко бить стрелами на выбор, откуда даже слабая женщина в состоянии бросить горшок, что разобьет голову сильному воину.

А крохотные бойницы в очень толстых стенах, где наверняка есть внутренние ходы? Сюда надо будет врываться, держа перед собой широкие щиты. А вот в этом зале чересчур широкие стены, и там наверняка тайный ход, там пройдет воин в полном вооружении, даже Черево с его пузом протиснется…

Легок на помине, в дальнем конце зала придворные расступились. К нему быстро шел взволнованный, отсапывающий Черево. Лицо было еще багровее, чем раньше. Завидев Придона, распахнул короткие ручки для объятий, Придон ловко уклонился, а потом увидел по хитрой роже тцаредворца, что Черево и не собирался обнимать, пугал, догадываясь о чувствах артанина, у которого все написано на лице и горит в глазах.

– Вернулся? – сказал Черево очень радостно. – Я сперва не поверил…

– Чему? – спросил Придон надменно. – Что добуду?

– Что ты, что ты, – замахал Черево холеными ручками. – Что так быстро!.. Ну, хотя бы год-два, а то и пять лет… А ты вон – раз-два, и все готово! Покажи, это и есть те самые ножны?.. Что за письмена, таких я еще не видел.

Придон спросил насмешливо:

– А ты все видел?

– Наверное, все, – ответил Черево серьезно. – Ты не видел нашей библиотеки! Там книги из самых дальних земель. Слушай, ты, наверное, хочешь есть?

Придон покачал головой.

– Нет. Я хочу видеть Итанию.

Придворные зашушукались. Придон покосился в их сторону недобрым оком, пугливо умолкли. Их множество, этих пестрых и ярких кур, и все безликие, хоть такие яркие и пестрые.

Черево поморщился.

– Вот так сразу? Быстро только раки зимуют. Принцессы – не дворовые девки, что прибегают по первому же свисту. К тому же Итания сопровождает тцара.

– А где тцар? Черево изумился.

– Как где? На благородной охоте, конечно! Чем еще заниматься тцару, когда в стране все хорошо?.. Только охота, бабы, пиры. Снова охота, бабы, пиры… А что еще делать?

– Как что? – не понял Придон. – А воевать? Разве война не лучше, чем охота?

– Лучше, лучше, – сказал Черево поспешно. – Пойдем перекусим, ты расскажешь о своих подвигах. Что за вар… что за артанин, что не хочет немедля есть и пить? Я захвачу с собой пару писцов. Или, хочешь, сразу к магам? Наш придворный маг Горасвильд очень хотел тебе что-то рассказать.

– К магам потом, – ответил Придон. – Я хочу видеть Итанию.

Черево удивился.

– Разве я тебе не сказал?

Но в глазах царедворца Придон видел, что тот его понимает.

– Разве я добиваюсь не ее руки? – ответил Придон.

– Но тебе не надо выслушивать другое задание, – объяснил Черево. – Это когда герой приносит добытое, а ему говорят: а теперь пойди и сделай то-то. А у тебя все ясно! Тебе надо собрать все три части меча. Можно было явиться сразу со всеми тремя…

Но голос звучал неубедительно. Он сам понимал, Придон это видел, что любой герой с торжеством приносил бы каждую добытую часть меча и требовал награды. А наградой пусть еще не может служить сама Итания, но может оказаться разговор с нею, прекрасной и желанной добычей.

Придон смолчал, только выпрямился, раздвинул плечи, поднялась и рукоять боевого топора. Черево переменился в лице. Нет, не испугался, Придон видел по его лицу, что Черево не испугался, уже знает артанина, но явно подумал, что варвар – единственный, кто ходит с оружием, пугая в залах изнеженных мужчин, похожих на женщин, и женщин с разрисованными лицами, похожих на… пугала, если не сказать крепче, а это не есть хорошо, в доме хозяина надо соблюдать законы этого дома.

Черево, однако, проглотил готовые сорваться с языка слова, сказал со вздохом:

– Хорошо, я добьюсь для тебя приема. Боги меня должны взять живым на небеса, ведь я разговариваю с самым толстолобым варваром во всей Артании! Как только вернутся, я даже не дам им отдохнуть и помыться, клянусь!.. Ну, попробую, попробую.

– Я буду с нею разговаривать?

– Будешь, – сказал Черево. – Пусть не тут же, но будешь.

За спиной послышались тихие шаги. Придон оглянулся резко, рука метнулась к топору. К ним подходил человек в серой хламиде, капюшон надвинут так, что виден только подбородок, словно у него и глаза там, на подбородке. Или же капюшон протерт почти до дыр.

– Приветствую, доблестный варвар, – проговорил человек в капюшоне. Голос прозвучал молодо. – Не желаешь ли посетить дворцового мага Горасвильда? У него есть что тебе показать.

Придон поморщился: сперва Черево, теперь этот…

– Веди.

Черево хмыкнул, они пошли за посланцем, потом Черево сказал в серую спину:

– Ты беги по своим делам. Мы дорогу знаем.

Человек в хламиде исчез, Черево повел в дальний зал, оттуда вовсе вышли во двор. Придон щурился от яркого света, Черево кивнул на высокую башню.

– Вон там наши маги. Но ты не бойся, на самый верх карабкаться не придется.

– Да я и не боюсь, – ответил Придон. Он выразительно оглядел бочкообразную фигуру бера. – Мне это как-то не страшно.

К башне вела хорошо протоптанная, даже уложенная плитами дорожка. А что хорошо утоптанная, видно по выбитой до твердости земле рядом, словно по дорожке ходили целыми толпами.

Они были на полпути к башне, когда оттуда вышел высокий мужчина в белом. Непокрытые волосы отливали синью, белый халат перехвачен таким же белым поясом, даже высокие сапоги из белоснежной кожи. Когда человек двинулся по дорожке им навстречу, Придон ощутил, как на затылке зашевелились волосы.

Есть люди, от которых свет исходит, и люди, поглощающие свет. Еще когда Придон впервые увидел этого красавца мага, это было на первом приеме у тцара Тулея, он еще тогда ощутил, как холодок пробежал по коже.

Сейчас он смотрел на этого приближающегося красавца, на холеное умное лицо, сердце начало стучать чаще, а пальцы конвульсивно сжались, словно ухватил его за челюсть и сейчас рванет в сторону. Похоже, маг ощутил что-то подобное, Придон это видел по его острому взгляду.

Однако Горасвильд небрежно кивнул Череву, а Придону улыбнулся светло и радостно. Руки протягивать не стал, то ли потому, что маги никогда ни с кем не обмениваются рукопожатием, то ли помнил про искалеченную руку Дуная, силача-полководца.

Остановился, загораживая им путь, губы поползли в стороны, однако глаза оставались замороженными.

– Наслышан о доблестных подвигах артанина, – сообщил он. – Да что там я, весь двор только о тебе и говорит!

Придон ощутил, как кровь бросилась в лицо. Сердце застыло в испуге, когда он проговорил:

– Весь… двор?

Горасвильд всмотрелся внимательно, брови приподнялись, потом спохватился:

– Ах да, конечно же!.. Как это я… Весь двор только и говорит! Итания дважды интересовалась. Ей рассказывали очень подробно.

Придон встрепенулся.

– Даже подробно?

– Очень, – серьезно сказал маг, даже очень серьезно. – Со всеми подробностями! Она вообще любит слушать о героях, но в этот раз…

Он умолк, пристально смотрел на Придона. У того вырвалось с таким жаром, что едва не выскочило и само сердце:

– Что на этот раз?

– На этот раз, – повторил маг со вкусом. Он всмотрелся поверх головы Придона, брови его удивленно приподнялись. Придон мгновенно развернулся, плечи напряжены, топор мгновенно оказался в руке, из горла вырвался предостерегающий рык, но маг просто любовался своим отражением в стене дворца за спиной варвара. – На этот раз… гм… на этот раз Итания изволила поинтересоваться чуть больше. Понимаешь, с некоторой, я бы сказал, заинтересованностью.

Придон выдохнул с жаром:

– Правда?

– Истинная, – подтвердил Горасвильд. Он подвигал плечами, поправляя плащ, попробовал смотреть гордо и загадочно, но взгляд задел Придона, лицо мага сразу омрачилось, он повторил уже с неохотой: – Истинная правда. Интересовалась. Ведь герой… У тебя в самом деле есть Сила?

– Сила? – переспросил Придон. – Конечно!

Он напряг мышцы. Черево вздохнул и отвернулся. Чародей с сомнением посмотрел на вздутую грудь, широкие плечи, боевые браслеты на предплечьях.

– И это все?

– А что еще? – удивился Придон.

– А помимо этого…

Чародей брезгливо ткнул пальцем Придона в грудь. Похоже, он ждал, что от его ногтя будет дыра, через которую выйдет воздух, а богатырь уменьшится. Но вместо этого он сломал ноготь, скривился, принялся нянчить палец.

– А, – понял Придон, – ты говоришь о гнусном колдовстве? Но разве это необходимо для честного воина?

Чародей морщился, дул на палец. Черево за его спиной скалил зубы в беззвучном смехе.

– Гнусном? – переспросил Горасвильд. – Для спасения жизни ничего не гнусно или позорно. И для победы. У тебя, как вижу, защиты нет. Совершенно. На что надеешься, герой?

Придон вскинул руку, чтобы чародей лучше рассмотрел могучие мышцы его необъятного предплечья. Пальцы коснулись рукояти топора, что выглядывает из-за плеча, будто настороженно следил за колдуном, извечным врагом честных воинов.

– Как тебе это? Чародей развел руками:

– Ну, если у тебя есть только это…

– Этого достаточно, – ответил Придон гордо.

Он двинулся на чародея, тот поспешно отступил. Придон прошел, задев его плечом. Это было все равно что задеть мешок с грязной ватой. Чародей взмахнул руками, стараясь не упасть, Черево с легким смешком проскользнул мимо, и дальше Придон двигался уже за Черевом, злой и настороженный. К Горасвильду при первом взгляде вспыхнула почти ненависть, потом, когда он сказал про Итанию, ненависть сменилась горячей благодарностью, а теперь снова что-то нехорошее…

Им накрыли стол в небольшой и, на взгляд Придона, чересчур захламленной дорогими вещами и украшениями комнате. Черево ел и пил за троих, Придон насыщался по-артански: с достоинством, не теряя лица, в то время как знатный бер жрал как свинья: быстро, жадно, чавкая и хватая руками лакомые куски.

Молчаливые слуги моментально убирали пустые блюда и приносили новые. Помещение заполнилось запахами ароматного мяса, рыбы. Помня наказ Тулея, никто не пытался даже вносить в комнату вино или свинину, а Черево если и повздыхал о жареном кабанчике, то про себя. Его руки хватали, раздирали, совали в пасть, глаза выпучились, а на полупрезрительный взгляд Придона промычал:

– Тебе что, ты привык… по три дня без еды!.. А я слабый, мне надо есть часто. И много. Придон кивнул.

– Да, такая плоть требует еды.

– Вот видишь!

– А она, возрастая, – добавил Придон, – требует на прокорм все больше и больше. Черево, ты не лопнешь?

Черево поспешно ухватил сладкое пирожное, запихнул его вслед за куском жирного мяса, просипел:

– Вообще-то тебе стоит от меня подальше… Эх, еще бы… молчу-молчу!

– О чем? – спросил Придон.

– Да так, подумал, что всего лишь чашка с вином, а как меняется жизнь!.. Увы мне, приходится с гостями обходить острые углы. С вантийцами не говорить о серой козе, со славами – о зеленом дубе, с артанами – о вине и жареном кабанчике…

Придон посочувствовал:

– Обходишь острые углы – бежишь по кругу. Нет уж, лучше с топором в руках – и прямо!

– Ну, ты в самом деле герой… Придон сказал угрюмо.

– Я хочу увидеть Итанию. Черево схватился за голову:

– Опять…

Придон посочувствовал:

– Очень болит? Ударься головой в стену. Помогает.

– Точно?

– Проверено, – ответил Придон уверенно. Черево посмотрел на него очень серьезно, про артан говорят, что шутить не умеют и шуток не понимают, поколебался, махнул рукой.

– Пойдем. Тцар с охоты вернется завтра-послезавтра.

Уверен, будет счастлив узнать о тебе.

– А Итания?

– Итания принимает гостей… только в присутствии тцара.

Придон проворчал:

– У нас женщины пользуются большей свободой.

– Даже дочери тцара?

Придон чуть запнулся, но ответил твердо:

– Моя сестра свободна. Черево развел руками.

– Я тебе говорил или не говорил, что Итания сопровождает отца на охоту? Один раз только не поехала с ним, и в тот день кабан сбросил его с коня, распорол бок и повредил руку. С тех пор она всегда рядом.


Остаток дня он метался как зверь в клетке. Огромный дворец был тесен, стены сдвигались, а потолок опускался так низко, что становилось трудно дышать. Черево вообще пытался удержать в отведенных для артанина роскошных покоях, прислал молодых рабынь, но Придон не повел в их сторону и глазом. Во дворце, где все дышало Итанией, где он чувствовал ее запах, а краем глаза ловил призрачное движение, словно она оставила медленно тающий след и в пространстве, мог ли смотреть на что-то иное? А все женщины мира – всего лишь что-то иное.

Тогда искушенный в дворцовых забавах бер разрешил пройти тайком к молодому герою знатным дамам. Пришлось потруднее, в арсенале этих оружия и стрел было намного больше, чем у рабынь, что умеют только раздвигать ноги. Пользовались своим оружием эти новые гостьи намного искуснее, благодаря чему из рабынь… а женщины все рабыни, поднялись до нынешних высот.

Придон вспомнил, что в Куявии чуть что – умывают руки, сообщил всем, что пошел их умывать, что за дурацкий и непонятный обычай, но очень удобный: в дальнем помещении, где в металлических чанах протекает горячая вода, он выбил кулаком окно, протиснулся в щель и удрал с огромной высоты, приводя в восторг и ужас всех, кто видел, как варвар спускается по отвесной стене.

Над городом выгнулся черный звездный купол. Половинка луны светила ровно и равнодушно, но мир был серым, несмотря на лунный блеск. Когда прошла городская стража, Придон подивился их серости, ведь в солнечном свете они бы блистали, как деревенские петухи.

Чувствовал себя голым, оставив обе перевязи в своей запертой комнате, даже беззащитным, хотя с его могучими мышцами это звучит смешно.

Блуждая по улочкам, незаметно выбрался к реке, а ниже по течению и вовсе открылась уютная гавань. В ночи жутко чернеют мачты множества кораблей, ночной воздух застыл, как теплая вода в болоте, даже как желе, Придон чувствовал рыхлые комья нечистых запахов, сквозь которые продавливался могучий аромат чистого вольного моря, пахло солью, кожами, сушеной рыбой, просмоленными канатами.

Здесь, вблизи корабельной стоянки, лепились один к другому портовые кабаки, у входа горят факелы, возле одного даже полыхает смола в бочке. Красное пламя рвалось к небу, толпа плясала, орала песни. Придон вышел к теплой воде, в Артании тоже есть море, только северное, часть артан вообще живет на островах, бьют тюленей и ловят семгу, дивную рыбу с нежным красным мясом, однако там нет такой теплой воды, таких крупных звезд…

Он застыл, в небе пронеслась хвостатая звезда, следом показались призрачные драконы, едва уловимые на темном небе, сквозь их тела просвечивали звезды, метнулись в сторону, словно завидели добычу, исчезли. Придон медленно выпустил запертый в груди воздух, и в это время прямо со стороны открытого моря показалась золотая точка, разрослась, превратилась в золотую фигурку.

Не веря глазам своим, он смотрел на юную женщину. Ее ноги с такой стремительностью неслись по волнам, что те успевали схватить ее лишь за тонкие точеные лодыжки. Золотые волосы, сбросив тугую ленту, освобожденно вытянулись за нею в длинный сноп оранжевого пламени, превратились в струю чистейшего золота.

Снова появились драконы, налились плотью, попытались перехватить ее с двух сторон. Она на бегу нанесла незримый удар, словно бы оттолкнув нечто розовой ладошкой… и один из драконов сломался, как от удара исполинского молота. Он замолотил крыльями, брызги от верхушек волн взлетели странно синие, словно горячий яд, а когда рухнула массивная туша, вздыбилась волна высотой в двухэтажный дом.

Золотоволоска неслась быстрее чайки над волнами, никакой волне не догнать, короткая туника переливается всеми цветами, но Придон с холодком видел, что все это цвета металла: от красной меди до холодного серого булата. Она осталась в булате, цвет лишь менялся в оттенках, словно теперь ее тело покрылось ртутью. Ему стало страшновато, когда холодный цвет медленно поднимался к горлу и опускался на длинные стройные ноги.

Рядом с ним остановились еще люди, от них пахло солью и морем, смотрели молча.

– Если превратится в булат, – вскрикнул Придон, – она… уйдет под воду?

На него посматривали искоса, но у варвара сейчас по-детски распахнутые глаза и отвисшая челюсть, самый смелый пояснил робко:

– Это же сама Карна!..

– А что, Карна не утонет?

– Богиня, – объяснили ему. – Как она может утопнуть?.. Она и по дну выйдет на берег…

– Да и не первый раз так носится, – поддержал другой осмелевший голос. – Говорят, когда погиб ее возлюбленный, она не находила себе места… и до сих пор не находит.

Придон попытался представить себе, когда же это происходило, волосы встали дыбом. Это столько столетий, нет, тысячелетий любовь может терзать, истязать? И нет сил забыть?

Осмелевшие гуляки стали приглашать гульнуть с ними, есть свободные девки, есть вино, он отмахнулся и скользнул в тень между домами. Глаза с тоской пробегали по звездному.

небу, почему ночь такая длинная, почему не наступает утро, когда в город вернется Тулей с несравненной Итанией?

Впереди послышались осторожные шаги. Это встревожило, отступил в тень, пальцы опустились на рукоять ножа, застыл. Двое прошли мимо, но вдруг остановились всего на расстоянии вытянутой руки. Придон присел за бочкой, а двое вертели головами, прислушивались. Придон затаил дыхание, эти куявские свиньи худшие из свиней, любой воин уже отыскал бы его по запаху, воздух, как вода в болоте, можно услышать, чем пахнет даже из дома напротив…

Послышался топот ног, в полосу света вынырнул третий, закутанный в тряпки так, что Придон видел только выступающий острый как шило подбородок.

– Ну что? – спросил он быстро. – Не догнали?

– Здесь нет, – ответил один из двоих. – Видишь, дальше площадь, а оттуда восемь улиц…

– По какой ушел, – добавил второй, – поди догадайся… А у тебя?

– Я что-то чувствовал, – сказал третий со злобой. – Ведь был же рядом!

Первый проговорил, как показалось Придону, с облегчением:

– Может, братья, так лучше?.. Мне бы не хотелось иметь дело с человеком, против которого нанимают троих. Третий удивился:

– Ты не боялся один, а что случилось теперь?

– Когда меня нанимали кому-то сунуть нож в ребра, – ответил первый сердитым шепотом, – я знал, что это простой человек. Когда нас троих посылают против одного, то это уже великий воин. Даже если воткнем в него ножи, я слыхивал про случаи, когда уже почти убитый герой, на последних каплях сил, истекая кровью, погнал пятерых убийц, убил всех и только тогда помер!

– И я слышал, – пробормотал второй и пугливо оглянулся. – У нас в Бескидах как-то раз…

– Тихо, – прервал зло третий. – Мы получили деньги, за какие пришлось бы отправить на тот свет половину этого города! Надо сделать все, что от нас ждут.

Медленно двинулись к выходу на площадь, на этот раз осматривались внимательнее, до Придона донесся удаляющийся голос:

– Я бы предпочел денег поменьше, но жертву попроще… Он вышел из засады, покачал головой. Подлый город!..

Глава 2

В тесной комнатке однорукого мага Барвника все светильники были погашены, а свет шел только от самого крохотного на столе. Да и тот прикрыт сверху непрозрачным колпаком. Свет делил лицо мага на две части, нижняя стала похожа на освещенный глиняный горшок. Когда он говорил, губы шевелились, словно он мерно растирал травы для снадобий.

Напротив, на сундуке, примостился Щажард, управляющий всеми делами Куявии, пока тцар изволит развлекаться на благородной охоте.

– Что ты думаешь, – повторил он напряженно, – про этого нового героя? Артанин, а добыл ножны меча бога Хорса! Кто бы подумал? Странный этот мир! Двери все еще взламывают, а не открывают хорошо подобранным ключом.

– Могла, быть просто удача, – сказал старый маг задумчиво. – Он потерял голову… А таким обычно везет. Я раньше задумывался над причинами подобного странного везения… ведь мечтающие только об одной женщине на земле – самые беззащитные существа на свете! Но им удается силой меча захватывать страны, рушить державы, разгадывать тайны, находить пути к пещерам с сокровищами. Или это не везение, а что-то иное…

Щажард прервал, морщась:

– Везение! Конечно же, простое везение. Пока его противник пытается предугадать, какой же прием применит артанин, этот дикарь просто бьет по голове. А такому достаточно попасть один раз…

– А может, в этом и есть мудрость, – сказал Барвник.

Он засмеялся. – Где можно упрощать, там упрощать необходимо. Только глупец наворачивает сложности на простые истины.

Щажард спросил с подозрением:

– Мне кажется, он тебе нравится.

– Очень, – ответил старый маг искренне. – Он чист, как круто сваренное и очищенное от скорлупы яйцо. Он незапятнан, он благороден. И еще: он любит верно, трепетно и нежно. Такими восторгаются даже враги.

– Но не помогают, – пробормотал Щажард. – Сейчас этого благородного и трепетного надо остановить. Но как?

Барвник задумался, бледные губы тронула слабая улыбка. Он покачал головой.

– Есть кое-что… Для меня просто любопытно, а ты, с твоим… гм… твоей находчивостью сумеешь воспользоваться. Щажард сказал нетерпеливо:

– Я не знаю, на что ты намекаешь, и знать не хочу. Я тоже тебя обожаю… так же. По-своему. Понял? Но пока мы с тобой соратники…

– Сообщники, – обронил старый маг.

– Что?

– Соратники и сообщники – не одно и то же, – объяснил однорукий маг рассеянно. – Вот смотри теперь сюда. Внимательно, не отводя взора!

Трясущейся рукой поставил на стол широкую чашу на низкой ножке. В ней слегка колыхнулась маслянистая жидкость, тут же застыла. Щажард решил чуть придвинуть, неудобно тянуть голову на середину стола, но чаша как примерзла. С огромным усилием перетащил на свою половину столешницы. Если бы чаша была доверху заполнена золотом, самым тяжелым из металлов, она была бы впятеро легче.

Барвник наблюдал за ним с бледной усмешкой. Щажард перевел дух, старик не так слаб, как выглядит, стоит запомнить.

– И что же? – спросил Щажард.

– Просто смотри, – сказал Барвник.

Он что-то делал за его спиной, резко запахло псиной, послышалась скороговорка заклинаний. В помещении пронеслись темные тени, пахнуло жаром и запахом горящего леса. В темной поверхности странного масла, что больше похоже на жидкое железо, возникло слабое свечение.

Маг продолжал бормотать, уже громче, настойчивее. В масляной жидкости проступило неясное изображение темной ночной улицы. Долго Щажард ничего не мог рассмотреть, только далекие блики факелов, краешек звездного неба, потом дважды промелькнула вроде бы человеческая фигура. Кто-то шел в тени настолько глубокой, что глаза ломило от всматривания.

– Ну и что? – спросил Щажард.

Барвник не ответил, запах паленого стал сильнее, запахло горящей шерстью. Человек передвигался в тени, наконец впереди выступил освещенный факелами дом. Красивый, богатый. Щажард чувствовал, что уже видел этот дом, но сразу не мог вспомнить, ночью все смотрится по-другому.

Человек не стал подходить к двери, а перемахнул через забор. Все время невидимый глаз следовал за ним, словно над прячущимся летела бесшумная сова и смотрела на него неотрывно. Человек забежал к маленькой боковой двери, отрывисто постучал. Прислушался, снова стукнул трижды, с разными интервалами. Дверь открылась, он шагнул в освещенный проем.

Щажард едва не вскрикнул. В освещенной комнате стояла с факелом в руке Валенсия, одна из знатнейших женщин Куябы, жена покойного володаря Гицула. Мужчина откинул на спину капюшон, распахнул объятия. Женщина выронила факел и бросилась ему на грудь. Мужчина наступил широким сапогом на пылающий факел, наступила тьма.

Щажард откинулся на спинку кресла. Мучительно хотелось видеть, что там дальше, хотя мог догадаться, но этот проклятый варвар затоптал факел, как будто чувствовал, что за ним наблюдают!

В помещении сильно пахло нечистотами. Щажард ощутил подступающую блевотину, сказал грубо:

– Распахни окна!.. Почему такая вонь?

– Таким делом занимаемся, – ответил Барвник. Однако окна распахнул, чистый воздух разбавил запах гнили, пригасил вонь. – Ну что увидел?

– Что показал, то и увидел, – буркнул Щажард. – И давно ты это обнаружил?

– С неделю.

– С неделю? И все это время молчал?

Барвник пожал острыми, как у сидящей птицы, плечами.

– А что особенного? Всего лишь артанин тайком ходит к куявке. Наши страны враждуют, всем известно, что не мешает разным людям дружить, торговать, извлекая для себя немалую выгоду. Это не запрещается. Кстати, практичные куявы из торговли с артанами извлекают выгоды больше, чем артане, это мы все знаем.

– Да при чем здесь выгода, – протянул Щажард. Мозг разогрелся от вихря мыслей, что метались в тесном черепе, как сухие листья во время урагана. – Это же сам Скилл! Наследник престола. Правда, тцар силен и крепок, но он не подлинный тцар, а лишь замещает исчезнувшего тцара, отца Скилла!.. Этот Скилл уже сейчас мог бы предъявить права на престол.

Барвник нахмурился.

– Насколько я слышал об этом Скилле, он даже не заикнется. В Артании, как известно, благородство постоянно состязается с еще большим благородством. Дядя Скилла тут же передаст ему престол, едва Скилл восхочет занять, но сам Скилл, признавая умение дяди управлять страной, предпочитает оставаться у него лучшим полководцем.

Щажард буркнул:

– Зато у нас все полководцы спят и мечтают захватить престол. Как будто страной управлять так же просто, как войском!.. Так что же с этим Скиллом?.. Как использовать наше знание?.. Он нарушает строгие законы…

– Не законы, – возразил Барвник.

– Пусть заповеди, – охотно согласился Щажард. – Заповеди еще строже. Законы можно менять каждый день, а вот заповеди… Скилл нарушает строгие заповеди своих предков! Простолюдинам это как-то прощается, хоть и осуждается, но это совсем недопустимо для благородных. Тем более высших! А выше Скилла практически нет никого… Только чернь уверена, что чем человек выше, тем он свободнее. На самом же деле самые свободные – это беднота, простолюдины. А вот Скилл должен быть безупречным…

По его подвижному лицу пробегали быстрые тени мыслей. Старый маг почти видел, какие из них острые, какие глубокие, какие взяты из самых тайных арсеналов, а какие родились только сейчас, на стыке, на сплаве, от столкновения, как при ударах огнива возникают искры, что могут превратиться в бушующее пламя, от которого побегут люди и звери, а ночь превратится в день…

– Погоди, – напомнил Барвник. – Не увлекайся. Это на потом. Сейчас у нас другая задача. Понеотложнее. Этот Придон добыл ножны с какой-то непонятной легкостью. Говорят, он полностью разрушил одно из укреплений дивов. Вообще стер их с лица земли, так что теперь артане могут напрямую ходить через те земли в Вантит, минуя наши земли.

Щажард поморщился.

– Да, это непредвиденное осложнение. Раньше мы держали в руках все дороги в Вантит. Артанам приходилось платить, единственная дорога проходила в пределах видимости сразу трех башен горных магов. Этот варвар нанес нам урон…

– Но он стер с лица земли дивов, – заметил Барвник. – Может быть, это перевесит?

– Нет, – ответил Щажард. – Не перевесит… Куявия – превыше всего. Но что с рукоятью меча?

– Боюсь, что узнать ее точное место – дело времени. Щажард со злостью ударил кулаком по столу.

– Как мы были уверены, что он не сумеет добыть даже ножны!.. Добыл, гад.

– Боюсь, – сказал Барвник трезво, – что рукоять добыть будет не намного труднее. Здесь ему обещана помощь… Черево обещал ее от имени тцара, дурак.

– Дурак, – согласился Щажард. Маг покачал головой.

– Придумывай. Но подумай и о том, что я тебе показал.

Скилл – нарушитель их освященных богами или традициями законов. Придон – наш враг. Если сегодня же… или завтра Придону показать… а еще лучше – столкнуть его с переодетым Скиллом? Придон в обычаи Артании верит свято. Он готов будет убить…

– Брата?

– Нет ни отца, ни матери, ни брата, – отрезал Барвник, – когда дело касается освященных основ! А здесь Скилл осквернил, с точки зрения правоверных артан, саму святость их веры! Осквернил богов. Придон не просто будет готов его убить, но, возможно, даже постарается убить. Чтобы скрыть позор своей семьи. Убить и сказать, что брат был с важной тайной миссией по выявлению наших сил, но подлые куявы его убили…

– Ну-ну, продолжай.

– Но мы знаем, что лучший воин в Артании – это Скилл. Возможно, он вообще сильнейший на белом свете. Ходят слухи о его необыкновенной матери… Так вот, Скилл, защищаясь, легко убьет Придона. Он вынужден будет убить, потому что Придон честен и не станет скрывать постыдную тайну. Единственный способ заставить его замолчать – это убить. Скилл убьет без колебаний – артане сентиментальны, но жестоки.

Щажард всмотрелся в раскрасневшееся лицо мага. Спросил с неожиданным любопытством:

– Ты знаешь, что руководит мной. Но в чем причина твоей ненависти к этим артанам? Барвник усмехнулся.

– Мои причины поблагороднее. Я, как и артане, больше пекусь о величии страны, чем о своей шкуре или своем животе. Артания гордится своими воинами, своей доблестью, воинским умением, а лучшей защитой своих городов считает не высокие городские стены, а воинскую доблесть. А когда в чести мускулы и острые топоры, то магия презираема, а сами маги изгоняются!. Я не хочу быть изгнанным. Я не хочу, чтобы Придон взял самое большое сокровище Куявии – прекрасную Итанию, потому что это усилит власть Острого Топора!

Щажард подумал, кивнул.

– Да, у тебя причины веские. Если честно, я тебе доверяю больше, чем… себе. Меня интересует только власть. Все остальное у меня уже есть. Если сумею столкнуть с трона этого дряхлеющего льва, то – обещаю! – никто не посмеет преследовать магию в Куявии. Ни Придон, ни кто другой из героев. Мне же магия нужна.

– Знаю, – ответил маг невесело. – Даже знаю, для чего. Но наши интересы совпадают. Так что действуем вместе.

– Действуем, – подтвердил Щажард. – Я даже знаю как.


Дворец спал. Стражи ходили взад-вперед, звякало оружие. Если бы везде такие ротозеи, то всю Куявию можно было бы взять голыми руками. Но на кордонах крепкие воины, словно и не куявы вовсе. Наемники, видать.

Выждав, Придон проскользнул от тени к тени, затаился, а когда страж прошел мимо, покарабкался по стене. Когда это закованное в железо существо топало обратно, Придон был уже на высоте третьего этажа. Правда, луна светит ярко, но куявы и свиньи смотрят на небо только раз в жизни: свиньи, когда их смалят, а куявы – когда наследники на глаза кладут по медной монетке.

Тяжело протиснулся в узкое окно, поставил обратно железные штыри, выправил, как мог. И все-таки не мог отделаться от тревожного чувства, что во дворце что-то неладно. Все-таки похоже, что те трое выслеживали именно его. Но тот, кто послал проследить за ним и убить, явно действует без ведома тцара. Тулею не надо хитрить, он мигнет – и человека не будет. Это кто-то из тех, кто во дворце, кто знал, что он уйдет и будет бродить по ночному городу.

Кто? Он как воочию увидел изумленно-ненавидящий взгляд того крепкоплечего. Вид у куява таков, словно только что прибыл с границы, где дрался с горцами или усмирял возжелавших независимости беричей. Янкерд!

Сон не шел долго, но, когда пришло тепло и мышцы наконец-то расслабились, он сразу обнаружил себя в седле, конь несется по ровной, как стол, степи, руки сжимают самое драгоценное, что есть на свете! Итания тихонько дремлет, доверчиво прижавшись к его широкой груди, тонкие руки обхватили за шею, а золотые волосы треплет встречный ветерок.

– Итания, – прошептал он во сне. – Итания, Итания…

Лунный свет упал на картину, изображавшую покойного тцара на горячем коне. Если бы Придон не спал, он сумел бы заметить, как глаз коня слегка мигнул.

Утром Черево явился радостно возбужденный, белые ручки терлись одна о другую, только что не мурлыкали.

– Итания вернулась? – вырвалось у Придона. Брови Черева взлетели на лоб.

– При чем тут Итания? Я уже поднял на ноги магов всего города! Ломают головы, где может быть рукоять меча.

– А Итания? – спросил Придон настойчиво.

– Итания еще не вернулась, – ответил Черево с раздражением. – Ты можешь о чем-то другом говорить?

– Нет, – ответил Придон честно.

– А думать?

– Тоже нет, – ответил Придон.

Черево посмотрел в его открытые глаза, в лице могущественного бера что-то дрогнуло. Он развел руками.

– Да, тебя уже ничего не спасет. Ладно, Итанию ждем сегодня вместе с тцаром. Так идем или не идем к магам?

Придон вздохнул, тоже развел руками. Мир от слов Черева сразу потускнел, а краски поблекли. Уже тяжелым голосом ответил:

– Если Итании все еще нет, тогда что ж… Пойдем хоть к магам, хоть к…

Черево сказал неодобрительно:

– Что-то не горишь жаждой добыть меч! Я думал, артане все помешаны на славе. А есть, оказывается, помешательство еще опаснее…

Придон вспомнил богиню, бегущую по гребешкам волн.

– Есть, – ответил он со вздохом. – Есть.

– Ты уже позавтракал? – поинтересовался Черево.

– Что? – переспросил Придон. Черево покачал головой:

– Ну, артанин… Ты – пропащий человек. Ладно, пойдем поедим… Или лучше подать сюда?.. Нет, все-таки пойдем поедим как люди.

– А как это?

– Вволю! Всласть. Чтобы дышать было тяжело, чтоб пояс распустить…

Придон поморщился.

– Это не как люди, а как куявы… Ладно, мы в Куявии! Пойдем.

Стол, что называется, накрыли в отдельной малой комнате. Слуги, пугливо поглядывая на грозного артанина, поспешно застелили стол скатертью, быстро натаскали всевозможной еды. Через раскрытые двери Придон заметил стражей с той стороны. Когда слуги поспешно убрались, двери плотно закрылись.

Черево отмахнулся.

– Это чтоб не мешались. Ты ешь, ешь!.. Никакой свинятины. Даже я не ем, чтобы твои религиозные ндравы не ущеблять непотребством.

– Ценю, – сказал Придон сухо. – Исхудаешь, бедолага.

– Ничё, – ответил Черево бодро, – я наверстаю вот этим молодым гусем… Если ты не против.

– Ешь, – разрешил Придон. – Мне хватит этого зайца.

Нежное мясо таяло во рту, а горькие травы разжигали аппетит. Придон ел быстро, молодые кости трещали под крепкими зубами. Даже не кости, а еще хрящи, все сочное, нежнейшее, будто и зайцу не давали побегать, нарастить мышцы и укрепить жилы.

Черево ел капризно, выковыривал самое лакомое, отшвыривал кости с огромными лохмотьями мяса, что не позволил бы себе ни один уважающий себя и богов артанин. Поморщился, когда в дверь неслышно проскользнул слуга, тот пробежал на цыпочках, тонкий и грациозный, как девушка-подросток, почтительно склонился к уху Черева. Придон видел, как шевелились губы, но слов не расслышал. Это бы Тур услышал все… Печаль стиснула сердце. Он вздрогнул, обнаружил, что Черево обращается уже к нему:

– Доблестный артанин!.. Там в большом зале замечены верховный маг и также правитель города и дворца…

– Верховный? – спросил Придон испытующе. – Это кто?

Черево усмехнулся.

– Артанин, твои хитрости у тебя написаны на лице. Ты слишком… простодушен.

– А что, – пробормотал Придон, – какие хитрости… Он смешался, умолк. Черево с удовольствием понаблюдал, как жаркая краска всползла и на уши варвара, засмеялся:

– Ты хотел услышать, кого я назову верховным?.. Без всяких хитростей скажу, что это Барвник. А Горасвильд… пока еще ему в подметки не годится, хотя распространяет слухи о чудесах, которые он творил в тех странах, откуда прибыл.

Придон пробормотал, не поднимая глаз от столешницы:

– Я ничего не имею против, если благородный Щажард и маг Барвник присоединятся к нашему столу.

– Правильное решение, – одобрил Черево покровительственно. – Тем более, что у них есть кое-какие соображения…

Он сделал многозначительную паузу. У Придона вырвалось:

– Об Итании? Черево поморщился.

– Не смеши.

Слуга по его кивку отступил, Придон хмуро тянул из кубка прекрасный охлажденный напиток из давленых ягод. Черево молча дожирал отвратительных жареных червей, наконец в комнату вошел однорукий старый маг, все в том же синем халате до полу, хвостатые звезды спереди, сзади и на боках, за ним с достоинством двигался Щажард, медленный, величавый, с задранной кверху головой, что давало ему возможность на всех поглядывать как бы свысока.

Черево повел рукой на стулья напротив, сели так же медленно и с достоинством. Слуга мигом поставил перед ними блюда, кубки, но оба даже не посмотрели в их сторону. Взгляды были на Придоне, и он, чувствуя их на своей коже, стал пить шумно, кубок опустил на стол с грохотом, захохотал, оглядел их наглыми глазами.

– Ну что, куявы?.. Узнали, где остальные части меча? Старый маг ответил спокойно:

– Никто не думал, что ты… вернешься так быстро. Иначе мы, конечно же, поторопились бы. Но кое-что уже знаем.

Черево в удивлении вскинул бровь, а Придон спросил жадно:

– Что?

– Знаем, – ответил маг замедленным голосом, – где искать не надо… Уже это – знание.

– И немалое, – добавил Щажард строго, ибо Придон морщился все сильнее. – Мы сузили район поисков! Но, правда, осталась почти треть Куявии… Плохо то, что меч был сломан в очень уж давние времена. Не осталось ни записей, ни даже достоверных слухов. Даже боги поменялись дважды или трижды…

Старый маг отодвинул кубок, глаза смотрят в пространство.

– Кстати… а что, если спросить у старого бога? Черево икнул и едва не выронил из пасти горсть недожеванных червяков. Щажард зябко передернул плечами.

– Неизреченного?

– Да, – ответил маг. – Неизреченного.

По тому, как на него посмотрели, Придон ощутил дуновение ледяного воздуха. Подобрался, спросил как можно небрежнее, хотя внутри предостерегающе задергались жилки:

– Что за старый?

Щажард посмотрел на мага. Тот постучал кончиками пальцев по столу, звук был сухой и четкий, зачем-то оглянулся на открытое окно. Голос его разом упал до свистящего шепота:

– Помимо наших богов, куявских, есть и еще один бог…

Его обнаружили в горах, когда было землетрясение. Одна гора лопнула, открылся вход. Пещера огромная, там оказался древний храм… Почти все в нем погибло, прошли тысячи и тысячи лет… Возможно, намного больше, чем тысячи, мы не знаем. Весь мир дивов погиб, но этот спрятанный в горе храм уцелел. И статуя бога сохранилась. Тогдашний тцар велел о ней забыть и не вспоминать, но лет сто назад на Куявию обрушились засухи, наводнения, снова засухи, а зима была настолько долгая и лютая, что волки приходили в села, врывались в дома и ели обессиленных людей… Тогда-то от отчаяния и решились воззвать к этому богу, раз уж свои не помогают. Пять тысяч человек отправились в горы. Вход расширили, затем сотни искуснейших мастеров о