Берсерк

Ольга ГРИГОРЬЕВА

БЕРСЕРК

Не подвергай себя, смертный, невзгодам скитальческой жизни, вечно один на другой переменяя края.

Леонид Таремпский

В чем повинен я? В насилье? В тяжелом ремесле пирата?

Франсуа Вийон

ПРОЛОГ

Дара

Они напали внезапно. Узконосая, просмоленная лодья вынырнула из-за горки и ткнулась носом в берег. Первыми ее заметили играющие на мелководье мальчишки.

— Урмане! Урмане![1] — шлепая руками по бегущим от корабля волнам, заголосили они. Я оторвалась от розовой, с белыми прожилками ракушки и поглядела на пришлых.

Таких больших, похожих на хищных рыб кораблей мы еще не видели. Восхищенно разинув рты, малыши смотрели на сбегающих по веслам бородатых мужиков. Незнакомцы казались странными, но лишь самые несмышленые из нас, громко вереща, кинулись к печищу, а остальные сбились стайкой и продолжали глазеть на диковинный корабль. Я тоже. Пришлые нравились мне.

— Ух ты, какие… — сжимая мою ладонь, прошептал младший брат Савел. — Будто Магуровы[2] воины…

Я даже не взглянула на него. Я еще не доросла до девичьих забав и вместо поневы[3] носила длинную рубашку, но уже умела отличать урманские драккары от наших насадов[4], хотя в Приболотье и те и другие появлялись нечасто. Приходили лишь в поисках укромного местечка, чтоб спокойно залечить раны или залатать дыры в бортах своих плавучих домов. Но эти пришельцы отличались от прежних, а их драккар даже издали выглядел так, что хоть завтра в поход. Зачем же они пришли?

— Дара…

Я обернулась. Помаргивая хитрыми, чуть скошенными к веснушчатому носу глазами, на меня уставился сын Старейшины Вакся.

— Дара, — заискивающе повторил он. — Спроси, чего им надо.

Легко сказать — спроси! При взгляде на чужаков у меня перехватывало дыхание и пропадал голос. Однако мальчишки ждали — как-никак, а я была самой старшей. Еще не хватало показать им свой страх! Тогда прощай мои игры в войну и охоту — засмеют и отправят к остальным девчонкам — нянчить кукол да варить каши из мелкого речного песка.

Я проглотила застрявший в горле ком, шагнула навстречу незнакомцам и неожиданно хрипло выкрикнула:

— Вы кто?!

Урмане не ответили. Они надвигались молча, сосредоточенно, будто глухие, и тогда мне стало по-настоящему страшно. Вспомнились слова матери о злых находниках с моря, но раньше пришлые всегда отзывались на оклик, случалось даже дарили какие-нибудь удивительные подарки, и предостережения матери казались пустячной заботой. До нынешнего дня…

Почуяв неладное, мальчишки сбились вокруг меня и взволнованно загудели.

— Я домой пойду, — сказал кто-то дрожащим голосом.

— И я… . — И я…

— Дара, — потянув меня за руку, жалобно прошептал Савел. — Пойдем, а?

Он был прав, но мои ноги будто вросли в вязкую береговую глину. Дрожащей рукой я отпихнула его:

— Ступай.

— А ты?

— Я потом.

Раньше страх лишь придавал мне прыти, как той весной, когда сумела убежать от разъяренного лося, но теперь я не могла сделать ни шагу. Казалось, урмане не были людьми, и я чуяла это в их плавных движениях, суровых лицах, в мертвых — теперь уже было видно — пазах. «Бежать, бежать, бежать», — колотилась настойчивая мысль, но кто-то, гораздо старше и мудрее меня приказывал оставаться на месте. «Будто дикие звери, они пойдут по твоему следу и отыщут твой дом, — говорил этот голос. — Они пришли за тобой и не отступятся. Умри достойно не предавай родичей. Стой!» И я стояла. Лишь зажмурилась, чтоб не видеть, но, чуя нелюдей, земля вздрагивала под их ногами, и я знала, где они, еще до того, как почувствовала на плече чужую руку и услышала лающий голос:

— Где твой дом?

Сильная мужская ладонь вдавила меня в землю. По колено, по пояс, будто сама Смерть Морена держала мое плечо!

Сопротивляясь ей, я помотала головой.

— Открой глаза, словенская тварь!

Меня швырнули на землю. Знакомый запах травы защекотал ноздри и тут же сменился привкусом тающей во рту крови, но боли не было, только страх.

— Где твой дом? — снова спросил чужак. Я всхлипнула, сжалась в комок и прикрыла голову руками. Сапог урманина отбросил меня к кустам. Ветви старого ольховника ударили по лицу, какой-то сук пропорол кожу и вонзился в бок. Я закричала. Мне хотелось позвать на помощь мать или отца, но страх спутал слова и вырвался наружу пронзительным звериным воем.

Урмане гомонили. Я приоткрыла глаза. Тот, что бил меня, — высокий, бородатый воин, с темными волосами, — рычал и рвался к моему убежищу, а другие останавливали его и указывали в сторону нашего печища. С берега не было видно плоских, поросших травой крыш и ухоженных лядин, но примятая сбежавшими мальчишками трава ясно указывала чужакам путь. Теперь я не сомневалась, что именно о таких находниках рассказывала мне мать, не пуская к реке…

Пятясь, я залезла под свисающие до земли зеленые ветви ольховника.

— Нет! Она покажет мне дорогу! Сама! Вырвавшись из державших его рук, чернобородый потянулся ко мне. Склоненное лицо урманина побагровело и стало похожим на большую, красную свеклу. Я забилась так глубоко, что ему пришлось встать на колени. Наверху гортанно засмеялись. Должно быть, приятелям чернобородого казалось смешным видеть его на коленях. Разозлившись, он коротко выругался. Его растопыренные пальцы шарили по воздуху возле самого моего лица. Одурев от страха, я по-волчьи взвыла и вцепилась в них зубами. Стать бы мне настоящим волком! О-о-о, тогда этот проклятый чужак дорого заплатил бы за мой страх, но я оставалась всего лишь маленькой славянской девочкой. Что привычному к ранам воину мои укусы? Урманин вытащил меня из укрытия и ударил по губам рукоятью меча. Зубы не разжались — раскрошились… В глазах потемнело. От второго удара я еще успела прикрыться, но потом они посыпались так часто, что прикрываться уже не имело смысла. Сквозь шум в ушах я слышала одобрительные выкрики урман, а за кровавой пеленой различала их искаженные лица. Боль, страх и стыд были невыносимы, и мне захотелось убежать от злых, так похожих на людей морских духов, вернуться к людям, туда, где согреют, утешат, уймут боль. Призывный голос матери заглушил хохот урман, ласковая рука отца выплыла из кровавой завесы и поманила к родному порогу…

Я поползла домой. Не помню как… Временами мокрая, словно после дождя, трава сменялась глинистой жижей, а по плывущим перед глазами кустам я узнавала знакомые места — самый чистый ручей в Приболотье, из которого брали воду для лечения хворей в животе; похожая на звериную, извилистая охотничья тропка; утоптанный овражек у ворот…

— Мама, — цепляясь за городьбу, позвала я и провалилась в темноту.

Разбудил меня острый запах беды и гари.

— Убийцы! Звери! — выскочив из плотной дымовой завесы, завопила какая-то седая женщина.

Я знала ее или, как теперь казалось, ее младшую сестру — веселую молодую с широкой улыбкой на округлом лице, ту, которая по праздникам угощала ребятню сладкими пирогами с черникой…

Я не успела сообразить. Высокий беловолосый урманин метнулся к ней и легко, будто играя, поддел мечом.

Раскинув руки и безумно вращая выпученными глазами, седая баба взмыла в воздух, а потом охнула, скрутилась комок и упала в пыль. Урманин пнул ее, порыскал вокруг, но, не заметив меня, нырнул в дым — искать новую жертву.

— Мама! — закричала я.

Все кричали. Громко и зло выли урмане, тонко голосили женщины, и отчаянно орали мужики, понимая, что уже не в силах спасти детей и жен. Не знаю, как в этом многоголосии мать различила мой слабый призыв, но она услышала, вынырнула из пелены дыма и, округлив рот, кинулась ко мне.

вернуться

1

Норманны, викинги.

вернуться

2

Магура — в славянской мифологии небесная дева-воительница, дочь бога Перуна. Второе имя Магуры — Перунница.

вернуться

3

Верхняя женская одежда (для девушек вышедших из детского возраста).

вернуться

4

Типы древних кораблей.

Она не добежала всего шаг — споткнулась и упала совсем рядом. Не понимая, что произошло, я поползла к ней и услышала над головой хриплый, больше похожий на ворчание зверя смех.

— Дочень… — жалобно выдохнула мать, уставилась мимо меня остекленевшим взором и застыла. Она была гордой женщиной и, почуяв приближение смерти, посмотрела в глаза своему убийце. Я тоже взглянула на него.

Убийца мамы оказался совсем мальчишкой, даже моложе Пареты — нашего соседа, и окровавленный меч в его руках выглядел странно тяжелым. Приплывшие на черном драккаре урмане все, как один, были сильными взрослыми мужчинами, а этот — хлипким подростком. Как он очутился здесь?

— Хаки!

Мальчишка оглянулся.

— Хаки! — опять позвали его. Мгновение он глядел на меня, словно размышлял: прикончить это недостойное, копошащееся под ногами создание или нет, но потом легонько пихнул меня мечом в бок и, коверкая словенскую речь, выдавил:

— Ты — моя!

Отупев от горя и страха, я кивнула. Довольно оскалившись, мальчишка схватил меня за ворот и куда-то поволок.

Мама! — слабо сопротивляясь его уверенным движениям, позвала я. «Она мертва», — ответил внутри кто-то чужой. Мертва?! А как же я?! Как же мое родное печище?! Мой холм с елочками, моя Невка с глиняными отмелями, моя насквозь пропитанная запахом хлеба и звериных шкур изба?!

— Пусти! Дурак! Пусти!

Забыв о боли, я вырвалась и кинулась в дым, туда, где совсем недавно стоял наш дом. В угаре я не различала лиц, но все родичи лежали на земле и не отзывались на мои крики. Я узнавала их на ощупь, по одежде, по подвескам, по пряжкам на поясах, шейным гривнам, кокошникам и шитым бисером кикам. Тетка — материна сестра — самая красивая девка в Приболотье, лежала, широко раскинув ноги и прикрывая подолом странно вздувшийся живот. Возле с дубинкой в руке ничком замер Ани — мой брат по отцу. Трясущимися пальцами я ощупала его шею, но, не отыскав лица, окунула ладонь в теплое, липкое месиво…

Мальчишка-урманин нагнал меня у порога нашей пылающей избы, что-то завопил и, ухватив за шкирку, потянул прочь. На ходу он добивал еще шевелящихся людей и ругался, но шум пламени заглушал его слова. Да и услышь я их — вряд ли поняла бы. Ощущение потери и отчаяние заполонили меня, не позволяя даже задуматься над произошедшим.

— А-а-а, это упрямая словенская сучка — Грубый голос напомнил мне о недавней боли и заставил сжаться в тягостном предчувствии. Чернобородый…

Одной рукой он потянул меня из рук мальчишки, а другой вытащил из ножен меч. В красных воспаленных глазах викинга плясало пламя. Чуя в смерти спасительный выход, я запрокинула голову, но мальчишка дернул меня обратно и что-то отрывисто рявкнул. Безумные глаза чернобородого впились в его лицо, спустились по тонким рукам к зажатому в кулаке оружию и презрительно сощурились. Пронзившая меня радость пересилила страх. Чернобородый убьет нахального парня! Убийца моей мамы падет от руки своего же родича!

Но чернобородый и не подумал драться. Он ухмыльнулся, опустил меч и, хлопнув мальчишку по плечу, направился к лодье.

Убрав оружие, тот гордо вскинул голову и улыбнулся:

— Трор признал мою силу!

Я слизнула с подбородка "кровь и не удержалась, чтобы не прошипеть:

— Мерзкий волчонок…

Мне казалось, что мальчишка не услышит, однако он скосил голубые, будто льдинки, глаза, схватил меня за волосы, сбил с ног и поставил на колени..

— Я —из рода Волков, — закричал он, — а ты из рода рабов. Я буду иметь за тебя золото. Орм скажет, сколько ты стоишь…

Подошедший белобрысый урманин что-то недовольно сказал, и мальчишка смолк. То ли ему не понравилась назначенная за меня цена, то ли понял, что разговаривать с рабой, пусть и погодкой, недостойно. Он отвернулся и двинулся прочь, а Белоголовый Орм поднял меня на ноги и подтолкнул к реке. Глотая слезы, я побрела вниз с холма, и только у самой воды заметила развешенные по бортам драккара цельные медвежьи шкуры. «Берсерки» — всплыло в памяти. Так мама называла морских разбойников, которых не брали ни меч, ни огонь, потому что они не чувствовали боли. Берсерки считались самыми безжалостными воинами и вывешивали на своих драккарах шкуры, содранные ими с живых медведей. Стали понятны и слова мальчишки: «Я из рода Волков», и необъяснимая необузданная ярость урман. Берсерки мало кого оставляли в живых. «А ведь я повела их в печище, — мелькнула запоздалая мысль. — Я виновата…»

Хаки

Весной мне выпала большая честь — Белоголовый Орм взял меня в хирд[5].

Когда-то очень давно Орм ходил в походы с моим дедом, Хаки Волком. Но однажды в стычке с данами[6]. Дед погиб, а из четырех Ормовых драккаров уцелел лишь один — «Акула». Это было еще во времена конунга[7] Харальда Прекрасноволосого.

С тех пор Орм по-прежнему называл себя свободным хевдингом[8] и ходил в походы сам по себе, присоединяясь то к одному, то к другому союзнику. Он провел в море всю жизнь и уже давно забыл, где его настоящая родина, но в любой земле находились его родичи, готовые приютить и накормить. Орм улыбался им и щедро одаривал, но никому не доверял.

"Огненная пляска Скегуль[9] чаще всего порождается рукой друга", — говорил он. Если доводилось ночевать у родни, он ложился спать возле дверей и внимательно следил, чтоб они не были заперты. За это его прозвали Орм Открытая Дверь. А я с малолетства звал его отцом. На самом деле моим отцом был Льот Высокий, но он погиб у берегов Унгараланда в тот самый миг, когда мать произвела меня на свет. Белоголовый Орм взял мою мать в жены и усадил меня на колено, признав своим сыном. Потом у меня появились братья — Арм и Отто Слепец, но все же, возвращаясь из походов, Орм не забывал привозить мне диковинные подарки — мечи, дротики, блестящие шлемы и кривые ножи. Белоголовый был могучим воином, и уже трех лет от роду я понял, что никто не осмелится встретиться с ним в открытом бою.

— Почему отца все боятся? — донимал я мать. — Почему другие страшатся выходить в море и на трех драккарах, а он уходит на одном и всегда возвращается?

— Потому что он — воин Одина[10], — отвечала она, попутно нагружая меня ведрами для воды или дровами, которые нужно было перенести к печи. — Он из рода Волков.

— Что значит «из рода Волков»?

— Придет время — узнаешь, ведь ты тоже — Волк… И я узнал. В один из холодных зимних вечеров, когда даже тепло очага не согревало промерзших постелей, Орм разбудил меня, вытолкал из избы и жестко сказал:

— Великий бог Один подал знак. Я не властен назначать тебе учителя. Ступай и сам отыщи того, кто станет тебя учить.

Мне было холодно сидеть полуголым на мерзлой, чуть припорошенной колючим снегом земле, а от непонятных отцовских слов сдавливало сердце. Надеясь, что Белоголовый всего лишь перепил меда и вскоре образумится, я попытался проскользнуть обратно в избу, но он отшвырнул меня назад.

— Холодно! — кутаясь в шкуру, осмелился выдавить я.

— Найди себе одежду и кров, — равнодушно ответил Орм.

— Но я хочу домой.

— Я не знаю, где твой дом.

Желтые глаза викинга бесстрастно взирали мимо меня, а нога стояла на пороге.

— Ты гонишь меня? Орм засмеялся.

— Нет, порождение Волка. [11] Я пытаюсь позвать тебя, — сказал он и захлопнул дверь.

Трясясь от холода, я до света просидел у порога, а на заре из избы выскочила мать. Она поспешно сунула мне узелок с едой, пару лыж и зашептала:

— Ступай к Ульфу Круглоглазому в Уппсалу[12] Иди… — Она подтолкнула меня в спину и скрылась в избе. Я не знал, зачем мать послала меня к Ульфу, но почувствовал, что отныне у меня нет дома.

вернуться

5

Дружина у скандинавов.

вернуться

6

Датчане.

вернуться

7

Король, правитель у древних скандинавов.

вернуться

8

Вождь, предводитель.

вернуться

9

Имя одной из мифологических скандинавских дев-воительниц валькирий. Пляска Скегуль — пожар.

вернуться

10

Верховное божество в скандинавской мифологии.

вернуться

11

Берсерки часто отождествляли себя с животными — волк, медведь и т.д.

вернуться

12

Один из центральных городов Швеции в Х веке.

До Уппсалы было три дня пути. В первый же день я съел все, что собрала мать, но попутный ветер и ясная погода спасли меня от голодной смерти. Навек разлученные солнце и луна благосклонно освещали дорогу, и я очутился в доме Ульфа голодный, продрогший, но живой и невредимый.

Круглоглазого совсем не удивило мое появление.

— Я ждал тебя, сын сына Волка, — пропуская меня в большой, наполненный людьми дом, сказал он.

Ульф был бондом[13], сидел на своей земле и не ходил в походы, но и в Норвегии, и в Свее[14] говорили, будто

Oн знает много чудес и даже тайно беседует с богами. Разумеется, ему было известно, кто я такой.

— Ты пришел обрести силу рода Волков, — недобро улыбаясь, сказал он. — Белоголовый хочет этого. Он уверен, что ты достоин, но скажи — хочешь ли этого ты сам?

Обрести силу? Конечно, я хотел! Орм, мой приемный отец, был берсерком из рода Волка и дед тоже, следовательно, и я — Волк по праву, но воином Одина нельзя родиться. Чтобы стать берсерком, нужно пройти через страшные муки, приучая себя есть удивительные крапчатые грибы, которые когда-то прикоснулись к телу великого Одина. Не всякому удается проглотить хоть маленький кусочек, но к тем, кто вынесет боль, тошноту и позор, рано или поздно придут сила и неуязвимость.

— Да и сможешь ли ты? — оглядывая меня, усомнился Ульф. — Может быть, тебе лучше вернуться домой?

Домой?! К нытикам-братцам, к усталой и вечно занятой матери, к ведрам с водой ,и вонючим, блеющим стадам коз?! Нет, ни за что!

— У меня нет дома, — сказал я колдуну, — и я хочу стать берсерком.

— Будь по-твоему, Волчонок, будь по-твоему, — вздохнул он и указал мне в темный угол избы. — Пока ты будешь жить здесь.

Так я остался в доме Ульфа. Изо дня в день колдун тщательно взвешивал на ладони крошечные кусочки крапчатых грибов и заставлял меня есть их. Я жевал, проглатывал, плакал от боли и впивался зубами в подстилку, а Круглоглазый усаживался рядом и бормотал какие-то чудные заклинания. Они напоминали полный тоски заунывный волчий вой. Мне хотелось зажать уши и бежать как можно дальше. Сколько это продолжалось — не знаю, но однажды, заглушенное болью, это желание пропало. Я вслушался в монотонное пение и начал разбирать слова.

— Ты сын Волка и дитя Одина, — выл Ульф. — У тебя два тела и два имени, два языка и два сердца. Твоя сила неуязвима. Огонь опаляет звериную шкуру, но не трогает человечьей плоти, железо рубит плоть, но не устрашает волчьего сердца. Ты могуч, как Фенир[15], коварен, как Локи[16], и яростен, как Тор[17]… Твой век на земле короток, и ночь — твоя мать, а море твой брат…

И тогда я почувствовал! Неведомая раньше сила влилась в мое тело. Скорченные в судороге руки покрылись шерстью, из скрюченных пальцев высунулись черные когти. Нюх стал неожиданно чутким и ощутил рядом запах человека, в уши влилось многоголосие ранее неслышных звуков, а мир раскрошился на радужные осколки и вновь собрался, но уже совсем иначе. Ульф в нем был вовсе не Ульфом, а большим бурым медведем с белыми отметинами на мохнатых лапах, а его-жена Свейнхильд — узкомордой рыжей лисицей.

Заметив перемену во мне, Ульф-медведь совсем не испугался, лишь буркнул:

— Вот ты и переступил черту, маленький Волк. Теперь ты знаешь, каково быть зверем. Но помни — могущество Одина делает тебя неуязвимым лишь на краткий миг, а потом ты вновь обретешь слабость человека. Используй этот миг, чтоб вдосталь насытить свой неутолимый голод, свою жажду вражьей крови! Не теряй ни мгновения, поскольку, живя за двоих, ты вдвое укорачиваешь отпущенный тебе Норнами[18] срок. Покажи Одину, что ты достоин и в смерти называться его воином.

А потом все померкло, смазалось, закружилось, и Ульф снова стал Ульфом, а Свейнхильд — невысокой рыжеволосой бабой с живыми глазами-бусинами. Пожалуй, только это и осталось в ней от красавицы лисы.

С того дня я перестал чувствовать боль от чудодейственных грибов.

— Скоро тебе будет хватать лишь их запаха, чтоб разбудить в себе неуязвимого и могучего зверя, — обещал старик. — Но когда понадобятся настоящая сила и ярость — гляди не ошибись. Съешь слишком много — уйдешь в царство мертвых, к синекожей Хель[19], слишком Мало — понапрасну потратишь милость Одина. Летом эти грибы легко найти в любой земле, а на зиму высуши несколько и носи на поясе, в мешочке, как это делает твой отец, Белоголовый Орм.

Теперь, зная, каков Ульф на самом деле, я слушал его с большим вниманием. Оказалось, что в юности Круглоглазый был могучим воином из рода Бирсов — медведей, но однажды, желая достичь наибольшей силы, он съел очень много крапчатых грибов и надолго ослеп. А когда вновь прозрел — отказался от участи берсерка. «Слепой видит больше зрячего, и я увидел слишком многое, чтоб проливать чужую кровь, — оправдываясь, говорил он. — Да и кто бы учил вас, детей Волков и Медведей? Сила Одина укорачивает нити Норн, и навряд ли найдется хоть кто-нибудь, знающий это лучше меня». Я не спорил с Круглоглазым. Понемногу он научил меня владеть тяжелым мечом, метко кидать копье и топор, и, когда весной вернулся Орм, я был готов.

В ту весну Орм присоединился к хирду Золотого Харальда — племяннику конунга данов. Орм сговорился пойти с ним в поход за третью часть всей добычи, и мы вышли в море.

До этого я не представлял, что мир так огромен. Мы шли и шли, то теряя в тумане паруса драккара Золотого Харальда, то обнаруживая их совсем в другой от ожидаемой стороне. Когда морской великан Эгир варил шторма в своем подводном котле и грозные валы швыряли драк-кар на скалы, я слизывал с ладони данные Ульфом грибы и греб наравне со всеми, силясь не думать, что потом руки отяжелеют, а содранные ладони будут болеть от малейшего прикосновения. Хирдманны Орма не жалели меня, но я и не ждал жалости. Бог моря, старый Ньерд, бережет лишь тех, кто достойно борется с яростью бушующих на дне великанов…

Со мной рядом гребли Трор Черный и Эрик, сын Льорна из Нидароса[20]. Эрик давно ушел из своей страны и принес клятву верности моему приемному отцу. Раньше он служил норвежскому конунгу Трюггви, но, когда сыновья Гуннхильд убили Трюггви, он сбежал от убийц и поклялся возвратиться в родной фьерд лишь для мести.

Я напомню этим пожирателям падали, — напившись меду, кричал он, — Трюггви и его сына!

Об Олаве, сыне конунга Трюггви, ходили разные слухи. Кто-то говорил, что мальчишка скрывается от убийц отца в Дании, кто-то намекал на его смерть, а некоторые убежденно твердили, будто малолетний сын Трюггви был продан в рабство. Мне же до мальчишки Олава не было никакого дела. Море заворожило меня. Скальды[21] называли его «Родиной выдр», «Дорогой крачек» или «Лебединой тропой», но все эти названия меркли перед его подлинным величием. Серые, издали напоминающие спины горбатых китов волны катились друг на друга и, сходясь у борта драккара, вздымали его столь высоко, что, казалось, мачта протыкает бережно поддерживаемое сказочными карликами небесное одеяло. Иногда с высоты морских гребней я различал темную полоску берега.

Той весной мы ходили в разные страны. О некоторых я знал из рассказов Ульфа или Орма, а другие видел впервые, и там Орм приказывал грести осторожно, будто выслеживал добычу, а мы надевали жесткие кожаные куртки — чтоб нежданная стрела из прибрежных зарослей не достала смертоносным жалом до тела.

вернуться

13

Свободный крестьянин-землевладелец в Скандинавии.

вернуться

14

Швеция.

вернуться

15

Фенир — одно из хтонических чудовищ в скандинавской мифологии. Огромный волк, заманенный богами в яму на краю мира и там скованный цепями.

вернуться

16

Локи — бог коварства и лжи.

вернуться

17

Top — в скандинавской мифологии бог поединков.

вернуться

18

В скандинавской мифологии старухи — пряхи судеб.

вернуться

19

Хель — в скандинавской мифологии — великанша, правительница царства мертвых.

вернуться

20

Крупный город в Норвегии в Х веке. Теперь он называется Трандхейм.

вернуться

21

Скандинавские поэты-сказители.

К концу лета Золотой Харальд отправился в Данию, где и остался на зиму, а Орм двинул свой драккар к родным берегам. При благоволении Ньерда до Уппсалы оставалась всего пара коротких переходов, когда налетевший ураган погнал нас по Восточному пути к Гардарике, которую многие называли Русью. Мы сопротивлялись изо всех сил, а Эгир Длинноногий даже сломал весло, но разве станешь спорить с богами? Этого не пытался сделать даже Орм.

— Быстрее, быстрее, — подгонял он утомившихся гребцов и в поисках укрытия оглядывал летящий навстречу берег. Беспокойные волны мотали драккар из стороны в сторону, мешали грести и, заливая настил, под которым хранилось оружие, смывали в объятия морского великана Эгира богатую добычу. Пожалев ее, Орм велел войти в реку.

— Пойдем в Нево[22], — решил он. — Переждем там шторма и вернемся.

После ветреных морских просторов плыть по реке было легко и удобно. Длинноногий промерял глубину и указывал Сколу Кормщику на опасные мели. Я уже расслабился и подставил лицо поздним солнечным лучам, когда из-за речного поворота выскочила большая лодья с серыми парусами. За ней виднелись еще две такие же.

Избегая схватки, Орм повернул в полузаросшую речушку. Конечно, ему было виднее, когда нападать, а когда убегать, но столь позорный поступок возмутил многих.

— Не пристало нам так себя вести, — лениво шлепая веслом по тихой воде, бурчал Трор. — Уж лучше погибнуть в жаркой забаве Скегуль, чем прятаться, подобно трусливым зайцам.

Мне тоже было обидно. Как могли какие-то жалкие лодейки устрашить Орма?! Мы были детьми Волка, излюбленными воинами богов и бежать пристало не нам, а нашим врагам!

— Что с тобой, Хаки?

— Разве я учился у старого Ульфа игре в прятки? — спросил я.

Орм сощурил желтые, будто янтарь, глаза:

— Вижу, ты учился всему, кроме послушания! Его рука взметнулась, пальцы сжались в кулак, но мне не пришлось уворачиваться. Черный Трор перехватил его запястье до того, как кулак успел опуститься, и, отведя руку ярла[23] в сторону, угрюмо признал:

— Хаки прав, Орм. Негоже бить родича за правду.

Отец сверкнул на него глазами, однако в драку не полез.

— Ты глупее курицы, Черный! — прошипел он. — Хочешь драться? Думаешь, Вольдемар, конунг Гардарики[24] простит нам смерть своего воеводы?

— Воеводы? — Лицо Трора вытянулось.

— Да, воеводы Сигурда, родича погибшего Трюггви! Иль ты не слышал, что Сигурд уже давно служит конунгу Гардарики? Может, ты не признал его лодей? Мы можем победить, но после этого придется забыть о землях эстов, вендов и бьярмов. Вольдемар берет с них дань и держит крепко, будто железной рукавицей Тора. Его врагам нет удачи на этих берегах!

Он оттолкнул опешившего хирдманна, прошел мимо притихших викингов на корму и, мгновение помедлив, произнес:

— Но дети Волка не прощают обид. Мы возьмем с Гардарики плату за унижение.

Лица викингов просветлели, и у меня на душе полегчало. Отец вовсе не струсил, а с мудростью настоящего хевдинга все продумал заранее.

— Эй! — крикнул с носа зеленоглазый Фрир. — Глядите!

Орм одобрительно кивнул:

— Мудрый Один услышал мои слова. Он посылает нам добычу и возможность отплатить конунгу Вольдемару за унижение. Вперед, дети Волка! — и указал на замершие на отмели маленькие детские фигурки.

Напали мы, как всегда, молча. Дети даже не успели всполошить словенскую деревню, поэтому мы ворвались в открытые ворота, будто ураган. Только Черный со своими людьми немного задержался на берегу. Перепрыгивая через кочки и стараясь не отстать от Орма, я слышал его раздраженный голос и жалкие вскрики его жертв. Трор, как и мой учитель Ульф, был из рода Бирса — медведя. Он необычайно легко приходил в ярость, зато трудно останавливался. После жарких битв День, а то и два Черный неподвижно лежал на настиле «Акулы» и стонал. Но в бою ему не было равных. Это им добытые шкуры украшали борт нашего драккара…

Бой оказался на диво легким, а добыча малой, но гнев воинов улетучился, и Орм уже не опасался бунта. Каждый мог похвалиться каким-либо приобретением, и только я ничего не успел раздобыть. Золотые украшения, одежды и меха меня интересовали куда меньше, чем сама схватка, — ведь только в бою я становился ловким и могучим Волком. [25] Но возвращаться без добычи не хотелось, и тут под ноги подвернулась сопливая словенская девчонка. Сперва я не заметил ее, но, когда из объятого пламенем печища выскочила растрепанная женщина и, протягивая вперед руки, побежала прямо на меня, я почуял неладное, опустил взгляд и увидел тощую, жалкую, в разодранной рубахе, с кровавым месивом вместо рта девчонку. Немного подумав, я решил, что уж лучше такая добыча, чем вовсе никакой, и, ухватив словенку за шиворот, поволок, ее к драккару. Сперва она почти не сопротивлялась, а затем, будто обезумев, вывернулась из моих рук и бросилась к горящим домам. Не знаю, что разозлило меня больше — ее желание сбежать или собственная оплошка, — но, не слушая окриков Орма, я кинулся за ней. А нагнав, понял, что больше она не побежит — ее взгляд стал потерянным и равнодушным, как у всех ранее виденных мной рабов. Такие не убегали…

— А-а-а, словенская сучка! — Огромная лапа Трора потянулась к моей добыче.

— Убери руки, Медведь! — заявил я. Черный заворчал, однако не стал спорить, похвалил меня за смелость и отошел. Зато Орму моя добыча не понравилась.

— Ты зря взял рабыню, —неодобрительно скривился он. — Девчонка из словен, а они не прощают. Послушай совета — продай ее, чем быстрее, тем лучше.

Я так и намеревался поступить. После слов отца словенка стала раздражать меня. Хуже всего был ее пристальный, постоянно следящий за мной взгляд. Если б не он, девка была бы замечательной рабой — тихой и послушной. Она выполняла все, что я требовал, и не кричала, даже когда Трор ради забавы пинал ногой ее разбитые губы.

— Покажи, как ты боялась нас, — приговаривал он. — Закрой глаза…

Черный любил рассказывать, как во время нашего набега, зажмурившись и трясясь всем телом, девчонка стояла перед ним на берегу. Трор считал, что она попросту оцепенела от страха, и находил ее тогдашний вид, очень забавным.

— Ну-ка, мразь, зажмурься! — поигрывая топором, приказывал он, но девчонка упорно не закрывала глаз. Даже ночью она смотрела на меня, словно желая как следует запомнить.

— Говорил тебе — убей эту дрянь, — упрекал меня Орм. Я не мог понять, почему отца так заботила маленькая вонючая, то и дело харкающая на настил кровавыми сгустками раба, но его суровый тон вызывал опасения. «Подарю ее матери, — думал я. — Пусть делает с ней что пожелает». Мне нравилось представлять счастливое лицо матери и завистливые взоры еще не доросших до походов братьев, однако Один распорядился моей добычей иначе.

За два дня пути девчонка так ослабла, что едва могла оторвать голову от настила, и я не считал нужным связывать ее. Не связал и возле земли эстов, там, где с драккара можно было разглядеть кусты и коряги на отлогом берегу.

Тот день ничем не отличался от предыдущих. Как обычно, словенка лежала, прижавшись спиной к борту, и не сводила с меня тусклых синих глаз. Ее пристальный взор мешал мне грести, а движения становились какими-то неуверенными и медленными. «Уж не колдунья ли эта малолетка?» — подумал я и тут услышал вскрик Трора. Бросив весло, Черный вскочил и кинулся к корме.

— Держи ее! — перепрыгивая через головы гребцов, орал он. Я тоже оставил весло и посмотрел в его сторону. От неожиданности увиденного мне захотелось зажмуриться. По-прежнему не спуская с меня безумного взгляда, пошатываясь и сплевывая кровь, словенская девчонка стояла на ногах! Как она поднялась — ведали лишь боги, но она не просто стояла, а пыталась столкнуть свое непослушное, изувеченное побоями тело в море. С ее закушенной губы на доски настила капала кровь, ноги дрожали, но она упорно не оставляла своих попыток перекинуться через навешенные по борту щиты. Трор протянул руку.

вернуться

22

Старинное название Ладожского озера.

вернуться

23

Ярл — скандинавский вельможа (боярин).

вернуться

24

Речь идет о киевском князе Владимире Святославовиче Красное Солнышко. Здесь его имя и титул переделаны на скандинавский лад. Гардарикой скандинавы называли Русь.

вернуться

25

В бою берсерки не чувствовали боли или усталости, но после боя наступало бессилие. Оно так и называлось бессилие берсерка.

— Нет! — Девчонка дернулась и нелепо, будто тряпичная кукла, перевалилась через борт. Мелькнули занесенные вверх тонкие руки, тело изогнулось, но глаза все еще смотрели на меня. Окровавленный рот девчонки приоткрылся и что-то каркнул. Волна качнула «Акулу» и вытолкнула словенку за борт. Опоздавший Трор зло ударил кулаком по глухо загудевшим щитам:

— Ушла, гадина!

Орм подошел к нему, поглядел в темную, поглотившую тело рабыни воду и хмуро пробурчал:

— Пусть Эгир возьмет от нас этот подарок. Я ждал этого. Девчонка умрет, а нас ждет долгий путь. Не позволяйте же своим рукам лениться!

Никто и не собирался возражать. Словенка была не такой уж и ценной добычей, чтоб сожалеть о ней, но, проходя мимо меня, Орм покосился в сторону и сжал губы. Это означало крайнюю озабоченность.

— Что тревожит тебя, отец? — спросил я. Он помотал белой головой:

— Мне не понравились ее предсмертные слова. Словене упрямы и горды, а их обещания тверже камня.

Я улыбнулся. Девка вовсе не показалась мне гордой или упрямой. Хотя ее желание умереть свободной, а не прозябать в рабстве заслуживало уважения.

— Что же такого страшного она сказала? — давясь смехом, пробормотал я.

— Она поклялась найти тебя! — неожиданно резко ответил Орм и, уже берясь за свое весло, громко повторил: — Найти и отомстить!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НЕВЗГОДЫ СКИТАЛЬЧЕСКОЙ ЖИЗНИ

Рассказывает Дара

Морской Хозяин не взял меня. То ли попросту не приметил, то ли показалась ему слишком слабой и хилой, но, как бы там ни было, я очнулась на берегу. И не одна… Кто-то заботливо подложил Под мою спину старый плащ и куда-то тащил. Вдали шумело море, меня трясло, будто в лихорадке, а тело болело и сводила судорога. Я пересилила боль, повернулась и принялась сползать с плаща. Лучше умереть в кустах от ран и голода, чем вновь очутиться в плену!

Мое движение заметили, остановились. Незнакомцы оказались совсем еще мальчишками. Хаки-берсерк научил меня бояться мальчишек. Я закусила губу, но, похоже, незнакомцы не собирались меня бить. Они выглядели скорее обеспокоенными, чем озлобленными. Один, чуть повыше ростом, в длинном сером плаще из сермяги, склонился и что-то спросил. Я не ответила. Не хотела, да и не поняла его слов. Задумчиво почесывая затылок, он отошел и принялся толковать со своим спутником — всклокоченным голубоглазым парнишкой, в рубахе из синей крашенины и широких холщовых штанах. Пользуясь заминкой, я снова попыталась уползти.

Земля качалась, изувеченные пальцы не желали цепляться за траву, но могучий Перун[26] дозволил мне выжить лишь затем, чтоб смыть позор и отомстить подлым, разорившим мое печище находникам. Но это потом… А нынче главное — сбежать.

— Ты — словенка? — произнес звонкий мальчишеский голос.

— Нет, Только не это… — простонала я. Опять урманин?! Только они умеют так коверкать словенскую речь!

— Как тебя зовут? Откуда ты? — сказал другой голос, мягкий и напевный.

«Так говорят эсты», — вспомнила я.

«Вон и Адальсюсла, земля эстов» — держась за тяжелую рукоять весла, говорил Чернобородый Трор. Когда это было? Ах да, перед тем как я захотела умереть и упала в море…

— Она не слышит, — сказал эст.

— Глупости, — небрежно отозвался урманин. — Она все слышит, только не хочет отвечать. Когда твой отец купил меня у Клеркона, я тоже ни с кем не хотел разговаривать.

Эст помолчал, а потом хмуро заметил:

— Еще бы ты стал разговаривать после Клеркона.

— Я убью его! — зло пообещал урманин.

— Может быть, — покладисто откликнулся эст и, нагнувшись ко мне, удрученно покачал головой. — А с ней-то что будем делать?

— Ничего, — беспечно хмыкнул урманин. — Потащим домой. Твоя мать давно хотела девчонку-рабыню.

Рабыню?! Ну уж нет! Я бросилась в море не для того,. чтоб вновь стать рабой! Лучше умереть! Урмане любят убивать, и этот ничем не отличается от прочих.

План возник в моей голове мгновенно. Собрав все силы, я дождалась, пока урманин наклонится и возьмется за край волокуши, а потом резким движением, от которого померкло в глазах, рванулась к нему. Оружия у меня не было — только зубы, но я не промахнулась.

— Пусти! — Чья-то рука потянула меня прочь от вскрикнувшего от неожиданности урманина.

— Отцепи ее, Рекони! — придя в себя, зарычал он. Но почему-то не ударил. От удивления я разжала зубы. Держась за прокушенное плечо, мальчишка смотрел на меня узкими от гнева глазами.

— Ты что, ошалела? — спросил он и вдруг закричал: — Не надо, Рекони!

Прут выпал из руки замахнувшегося на меня эста.

— Но, Олав…

— Ты не понимаешь, — торопливо забормотал урманин. — Она не виновата!

Он выгораживал меня?! Но почему?

Меня затошнило от вкуса чужой крови, и, постепенно затихая, голоса мальчишек превратились в едва различимый шепот. А потом пропал и он…

— Вот так, девочка, вот так… — Теплые мамины руки бережно обмывали мое лицо холодной водой, ее мягкий голос сочился сквозь тьму беспамятства.

— Мама! — жалобно простонала я и очнулась. Конечно, мамы рядом не было, а надо мной сидела круглолицая женщина с добрыми и немного грустными глазами. На ее. коленях стоял тазик с зеленоватой жижей, а из крепко сжатых пальцев торчал краешек мокрой тряпицы.

— Не бойся, девочка.

Она была эстонкой. Это я поняла по говору и добротной, не похожей на нашу одежде. Два ряда бус свешивались с ее груди, чуть не касаясь моего лица. Невольно я шарахнулась в сторону и вскрикнула от боли.

— Ничего, девочка, — мгновенно отозвалась она. — Все пройдет.

В горнице, где я лежала, было светло, уютно и непривычно чисто. Ряды вышитых полавочников устилали длинные лавки, по полу бежала узкая дорожка из полосатой крашенины, а от постели пахло молоком и сеном.

"Может, это ирий? [27] — мелькнуло в голове. — Я умерла и попала в ирий… Ведь и там могут встретиться эстонки".

— Меня зовут Рекон, — сказала женщина. — А моего мужа Реас. Мы — эсты. Мальчики подобрали тебя на берегу и принесли сюда.

Значит, все-таки не ирий. Я разочарованно вздохнула и, готовясь к худшему, впилась пальцами в теплые, наваленные на меня шкуры.

— Ты ничего не хотела говорить им о себе, — продолжала Рекон. — Хотя и захоти — не смогла бы.

Почему? Я постаралась шевельнуть губами. Они не слушались. Язык наткнулся на два острых, торчащих вверх обломка. Всего два… Черный Трор постарался не сильно искалечить товар.

— Ты не переживай, — посочувствовала эстонка. — Красавицей ты, может, и не будешь, но, когда все заживет, говорить сможешь. А я тебя подлечу. Вот только как тебя звать — не знаю.

Она поднялась и, внимательно глядя на меня, сцепила белые пухлые пальцы на вышитом переднике:

— Реас любит мальчиков, а мне всегда хотелось иметь дочь. Только боги не дали. Ты для меня — дар. Дар моря… И, словно прислушиваясь к себе самой, повторила:

— Дара…

Вот так Рекон назвала меня моим же именем. Она не ошиблась — мои разбитые губы быстро зажили, а обломки зубов — чтоб не болели — вытащил Олав. Я не скоро привыкла к его лающему говору, и, едва он открывал рот, предо мной вставало лицо мальчишки-берсерка, но Олав оказался на редкость терпелив. Он понимал меня куда лучше своего названого старшего брата Рекони, поскольку сам был рабом. И хотя Рекон и Реас звали урманина сыном, Олав чувствовал себя в их доме словно птица в человечьем жилье.

— Когда-то я жил в Норвегии. Мой отец был конунгом, по-вашему князем, и мать — дочерью ярла, — в краткие мгновения откровенности поверял он мне. — Отца подло убили, а мать и мой воспитатель, Торольф Вшивая Борода, пытались увезти меня от убийц. Я не помню лиц, помню лишь, что мы все время куда-то бежали и прятались. А потом мать повезла меня морем, и на нас напал эст Клеркон. Он взял нас в плен, но Торольф был слишком стар для раба. Эст убил его. Когда Торольф умирал, то потянулся ко мне и прошептал: «Ты — сын Трюггви-конунга! Запомни это и умей до времени молчать». Мудрее Торольфа не было никого на свете, и я помню его последние слова. Когда я вырасту, то пойду к конунгу Руси и поступлю в его дружину, а потом соберу свой хирд, построю большой драккар со змеиной головой на носу и найду своих врагов".

вернуться

26

Верховное божество древних славян.

вернуться

27

Рай у древних славян.

Олав думал так же, как я. Казалось, мои Доля с Неполей и его урманские Норны сплели нам совсем одинаковые нити жизни. Может, поэтому мы стали друзьями? А может, потому, что он один упорно не замечал моего уродства. Сапоги Черного Трора оставили на моем лице несмываемые отметины. Белые и розовые шрамы рассекали мои губы, делая их толстыми, будто размазанными вокруг рта, а дырки от вытащенных Олавом зубов сияли чернотой, словно пещеры подземной богини Сумерлы.

Я долго не знала, что делать с обломанными зубами. Они царапали язык и болели, но на первое предложение Олава избавиться от них я ответила отказом.

— Ну и зря, — сказал Олав. — Если тебе что-то. мешает — лучше всего убрать это.

Слова Олава меня не убедили. Я слишком хорошо запомнила ту боль, когда сапог Трора впился в мой рот, И, как ни старалась, не могла побороть страх.

— А еще думаешь о мести! — презрительно хмыкнул Олав. — Друга боишься, а клянешься отомстить берсерку!

Насмешка задела. Олав уже объяснил мне, что слово «берсерк» означало по-урмански — «медвежья шкура» — и сила подобных воинов была сродни силе наших словенских оборотней. Как я осмеливалась думать о мести, если при мысли о краткой боли тряслась, как последняя трусиха?! Добившись от Олава уверения, что все будет сделано тайно и если я не сдержу слез, об этом не узнает ни одна живая душа, я решилась.

Все случилось очень быстро. Олав, умело намотав на мой зуб леску из конских волос, привязал другой его конец к склоненной ветви дерева и резко отпустил ее. Я даже не успела вскрикнуть, как белый обломок выскочил из моего рта и, печально покачиваясь на волосе, заблестел влажными острыми боками Так же быстро Олав расправился и с другим зубом.

Никогда в жизни мне не доводилось испытывать такой ошеломляющей радости! Из старшего приятеля Олав Превратился в самого лучшего друга и защитника. Я неуклюже коснулась губами его зардевшейся щеки и, на радостях забыв о данном Реконой поручении, помчаласьи домой — хвастаться столь счастливым избавлением от постоянно досаждающего неудобства. Перескакивая через валежины и скатываясь в овраги, я миновала лес, выскочила на поляну и остановилась у порога, щупая языком еще кровоточащие пустые ямки во рту. И тогда услышала доносящийся из избы негромкий, уверенный голос Реаса:

— Я продам ее.

— Но девочка очень послушна, — возразила Рекон. — И управляется по хозяйству, как никто другой. Она вырастет хорошей работницей.

— Да. Я скажу об этом на базаре и подберу ей доброго хозяина.

— Реас, прошу, оставь Дару…

Онемев, я замерла у двери. Меня собирались продать?! Почему? Или Реас лишь притворялся, что относится ко мне как к дочери, а не как к рабе? А Олав?! Как мне жить без него — единственного, кто понимает все мои беды и радости?

Словно услышав, Реас отозвался:

— Не спорь. Дело не в Даре, а в Олаве. Девочка послушна и трудолюбива, но она нравится Олаву.

— Вот и хорошо! И он ей люб — зачем же мешать?

— Он — сын конунга! Понимаешь?! Мальчишка скрывает это, но однажды я слышал его разговор с Дарой. — По голосу Реаса я поняла, что он разозлился не на шутку. — А кто она? Безродная словенка! Большее, на что она сгодится, — это со временем стать его наложницей. Если мы позволим им сойтись теперь, то потом Олав проклянет нас. От девчонки нужно избавиться! И не спорь!

Я не успела отшатнуться, и выскочивший из избы Реас Чуть не сбил меня с ног.

— А-а-а, ты здесь, — хмуро буркнул он.

— Я все слышала… — пробормотала я. Эст кивнул:

— Оно и к лучшему. Готовься. В конце лета поедешь со мной в Хьяллу.

Больше я уже ничего не услышала. Мир рухнул, придавив меня своей тяжестью, а в ушах загудело море. Побледневший Реас подхватил меня на руки и, что-то приговаривая, понес в горницу. Рекон перехватила меня, уложила на лавку и, унимая бьющую меня дрожь, навалилась сверху. От нее пахло теплом, нежностью и уютом, и мне захотелось заплакать.

— Пойми, Олав не для простой девчушки из болот. Он — сын конунга, — шептала эстонка. — Когда-нибудь об этом узнают все. Разве тогда он не возненавидит тебя — безродную, прибившуюся к его знатности? Реас обещал подыскать тебе в Хьялле хорошего хозяина. Там будут все эсты… Они повезут дань для киевского князя Владимира. И киевский воевода Сигурд приедет туда с большой дружиной… Неужели среди них не найдется одного доброго человека?

Какие-то горячие капли падали на мое лицо. Я отрешенно взглянула на Рекон и поняла, что она плачет. Это было странно — ведь Рекон никогда не плакала. Даже на похоронах своего последнего, родившегося мертвым ребенка она лишь кусала губы и стискивала мою руку. Если Рекон плакала, но не противилась решению мужа, значит, Реас был прав. Конечно, я и не помышляла выйти замуж за Олава, но ведь мечтала же все время быть рядом с ним… А если он и впрямь станет презирать и ненавидеть меня за это?

Я сглотнула, перевела дыхание и выдавила:

— Хорошо. Я поеду с Реасом… — Но, услышав за дверью громкий голос рвущегося в горницу Олава, прошептала: — Только пусть он проводит меня в Хьяллу. С ним мне будет не так страшно…

Хьялла располагалась недалеко от моря, в окруженной лесом долине. На больших, настежь распахнутых воротах городища красовались искусно вырезанные из дерева выдрьи морды. Они проводили нашу телегу жадными узкими глазами и безразлично уставились на дорогу в ожидании новых гостей.

Небрежно кивая знакомцам, примолкнувший Реас вывез нас на площадь. В дороге эст шутил и бодрился, но, едва очутившись за выдрьими воротами, растерял свою показную веселость и теперь лишь сосредоточенно сопел носом и подозрительно косился на возможных покупателей.

На площади обычно тихой Хьяллы шумел и толкался разнообразный люд. Поставив телегу у раскидистого дерева, Реас помог мне слезть и повел к торговым рядам. Олав не отставал от нас и, едва эст пристроил меня на каком-то истертом бревне, уселся рядом и принялся задумчиво ковырять землю носком сапога. Он так и не понял, почему названый отец решил продать меня, и от этого непонимания стал угрюмым и недоверчивым.

— Эй, Реас! Сколько хочешь за мальчишку? — протиснулся к нам толстомордый эст в добротном темно-красном плаще. Реас окинул его беглым взглядом и угрюмо помотал головой:

— Парень мой, Линн. Я девку продаю…

— Жаль. Парнишка-то хорош. — По-бабьи покачивая бедрами, толстомордый подошел поближе и, взглянув мне в лицо, грубо расхохотался. — Ты спятил, Реас? Кто ж купит такую уродину?

— Зато она по хозяйству справна, — пряча глаза, пробурчал мой владелец.

— Справна? Ха-ха-ха! — Толстый Линн скривился и, передразнивая меня, выкатил вперед губы. — А что ей остается, образине? Только девок не за справность ценят. Сам знаешь, на что они лучше всего годятся… А эта? Никому она не нужна. Разве что такой добряк, как я, возьмет ради забавы.

Он оборвал смех, дернул отвернувшегося Реаса за рукав и протянул ему деньги:

— На…

Реас покосился на ладонь Линна:

— Мало!

— Мало?! За такую?! — возмутился тот. Пухлые пальцы толстого эста вцепились в мой Подбородок и дернули его вверх. — Да ты погляди на нее! Кто ее дороже купит?!

— Сказал же тебе — мало! — уперся Реас. Я видела, что он попросту не желает продавать меня толсторожему, поэтому бесстрашно вырвалась из стискивающих мои щеки пальцев.

— Ах ты, мразь! — прошипел Линн и хлестко ударил меня по щеке.

Я смолчала, но Реас не выдержал. С хриплым вздохом он толкнул толстомордого в грязь, ухватил меня за руку и протискиваясь сквозь собравшуюся на шум толпу, потянул прочь.

Стой! — Линн вскочил и, на ходу отряхивая зад, припустил за нами. Вокруг загомонили. Отпихнув меня с Олавом за спину, Реас принялся закатывать рукава. ростом он был не ниже Линна, но намного тоньше и уже в плечах. Если толстяк победит, то возьмет меня без всякой платы…

Я вцепилась в запястье Олава и почувствовала сотрясающую его дрожь.

— Не бойся, — утешая скорее себя, чем его, прошептала я. — Реас не даст меня в обиду. Урманин отшвырнул мою руку:

— Я никого не боюсь! Слышишь?! Я сам сумею защитить тех, кого люблю!

Растерявшись, я не сразу уразумела его слова, а когда поняла, было уже поздно. Проскочив между широко расставленными ногами Реаса, Олав очутился перед разъяренным Линном. Рядом с двумя взрослыми мужами он казался совсем маленьким и слабым.

— Уберите паренька! — вскрикнула какая-то женщина.

Олав сверкнул на нее глазами и шагнул к Линну. Не знаю, где и у кого он учился драться, а может, просто взыграла его воинственная урманская кровь, но с резким, лающим выкриком он прыгнул вперед и влепил кулаком в склонившееся недоумевающее лицо моего недавнего обидчика. Брызнула кровь. Толпа дружно охнула.

— Перестань! — кидаясь к закусившему губу Олаву, крикнул Реас, но опоздал. Не давая толстомордому эсту опомниться, Олав ткнул головой в живот противника. Линн повалился навзничь.

— Перестань, же! — Реас наконец сумел ухватить Олава за рукав.

— Не тронь! — чужим, совсем не похожим на свой голосом выкрикнул тот. — Он — мой!

— Но, сын…

— Я не твой сын! Я не верю тебе! Ты продаешь Дару!

Реас попятился, растерянно развел руки, но ткнулся спиной в зазевавшегося зрителя и опомнился:

—Замолчи! Ты не знаешь, что говоришь! Послушай отца…

— Ты мне не отец, — уже успокаиваясь, отчетливо произнес Олав.

С хохотком и издевками его поверженного соперника потянули прочь, но толпа не расходилась. Обо мне забыли. Потихоньку протискиваясь между людьми, я сумела подобраться поближе к Олаву.

— Мальчик прав, ты — не его отец, — сказал кто-то за моей спиной.

Я обернулась. Стоящий позади человек был очень красив. Раскрыв рот и боясь даже прикоснуться к его роскошному плащу, я попятилась. Высокий, белокурый, с синими, как море, глазами и суровым лицом, он походил на тех сказочных витязей, о которых любила рассказывать мать. Окружавшие незнакомца люди тоже выделялись из толпы. Рукояти их длинных мечей пестрели драгоценными каменьями, а одинаковая одежда выдавала дружинников. «Неужели какой-нибудь князь?» — восхитилась я, но вокруг почтительно зашумели:

— Сигурд, Сигурд…

«Там будет сам Сигурд, воевода киевского князя Владимира», — всплыл в памяти утешающий голос Рекон.

Перед расставанием эстонка много плакала. Даже когда я уже влезала на груженную добром телегу, из ее покрасневших глаз текли слезы. Рекон так и не поняла, что самое страшное уже случилось и беда вовсе не в моем отъезде, а в том, что я перестала сравнивать ее с матерью, — мать никогда не смогла бы расстаться со мной.

— Я повторю, Реас. Мальчик действительно не твой сын. — Рука в кожаной перчатке легла на мое плечо. Отодвинув меня в сторону, Сигурд шагнул к насупившемуся Олаву: — Кто твой родители, юный воин?

Тяжело дыша, Олав молчал. В ожидании его ответа толпа стихла, .и тут я ощутила в своей груди что-то теплое и беспокойное. «Пусть скажет ему правду, пусть скажет!» — шептало оно. Подобное чувство было мне не внове. В Приболотье многие обладали даром слышать ведогонов — бесплотных охранников человеческих душ, неуклонно следящих за нами с незримой кромки. В Ладоге или Новом Городе мало кто верил в кромку или населяющих ее Домовых, Водяных и Лесных духов, но в Приболотье свято хранили заветы мудрых Волхвов, с малолетства обучали детей прислушиваться к шуму листвы над головой, пению птиц и рокоту земли. И теперь молчание Олава казалось мне чем-то непоправимо страшным.

Я робко дернула Сигурда за рукав. Повернувшись, он удивленно вскинул брови:

— Что тебе?

— Он не скажет… При всех… — выдавила я.

— Неужели ты стыдишься своего рода? — обратился Сигурд к побледневшему Олаву и неожиданно перешел на хриплый, лающий язык урман.

Я не поняла, что он сказал Олаву, но тот гордо выкатил грудь, шагнул к воеводе и громко произнес.

— Я — Олав, сын Трюггви и Астрид, дочери Эйрика Бьодаскалли!

— Дочери Бьодаскалли?! — изумился Сигурд.

Удостоив его презрительным взглядом, Олав пролез ко мне, крепко ухватил за запястье и повел прочь. Пальцы воеводы железным капканом сомкнулись на его плече. Суровые глаза киевлянина отыскали Реаса:

— Этот мальчик — твой раб? Опасаясь спорить с воеводой Владимира, тот помолчал. Сигурд нетерпеливо дернул головой:

— Я хочу забрать его. Сколько?

— Сколько дашь, если он пойдет к тебе сам, — поклонился Реас. Он понимал, что Сигурду знакомо имя матери или отца Олава. А еще понимал, что при желании грозный воевода попросту отнимет у него мальчика, но сдаваться не хотел. Сигурд кивнул и что-то коротко сказал Олаву. Тот неверяще уставился на его губы, а потом улыбнулся. Раньше я никогда не видела, чтоб Олав улыбался. Изображая веселье, он лишь кривил рот и сужал глаза, но слова Сигурда действительно обрадовали его. Ни мгновения не раздумывая, он прощально кивнул Реасу и вложил руку в ладонь Сигурда. Поняв, что сделка состоялась, мальчик продан и смотреть больше не на что, люди стали расходиться. Окружавшие воеводу воины направились к своим лошадям, Олав последовал за ними, и мы с Реасом остались одни. Никому больше не было до нас дела.

— Вот видишь, — грустно сказал Реас. — Хотел продать тебя, а продал его…

— Нет. Его никто не смог бы продать. Он сам ушел. — Мне тоже было больно. Олав нашел кого-то из своих родичей, но он даже не попрощался со мной! «Он не пара девчонке из болот, — вспомнились слова Рекон. — И когда-нибудь он станет тем, кем должен был стать по рождению». Похоже, это произойдет гораздо быстрее, чем ожидала добрая эстонка.

— Зато ты теперь останешься с нами. — Покряхтывая, Реас направился к стоящей под деревом телеге. — Рекон будет рада…

Но мне уже не хотелось возвращаться. Без Олава дом эстов опустел, а Реасу и Рекон я больше не верила…

Скрипя старыми колесами, телега поползла прочь из городища. Расстроенный Реас не стал дожидаться, пока Сигурд примется собирать дань, а свалил привезенное добро у избы какого-то плешивого мужика, поставил на вбитом возле колышке свое пятно и, цыкнув на пристроившуюся к сочным листьям репы лошаденку, прыгнул на телегу. Под его тяжестью та дрогнула. Пряднув ушами, кобылка поплелась к воротам Хьяллы. Деревянные морды выдр вновь проплыли мимо, но теперь они казались мне удивленными и озабоченными.

Всю дорогу мы с Реасом молчали. Говорить было не о чем. Мы оба понимали, что Олав ушел навсегда, и я останусь в усадьбе Реаса, но это понимание не радовало ни меня, ни эста.

Мы отъехали уже довольно далеко от Хьяллы. Темные, нависшие над дорогой ветви орешника скрывали от нас преследователей, когда сзади раздался топот копыт и кто-то крикнул:

— Эй, стой!

От резкого окрика я вздрогнула, а Реас пугливо заозирался и хлестнул лошаденку:

— Вперед! Пш-ш-шла!

Я понимала его тревогу. Здесь, вдали от обжитых мест, случайные встречи приносили мало хорошего. Верно приняв нас за удачно поторговавших в Хьялле купцов, лесные тати вышли на охоту.

Вцепившись в низкие борта телеги и вздрагивая, когда Реас подхлестывал и без того мчащуюся во весь опор пегую, я испуганно уставилась на дорогу.

— Эй, стойте! — вылетел из-за поворота всадник.

Как бы не так! Стараясь рассмотреть преследователя, я изо всех сил вытянула шею, но стоило ему показаться, как дорога делала петлю, и он вновь скрывался в зарослях. «Хорошо, что здесь так много кустов и поворотов, — думала я. — А то еще стали бы стрелять…»

Мне представились страшные лесные разбойники, их тяжелые луки и летящие в мою грудь стрелы с длинными, не ведающими жалости наконечниками… Я закусила губу и устыдилась: "Струсила, а вот Олав ничего не боялся! Как он сказал там, на площади? «Я сумею защитить тех, кого люблю».

Воспоминание шевельнулось в душе теплой птицей и тут же спорхнуло, оставив после себя щемящую боль. Любовь Олава оказалась недолгой, а память короткой…

— Эге-гей! Фьюить! — Окрик Реаса слился с посвистом хлыста, и от этой двойной угрозы лошадь рванулась из последних сил. Мои пальцы скользнули по борту телеги и внезапно ощутили под собой пустоту. Земля метнулась навстречу.

— Мама! — рухнув в пыль, взвизгнула я и кубарем покатилась по дорожным ухабам. Топот конских копыт разорвал уши, а грохот удаляющейся повозки с орущим на пегую Реасом сдавил сердце страхом и болью. Вскочив на четвереньки и стараясь не обращать внимания на кровоточащие ссадины, я поползла в лес.

Всадники нагнали меня раньше. Большие круглые копыта с белыми отметинами посередке преградили путь, и незнакомый голос выкрикнул:

— Тут девчонка! Сама вывалилась!

— Бери ее, — отозвался другой. — Не тяни! Сильные руки оторвали меня от земли. Потные лошадиные бока промелькнули мимо, грива коснулась лица, а нос ткнулся в подрагивающую конскую шею.

— Шевелись! — поторопил моего похитителя кто-то невидимый.

Бесцеремонно подбросив меня еще раз так, что лука седла воткнулась в бок, а перед глазами замаячило обтянутое шелком чужое колено, похититель саданул коня пятками в подбрюх:

— Вперед, Вихор!

Земля качнулась, а в рот дунуло пылью. «Вот и меня забрали, — как-то отрешенно подумала я. — Как же теперь Рекон?» Но ни страха, ни искреннего огорчения за эстонку я не испытывала. Пожалуй, без Олава мне было безразлично, где и кому служить. Лишь бы не убили. А убивать, похоже, не собирались…

— Приехали. — Грубая рука шлепнула меня пониже спины и, перехватив поперек живота, сбросила с лошади. От тряски у меня глазах потемнело, а лицо похитителя превратилось в белое размытое пятно.

— Ты что, заснула?! — рявкнул он. Я помотала головой. Земля качнулась и поплыла под ногами.

— Худо ей, не видишь?! — Второй похититель подхватил меня под мышки и куда-то поволок, приговаривая сквозь зубы: — Не было бабе забот — купила баба порося…

— Не ворчи, не ворчи, — спеша следом, посмеивался тот, что меня вез.

Спотыкаясь и подворачивая ноги, я кое-как добрела до дверей полуразвалившейся избы. Это была даже не изба, а хлев для скотины, с прохудившейся навесной крышей и хлипкой дверью.

Темное, как перед дождем, вечернее небо разогнало поздних прохожих. Иногда мимо проскальзывали спешащие, закутанные в теплые плащи фигуры, но никому не было дела ни до меня, ни до моих похитителей.

«Закричать, что ли?» — устало подумала я, но покосилась на своих спутников и отказалась от этой мысли. Они обращались со мной осторожно, не били, как Трор, и кто знает — может, на мой крик сбегутся куда как худшие хозяева?

— Проходи, — ткнул меня в спину невысокий темноволосый похититель с горбинкой на носу. Это он вез меня, чуть не тыча в лицо плотно прижатым к боку скакуна, шелковым коленом.

Я толкнула дверь и вошла в длинную и темную клеть. В углу пахла дымом старая каменка, разбросанные по полу охапки сена заменяли лежанки, а на единственном, похожем на обыкновенное обтесанное бревно столе сидел… Сигурд!

От неожиданности я заморгала и попятилась. Зачем здесь киевский воевода? «Олав!» — вспомнила вновь, но не верилось, что Сигурд станет потакать прихотям вновь обретенного родича. Нет, киевлянин задумал что-то хитрое, понятное лишь ему одному, и мне придется смириться с его решением. Сигурд — не Реас, с ним не поспоришь…

Воевода встал. Его плащ длинными складками соскользнул к высоким сапогам из мягкой кожи, и свет упал на строгое, красивое лицо.

— Ты не боишься? — оглядывая меня, спросил Сигурд.

— Нет. — Я действительно не боялась. То ли оставила весь страх на корабле Орма, то ли растеряла его по дороге, мотаясь животом по потной лошадиной спине…

— Это хорошо, — сказал он и коротко махнул рукой своим дружинникам. Те поспешно скрылись за дверью.

— Ты удивлена?

Я кивнула. Сигурд отвернулся, подошел к печи и шумно фыркнул, отплевываясь от забившегося в нос дыма.

— Олав просил за тебя.

Он лгал. Может, я была мала и глупа, но чтобы киевский воевода стал марать руки из-за блажи родича-малолетки?!

— Не веришь, — понял Сигурд и одобрительно скривился. — Олав говорил, что ты умна.

«И уродлива», — мысленно добавила я.

— Подойди.

Я шагнула вперед, шатнулась и едва устояла на ногах. Отблески огня пробежали по моим ободранным коленям и грязному лицу.

— Я же не приказывал бить тебя! — нахмурился Сигурд.

— Меня не били. Я упала…

— Упала?

— Да. Реас испугался твоих людей и погнал лошадь, а я вывалилась из телеги… — Значит, Реас не получил за тебя денег?

В недоумении выпучив на воеводу глаза, я промолчала. Разве он предлагал за меня плату?

— Ты хотел купить меня? Зачем?

Сигурд поморщился:

— Я же сказал — Олав просил! — И, заметив мое протестующее движение, пояснил: — Олав — сын моей сестры, и я могу исполнить любое его желание. Ты станешь моей рабыней.

От недоумения я поперхнулась. Я — рабыня Сигурда? Разве у знаменитого воеводы мало рабынь? Или он и впрямь решил оставить меня при Олаве?

Не замечая моего смятенного вида, киевлянин продолжал:

— Ты станешь особенной рабыней. Для всех, кроме меня и того, кто будет присматривать за тобой, ты будешь свободной, но если хоть одна живая душа узнает правду — умрешь! Умрет и тот, кто узнал. Поняла?

Я закивала. Оказывается, и у воевод есть сердце! Скоро я увижу Олава! А правда?.. Да кому она нужна, эта правда! Главное, Олав опять будет рядом!

Едва слушая воеводу, я переминалась с ноги на ногу и поглядывала на вход. Казалось, за хлипкой дверью стоит не горбоносый слуга Сигурда, а мой урманский приятель. Мне не терпелось увидеть его.

— Отныне одевайся и веди себя как свободная. Никто не обидит тебя под страхом моего гнева. — Сигурд сложил руки на груди. Его длинные, слишком тонкие для меча пальцы нервно скомкали край плаща. Предчувствуя дурное, я замерла.

— Даже я не стану тревожить тебя попусту, — продолжал воевода, — но не смей забывать, кто твой хозяин. Когда придет срок, ты станешь жить, как захочу я, думать, как захочу я, и говорить с Олавом лишь о том, что велю я. Непослушания не прощу, но если сумеешь угодить — отплачу сторицей. Поняла?

— Да.

Мне хотелось прыгать от радости. Воевода обещал кров, защиту и Олава, а требовал за свою услугу столь малой платы! Неужели он сомневался в моей благодарности?!

— Коли так, — киевлянин поднялся и, не глядя на меня, двинулся к двери, — останешься спать здесь, утром мои люди отвезут тебя в Ладогу.

— В Ладогу?!

Я думала, что Сигурд возьмет меня с собой в Киев…

— А ты куда собиралась? — уже в проеме двери оглянулся воевода. Его красивое лицо скривилось в жестокой усмешке. — Олав не увидит тебя еще долгие годы… Пока я не пожелаю.

Дверь распахнулась, выпустила его и захлопнулась, словно пасть огромной рыбы. Стараясь понять странности Сигурда, я прошла к печи и опустилась на служившее столом полено. Подставляя теплу влажный бок, оно слегка качнулось. Я дотронулась пальцем до отсыревшего дерева и оглядела прячущиеся в темноте стены. Почему Сигурд выбрал для разговора эту заброшенную халупу? Чья она? Кто жил в этом доме?

Я вздохнула. Похоже, в отличие от меня, у избы не было хозяев…

Утром меня разбудили резкие голоса у двери. Еще не разомкнув глаз, я признала своих недавних похитителей — горбоносого и того, который пожалел меня, столь неуклюже свалившуюся с лошади. «Сигурд, — вспомнила я, — вчерашний разговор! Эти воины пришли отвезти меня в Ладогу».

— Эй, ты готова? — сунулась в дверь рожа горбоносого. Воину воеводы явно не нравилось сопровождать в Ладогу какую-то болотную девчонку, но с приказом не поспоришь.

— Готова, — откликнулась я и двинулась к выходу. Во дворе в грязной луже переминались два оседланных жеребца — рыжий и гнедой. Горбоносый указал на рыжего:

— Полезай… — и подтолкнул меня в седло. «Ах да, отныне для него я — свободная», — усмехнулась я. Свободной, да еще и неведомо о чем толковавшей с Сигурдом девке положен особый почет. Не то что рабе жалкого эста, которую запросто можно ткнуть мордой в собственное колено. Теперь все будут относиться ко мне с уважением. Правду будем знать лишь я, Сигурд и тот неизвестный Сигурдов слуга, который будет за мной следить.

Горбоносый прыгнул в седло, я обхватила его руками, и мы тронулись в путь. Хотя нет, не тронулись — полетели. Да так, что к вечеру были уже в Ладоге. Городище напугало меня. Его каменные стены сумрачно глядели на дорогу широким зевом ворот, тяжелые абламы нависали над убегающей рекой, а доносящийся издали шум моря плыл над головами монотонным, угрюмым гулом.

«Не будет мне тут удачи», — косясь на темный городище, почуяла я. Не замечая моей тревоги, горбоносый въехал в ворота. Стражи признали знак киевского воеводы и почтительно склонились. Поднимая пыль, скакун горбоносого ворвался в городище. За время пути ни сам горбоносый, ни его добродушный спутник не обмолвились со мной ни словом, но теперь они остановили коней и воззрились на меня, будто ожидали каких-то указаний. Я глупо улыбнулась и заморгала…

— Ну, где он? — нарушил молчание горбоносый.

— Кто — «он»?

— Как кто? — Глаза воина округлились, а брови поползли вверх, делая его похожим на сову. — Дед твой! Сигурд сказал — он будет ждать нас.

— Д-д-дед?

— Очумела… — зло крякнул горбоносый, но приятель остановил его: —

— Погоди… Дай девке очухаться. Сигурд же говорил — она его с малолетства не видела. Вот приглядится и узнает.

Пригляжусь?! Я чуть не расхохоталась. Да сколько бы я ни глядела на бестолково снующих под ногами горожан, отыскать средь них своего давно умершего деда уж точно не смогла бы. А того, кого нарек моим дедом Сигурд, не узнаю и увидев. Но признаваться в этом я не собиралась. Посылая меня в Ладогу, воевода знал, что делает…

— Кого ищете? — крикнул один из ладожских стражей и направился к нам. Горбоносый резко повернулся в седле:

— Девку привезли, а она деда признать не может.

— Деда? — Воин задумчиво почесал затылок. — Не того ли, что весь день возле ворот какую-то родню ожидал? Он сказывал, будто девку ждет… От воеводы Сигурда. Она, мол, из болотных земель…

— Где он?! — чуть не сорвавшись с седла, наклонился к стражу горбоносый. Видя его нетерпение, я хмыкнула.

— Вон у ворот дожидается. Не здешний. Пришел откуда-то…

Горбоносый спрыгнул с коня, впился в мое запястье костлявыми пальцами и побежал к воротам. Волочась следом, я размышляла над хитростью Сигурда. Воевода придумал слишком много уловок, чтоб спрятать от любопытных глаз обыкновенную рабыню. Меня везли двое его воинов, и еще кто-то упредил старика… Теперь и захочешь — следа моего не сыщешь. Неужели все это из-за Олава?

— Он?! — Тряхнув меня за плечо, горбоносый указал на пристроившегося у ворот старика. Худой, в добротной дорожной одежде, с корявым посохом в длинных, узких пальцах старец сидел на корточках, что-то чертил концом посоха по земле и шевелил губами. На подошедших он не обратил ни малейшего внимания.

Опять хитрость Сигурда? Что ж, если воеводе так хочется — я сама признаю «деда».

— Он. — Уверенно кивнув, я шагнула к старику и слащавым голосом пропела: — Дедушка, родненький, уж не чаяла свидеться…

Неведомым образом раздражение горбоносого передалось мне, порождая в душе негодование на приставившего ко мне немощного старика Сигурда и на самого старика, так покорно выполнявшего его волю. «Раб проклятый! Небось думал встретить красавицу, новую воеводскую забаву, усладу для глаз, — глядя на напрягшуюся стариковскую спину, злорадствовала я. — То-то удивится, увидев мою рожу!»

Но радость оказалась недолгой. Дед медленно поднял худое, покрытое шрамами лицо и неуверенно ткнул посохом в мою сторону. Я охнула, воины попятились. Он был слеп.

Тем же вечером слепой слуга Сигурда увел меня из Ладоги. Выполняя хозяйский наказ, старик спешил, да мне самой не хотелось оставаться в сумеречном городище. Что-то бубня себе под нос и шаря посохом по жухлой траве, слепец тянул меня прочь от мрачных ладожских стен. Я послушно плелась за ним, стряхивала с ног налипшие комья глины и думала об Олаве. Где-то он проводил эту ненастную ночь? Веселился на пиру с вновь обретенным родичем или вспоминал проклятого Клерко-на и мечтал о мести?

— Значит, тебя зовут Дара?

Я вздрогнула. С той поры, как мы покинули Ладогу, слепец впервые заговорил со мной.

— Да. А как твое имя? Сигурд не называл его.

Старик остановился, обернулся. «Зачем? Он же слепой, все равно ничего не увидит», — мелькнуло в голове, но рука старца безошибочно отыскала мое плечо. На его узких губах появилась улыбка.

— Не назвал? Ах, Сигурд, Сигурд… — Слепой закашлялся. Раскаты грома заглушили его кашель, и на мгновение мне показалось, будто старик смеется. Я попятилась.

— Ты боишься грозы? — уловив мое движение, удивился он.

— Нет.

— Тогда чего трясешься?

— Замерзла, — ответила я и отвернулась. Что-то в этом старике было не так… Я не знала что, но чуяла опасность всем своим существом, как плохой пловец чует глубокие речные омуты. Слепец пугал меня. Если б рядом был Олав…

— Думаешь о дружке урманине?

— Да.

— Хорошо. — Слепец хмыкнул и, тыкая впереди себя посохом, зашагал дальше. Поскальзываясь на размокшей глине, я поспешила за ним.

Вскоре лядины кончились, и на нас темной душистой громадой надвинулся лес. Его растревоженные дождем запахи напоминали об утраченном доме. В Приболотье запах земли и сырости всегда носился в воздухе и даже зимой сочился из-под снега, будто чье-то тихое дыхание. «Это храпят во сне подземные боги Озем и Сумерла, — говорила мне мать. — Зима для них, что ночь для людей, — время сна. А весной они просыпаются и принимаются за работу. Проращивают зерна, поят деревья, согревают землицу на полях…»

— Остановимся здесь. — Старик раздвинул ветви старой ели и шагнул под их ненадежную защиту. Внутри оказалось тихо и сухо. Дождевые струи не пробивали густую хвою, а стекающие по ветвям капли глухо тюкали снаружи о влажный мох. Старик снял мокрый дорожный плащ, расстелил его на земле и уселся, осторожно уложив посох на согнутые колени. Слабые, едва проникающие в наше укрытие отблески Перуновых стрел иногда выхватывали из темноты его белые шевелящиеся руки. Они усердно копались в тощей суме старика. Трясясь от холода, я подползла поближе.

— На.

Что-то сухое и жесткое ткнулось в мои замерзшие пальцы.

— На, — настойчиво повторил слепец, — ешь. Черствые, ничем не сдобренные лепешки уже давно утратили свой аромат и вкус, но я безропотно вцепилась зубами в стариковское угощение, а едва насытившись — заснула.

Старик разбудил меня с первыми рассветными лучами.

— Пора, — коротко сказал он.

Пора так пора… Только куда мы идем?

— К реке Чадогощи, — угадал мои мысли слепец. — Там у меня припрятан челн. На нем поплывем до Мологи, а оттуда до моего дома рукой подать.

В его голосе слышалась печаль, и я взглянула на его лицо. Грубый длинный шрам уродовал дряблую щеку моего спутника, подбородок и шею. Второй шрам, чуть меньше, пересекал лоб и блеклый, схожий с рыбьим глаз.

— Ну что же ты? Вставай! — поторопил слепец. Мне стало стыдно. Пытаясь загладить неловкость, я вскочила и случайно зацепила стариковский посох. Тот выскользнул из его пальцев. «Балда неуклюжая!» —ругнулась я и, подхватив посох, протянула его слепцу. Ветер прорвался сквозь лесные заросли, швырнул мне в лицо еловую ветку и что-то горячо зашептал на ухо. Старик поспешно выхватил посох из моих рук:

— Не трогай его больше! Он — мои глаза… Его голос дрожал, и мне вдруг стало жаль его. Бедняга! Как, должно быть, страшно в его темном, слепом мире! Каким одиноким он себя чувствует! Наверное, от этого его молчаливость и суровость. А нам же долго жить бок о бок… И лучше, если мы будем помогать друг другу, а не терзаться нелепыми домыслами…

На Чадогощи старик долго шарил посохом по камышам, кряхтел и хватался за притопленные коряги, а затем устало признался:

— Нет челнока. Увел кто-то… Жаль… Плыть по течению в лодье было бы гораздо приятнее, чем бить ноги в непролазной лесной глуши.

— Пошли, — сказала я. — Что зазря горевать… Слепец кивнул:

— Погляди-ка, там вдоль берега была тропа… Я раздвинула ветви ольховника. Узкая, но утоптанная дорожка извивалась между кустами.

— Тут она.

Старик вылез из камышей, сунул ноги в поршни и улыбнулся:

— Давно я дома не был, а все как раньше… Даже тропка цела.

— А куда она денется? — удивилась я и поторопила слепого: — Пошли, что ли?

Он вздохнул, поднялся и зашагал вперед. К следующей ночи тропа вывела нас к Мологе. Неширокая река блеснула под холмом серебристым боком и застенчиво скрылась в зелени кустов. Лунный свет прыгал по речной ряби, словно пытался проникнуть в самую глубину, где таинственные водяные духи хранят свои сокровища.

— Молога, — сказала я слепцу. Он потянул носом свежий речной ветер и подтвердил:

— На той стороне должен быть Красный Холм. Видишь его?

— Вижу.

— Вот за ним озеро Ужа. Там я и живу.

— Один?

— Нет, — он покачал головой, — там целое печище. Да ты не бойся — люди в нем добрые, ни словом, ни делом не обидят. Когда я ослеп, они меня подобрали и выходили. А раньше моя изба стояла прямо на Красном Холме.

Он помрачнел. Отвлекая старика от тягостных воспоминаний, я притворно заспешила:

— Ладно, ладно, после расскажешь, а теперь пошли — чай, я тоже стосковалась по домашнему теплу.

Его изба стояла в стороне от озера, на лесной поляне. Чуть дальше, отгородившись от леса каменным завалом, расположилось большое печище.

Натужно скрипя, старая дверь впустила нас внутрь. В лицо дунуло холодом и сыростью. Я огляделась. На потемневших от времени стенах покачивались какие-то мешочки, низкий стол покрывал толстый слой пыли, а с матицы[28] свешивались аккуратные пучки душистых трав. Я потянулась к одному из них и потерла меж пальцами высохшие листья. Пахучая пыль посыпалась на голову. Изба слепца напомнила жилище наших Сновидиц. У них так же пахло травами, старостью и еще чем-то неведомым, непонятным и потому чудесным.

Мне захотелось заплакать.

— Ложись, — слепец указал на лавку, — отдохни. Пряча слезы, я легла на ворох пыльных шкур, уткнулась в них носом и, не сдержавшись, всхлипнула. Раз, еще… А потом рыдания прорвались бурным потоком. Слезы смывали страх, боль и тягостные воспоминания. Старик не пытался утешить меня, и мое тело еще долго сотрясали рыдания, а когда на душе стало светло и пусто, пришел сон.

Очнулась я утром. В маленькое оконце лился яркий солнечный свет и доносились чьи-то незнакомые голоса.

Старый слепец съежился на узкой лавке, уложил голову на скрещенные руки стоящего рядом деревянного идола и безобидно сопел во сне.

— Эх ты, криворукий! — донесся снаружи звонкий мальчишеский голос. Стараясь не беспокоить спящего старика, я осторожно приоткрыла дверь. Солнечные лучи брызнули в глаза. Голоса стихли. Утерев выступившие слезы, я пригляделась.

На небольшой поляне, почти у входа в наше жилище, вылупив на меня круглые от изумления глаза и опустив легкие, еще не мужские луки, стояли несколько молодых парней. Из-за их спин, глупо похихикивая, высовывались девицы с розовощекими и ясноглазыми лицами. А с высокой ветви дерева хвостом невиданного зверя свисала длинная алая лента. «Похвалялись меткостью», — поняла я. Наши парни тоже любили подобные забавы: забрасывали повыше ленту или шапку и старались сбить ее стрелами. Самого удачливого ждала награда от той, что принимала «потерю». Раньше я была еще слишком мала для подобных игр, а теперь вряд ли кто-нибудь пожелает подарить мне сбитую ленту…

— Смотри, колдун вернулся.

Эти слова произнес высокий статный парень в синей шелковой рубахе. Он был белолиц, широкоплеч и, похоже, считался вожаком ватаги. Отогнав нелепые страхи, я вылезла наружу. Девки тонко заверещали, а парни подались назад. На месте остался лишь белолицый.

— Ты кто такая? — настороженно спросил он. Я не ответила. Какая-то отважная девка подскочила к парню и дернула за рукав:

— Эй, Тура, пошли отсюда.

Вырвавшись, парень сузил на меня красивые серые глаза:

— Я спросил — кто ты?!

— А кто ты? — подходя к нему почти вплотную, невозмутимо ответила я.

Парень оказался высок. Я не могла пожаловаться на малый рост, но доставала ему лишь до плеча. Презрительный взгляд Туры обдал меня холодом. "Знающему человеку глаза чужака могут сказать очень многое, — когда-то учила мама, и теперь я видела: Type страшно интересно. Для него я была уродливой болотной жабой, которую для забавы можно поднять на ладонь, поглядеть, а затем выбросить куда подальше и никогда не вспоминать.

Я поморщилась, молча обошла парня и шагнула к скучившимся за его спиной печищенцам. На сей раз они не попятились.

— Почему вы называете слепца колдуном? Они переглянулись. Девки смолкли, а вперед вышел невысокий, белоголовый парнишка. Похоже, он был самым младшим в ватаге. Тонкая шея паренька беспомощно вылезала из просторного ворота рубахи, сермяжные порты болтались на нем, как на пугале, а большие голубые глаза смотрели печально и строго.

— Потому что он и есть колдун, — певуче сказал паренек. — А как ты сюда попала?

— Пришла, — улыбнулась я. Почему-то, глядя на него, мне больше всего хотелось улыбаться. — Он мой дед.

— Дед?! — Глаза паренька округлились. — А я слышал, будто весь его род извели, он один остался. Сзади хрипло засмеялся Тура.

— А ты, Баюн, погляди на нее! Неужто не видишь сходства?!

Урманский плен отучил меня терпеть насмешки. Я вертанулась и с ходу вогнала кулак в живот Туры. Долговязый наглец как подкошенный рухнул в траву. Хлопая глазами, я неверяще уставилась на него. От такого толчка оправился бы даже трехлетний малыш, но Тура ужом елозил по земле, выплевывал проклятия и кусал губы.

— Зачем ты так? — Беловолосый Баюн подошел ко мне. — Он же не со зла, просто иначе не умеет. — И протянул руку: — Вставай, Тура. Негоже перед девкой землю утюжить.

Ветер растрепал его редкие белые волосы, обнажил розовую кожицу на макушке, и неожиданно я почувствовала раскаяние. И впрямь — зачем я ударила Туру? От моего удара он не станет лучше.

Я огорченно склонила голову и поглядела в налитые обидой серые глаза:

— Прости. Сама не ожидала, что так получится.

— Жаба… —прокряхтел Тура и попробовал подняться, но снова упал. Презрение столпившихся за моей спиной подростков липкими щупальцами потянулось к бывшему вожаку. Я не хотела наживать себе новых врагов, поэтому показала ободранные еще во время пути руки:

— Мне и самой несладко, вон как руки расшибла! Тура сморгнул и, перестав скулить, уселся на траве.

— Так тебе и надо, — недовольно пробурчал он. — Впредь не будешь кулаками махать.

— Не буду, — послушно согласилась я и, надеясь вернуть Type утраченное уважение, покаянно добавила: — А зовут меня Дарой.

— Дара!!!

От громкого окрика я вздрогнула, а мои новые знакомцы кинулись врассыпную. Остались лишь еще не успевший подняться Тура и серьезный Баюн.

— Дара, ты тут? — уже тише переспросил старик. Он еще не оправился от сна — седые волосы висели по плечам нечесаными патлами, а вылезшая из портов рубаха трепыхала на ветру серыми крыльями.

— Да, дедушка, — откликнулась я.

— Ступай домой, — велел слепец. Мне не хотелось уходить, но деда следовало слушаться. Коротко кивнув новым знакомцам, я двинулась к избе.

Глухой и странно строгий голос старика остановил меня у самых дверей. Подобно раскатам дальнего грома, он плыл над лесом, пугал и завораживал одновременно, но предназначался не мне.

— Уходите отсюда, — говорил он. — Уходите и больше никогда не приближайтесь к Даре. Никогда!

Старик так напугал моих новых знакомцев, что прошла осень, приближалась к концу зима и подступали весенние праздники Морены-масленицы, а они так и не показывались. Несколько раз я сама пыталась отыскать их, но стоило мне появиться в печище, как жители поспешно захлопывали двери и прятались за высокой городьбой. Очень немногие отваживались оставаться на улице, но и они словно подозревая меня в чем-то позорном, молчаливо косились исподлобья. Старику не нравились мои вылазки, да и мне самой они стали противны — кому хочется быть чем-то сродни Коровьей Смерти[29] иль Лихорадки и бродить меж замкнутых на все запоры домов.

вернуться

28

Основная несущая балка в избе.

вернуться

29

Коровья Смерть — в представлении древних славян некое существо, вызывающее мор и падеж скота. Опахивание полей — ритуал, который по их мнению мог уберечь скотину от Коровьей Смерти.

— Не горюй, — советовал слепец. — Может, оно и к лучшему: нам много болтать ни к чему.

С той поры как мы встретились у ворот Ладоги, я многое узнала о нем. Он не лгал, говоря, что иногда видит больше зрячего. Часто мне казалось, что его пустые глаза смотрят прямо в душу, куда и я сама-то боялась заглядывать. Но они никогда не осуждали. Старик был ровней мне — так же несчастлив, уродлив и одинок. То ли нас сблизили тихие и грустные зимние вечера, когда под потрескивание поленьев в печи он нет-нет да сетовал на свое неумение обучить меня немудреным женским наукам, то ли хлопоты по хозяйству, то ли беспокойные, мучающие воспоминаниями ночи, но никогда еще у меня не было столь понимающего друга. Сравнится с ним мог только Олав, но он остался где-то далеко в прошлой, уже почти забытой жизни. В печище бродило множество разных слухов о странной связи слепого колдуна и девки-уродины, но прийти в наш дом и выяснить правду не решался никто. А меня познания в ведовстве не пугали — в Приболотье я видела немало Сновидиц и никогда не слышала, чтоб хоть одна из них причинила кому-либо вред без нужды. Зато лечили они много и умело, поэтому их не боялись, а почитали, как и положено почитать сведущих и мудрых людей. Но здешние боялись старика. Приходили к нему за травами или советом, трусливо выкрикивали его из-за дверей и опасались даже ступить в наше полутемное жилище. Но иногда он и впрямь вел себя странно. Старость и слепота делали свое дело. Слепец мог подолгу бормотать о какой-то задуманной им ловушке, о предсказаниях богов и о Мокошиной веревочке, что свила воедино всех людей — и правых, и виноватых…

В один из тихих зимних вечеров я попробовала рассказать ему о своих погибших родичах. Сначала он внимательно слушал, а затем вскочил и заметался по избе.

— Мстить, мстить, — бубнил он, — такое нельзя прощать! Нужно обратиться к богам… Заманить врагов в ловушку…

Мне стало грустно. Никому не было дела до моей беды и боли. Никто не хотел слушать о том, какими нежными были руки моей матери и какими справедливыми решения отца…

— Найти… Заманить… — бормотал старик, и, назубок зная его речи, я бесшумно выскользнула прочь.

Прохладный ветерок пробежал по моему лицу и, ласкаясь, как щенок, зарылся в складки одежды. Я отошла к лесу и присела на давно уже облюбованный поваленный ствол дерева. Когда-то его истертые бока служили надежной скамьей влюбленным парочкам, но нынче, опасаясь колдуна, сюда никто не приходил.

Я запахнула зипун и задумчиво поглядела в сторону каменного завала. Эту уродливую преграду соорудили сами печищенцы, отгораживаясь от чужого колдуна. Прогнать его или отказать ему в помощи испугались — ведь колдуны умеют мстить даже после смерти, а принять — не хватило духу…

Мой взгляд пробежал по темным, припорошенным снегом валунам, поднялся и замер. На ясной голубизне неба темнел человеческий силуэт. Человек сидел на самом верху завала и глядел прямо на меня. Вздрогнув, я приподнялась. Незнакомец тоже встал. Солнце светило ему в затылок, поэтому лица было не разобрать, но белые, трепещущие на ветру волосы сразу выдали своего обладателя.

Баюн ничего не говорил, и я тоже молчала. Шурша по земле белыми крупяными зернами, поземка бежала от его ног к моим, и в тишине казалось, что я слышу ее тихий шепот:

— Не подходи, не подходи, не подходи… Я действительно опасалась подходить к Баюну. Хотелось верить, что он пришел сюда не из пустого интереса, а желая поддержать меня. Боясь спугнуть парня, я медленно опустилась на дерево. Баюн не ушел, не отвернулся, а лишь молча и как-то робко повторил мое движение. Было неловко ощущать на себе его пристальный взгляд, но и уходить не хотелось.

— Баюн, — прошептала я про себя, — зачем ты тут, Баюн?

Ветер взмыл вверх, понес мой вопрос в темноту леса.

— Ты плакала. Там, внутри…

Я вытянула шею, прислушалась, но вокруг лишь шуршала поземка. Сказал Баюн эти тихие слова или мне показалось? Если сказал — то не услышал ли их слепец? Старик так боялся, что я познакомлюсь с кем либо и разболтаю нашу тайну! Ведь воевода Сигурд сам пообещал покарать ослушника смертью. Конечно, если узнает о произошедшем…

— Ошибаешься, слепой боится совсем не воеводы…

— Баюн?!

— Не надо, не говори, я и так услышу. — Он не шевелился, но его голос звучал отчетливо и громко, словно Баюн говорил мне прямо в ухо. Я изумленно уставилась на маленькую, замершую вдали фигурку. Поземка металась над его головой, смешивалась с белыми волосами, и казалось, будто возле Баюна вертится какой-то неведомый белый дух.

— Я сам давно уже дух, — печально сказал он. — Дух-шилыхан[30]. Только об этом никто знает. А узнают — станут гнать.

Я не сомневалась в этом. Коли местные пугались меня, то уж шилыхана точно не потерпели бы. А ведь он — совсем безвредный нежить, особенно когда один. И разве он виноват, что тоска по родичам задержала его на кромке, меж жизнью и смертью, и сделала водяным духом — шилыханом? Я многое слышала об этих детях-утопленниках, но видела впервые. Однако что-то в голосе и даже облике Баюна заставляло верить его словам.

— Я знал, что ты не испугаешься. — Баюн покачал головой, и облако вокруг него закружилось в веселой пляске. — Ты ведь не внучка слепого, ты из Приболотья.

— Знаешь наши места? — Я не сказала, лишь подумала, но ответ последовал незамедлительно:

— Нет. Но там еще слышат кромешников. Теперь я знаю это.

— Почему «теперь»?

— Ты слышишь меня, а другие — нет. — Он слегка повернул голову, словно указывая на избу слепца. — Даже он не слышит. Он ведь не рожденный колдун, только отдал душу марам[31], чтоб они помогли ему отомстить. Мары съели его сердце, а взамен подарили знания чародея. Теперь, если его враг умрет от его руки, мары отпустят его и заберут душу его врага, а до того ему суждено жить и бродить по свету, с одним лишь желанием — найти и отомстить.

О марах я тоже слышала. Их никто не видел, а если человеку доводилось встретить мару, то он падал и умирал на месте. Мать говорила, будто мары служат богине смерти Морене и пожирают души умерших.

Если все, что сказал Баюн, — правда, то угрозы слепца не пустая болтовня выжившего из ума старика. Мары — могучая сила. Одно лишь непонятно — кто же тот враг, которому желает отомстить слепец? Где он? И как старик найдет его?

— Разве ты не знаешь? — удивился Баюн.

—Дара!

Я обернулась. Крутя седой головой, колдун стоял в дверях нашей избы и беспомощно выкрикивал:

— Дара!

Живой голос смахнул наваждение. Темная фигурка Баюна пропала, и предо мной остались только голые камни и вихрящаяся по ним поземка.

— Дара!

— Я здесь.

Слепец удовлетворенно засопел и, осторожно переступая через рытвины, двинулся ко мне. Я тряхнула головой. Неужели тихий, протяжный голос Баюна всего лишь наваждение?! Мне многое мерещилось с той поры, как сгорело родное печище.

Махнув рукой, я зашагала к слепцу, но речи шилыхана не оставляли меня в покое — так и подмывало кинуться в деревню и, презрев косые взгляды, отыскать Баюна. Хотя, скорее всего, он даже не впустил бы меня на двор. Наваждение…

— Зачем ты ушла, Дара? — Старик озабоченно ощупал мое лицо и руки. — Гляди, как замерзла! Сигурду вряд ли понравилось бы, что ты бегаешь по холоду…

Не знаю почему, но после странного видения слова старика показались мне чужими и пустыми, будто заброшенный дом. Решившись, я уверенно сказала:

— А тебе что за дело до Сигурда? Ведь ты не служишь ему, так?

Удар громовой Перуновой стрелы не напугал бы слепца сильнее. Его руки затряслись, а подбородок задергался, словно у припадочного:

— Кто? Кто… сказал?.. — через силу выдавил он. Я оцепенела. Так он лгал мне?! Все время лгал! Но зачем? К чему он забрал меня из Ладоги?! Для чего прикинулся слугой Сигурда?

вернуться

30

В славянской мифологии водяной дух. Дух утопшего ребенка.

вернуться

31

В славянской мифологии мара — существо, обладающее универсальной властью над жизнью и судьбами людей, также — смерть, мор, тьма, морок и т.д.

Мысли прыгали в моей голове, вопросы жгли горло, но не требовали ответов. Гораздо важнее было другое — он предал меня! Предал, подобно Реконе и Реасу!

Что-то учуяв, старик отбросил посох и потянулся ко мне обеими руками, но было поздно. Я увернулась, бросилась в сторону и, не разбирая дороги, кинулась с холма, где под белым покрывалом дремало замерзшее озеро.

— Дара! Погоди! Послушай! Дара! — несся мне вслед дрожащий старческий голос, но я не верила ему. Он лгал, как лгал весь этот чужой и жестокий мир!

Зажав уши и спотыкаясь, я скатилась на снежную равнину и побежала подальше от зовущего стариковского голоса. Я ненавидела этого лживого слепого старика! На старости лет он нуждался в безропотной служанке и получил ее обманом и подлостью! Баюн, тот, примерещившийся мне Баюн шилыхан, сказал правду — слепец продал душу холодным созданиям Морены и ничем от них не отличался!

— Дара! — долетел до меня последний далекий вскрик. Он словно упреждал меня о чем-то, но понять о чем, я не успела — под ногой что-то хрустнуло, поддалось и потянуло вниз. Холод обдал живот, сдавил ребра и перехватил дыхание. Перед глазами мелькнули острые края полыньи. В последний миг я схватилась за них, но тонкий лед рассыпался под пальцами и мелким крошевом поплыл по воде. Водная пелена заслонила зеленую полосу леса вдали и маленькие, бегущие к полынье людские фигурки. Еще продолжая биться в тяжелом, будто набитом камнями, зипуне, я почуяла жгучую боль, удушье и в последний миг засмеялась. Это и впрямь было смешно — весь мой род истребил огонь, а меня утянула вода…

Я уже не услышала приближающихся криков и не почувствовала, как чьи-то быстрые руки ухватили меня за одежду и вытащили на лед.

После «купания» в полынье я долго болела. Бредовые видения сменялись явью. Палуба урманского корабля превращалась в снежные сугробы, а потом таяла и становилась обыкновенной лавкой. Я металась под шкурами и просила пить, но, едва коснувшись воды, вспоминала холодные руки Водяного Хозяина, крошево льда в темной полынье и отталкивала спасительный ковшик…

Однажды ночью я увидела Баюна. Он стоял в дверях, у самой вереи[32], и улыбался. За спиной мальчишки выла вьюга, но на нем были только легкая белая рубашка и короткие, до колена, порты.

«Опять мерещится», — подумала я, но не отвернулась. Баюн прикрыл дверь, заскользил по клети и вдруг очутился на моей постели.

— Ты будешь жить, — сказал он и пропал. Я огляделась.

В печи потрескивали дрова, а на лавке, сжимая в узловатых пальцах край одеяла, спал слепой старик. «Обманщик», — вспомнила я и заплакала. Было страшно и противно оставаться в одном доме с этим чужим и лживым стариком, но куда мне уйти? Теперь, наверное, даже киевский воевода считал меня клятвопреступницей и беглой рабыней, а Олав… Теперь Олав был знатен и богат, на что ему нищая болотная подружка? Никому я не нужна!

— Не убивайся…

Я обернулась. Баюн снова появился в клети. Он сидел на полу, возле печи, и помешивал угли тонкими пальцами. Человек никогда не смог бы трогать живой огонь, но водяного духа-шилыхана пламя не обижало, наоборот, пугливо пятилось от его бледных ладоней.

Я всхлипнула и отмахнулась:

— Не нужна мне твоя притворная жалость! Людям меня не жаль, а уж тебе — тем более.

— Зря ты так, — вздохнул Баюн. — Меня обижаешь, старика ненавидишь… А ведь он тебя по-своему любит.

— Нет, — угрюмо откликнулась я. — Никого он не любит!

Словно услышав, слепой всхрапнул во сне и повернулся на бок. Баюн бросил уголек в печь и поправил сползшую со стариковских ног шкуру.

— Раньше и он любил… Давно это было. Тогда на Красном Холме жили люди. Жили по-старинке, общиной, вели хозяйство и со времен Рюрика не признавали над собой ни князей, ни бояр. Зверья и рыбы здесь было много, на всех хватало, и поэтому, когда на берегу Ужи стало расти новое печище, они даже обрадовались. Новые люди пришли на Русь с Владимиром, тогда еще новгородским князем, и исправно платили ему дань. Каждую осень за ней приезжал воевода Сигурд. Сигурд сам никогда не гнался за богатством, все его богатство было в руках да в мече, но Владимир собирался идти в Киев, воевать с братом, а для этого было нужно много золота. Он приказал Сигурду взять дань со всех русичей в этих местах и даже с тех лесовиков, что жили на Холме. Воевода собрал ратников и отправился на Холм, но вернулся ни с чем. Однако не отступился. Весь день он ходил мрачный, к вечеру вновь пошел к лесовикам. Тем надоел назойливый гость, но поучить его решили по-своему. Приняли его с воинами, усадили за стол и согласились со всеми его речами, а к ночи вызвали Жмару — домового духа, который по ночам наваливается на людей и не дает дышать. Она вмиг отличила чужака и навалилась на Сигурда. Согнать Жмару дело пустячное — она, как все ночные нежити, любого огня боится, но Сигурд, не разобравшись со сна, вскочил и снес голову старику-хозяину. А у того сыновья… Кинулись на воеводу кто с чем. От шума проснулись дружинники, и пошла свара. За ночь люди воеводы перебили всех лесовиков, кроме слепца. И его б не пожалели, да к тому времени уже разобрались, что к чему. Ему бы помалкивать да раны зализывать, а он от горя спятил и принялся при всех грозить, что сыщет Сигурда, где бы тот ни был, и отомстит. Воеводе и самому было совестно, но дерзкие речи не потерпел и ударил парня по глазам. Тот ослеп, а грозиться не перестал. Тут Сигурд не выдержал и велел воинам все спалить, без жалости. Им это было не в новинку — городища жгли и не морщились. Спалить-то спалили, но слепой парень уполз и кое-как добрался до озера. —Поутру его нашли за городьбой. Ночью видели, как Красный Холм горит, но выходить боялись, а утром хоть страшились воеводского гнева, а слепого подобрали. Он поставил себе избенку рядом с лесом и спокойно жил несколько лет, а потом стал меняться. Кто-то надоумил его связаться с марами и дал чудодейственный оберег. Зиму слепой сидел в избе и шептал заклинания, а по весне вышел из нее настоящим колдуном. Его стали бояться, отгородились и, коли не случалось никакой напасти, к нему ни ногой. Так жили до прошлого лета. А весной он ушел. Куда и зачем — никто не ведал. Думали — сгинул где-то в лесу, но к осени он вернулся и привел тебя.

Баюн замолчал.

— Зачем? — спросила я.

— Что «зачем»?

— Зачем он привел меня? Из мести, что ли, украл меня у воеводы?

— Как знать. — Шилыхан зябко поежился. — Не мне его судить. Хочешь — спроси его сама. Теперь он не станет лгать…

— Спрошу, —согласилась я. — А ты вправду шилыхан? Настоящий?

Баюн печально улыбнулся:

— Не веришь? Вот и моя мать до самой смерти не верила, все надеялась… А ведь сама видела, как водяной утянул меня в озеро, и два года убивалась да умоляла богов воротить меня назад. Умоляла, умоляла, а когда под Коляду увидела меня у бани — испугалась. Поначалу подойти боялась и Чура поминала, а потом заплакала и смирилась. «Хоть живой, хоть мертвый, но ты у меня один», — сказала. Любила она меня. Чтоб наши ничего не заподозрили, придумала мне дальнюю родню. Как я в озеро уходил, так она всем рассказывала, будто я к родне в Новый Город отправился, а вечерами сидела и плакала над водой. Так и померла у озера. А я вот живу, мыкаюсь меж кромкой и миром, ни там, ни тут не могу оставаться.

Я недоверчиво поглядела на его опущенную голову. Баюн говорил как-то равнодушно, словно рассказывая не о себе, а о ком-то другом. И внешне он не походил на нежитя. Странноват был — одежда в заплатах, глаза — что озерная гладь, и голос протяжный, будто зимняя песня Морены, но он ходил по земле, как обычный человек, и тело у него было теплое. Я помнила нашу первую встречу в лесу и его прикосновение к моей руке!

Все происходящее походило на нелепый сон. Я помотала головой. Стены избы закружились, к горлу подкатила тошнота. «Бред? — подумала я, но тут же возразила: — Нет, это просто добрый сон — ведь не в каждом сне встретишь нового друга, пусть даже шилыхана…»

вернуться

32

Столб, к которому крепятся ворота или двери.

— Что ж мне теперь делать, Баюн? — откидываясь на подушку, спросила я. — Нет у меня на свете никого, только Олав.

— Вот и ступай к Олаву. Только немного подожди. Нынче он не в силе — не сумеет тебя отстоять, а Сигурд не простит побега. Поэтому не спеши. Живи, будто ничего не случилось. Год-другой, пока не почуешь, что пора. Тогда и ступай в Киев.

— А слепец? Его тихий смех зашуршал над моим ухом:

— Слепой не противник твоей воле. Он и сам не ведает — как быть дальше. Перечить тебе он не станет и, куда ты пойдешь, туда отправится.

Старик заворочался и хрипло задышал,

— Просыпается. — Баюн поднялся с лавки и принялся пробираться к дверям. Затаив дыхание, я глядела, как он бесшумно протиснулся в узкую щель. Мне не хотелось, чтоб он уходил, но задержать его я не решалась. Сопение старика стало громче. Я закрыла глаза. Что-то мягко закачало меня из стороны в сторону, где-то запели заунывные женские голоса, а вдали растеклись два светлых голубых озера, цветом напоминающие глаза Баюна.

Проснулась я утром. Старик уже не спал, а сидел возле идола деревянного бога, гладил его руки и, тихо всхлипывая, о чем-то упрашивал. Вспомнив ночное видение, я смирила обиду и негромко окликнула:

— Эй, слепец!

Он беспомощно закрутил седой головой и недоверчиво Прошептал:

— Дара? Жива?

— Жива, — хмыкнула я.

— Благодарю тебя, благодарю! — припав заросшей щекой к сложенным на деревянном животе ладоням идола, прошептал старик, а затем, семеня, подковылял к моему ложу, нащупал мои пальцы и быстро, словно оправдываясь, забормотал:

— Я уж испугался… Думал — умрешь… Никакие настои не помогали… Просил за тебя денно и нощно.

Я убрала одну руку, но слабость была так велика, что вытянуть из-под его потных ладоней другую уже не хватило сил.

— Ты побежала, а полынью-то не заметила. Я кричал, кричал, упредить хотел… — продолжал слепец.

«Я, зрячая, полынью не увидела, так как же ты ее заметил?» — вертелось в моей голове, но разговаривать не хотелось, и вопрос остался невысказанным.

— Тебя спас Баюн, — стискивая мои пальцы, бормотал старик. — Появился у полыньи, будто из-под снега, и побежал по льду до самой воды. Все кричали, боялись — лед подломится, но он держал мальчишку, будто невесомого. Когда люди подоспели, Баюн тебя утянул уже далеко от опасного места.

У меня померкло в глазах. Неужели Баюн и впрямь щилыхан? Даже мне, выросшей средь болотных духов, подобное казалось невозможным!

— Странное что-то в этом мальчишке, — словно подслушав мои мысли, сказал старик. — Есть в нем что-то чужое, а что — не пойму. Когда хоронили его мать мальчишка ни слезинки не пролил. И откуда узнал, что она померла? Ведь был у родичей в Новом Городе, а тут всего на день появился у погоста, постоял на том месте, где ее сожгли, и вновь ушел.

Неужели все — правда?! Слова старика точь-в-точь повторяли речи приснившегося мне Баюна!

— Да что я все болтаю да болтаю! — вдруг опомнился слепец. — Тебе ж поесть надо, травки выпить, чтоб хворь побыстрей ушла.

Он вскочил и принялся суетливо шарить вокруг, отыскивая миски и горшки с лечебными зельями. Тупо глядя на него, я думала о Баюне и вспоминала нашу первую встречу на лесной поляне. Тогда Баюн ничуть не походил на шилыхана. Маленький, остроносый, живой… Нет, должно быть, все, что я слышала иль видела ночью, — бред. Но совет немного подождать и пойти искать Олава мне понравился. Вот поправлюсь, окрепну и пойду в Киев. К тому времени воевода забудет обо мне, а Олав… В конце концов, хоть он-то должен остаться моим другом!

Слепец наконец отыскал плошку с вареной репой, влил в нее зеленую, дурно пахнущую жижу и осторожно потянул мне:

— Вот, поешь.

Я вспомнила сон и отодвинула его руку:

— Погоди. Сперва скажи — зачем ты солгал мне? Если ты не Сигурдов слуга, то зачем увел меня из Ладоги?

Старик задрожал. Зеленое варево выплеснулось из миски и потекло по его пальцам.

— Только теперь не лги, — предупредила я. — Второй раз не прощу. Уйду.

— Хорошо. — Старик сглотнул, поставил плошку на край моей постели и отошел в угол. — Меня не зря зовут колдуном. Я умею многое и не случайно оказался в Ладоге. Там жил мой враг. Последнее время он часто болел. Я пришел к нему и представился знахарем. Со времени нашей последней встречи прошло очень много лет, и он не узнал меня. Но как и много лет назад, он верно служил Сигурду. «Ты должен поднять меня на ноги за один день, — сказал он. — Я жду „гостью“ от воеводы». Меня заинтересовали его речи. Сигурд истребил весь мой род! Из-за него я продал душу марам — мерзким прислужницам смерти!

Выходит, шилыхан рассказал правду? Или мои видения были вещими? Я все-таки болотница, а наши Сновидицы часто видели во сне прошлые и будущие события… Но мне было безразлично прошлое старика.

— Хватит! — одернула я его. — Мне плевать на твои уговоры с нежитями!

Слепец опустил голову и медленно вытер испачканные зеленью пальцы:

— Да… Прости… Я не хотел тебя обманывать. Все началось с сонного зелья. Я напоил им Сигурдова слугу, и во сне тот открыл правду. «Воевода нашел племянника и везет мальчишку в Киев, — сказал он, — а его подружку отправил ко мне в Ладогу. Вчера приезжал гонец и приказал мне назваться ее дедом. Девчонка не знает меня, а я — ее, но гонец велел с утра ждать у ворот». А еще этот спящий враг сказал, что племянник воеводы смел и упрям, но в нем течет кровь норвежских конунгов. Он — единственная надежда Сигурда.

— Надежда?

— Да. Сигурд не забыл своей родины. Все эти годы он мечтал вернуться. У него были корабли и воины, но не было никаких прав на норвежские земли. Или ты не знаешь, что в северных землях только сын конунга может стать конунгом?

Я покачала головой. Этого я не знала. Выходит, Рекон была права и когда-нибудь Олав станет могучим властителем северных земель? Я не могла представить своего чумазого приятеля в пышных одеждах и в окружении слуг…

— Сигурд очень умен, — продолжал старик. — Он знает — те, кто побратался в рабстве, никогда не предадут друг друга. Олав может стать королем, но он не забудет тебя. Поэтому воевода сделал тебя своей рабыней. Рано или поздно, но ты стала бы ему нужна…

— Для чего?

— Управлять Олавом…

Я расхохоталась. Глупый слепой старик! Ничего-то он не видел! Так вот зачем он выкрал меня из Ладоги! Мне-то казалось, что он просто хотел досадить воеводе!

Все еще смеясь, я села на постели и потянулась к плошке с едой.

— Ты спятил от ненависти! Думаешь, Олав станет меня слушать? Ты не знаешь его…

— Я не знаю Олава, но знаю Сигурда, — обиделся старик. — Воевода скрывал тебя как величайшую ценность. Даже тот, настоящий «дед» должен был молчать о тебе под страхом смерти.

Я проглотила теплое варево и недовольно поморщилась:

— Ну и гадость! А куда делся тот «дед»?

— Я убил его, — равнодушно признался слепец. — Дал слишком много сонного зелья. Перед смертью он вспомнил моего отца…

Я поперхнулась. Убил спящего из-за глупых домыслов и древних обид?!

— Ты сумасшедший…

— Мары научили меня ненавидеть.

— Нет, — возразила я, — ты старый, больной… — И осеклась. В памяти всплыло лицо матери. «Хаки», — шевельнулись мои губы. Я сглотнула и отдышалась. Старик поступил правильно. Он убил своего врага так же безжалостно, как я убила бы своего…

— Пойми, — начал он, но я перебила:

— Не надо. Ничего не объясняй. Пусть все останется, как есть. — И не глядя на его растерянное лицо, поспешно принялась уплетать уже остывшую репу.

Мое отвращение к слепцу вскоре прошло, и, хоть прежнее доверие исчезло, мы жили без ссор. Только теперь старик все чаще оставался хлопотать по хозяйству, а я уходила на промысел. Когда-то слепец жил лишь подачками печищинцев и раздобытыми в лесу кореньями, но на двоих этой еды не хватало. Сначала я стыдилась взяться за лук и топор, но голод — не тетка, и тем же летом я отправилась на свою первую охоту. Из лесу я вернулась с пустыми руками, но на другой раз принесла подстреленного зайца, а на третий сумела сбить на взлете тонкошеюю цесарку. С каждым разом находить добычу становилось все легче. Я узнала множество тайных укрытий и научилась по приметам распознавать логово любого зверя. Конечно, равняться с опытными охотниками я не могла, но к зиме уже уходила в лес не только за едой: печищенцы охотно меняли раздобытые мной шкурки на одежду и утварь.

С наступлением холодов зверье перестало уходить далеко от нор, и я подумывала о собаке-помощнице, однако пойти за ней в Новое печище так и не решилась. Я вообще редко заходила туда, а если и оказывалась за высокой городьбой, то старалась побыстрей прошагать длинной улочкой, чтоб не слышать летящих вслед насмешливо-испуганных шепотков:

— Ишь ты, ведьмачка-то на охоту пошла!

— Вот ведь колдовская порода — все девки как девки, о свадьбах и хозяйстве думают, а этой лес — и миленок, и дом родной.

— Да кто ж ее этакую полюбит? Мужик в поневе, вот кто она!

Я молча проходила мимо назойливых голосов и лишь ненадолго останавливалась у ворот, возле темной и низкой избенки Баюна. С той зимы, когда паренек вытянул меня из проруби, я ничего о нем не слышала, но тишина и заколоченные двери избы ясно говорили, что владельца нет дома.

— Он ушел в Новый Город к родичам, — объяснил слепец. — Он в это время всегда к ним ходит, а к Коляде возвращается.

Вместе с Баюном меня покинули странные видения, и к концу осени я сама уже не верила ни в шилыхана, ни в его рассказы. Поэтому когда Баюн вернулся, — а он пришел на заре и, направляясь на охоту, я первой увидела его маленькую, шагающую через лядину фигурку, — я ни о чем его не спросила. Просто мне было уже не о чем спрашивать этого худого усталого паренька в стареньких, истертых до дыр поршнях, с тяжелой сумой за плечами. Но где-то в глубине души я надеялась, что Баюн сам явится ко мне. Однако он не пришел. Ни в ту зиму, ни в следующую. В печище справляли праздники, дегли по весне чучело Морены-зимы, опахивали поля от Коровьей Смерти, выпускали на волю певчих птах, триз-новали и гуляли на свадьбах, и Баюн был там, а мы со стариком жили своими тихими заботами — я бродила по лесу, он управлялся по хозяйству.

В поисках хороших ловищ я уходила все дальше и дальше от Ужи. Однажды зашла и на Красный Холм. Там не осталось ничего напоминающего о людях. Теперь это была голая, выжженная пустошь, и лишь на спускающемся к Мологе крутом склоне печально покачивала кроной невысокая березка. Ее тонкие ветви бились на ветру, и, казалось, дунь Позвизд посильнее — хрупкий ствол надломится, но она держалась. Недолго думая, я воткнула рядом с березкой прочный, заостренный на конце шест, надежно прикрутила его к деревцу пеньковой веревкой, немного отошла, любуясь своим трудом, и вдруг застыла — а ведь это я! Я — эта березка, привязанная чьей-то заботливой рукой к крепкой, не имеющей корней опоре — Олаву! Только моя веревочка давно развязалась…

В горле запершило, на глаза навернулись слезы, и, забыв об охоте, я побежала вниз. Больше на Красный Холм я не возвращалась.

А спустя еще два года случилось то, чего я так долго ждала. Но на сей раз новости принес не Баюн-шилыхан.

Ясным зимним утром я, как обычно, собралась на охоту. Мне не хотелось уходить надолго, поэтому слепец сунул в мою суму лишь пялку, нож и какое-то зелье от ран. Поднявшись раньше Девы Зари, я взяла суму, надела старые лыжи и к середине дня была уже далеко от печища. Поначалу мой путь шел по Мологе, но вскоре шагать по пустынному руслу реки надоело, и я повернула в лес. Я хорошо знала окрестные места — о некоторых рассказывал старик, а некоторые промяла своими ногами. В полдне пути от Мологи разливалась другая река Мета. Старик говорил, что если идти по ней два дня, то на третий выберешься прямо к Новому Городу, а если продолжать путь и нигде не сворачивать, то через день очутишься возле большого озера Серегерь. Там начинались густые древние леса, которые издавна славились хорошими ловищами, поэтому там частенько можно было встретить пришлых охотников. Раньше мне и в голову не приходило отправиться к Серегерю, но нынче захотелось повидать что-то новое. Прикинув, что на день своих запасов мне хватит, я поправила пояс и устремилась вперед.

Сначала путь тянулся по негустому березняку. Словно бахвалясь удалью, солнечный Хоре[33] догнал меня по маковкам деревьев, выкатился впереди слепящим круглым шаром и принялся шаловливо прыскать лучами в глаза. К вечеру лес кончился, предо мной разлеглись огромные, чуть припорошенные снегом болота, и я побежала за утекающим вдаль Хорсом, словно надеялась обогнать его. Однако ночь настигла меня у кромки леса, там, где кончались болота и на первом, еще топком холмике влажно темнели дряхлые, утомленные вековой борьбой с трясиной ели. Мне часто приходилось ночевать в лесу, но я хотела уже к вечеру быть у Серегеря. Недобро помянув самоуверенность слепого старика, утверждавшего, что до озера не больше дня пути, я взбежала на холм и тут услышала негромкие мужские голоса. Боясь насторожить незнакомцев, я замерла. Люди за елями продолжали говорить. Из-под ветвей выбивались яркие блики костра. Худые люди не стали бы жечь столь заметный огонь.

Я приподняла ветви и выскользнула на поляну. Незнакомцы смолкли. Их было четверо — двое высоких бородатых словенов в богатых зипунах, один молоденький паренек из кривичей и коренастый мерянин[34] с болтающимися на поясе подвесками-уточками. Одинаково длинные луки, легкие топоры и растянутые на пялках куньи шкурки выдавали в чужаках охотников. Должно быть, они встретились уже давно и, порешив, что вместе можно добыть больше пушного зверя, стали охотиться ватагой. На меня мужики воззрились с искренним изумлением.

— Доброй вам охоты, — делая шаг вперед, проговорила я. Обычно девкам на такое приветствие отвечали:

«А тебе доброго жениха, красавица», — но сказать подобное мне язык не повернулся бы даже у заядлого лжеца. Один из словен, видать, самый находчивый, неуверенно с запинкой крякнул:

— И тебе… удачи.

Я сняла лыжи, прислонила их к стволу ели и, увязая в снегу, двинулась к незнакомцам:

— Не погоните?

— А чего тебя гнать? — осторожно ответил все тот же словен. — Ты птица вольная — когда захочешь, тогда и уйдешь.

Я присела у огня и потянулась к нему руками. Пламя лизнуло пальцы рыжим языком. Согревшись, я оглядела охотников. Из-за меня разговор у них явно расстроился. Изредка один или другой кидали какие-то, ничего не значащие замечания, но, не зажигая общего интереса, они угасали, словно вылетающие из костра искры.

— Ты, девка, откуда пришла? — наконец не выдержал второй словен. — По говору наша, а все же речь какая-то не такая.

Таиться от незнакомых охотников было бы глупо, и я честно ответила:

— Родом из Приболотья, а нынче живу у деда, на Уже. Слыхали о таком озере?

— Это которое у Красного Холма? — заинтересовался мерянин. Я кивнула.

— Ходил я там, — улыбнулся он. — Раньше на Уже охота была, что гулянка — куда ни сунься, всюду зверье. Казалось, будто тамошний Лешак сам навстречу человеку дичь гонит, а как лесное печище на Холме сгорело, так дела совсем плохи стали — пушного зверя мало, зато волков хоть пруд пруди.

— Я там недавно, прошлого не ведаю, но зверя бью и не жалуюсь, — откликнулась я.

То, что мерянин знал Ужу и Новое печище, сблизило нас. Он выковырял из костра кусочек обвалянного в золе мяса и протянул мне:

— Держи. Сама, что ль, зверя бьешь?

— Сама, — принимая угощение, ответила я. — Дед стар стал, а больше родичей нет, все в Приболотье остались — вот и приходится вертеться.

Теперь все глядели на меня с сочувствием. Девке бродить по лесу с луком за плечами доводится не часто, а уж коли довелось — знать, заставила великая нужда.

— Как зовут-то тебя? — поинтересовался мерянин.

— Дарой.

— А меня Сычом.

Понемногу в беседу втянулись другие охотники, и вскоре я узнала их имена. Словенов звали Первак и Сила, а кривичского парнишку — Житник. Разговор вновь оживился.

Вначале все болтали о том, что видели и делали сами, — кто, куда, откуда, сколько набили зверя, а затем перешли к слухам и шепоткам, носящимся с ветром по Руси. Словене помянули княжьего боярина Мотива, который сидел в Ладоге и сдирал по три шкуры с простого люда, мерянин посетовал на беспокойных соседей вятичей, тех, что платили дань хазарам[35], а кривичский парнишка замахнулся осудить аж самого Владимира.

вернуться

33

Солнце (бог солнца, солнечный диск) у древних славян.

вернуться

34

Здесь упоминаются представители нескольких древнеславянских племен. Кривичи проживали в районе Полоцка, меря (меряне) — у Белого озера.

вернуться

35

Хазары — кочевое степное племя. В IX-X веках некоторые славянские племена платили им дань.

— Он княжну нашу, красавицу Рогнеду, в старуху до времени превратил, — сетовал он. — У брата жену украл, обесчестил и бросил. Ее теперь иначе чем Гори-слава[36] и не кличут. Душа у него — что камень. Наших людей пред собой не видит —потакает татям-инородцам.

— Глупости! Ярополк давно на брата налезал, вот и получил чего хотел, а ты не суди, коли не ведаешь! — оборвал его Сила. — На Владимира напраслину не возводи.

— А я о том говорю, что сам видел! — обиделся парнишка. — Я этой весной был в Киеве, видел и Владимира, и его прихвостней урман. Ехали они по улице — конскими копытами чуть людей не давили. Разряженные, все в золоте да зуфи, рожи — что теткина сковорода! Люди говорили, будто они возвратились из большого похода. Я-то к сестрице спешил, она за княжьим теремом живет, попытался было пред ними проскочить, а новый княжий воевода Али как шарахнет меня по башке плетью! «Куда прешь? — говорит, — Не видишь князь едет?!» А сам глазищами так и зыркает. Я с перепугу попятился, упал, а Владимир засмеялся и проскакал мимо. Не одернул наглеца, не присмирил…

— А чего ему на своего воеводу орать, коли ты сам под лошадиные копыта полез? — вставила я. Оскорбившись, парень вскочил:

— А того, что воевода этот — убийца! Еще мал был, а прилюдно человека убил, и не кого-нибудь, а самого боярина Клеркона!

Теперь уже вскочила я. Имя Клеркона напомнило старую клятву Олава. Как он мечтал, как шептал: «Вырасту, сыщу Клеркона и убью!» Значит, не довелось ему поквитаться со своим обидчиком, какой-то Али опередил…

Заметив в моих глазах интерес, Житник остыл, уселся и принялся рассказывать:

— Это давно было, лет уж шесть прошло, не меньше. Тогда еще никто и не ведал, что этот Али — конунгов сын.

У меня зашлось дыхание. Олав тоже сын конунга… А если… Но предположение было слишком невероятным.

— Эй, девка, да тебе никак худо? — схватил меня за плечи Первак и одернул разговорившегося кривича: — Придержи язык, парень! Неладно девке на ночь глядя про убийства слушать!

— Нет! — протестуя, я рванулась вперед. — Нет! Пусть говорит!

Первак разжал руки, а Житник растерянно заморгал и неуверенно, косясь на хмурого Первака, забормотал:

— А что говорить-то? Я сам того убийства незрел, только от сестры слышал, как дело было. Она все видела. Клёркон той осенью привез много новых рабов, ходил возле них, нахваливал свой товар и вдруг откуда ни возьмись появился мальчишка. Шустрый такой — никто и не заметил, как он у торговца стащил меч да маханул Клеркону по горлу. Эст захрипел, начал валиться, а парень завопил что-то на урманском, бросил меч и дал стрекача прямо к княжьему терему. Клерконовы дружки его долго искали, а потом выяснили, что парень — племянник княжьего воеводы. Отправились они к Сигурду за ответом, а он и говорит: «Мальчишка у княгини, он ей пришелся по нраву, и она за него предлагает большую виру»[37]. Эстам мальчишка-то был не нужен, денег хотели. Пошли к княгине. Она и впрямь спрятала убийцу и откупного дала. А потом вдруг все стали говорить, что мальчикто не просто воеводин племянник, а сынок какого-то там урманского конунга. Княгиня в нем души не чаяла, приняла его в свою дружину, позволила при Владимире остаться, а когда он стал воеводить, придумала ему имя — Али. Так что трус этот Али — за бабьей спиной спрятался, на бабьих плечах поднялся!

Гнев окатил меня с головы до пят. Я не сомневалась, что кривич говорил об Олаве! Только мой Олав мог так покарать Клеркона, только он был столь красив, чтоб понравиться жене князя, и он был сыном конунга.

— Ладно, парень, хорош болтать пустое! — опередив мой возмущенный возглас, буркнул Первак. — Али по всей русской земле известен и нечего о нем небылицы плести. Молод он, зелен, зато каков хоробр! Его деяния от Ладоги до Киева всем ведомы. Что он конунгов сын, я верю — соколиную породу издалека видно, а вот что он зазря убил человека — ни за что не поверю!

— Но сестра сказала…

— Да что она знает, твоя сестра?! Баба она дурная! — Первак презрительно сплюнул и вдруг, вспомнив обо мне, смущенно хмыкнул. Но мне было не до обид. Али! Вот кем стал Олав! Теперь я могла просить у него защиты и свободы, могла увидеть и порадоваться за него! Ох, рвануть бы прямо в Киев, но для такого дальнего пути мало иметь за плечами старенькую пялку, а на ногах едва держащиеся лыжи.

Я встала и двинулась к ели. Мужики уставились на меня. Они никак не могли уразуметь, почему собеседница вдруг ушла от теплого костра и сует ноги в крепления лыж?

— Ты куда собралась? — недоверчиво спросил Житник.

— Обратно к дому, — ничуть не кривя душой, ответила я. — Ночь вон какая светлая, доберусь не хуже, чем днем.

— Мы ж вроде сговорились вместе на Серегерь идти… — все еще не понимал Житник.

— Видать, придется вам охотиться без меня. — Я толкнулась ногой. Лыжи послушно заскользили к еловым зарослям. Скрываясь в густой колючей зелени, я выкрикнула: — Уж не обессудьте!

Ночь действительно выдалась светлая. Звериные следы испещрили снег, но мне было не до охоты. Задыхаясь, я бежала домой. Однако как ни спешила, Красный Холм поднялся предо мной только на рассвете. Раньше я старалась обходить его, но теперь рванула напрямик. Пот заливал глаза, и, взобравшись на Холм, я не сразу разглядела сидящего возле моей березы Баюна. А разглядев, пошла уже тише. Я ждала, что он заговорит, однако Баюн что-то делал с моей березкой и ничего не замечал. Я подошла поближе и вытянула шею. Тонкие пальцы мальчишки бережно держали белый, в крапинку ствол и обматывали вокруг него узкую красивую ленту. Услышав позади поскрипывание снега, он оглянулся, да так и застыл над выпавшим из рук комком ленты. Я тоже не знала, что сказать. Этот Баюн, хоть и занимался весьма странным делом, а все же ничуть не походил на того шилыхана, что являлся мне в видениях. У этого Баюна была обычная угреватая кожа, покрасневшие от снега руки, с синими прожилками и потрескавшиеся губы. Он был жалок и неловок, совсем не таков, каким я его помнила по снам.

— Хотела поклониться тебе за спасение… — негромко вымолвила я и запнулась. Я не знала, что еще говорить этому чужому мальчишке!

Он опустил голову и негромко отозвался:

— Не за что кланяться… Ты с охоты?

— Да. — Я представляла этот разговор совсем иначе! Думала рассказать Баюну об Олаве, о Сигурде, о том, что вскоре, возможно, вновь увижу старого друга и на, Сей раз он будет могучим воеводой, а не простым мальчиком-рабом, но как сказать все это незнакомому, прячущему взгляд парню? Теперь мне стало понятно, что Баюн — совсем чужой…

— Ну, я пойду, — неуверенно сказала я и, не получив ответа, двинулась прочь, но уже на склоне обернулась и указала на привязанную к колу березку: — Зачем ты это делаешь?

Паренек вскинул огромные голубые глаза:

— Она почти отвязалась, а как ей выжить-то, совсем одной? Вот я и решил… — И вдруг застенчиво улыбнулся: — Она подросла, вон и колышек уже стал мал, но я не хочу его менять, думаю — пусть так и будут вместе, ведь она уже к нему привыкла…

«Да, привыкла, привыкла…» — вертелось у меня в голове. Я смотрела на березку, на невысокий шест возле нее, а видела себя и Олава. Это мы стояли на крутом склоне, поддерживали друг друга, и сама Доля связывала нас вместе, как эти худые мальчишеские руки связывали ствол дерева и толстое древко кола! Подобно этой березке, я выросла, и Олав тоже стал иным, но я не хотела бы видеть рядом кого-нибудь другого!

— Правильно, Баюн, — ободряюще сказала я пареньку. — Правильно, не меняй его. Так будет лучше.

И, посильней толкнувшись, полетела вниз, к темнеющему у подножия Холма пятну — избе слепого старика.

В Киев я отправилась весной, когда на реках сошел лед. Слепец объяснил, что осенью нарочитые уезжают с князем в полюдье и искать Олава в Киеве до конца зимы — пустая трата сил. Я переждала холода, но с первыми вешними водами стала собираться в дорогу. На сей раз старик увязался со мной.

вернуться

36

Второе имя княгини Рогнеды Полоцкой, одной из жен киевского князя Владимира Святославовича.

вернуться

37

Материальное (денежное) возмещение убытка.

— Вдвоем идти легче, — твердил он и оказался прав. Мы быстро добрались до Дубовников, а там у реки остановились. Пришлых лодей на Мутной еще не появилось, но по ее ленивым водам уже вовсю сновали расшивы и насады, подбиравшие попутчиков до Ловати, Куньи, Смоленска и Непра[38].

— Вам нужно идти по реке. Это и быстрее, и удобнее — указывая на них, убеждал меня высокий, рыжеволосый парень с круглым, словно блин, лицом и голубыми, навыкате, глазами. Его звали Влас, и он приютил нас на ночь. Правда, в уплату за приют взял кунью шкурку, но не попросил ее, а просто был так приветлив, что у меня не хватило нахальства уйти, ничем не одарив хозяина.

— Хорош! Ох, хорош! — покачивая переливающийся на солнце мех, твердил Влас, а потом вдруг вспомнил: — С таким-то богатством на руках, чего ж вам ноги мять?! Прибейтесь к любой лодье, что пойдет на Киев, — вам убыток небольшой, а выгоды — немерено!

Утверждая, что больше привык ходить посуху и лучше доверять собственным ногам, чем речным волнам, слепец убеждал меня отказаться,но я согласилась. Рыжий Влас быстро нашел подходящего попутчика, срядился с ним и, улыбаясь, провел нас на небольшой насад новгородского боярина Драгомира. Главным на насаде был плотный и кряжистый кормщик Дума. Приветствуя нас, он слегка склонил голову и молча указал на середину насада, где между скамьями виднелось пустое место. Там мы и просидели всю дорогу. День за днем перед моими глазами маячили худые, жилистые спины гребцов, а по бортам проплывали малые, окруженные лядинами[39] печища и большие, сползающие к реке селения. Новые места манили взор, но мысли блуждали далеко от Мутной и ее берегов. Я думала об Олаве и предстоящей встрече. Как все случится? Наверное, Олав не сразу узнает меня… Может, даже не заметит в разноликой толпе киевских гостей… «Олав!» — окликну я. Он повернется, радостно вскинет брови, а потом…

Сладкие мечты сдавливали мое сердце, но чем ближе был Киев, тем призрачнее становились надежды. Пока мы плыли по Мутной и перетаскивали насад на Непр, даже Дума глядел на меня и слепца как на никчемную обузу. Мы были для него нищими бродягами, и щедрая плата за проезд ничуть не возвышала нас в его глазах. Если так судил простой кормщик, .то что скажет воевода? Не отречется ли? Наша дружба прервалась так давно! Зачем Олаву вспоминать о тех годах — ведь теперь он сидит подле киевского князя!

Киев появился из-за высокого берега Непра, словно выплыл из густых, хмурых облаков. Он вовсе не показался мне красивым. Это было просто большое городище, с крепкой стеной, крутыми абламами и высокими воротами. Возле стены чернели проталины полей, и на них уже копались наиболее рачительные лапотники.

— Вот он, Киев… — Неведомо как догадавшись о появлении городища, слепец положил на мое плечо сухую руку. — Вот он, красавец.

Я отвернулась:

— Ничего красивого…

— Это тебе нынче так кажется, а войдешь в него — обомлеешь, — улыбнулся слепец.

Но за киевскими воротами все оказалось таким же безликим, как и снаружи, — только людей было побольше. Они толкались, шумели и будто хвалились друг перед другом богатой и яркой одеждой. Высокие собольи и куньи шапки выдавали нарочитых бояр, длинные мечи и узорные пояса — дружинников, а добротные зипуны и кожаные поршни — мастеровых и торговых людей.

Княжий терем стоял недалеко от пристани. Недолго думая, я направилась к нему.

— Погоди, — придержал меня слепец. — К чему лезть на рожон — сперва оглядись, подумай. Может, там вовсе нет твоего Олава.

Я остановилась. А если он прав? Киевские воеводы нечасто сидят в теремах — им больше по душе бранные походы. Но не зря же я проделала весь этот длинный путь?

? Надо потолкаться на торгу, поговорить с людьми, — негромко продолжал слепец, — проведать, что и как.

Совет был умен, но мне не хотелось бродить средь кричащих на все лады торговых людей. Оглядевшись, я заметила у княжьих ворот спокойный закуток и угрюмо. бросила:

— Вот и проведай, а я тут обожду. Он покачал головой:

— А коли на твою беду тут объявится Сигурд, что станешь делать тогда?

— Тебя позову, — огрызнулась я. Слепец надоел… Увязался со мной в Киев, лез с советами…

Обидевшись, он что-то пробурчал себе под нос и направился к торговым рядам, а я прислонилась к городьбе и стала глядеть на людей. Киевляне привыкли к незнакомцам и не обращали на меня никакого внимания.

Из моего укрытия был виден краешек княжьего крыльца. На нем то и дело появлялись какие-то люди, чаще воины и бояре, но ни Сигурда, ни Олава я не видела, хотя на каждого выходящего из терема парня смотрела так, словно ожидала именно его.

Сбоку застучали копыта. Не отрывая взгляда от крыльца, я отошла в сторону.

— Ждешь кого-то? — раздался негромкий голос. Я подняла голову.

За спиной заботливо склонившегося в седле боярина маячило не меньше десятка всадников. Не найдя среди них Олава, я разочарованно вздохнула и буркнула:

— Жду.

— И кого же?

Конь незнакомца переступил с ноги на ногу и нетерпеливо фыркнул. Я отмахнулась и вновь покосилась на всадника. Он был невысок, тонок в кости, но глаза на немолодом темном лице светились умом и хитростью. «Вот уж этот точно выбился в нарочитые не храбростью да силой, а кознями и уловками!» — вспомнив презрительные слова Житника об Олаве, подумала я и угрюмо пробормотала:

— А тебе что за дело?

Над головой что-то свистнуло. Привыкнув всегда быть настороже, я вовремя пригнулась, скользнула в сторону и злорадно взглянула на высокого чернобородого всадника. Это он пытался огреть меня плетью.

— Ты, холопка, с князем говоришь! — цыкнул он. До меня не сразу дошел смысл сказанного, а когда дошел я чуть не расхохоталась ему в лицо. Неказистый хитроватый боярин рядом с ним — киевский князь?! Чушь! Может, я и болотная дура, но великого князя Владимира узнала бы с первого взгляда. Еще мать пела мне о его силе, мудрости и доблести.

Я усмехнулась и смело плюнула в сторону чернобородого:

— Пошел ты…

Окончательно рассвирепев, он ударил коня пятками в бок, но щуплый боярин приподнял руку, и он сник.

— Князь я или нет, — неторопливо заговорил щуплый, — а повыше тебя сижу, и, коли спрашиваю, отвечай мне, как должно, без дерзости, а то ведь недолго и в порубе очутиться.

— Была уже, да не в твоем, — недоверчиво косясь на него, пробормотала я.

— Так ты — беглая?

— Нет. — Еще не хватало признать, что когда-то очень давно Сигурд назвал меня своей рабой! — Я из Приболотья.

Боярин удовлетворенно откинулся в седле:

— То-то не могу понять — вроде бормочешь по-нашему, а как-то иначе… Что же тебя в Киев привело? С отцом пришла иль с братом?

Щуплый говорил так, словно был не нарочитым, а простым лапотником. Казалось, еще немного — и он слезет с коня, обнимет меня .за плечи и поведет к терему искать Олава… Он нравился мне все больше и больше.

— Нет. Я ищу важного человека… Олавом зовут.

— Олавом? — Черные брови боярина поползли вверх. — А какое у тебя к нему дело? Сколько его знаю, никогда не слышал, чтоб он вспоминал о, ком-нибудь из приболотных.

Слова щуплого разбередили худшие подозрения. Значит, Олав ни разу не вспомнил обо мне? Ни разу…

Заметив мое огорчение, боярин усмехнулся:

— Да ты не печалься, Олава сыскать нетрудно. — И, повернувшись к чернобородому, резко приказал: — Кликни Али, Добрыня! Да побыстрее!

Добрыня?! Задохнувшись, я уперлась спиной в городьбу. В Киеве жил лишь один человек с таким именем — дядька князя Владимира, и если щуплый указывал ему, то…

— Князь?! — хрипло выдавила я. Щуплый усмехнулся:

— Поверила? Я тоже когда-то не верил в ваше Приболотье — думал, там лишь духи да оборотни водятся, а потом столкнулся с колдуном из болотников. Ох и хитер он был! Появился — словно вырос из-под земли, а потом бесследно пропал. Ты на него похожа. — Князь сощурил глаза, безжалостно добавил: — Не лицом, конечно, — повадкой. Я потому и приметил тебя, что от вас, болотных, каким-то чудным духом веет… — Он замолчал и обернулся к Добрыне: — Что стоишь? Иль не слышал — сыщи Али!

вернуться

38

Непр — древнее название Днепра.

вернуться

39

Расчищенная под посевы, но заброшенная поляна.

— А что его искать? — угрюмо отмахнулся тот. — Он не в походе, значит — у княгини.

Владимир потемнел, а у меня на душе полегчало. Олав был в Киеве, и я могла увидеть его!

— Поехали! — Словно забыв обо мне, князь пришпорил коня. Разбрызгивая грязь, один за другим всадники скрылись на княжьем дворе. Я нагнулась, нагребла в ладонь горсть нестаявшего снега и приложила его к лицу. Теперь мне не нужно было искать Олава и думать, о чем говорить при встрече. Владимир скажет ему о болотной девке у ворот. Если Олав захочет признать меня — выйдет, нет — не покажется. Только чего Владимир так огорчился, узнав, что Олав у княгини? По словам серегерских охотников, он с малолетства был ее другом…

Утирая лицо и не сводя глаз с княжьего крыльца, я не заметила, как появился слепец, и повернулась лишь на знакомое постукивание посоха о дощатую мостовую.

— Дара! — немного не дойдя до ворот, позвал он.

— Я тут…

Старик с облегчением вздохнул, пошарил посохом и, коснувшись моего плеча, присел рядом:

— Я все узнал. Люди говорят, будто Али — так они зовут твоего Олава — нынче в Киеве, но он в дружине княгини, а не князя. Так что ступай к ней на двор и ищи его там.

Что-то в голосе слепца насторожило меня, но ненадолго.

— А я с князем говорила, — стараясь сдерживаться, похвасталась я, — с самим Владимиром.

— С кем?!

Лицо старика вытянулось. Бахвалясь своим нежданным знакомством с князем, я отчетливо повторила:

— С Владимиром. Он обещал рассказать обо мне Олаву.

Я немного приврала, но уж очень хотелось ошарашить старика и доказать ему, что мои новости куда как лучше его, добытых изворотливыми расспросами. Но мои хвастливые речи взволновали слепца гораздо больше, чем я ожидала. Он вскочил, стиснул посох и трясущимися губами забормотал:

— Дурочка ты дурочка! Что наделала?! Думаешь, Сигурд ничего о тебе не узнает?! Он-то Владимиру служит! Первым делом князь расскажет о тебе своему воеводе!

— Его воевода — Олав, — робко возразила я. Старик хлопнул в ладоши:

— Говорю же тебе, Олав водит дружину княгини, а Сигурд — князя! Покуда вести о тебе до княгини долетят, Сигурд уже заявит всему свету, что ты его беглая раба!

Об этом я не подумала.

— Пошли отсюда! Пошли! — настойчиво затормошил меня слепец. Упрекая себя за болтливость, я поднялась и растерянно заморгала:

— Куда?

— Да куда ж еще, как не на княгинин двор? — Вцепившись в мою руку, старик заспешил прочь. — Может, там тебя Олав защитит!

«Олав у княгини», — вспомнились слова Добрыни. Слепец был прав, и времени на раздумья не оставалось. Нужно бежать к Олаву, и чем быстрее, тем лучше, — ведь, может, уже сей миг Владимир говорит Сигурду о странной, разыскивающей Олава болотной девке со шрамами на губах. Сигурд сразу смекнет, кто стоит возле княжьего терема… Уж он-то меня вспомнит!

Не разбирая дороги, мы кинулись по улице, туда, где, красуясь причудливой резьбой, стоял терем княгини.

Проклиная собственную недогадливость, я часто оглядывалась, но погони не было. Может, Владимир попросту забыл обо мне? «Хоть бы так, хоть бы так, — стучало в голове. — И что я, глупая, сама себя чуть не сгубила?! А еще хвалилась перед слепцом — вот, мол, ты ходил невесть где и ничего толком не прознал, а я с места не сходила, но успела с князем поговорить и все разузнать! Вот дура-то, вот дура!»

Спотыкаясь и почти не щупая посохом дорогу, слепец втянул меня в ворота княгининого двора, а затем резко остановился и, словно отдавая кому-то, легонько подтолкнул в спину. Я сделала еще два шага, вскинула глаза на крыльцо и вскрикнула…

Меня вновь предали! Уперши руки в бока и поигрывая узорной рукоятью меча, на ступенях стоял Сигурд. Он ничуть не изменился — лицо княжьего воеводы было так же красиво, тело крепко, а одежда роскошна. Даже плащ походил на тот, что был на нем в Хьялле, — синий, с золотой каймой. За его спиной маячили двое невысоких, кряжистых мужиков. По виду они ничем не отличались от простых дружинников, но почему-то меня охватила дрожь. Сигурд медленно шагнул с крыльца и вгляделся в мое лицо.

— Узнала, — удовлетворенно сказал он. — Вижу, что узнала…

Я стихла. Голос Сигурда был таким равнодушно-страшным, что оправдания застыли в горле, так и не облекшись в слова.

— Кто ж это тебя подучил сбежать? — надвигаясь, продолжал Сигурд. Двое «дружинников» тоже спустились на двор. Я затравленно огляделась. Вокруг шла обычная жизнь — хлопотали суетливые девки, проходили воины, и, пряча глаза, прошмыгивали рабы, но никто не мог да и не хотел прийти мне на помощь.

— А ты ступай. Вот возьми за беглую и ступай. — Воевода посмотрел куда-то за мое плечо и махнул рукой одному из стоящих за его спиной мужиков. Тот потянулся к поясу, извлек оттуда две большие, золотые монеты и шагнул мимо меня. Я оглянулась. Он протягивал деньги слепцу! Все еще надеясь, что старик не возьмет блестящие кружочки, а презрительно бросит их в грязь, я умоляюще вытянула к нему руки, но он осторожно сгреб монеты и поклонился Сигурду:

— Всегда рад помочь, воевода…

Я ошалело уставилась на него. «Почему? Почему? Почему?» — билось в висках. Я помнила слова старика о его ненависти к Сигурду, но увиденное ничуть не походило на месть! А как же шилыхан и его рассказ о Красном Холме?! Хотя был ли шилыхан? В конце концов Ба-юн оказался обычным мальчиком-сиротой… Как же все смешалось!

Постукивая посохом, старик направился к воротам. Все еще ничего не понимая, я жалобно вскрикнула:

— Слепец!

Но он даже не повернул головы. Теперь рядом не осталось ни одной знакомой души.

— Значит, надумала убежать? — Сигурд подошел уже совсем близко. Он почти дышал мне в ухо, и я попятилась. — Помнишь наш уговор? Теперь, получишь то, чего сама допросилась…

Страх завесил взор серой пеленой, и мне отчаянно захотелось закрыть глаза, как когда-то перед безжалостными берсерками, но теперь я не желала прятаться от врагов. Я вскинула голову и посмотрела на воеводу:

— Ты ничего не знаешь, Сигурд.

Он улыбнулся:

— О нет, я знаю многое. Слепой все рассказал — и как ты жила в его доме, а он не знал, кто ты на самом деле, и как недавно ты открылась ему, а он обманом увлек тебя в Киев, чтобы вернуть настоящему хозяину. Ты попалась на его хитрость, как глупая девчонка. Хотя, ты и есть глупая девчонка…

Я сжала губы. Голос шилыхана полыхал в памяти, словно кто-то настойчиво повторял: «Не сдавайся, не сдавайся!» Я и не собиралась. Одним богам ведомо, зачем старику понадобилось лгать воеводе и предавать меня, но слова уже ничего не решали…

Краем глаза я покосилась на заходящего сбоку коренастого мужика, сделала шаг назад, а потом ловко поднырнула под руку воеводы и метнулась к воротам. Не ожидая подобного, он охнул, а коренастый хлопнул ладонями, не дотянувшись до меня лишь пару вершков.

Белкой проскочив мимо, я толкнула девку с коромыслом на плечах. Она пискнула и упала. Ведра с грохотом покатились под ноги коренастому. Он споткнулся, едва удержался на ногах и с руганью шарахнулся в сторону. Другой был еще далеко, но воевода уже опомнился и взревел:

— Взять девку! Закрыть ворота!

Мудрено не услышать воеводского приказа, и все воины во дворе кинулись к воротам. Створы поехали навстречу друг другу. «Не успею», — поняла я и, с ужасом глядя на исчезающий выход, тонко и пронзительно завизжала. Я не молилась — просто кричала, выплескивая наружу отчаяние и страх, но, наверное, только такие мольбы и доходят до богов — кто-то налег на створы с другой стороны, громко заговорил, и ворота вновь стали открываться. В проеме показалось лошадиное копыто, морда, шея, а потом появился и сам всадник — красивый, высокий, в коротком голубом плаще и круглой, плотно прилегающей к голове шапочке. Его длинные светлые волосы спадали на плечи, а под лихой, выбившейся из-под шапки челкой гневно блестели синие, совсем как у Сигурда, глаза…

— Олав, — прошептала я одними губами и, поняв, что появился тот единственный, кто сумеет защитить меня, упала на его стремя: — Вспомни меня, Олав!!!

Олав не вспомнил… Он даже не поглядел вниз. Мои руки сорвались со стремени, и конь с всадником промчались мимо, обдав меня грязью из-под копыт. Следом во двор въехало еще трое воинов.

— Ты по какому праву предо мной ворота затворяешь?! — крикнул Олав. Он соскочил с коня, бросил поводья подоспевшему рабу и решительно направился к дядьке. Сигурд широко развел руки и шагнул навстречу:

— Хватит петушиться, знаешь ведь— не от тебя затворял.

— Так от кого же?

— Было от кого…

Воспользоваться бы заминкой да бежать со всех ног, но меня словно приковали к Олаву — даже глаз от него не могла отвести. Он изменился, но все, что я любила и помнила, осталось прежним — решительный, чуть выдвинутый вперед подбородок, гордо вскинутая светловолосая голова, упрямая складочка возле губ и сияющие, как рассветные воды, глаза. Только теперь все это казалось еще краше и роднее.

— Мало мне хлопот с завистниками, что по всем клетям заговоры плетут, так теперь и ты принялся от меня таиться! — уже поостыв, упрекнул он Сигурда. Воевода опустил голову:

— Поверь — никогда я ничего от тебя не утаивал и впредь не собираюсь!

Не слушая его, Олав быстрыми шагами пересек двор и ступил на крыльцо:

— Ладно уж, как родному дядьке не поверить! После разберемся — нынче меня Аллогия ждет.

Скрипнувшая под его ногой ступенька напомнила мне о деле. Я метнулась вперед, проскочила мимо Сигурда и упала Олаву в ноги:

— Спаси, воевода!

Я и сама не знала, на что надеялась, — ведь он так и не вспомнил меня, но самой отпустить свою последнюю надежду?! Ни за что!

Олав и впрямь остановился:

— Чего тебе?

Расслышав в его голосе незнакомые презрительные нотки, я подняла голову. Щурясь и хмуря лоб, словно вспоминая что-то, он мгновение смотрел на меня, а потом неуверенно предположил:

— Дара?

О боги, боги, да на что мне ирий с его садами и молочными реками, если Олав помнил меня вопреки времени, богатству и знатности своего рода!

Всхлипывая, я утерла слезы и улыбнулась, показывая две пустые дыры, как раз там, где когда-то торчали некрасивые обломки зубов. На лице Олава отразилось недоверие, затем радость, а потом оно стало холодным и Жестким:

— Откуда ты тут?

— Искала тебя, а он… — я указала на Сигурда и запнулась. Воевода поспешно заявил:

—Это моя рабыня!

— Рабыня? — Брови Олава поползли вверх. — Дара — твоя рабыня?!

Уже менее уверенно Сигурд повторил:

— Да, рабыня, и к тому же беглая.

Олав даже не нахмурился, но я могла побиться об заклад с кем угодно, что ему не понравились дядькины слова. Небрежно отпихнув меня за спину, он шагнул к

Сигурду.

— Когда ж это она стала твоей рабыней?

Тот мотнул головой:

— В тот день, когда я вытащил тебя из дерьма и повез в Киев. Или ты уже забыл, где был до встречи со мной?

— У меня хорошая память, и я помню, как ты сказал…

— Все было сделано для твоего же блага! — перебил его дядька.

— И соврал?!

— Ну, началось — негромко сказал кто-то из дружинников. — Нашла коса на камень, пора посылать за Аллогией.

Мимо меня прошмыгнул худенький босоногий мальчишка и, скрипнув дверью, скрылся в тереме.

На мгновение Сигурд задумался, а потом широко улыбнулся:

— Хватит споров, мой мальчик! Глупо ссориться из-за болотной девки! Если хочешь, она даже не будет наказана за побег…

— Нет!

Дело шло к драке… Я невольно сжала кулаки и придвинулась поближе к Олаву. Он продолжал сыпать обвинениями:

— Мне плевать на девку, но ты соврал Мне! Восемь лет назад в Хьялле ты обещал выкупить ее и дать ей свободу. Ты клялся, что так и поступил. «Она отказалась вернуться в Хьяллу даже для того, чтоб проститься с тобой», — сказал мне ты… Ты лжец!

Лицо Сигурда залилось гневным румянцем:

— Не смей так называть меня, сопляк! Я поднял тебя из грязи и сделал воином, а ты тявкаешь на меня из-за глупой, безродной девки! Неблагодарный щенок!

— Лжец!

В руке Олава сверкнул меч. Перекрывая гомон уже собравшейся на шум толпы, сзади пронзительно вскрикнула женщина. Я обернулась. Прижимая к губам тонкие пальцы, на крыльце стояла красивая баба с белым гладким лицом и умными карими глазами. Она поймала мой взгляд, опустила руки и вымученно улыбнулась.

— Княгиня Аллогия, — зашептали во дворе, — Сама вышла…

— Убери оружие, Али, — мягко сказала княгиня. — Старые обиды не стоят крови родича. Сигурд любит тебя. Если однажды ему и довелось солгать, то не ради собственной выгоды, а для твоего же счастья.

Олав исподлобья глядел на нее и не шевелился. Казалось, он попросту не замечал ее умоляющих глаз и дрожащих губ, а смотрел на вышитую бисером высокую кику. Аллогия слегка склонила голову и просительно проворковала:

— Прошу тебя, мой смелый воевода, убери меч и расскажи, что случилось. Я постараюсь рассудить вас миром и по совести.

Будто очнувшись от сна, Олав неохотно вложил меч в ножны и махнул рукой на Сигурда:

— Он украл моего человека или мои деньги. Двор ахнул. Подобными обвинениями не шутили, особенно если вором называли воеводу киевского князя. Стиснув на животе тонкие, унизанные перстнями пальцы, княгиня удивилась:

— Так человека или деньги?

— Сама реши. Восемь весен тому назад в Хьялле я просил Сигурда купить мне рабыню. Она заслуживала свободы, и я хотел отпустить ее. Девчонка стоила дешево, но тогда я был беден и отдал за нее все свои сбережения. Сигурд взял деньги, но вернулся ни с чем. «Она получила свободу и не пожелала даже проститься с тобой», — сказал он. Я не был в обиде, но нынче узнал, что все восемь лет эта рабыня принадлежала ему.

— Это правда, Сигурд?

Я почти видела, как, перекатываясь друг через друга словно морские валы, в голове воеводы шевелятся мысли. Он прикидывал, что лучше: согласиться или уступить, но не пришел ни к какому решению и угрюмо буркнул:

— Если ты хочешь судилища, княгиня, — пусть оно будет! Там я сумею оправдаться, но до того — не скажу ни слова! Али оскорбил меня, но я не желаю разжигать глупую ссору. Я буду говорить только на судилище перед Владимиром!

Во все прибывающей толпе одобрительно загудели. Кому-то ответ воеводы пришелся по нраву, кому-то — нет, но если Олаву было в чем винить дядьку, то делать это следовало не в дворовой склоке, а перед светлыми очами киевского князя. Уж там-то не станешь попусту поливать друг дружку грязью.

Однако, словно не слыша слов Сигурда, Аллогия повернулась к Олаву:

— Где эта рабыня?

— Вот! — Он опустил ладонь на мое плечо. Аллогия поперхнулась:

— Эта?!

— Да!

Я давно привыкла к косым взглядам, но теперь с трудом удержалась от постыдного желания втянуть голову в плечи и скрыть свое изуродованное лицо. Утешала только надежная рука Олава… «Только побыстрей бы все кончилось, только побыстрей бы.» — чуя ее тепло, думала я.

— А что скажешь ты?

Я не сразу сообразила, что Аллогия спрашивает меня. Она спустилась с крыльца и, оказавшись необычайно маленького роста, испытующе глядела на меня снизу вверх. Вблизи княгиня казалась старше и добрее, а сеточка морщин возле глаз делала ее лицо задумчиво-серьезным. Оробев, я помотала головой. Теперь я и сама не понимала, кто я: рабыня Сигурда, подруга Олава или) свободная девка из Приболотья. Аллогия огорченно нахмурилась и крикнула в толпу:

— Кто-нибудь может быть видоком?!

— Я!

У ворот загомонили. Знакомое постукивание деревяшки ударило меня по сердцу. Слепец! Предатель! Зачем он здесь?

— Я все знаю, — осторожно пробираясь к крыльцу, заговорил он. — Я подобрал эту девочку в Ладоге, пожалел ее, накормил и взял в свое печище. Девочка рассказала, что воевода Сигурд украл ее у эста Реаса. Она была истощена и избита…

Тихий голос слепца заставлял слушателей придвигаться все ближе и ближе, до тех пор пока все не сбились в тесный кружок. Вытянутое от изумления лицо воеводы оказалось прямо перед рассказчиком, но, не видя его, слепец продолжал:

— Моим словам можно не верить, но найдите эста Реаса и спросите у него, а заодно поглядите на меня. — Словно показывая киевлянам свои слепые глаза, старик неуверенно покрутил головой. — Разве я подобрал бы девочку, если б она не помирала от голода и побоев? Я и себя-то кормлю с трудом…

Вокруг сочувственно зашептались, задвигались и постепенно возле Сигурда образовался небольшой пустой круг. Люди пятились от воеводы, будто от чумного. По словам видока, выходило, что Сигурд заморил меня голодом, избил, а потом бросил на верную смерть. Это было похуже воровства…

Воевода растерянно огляделся, словно не понимал ни слова из обвинений старика, перевел взгляд на серое от гнева лицо Олава и наконец сообразил, что из-за нелепого оговора теряет доверие родича. Да что там родича — всего Киева!

— Замолчи, лживый пес!

Никто не успел схватить его за руку. Что-то блестящее воткнулось в живот старика. Слепец упал на колени, а нож Сигурда серебристой рыбиной нырнул в грязь и остался там. Его рукоять утонула в луже, и наружу высовывался только острый окровавленный хвост.

— Я не хотел… Он лгал… Тебе, всем! Лгал! — глядя на Олава, забормотал Сигурд и вдруг, вспомнив обо мне, жалобно выкрикнул:

— Скажи же им!!!

Но я молчала. Я попросту не слышала его…

Под ногами на грязной земле корчился и истекал кровью несчастный, слепой старик, который долгие годы делил со мной кров и еду. Он часто надоедал мне своим брюзжанием и пугал необъяснимыми поступками, но я не желала ему смерти! Боги и так лишили беднягу глаз и разума… Зачем я взяла его в Киев?! Чтоб он умер тут, в грязи, так же нелепо и страшно, как жил его странный трехликий бог?

— Слепец, — всхлипнула я и, осознавая неотвратимость смерти, рухнула возле старика на колени: — Слепец!!!

Он вздрогнул. Живой! Холодеющие пальцы старика дернулись и нащупали мою руку.

— Посох, — прохрипел он едва слышно. — Где мой посох?!

«Мой посох — мои глаза», — вспомнились мне его давние слова. Страшно умирать в темноте… Где же посох?! Я зашлепала ладонями по грязи, нащупала клюку старика и поспешно сунула ее в руки умирающего.

— Нет, — забормотал он. — Держи сама… И прости… Не успел…

Он умирал… Я сдавила посох. Ладони обдало теплом, мир покачнулся и вокруг застыла глубокая тишина. Не было слышно оправданий Сигурда, упреков Олава и крика Аллогии. Я ошарашенно глядела на махающих руками людей, на их разинутые, будто в удушье, рты и вдруг услышала громкий голос слепца. Его губы не шевелились, но посох, словно живой, дрожал и рвался из моих рук. Казалось, это он передает мне прощальные слова своего умирающего хозяина.

— Я так и не убил Сигурда, Дара. Я не убил своего врага, — говорил старик. — Теперь мары сожрут мою душу, и ей уже никогда не попасть в светлый ирий, но пусть Сигурд тоже испьет чашу страданий! Прошу, не опровергай моих последних слов! Молчи, коли не можешь солгать, но не делай мою смерть напрасной. И прости…

Захлебываясь слезами, я закивала. Я не очень-то понимала, что и кому обещаю, но не смела отказать слепому в его последней просьбе. Он харкнул кровью, заколотился головой о мои колени и затих. Зато вернулись звуки. Они оглушили меня. Совсем рядом громко звенели мечи. Этот звон пробивался сквозь крики оцепивших воющую на все лады толпу дружинников, ржание лошадей и визг Аллогии. Княгиня еще пыталась приказывать, но ее уже никто не слушал. Отчаянно, словно давние и злобные враги, два киевских воеводы сошлись в поединке и бились насмерть.

Я перевела глаза на старика. Его щеки ввалились, лицо приобрело мертвенный, синюшный оттенок, а ногти потемнели. Вместе со слепцом умер и его посох. На миг мне почудилось, что в руках не деревянная палка, а высохшая кость мертвеца. Я отбросила посох и подскочила к Аллогии:

— Сделай что-нибудь! Ты же княгиня! Она захлопала испуганными глазами и закусила губу. Казалось, что не Олав дерется тут, на ее дворе, а она сама едва успевает уклоняться от умелых ударов Сигурда.

«Да она ж попросту до безумия любит своего молодого воеводу!» — догадалась я, но нынче было не до рассуждений. Старик хитро отомстил своему врагу. Олав был последней надеждой Сигурда. Страшно сражаться с единственной надеждой. Так же страшно, как умереть самому… Я могла бы все объяснить и остановить бессмысленную схватку, — но последняя просьба старика связывала мои уста.

— Батюшки-светы, — пропыхтела какая-то баба из толпы. — Что ж этакое делается? Род свой забыли, грызутся, как волки… А еще воеводы… Ай-яй-яй!

«Как волки, — застучало у меня в ушах, — как волки… Нет, киевские воеводы — не волки! И этот бой нечестный, подлый, как многие другие хитрости слепца! Поединок нужно остановить! Я не смею говорить, но могу двигаться…»

Я опустилась на четвереньки и подобралась поближе к дерущимся. «Перунница, дева пресветлая, помоги, осени шеломом златым, дай храбрости и силы!» — шевелились мои губы. Грязные брызги шлепали по лицу, перед глазами топтались ноги противников, а над головой звонко сталкивались мечи. Я стиснула зубы, подняла взгляд и затаилась, словно подстерегала опасного и ловкого зверя. Мое терпение было вознаграждено — Олав промахнулся и упал на колено. Ничего не опасаясь, Сигурд высоко занес меч, и я прыгнула. Воевода не ожидал нападения. Он качнулся назад, устоял и постался сбросить меня со спины. Я стиснула его потную, , — красную шею. Сигурд захрипел, Олав громко и зло выругался по-урмански, а в вершке от моего лица промелькнуло лезвие его меча. —Не надо — в отчаянии закричала я. — Не надо!

Олав замер. Этой заминки хватило. На него и Сигурда набросились и обезоружили. Кто-то оторвал меня от воеводы и отволок в сторону. В ушах шумело, а мимо проплывали чужие лица — заботливое, залитое слезами Аллогии, красное и сердитое Сигурда, пепельно-серое слепого старика… И вдруг, выделяясь средь всех, возникло строгое и решительное лицо киевского князя.

— Князь, — прошептала я. — Все-таки я нашла Олава… Нашла…

Владимир не ответил, только задумчиво поглядел мне в глаза, отвернулся, что-то негромко сказал и пошел прочь. За ним двинулись Олав, Сигурд, те два коренастых мужика, что совсем недавно пытались поймать меня, еще кто-то, и вскоре широкие спины выходящих со двора людей скрыли моего единственного друга. Я застонала и попыталась встать, но ноги не слушались…

— Давай-ка помогу! — Один из приехавших с Олавом парней протянул руку: — Вставай, пошли…

Я оттолкнула его ладонь к поднялась. За этот короткий день я так устала, что уже не хотела знать, куда и зачем иду, — просто покорно брела за парнем и старалась не терять из виду его покачивающуюся впереди спину. Теперь, когда Олав остался жив, все остальное не имело никакого значения.

— Ну и ну, — выйдя за ворота, забормотал мой провожатый. — Вот уж не ведал, что такое доведется увидеть — Сигурд с Али схлестнулись… Ругались-то они частенько, но чтоб так… Ну и ну.

Он покосился на меня и, убедившись, что я слушаю, продолжил:

— Теперь о княгине и Али звон пойдет по всему Киеву. Владимир такого не потерпит. Да никто и не думал, что у них все этак…

О чем он говорил? Я устало вздохнула. Приняв мой издох за сочувствие, парень понизил голос — Я так думаю, что Али теперь в Киеве недолго жить — Владимир его спровадит куда подальше. А Сигурд выкрутится — он и не из такой грязи выбирался.

Ощущая страшную, почти нечеловеческую усталость я едва разомкнула губы:

— А что будет со мной?

— Разве ты не слышала? — удивился парень. — Теперь ты — наложница Олава. Сигурд сам отказался от тебя, да и Владимир так порешил.

Он распахнул двери большой избы и впихнул меня внутрь:

— Будешь тут жить. Это дом Али.

— А где он сам?

Парень рассмеялся:

— Странная ты! Разве ему нынче до тебя? Ему перед Владимиром оправдываться надо — ведь все слышали, как княгиня назвала его любимым.

Любимым? Все?! Я отрицательно помотала головой. Нет, не все — я не слышала.

Я увидела Олава лишь спустя два дня. Неожиданно средь дождливой ночи он шумно ввалился в дом. Слуги всполошились и кто в чем выскочили ему навстречу. Я спустилась с повалуши и растерянно остановилась на лестнице. Грозный и самоуверенный мужчина, в насквозь промокшей одежде, с мечом на поясе и в высокой, боярской шапке над красивым лицом совсем не походил на того Олава, с которым когда-то в такие же грозовые ночи я пряталась на сеновале и поверяла самые жуткие тайны.

— А-а-а, Дара, — произнес он, — иди сюда. Даже его речь стала другой! Раньше Олав говорил со мной ласково, а не приказывал, словно собаке. Я упрямо мотнула головой, но Эйрик, старый дружинник, который распоряжался всем хозяйством Олава, вытолкнул меня на середину горницы и зло прошипел в спину:

— Тебе что ведено? Живо ступай! Оказавшись на виду против своей воли, я опустила голову и закусила губу. Моя вина была велика. По всему Киеву бродили слухи о любви Олава и княгини, об их тайной связи и неожиданной опале молодого воеводы. Все открылось из-за меня, и у Олава были причины сердиться но он заговорил о другом.

— Тело твоего слепого друга закопали за городищем на погосте. Эту вещицу я снял с его шеи — подумал, что тебе захочется иногда вспоминать о нем.

Он потянулся и вложил в мою руку маленький тряпичный сверток. Не разворачивая, я молча глядела в пол. Голос Олава был грустным и строгим, а его печальные синие глаза шарили по горнице, словно прощались с любимыми, уже ставшими привычными вещами. Он собирался оставить Киев!

Прижав к груди зажатый в ладонях тряпичный комочек, я хрипло спросила:

— Куда ты поедешь? Он пожал плечами:

— Не знаю. Может, стану свободным хевдингом, а может, вернусь домой, в Норвегию…

Я вспомнила — когда-то его отец. был там конунгом.

— Хочешь отомстить за отца?

Он усмехнулся:

— Ты все та же, Дара. Удивляюсь, что ты еще не нашла своего берсерка и не перерезала ему горло…

— Как ты Клеркону?

Теперь он уже смеялся:

— Торгсилю Вшивой Бороде очень понравилась бы эта история… — И легко прикоснувшись к моей щеке, быстро отдернул руку: — Конечно, я отомщу за отца и стану конунгом, но не так скоро. Моих людей очень мало, а другие, что пойдут со мной, не слишком верны. Аллогия дала лишь тех, кто не нужен ей самой, а Сигурд… —Улыбка так и не покинула его лица, лишь стала жесткой и презрительной: — Его людей я не взял.

Не зная, что сказать, я молча стояла рядом. А что я могла сказать? Что не хотела его ссоры с дядькой, что любила его все эти годы, и, что, будучи гонима сама, невольно привела Лихо и в его жизнь?

Сзади, едва слышно поскрипывая половицами, подошел Эйрик. Он принес хозяину сухое белье и чистые полотенца.

— Когда собираться? — укладывая на лавку принесенные вещи, спросил он. Быстрые руки старика неспещ. но перебрали одежду и вытянули длинное полотенце Словно завороженная, я уставилась на вышитых на нем петухов. Глядеть на изгнанного по моей вине друга было стыдно, а по сторонам — бесстыже. Олав вскинул голову

— Ты останешься тут, Эйрик.

Не соглашаясь, старик помотал головой.

— Ты останешься! — Олав встал и, словно забыв обо мне, зашагал по горнице. — Владимир зол на меня, но не на моих друзей. Ты будешь следить за моим двором и… — Он на мгновение запнулся, а потом вдруг совершенно другим тоном мягко произнес: — И за ней… Не хочу, чтоб с ней что-нибудь случилось!

Я сдавила пальцами тряпичный узелок — последнюю память о старом слепце. Неужели Олав заботился обо мне?! Неужели?! Но я не собиралась оставаться без него в Киеве!

— За мной не нужно присматривать, я поеду с тобой! — громко сказала я. Олав остановился и недоумевающе взглянул в мою сторону. Я пояснила:

— Я не хочу оставаться тут без тебя, даже если вместе с Эйриком меня будет охранять весь честной Киев!

Олав удивленно воззрился на меня, челядь зашепталась за спиной, а Эйрик растерянно заморгал. Неожиданно мне стало легко и весело. Будь что будет, но я поеду с Олавом куда угодно, даже в его холодную северную страну, где живут такие, как Хаки, лишь бы он оставался рядом! Я уже видела себя средь бушующего моря на корабле Олава — свободную, бесстрашную и счастливую, когда услышала его смех. Я отвлеклась от мечтаний и взглянула ему в глаза. Согнувшись пополам, Олав опирался одной рукой на край стола, другой утирал выступившие на глазах слезы и задыхался от смеха:

— Ох, Дара! Ты… ты… Ты думала, я… О тебе… Ох!

Не понимая причины веселья, я робко улыбнулась и поглядела на Эйрика. Старик смущенно спрятал глаза. Он относился ко мне не хуже, чем к прочему добру Олава, — холил, берег и никогда не издевался, но на сейчас тоже едва удерживался от смеха. Я требовательно вскинула подбородок:

— Что такого я сказала?!

Эйрик взглянул на хохочущего Олава, а потом потянулся к моему уху:

Он говорил об Аллогии. Я должен следить, чтоб с княгиней не случилось ничего дурного и ее не постигла участь Гориславы.

— А ты думала, что я хочу сберечь тебя? — Олав наконец перестал смеяться, только глаза все еще искрились весельем. — Ох, Дара! Ты всего лишь наложница…

Оглохнув от страшного, столь небрежно выпавшего из его уст признания, я шарахнулась и прижалась спиной к стене.

Какая же я глупая! Размечталась о прежней любви! Да на что я ему — богатому, красивому, смелому? У его ног целый мир, сама княгиня дарит его своей любовью, а молва о его подвигах песнями летает по Руси! Разве он посмотрит на меня — долговязую безродную девку?! Конечно, я всего лишь наложница, прихоть, каких у него немало разбросано по всем полоненным городищам. Я — одна из многих, а Аллогия — одна на всем белом свете! Как мне пришло в голову равняться с ней?!

Перед глазами встало холеное испуганное лицо княгини. Как, должно быть, мирно они жили тут без меня, как любили друг друга! А я, болотная дура, притащилась из своей глуши, словно весенняя Лихорадка, и нарушила весь этот лад и покой. По моей вине Олав потерял все, что обрел с таким трудом, — собственный дом, милости Владимира, любовь Аллогии, надежную верность Сигурда…

Еще никогда я не чувствовала внутри такой страшной и бездонной пустоты. Боль отчаяния замутила разум, и я заявила совсем не то, что хотела:

— Но ты не покупал меня — я свободна… Он пожал плечами:

— Хочешь — иди, только куда? Здесь ты под моей защитой, и, где бы я ни был, никто не осмелится посягнуть на мое добро, а там…

Он сбросил плащ и стянул через голову мокрую рубаху. Эйрик подскочил и принялся растирать полотенцем сильное красивое тело воеводы. Осторожно обходя свежие, еще красноватые шрамы, вышитые петухи заскользили по коже Олава.

Подойти бы к нему, прижаться губами к этим розовым, выпуклым полосам на его груди и сказать, как я люблю его и как боюсь вновь потерять!

Одна из чернявок хихикнула, и, потупясь, я отошла в сторону. Будет просто смешно, если уродливая рабыня на глазах у всех примется приставать к своему хозяину. Я не имела права просить его любви, а могла лишь униженно благодарить его за спасение от плетей Сигурда! Сглотнув застрявший в горле горький комок, я отлепилась от стены и низко склонилась перед Олавом:

— Хорошо, Али. Забудем о прошлом. Отныне ты мой хозяин, но ради тех давних лет будь милостив — возьми меня с собой. Я многое умею — стреляю без промаха, издали чую ловушки, кидаю ножи и топоры не хуже любого охотника! К тому же ты всегда сможешь продать меня, если стану в обузу…

Эйрик замер с полотенцем в вытянутых руках, а Олав резко развернулся и впился в меня сердитым взглядом:

— Перестань молоть чушь! Девке не место в дружине, даже если она умеет стрелять и метать топор, как сама валькирия Скегуль!

— Молю… — Я ощутила, как пол уходит из-под ног, неловко опустилась на колени и вдруг вспомнила давнее, данное еще в доме эстов обещание Олава. — Восемь лет назад ты клялся, что станешь могучим воином и поможешь мне отыскать убийцу моей матери. Теперь ты не простой воин, а воевода, почему же нарушаешь свое слово? Ведь Хаки где-то там, в северных странах.

Я не была уверена в том, что говорила, но не могла вновь потерять Олава! Он хрустнул пальцами и нахмурился:

— Я не даю лживых клятв, но сам еще не знаю, куда поеду.

— Мне все равно куда, — честно ответила я. Жестом отпустив Эйрика, он сел на лавку, откинулся к стене и задумчиво почесал подбородок. «Будет отговаривать», — поняла я и приготовилась к отпору. Олав умел убеждать.

— Послушай, Дара, — начал он. — Ты не простая накосница, и из-за другой я никогда не поссорился бы с дядькой, но взять тебя на корабль я не могу, да и не хочу. Подумай — куда ты поедешь, кем станешь? Зачем рабе покидать землю отцов и искать Доли в чужих странах? Я сам отыщу Хаки и покараю его за твоих родичей.

В Киеве Сигурд найдет способ расквитаться со мной, — тихо ответила я. Это была чистая правда — вряд ли воевода простит мне ссору с племянником и собственный позор. Олав сжал кулаки:

— Сигурд!

—У твоего дядьки хорошая память, — негромко вставил Эйрик. Он еще не ушел из горницы, а стоял в закуте и внимательно вслушивался в наш разговор. — Девка права, Али. Она пригодится тебе. Иногда там, где не спасают сила и умение, может помочь верное сердце. Ты сам говорил, что не все воины верны, а она — не предаст. От глупой наложницы не станут таиться ни друзья, ни недруги. Она сможет вовремя распознать и тех и других. В дальнем пути лучше знать своих врагов… Послушай ее, Али.

Я благодарно улыбнулась старому слуге. Желая блага Олаву, он невольно помогал моим замыслам. Эйрик поймал мой взгляд и подмигнул. «Не суетись», — шевельнулись его губы. Олав задумался. Девка на корабле, если она не жена и не только что взятая в плен рабыня, — неслыханное дело, но кто знает — может, и впрямь пригодятся ее неприметный вид и острый слух? Теперь Олав совсем не походил на того белоголового наивного мальчишку, который некогда заступился за меня на хьялльском рынке. В горнице сидел расчетливый и умный воевода, лишь внешне напоминающий былого Олава. Это был Али!

— Добро, — наконец сказал он. — Я подумаю и решу, как быть, а теперь уходите. Оба!

Тихой мышью я проскользнула в повалушу и легла на постель, но заснуть так и не смогла. Никогда в жизни события не несли меня столь стремительно и неостановимо. Вопреки моим мечтам, бывший друг превратился во всевластного хозяина, а чужие земли стали желанней родных лесов и полей. А моя любвь? Куда делась все Ушла навек или затаилась в сердце и теперь меша спать, звеня над изголовьем тонким комариным пив ком и разрывая душу горькой тоской по прошлому?

Может, она была украдена надменной и красивой княги ней Киева?

Я вспомнила белое лицо Аллогии, ее испуганные глаза и неожиданно разозлилась. И какого Лешего она стала орать на все городище о своей любви?! Ведь коли подумать, то не я привела Олава к опале, а ее неосторожные слова. И Владимира легко понять — какому мужу понравится, что его жена вопит на весь двор о своей любви к молодому и красивому воеводе?

С этими мыслями я не заметила, как заснула. Mне приснилась Аллогия. Ее широко распахнутый рот изрыгал страшные проклятия, но разбудили меня не они, а громкие мужские голоса внизу. Ктото бродил по дому гремел оружием и перетаскивал тяжелые сундуки. Причитали бабы.

Я наспех оделась и спустилась вниз. По горнице сновали незнакомые хмурые дружинники. Указывая им, что и куда тащить, у дверей стоял старый Эйрик, а в углу, возле голбца, заливались слезами служанки Олава. «Все… Уезжает…» — поняла я и испытующе уставилась на старого слугу. Он протиснулся между дружинниками и подошел ко мне.

— Собирайся. Али возьмет тебя.

Чуть не крича от радости, я рванулась наверх за скудными пожитками, но Эйрик крепко прихватил меня за локоть и подтащил к своей груди. Костлявые пальцы старика впивались в кожу, а от его тела неприятно пахло потом. Я отвернулась, но он склонился и, коснувшись губами моего уха, отчетливо прошептал:

— Запомни: отныне жизнь и смерть Али на твоей совести. Если он погибнет, а ты останешься жива — владычица мертвых Хель возьмет тебя в свое царство. Я просил об этом великих богов, и они не откажут!

Отшатнувшись, я вырвала руку:

— Если Али умрет — мне тоже незачем жить! Запомни это и ты, старик! Лицо Эйрика посветлело. — Я так и думал. Так и думал. Береги его. Этой ночью боги открыли мне, что ты владеешь грозной и страшной силой. Прошу, отыщи ее и помоги Али. Если он выживет, Норвегия получит очень мудрого конунга. Помоги же ему выжить…

Мы пустились в путь на трех кораблях. Поначалу я робела, глядя на незнакомых крепких мужиков, но спустя пару дней привыкла к их суровым лицам и показному безразличию.

В хирд — так Олав именовал свою ватагу — набрался самый разношерстный люд. Больше всего здесь оказалось урман. Они держались поближе к Олаву и поэтому плыли на «Рыси» — его самом большом драккаре. Многие из них уже несколько лет прослужили в Киеве и теперь, покидая Русь вместе со своим опальным воеводой, спасались от немилости киевского князя. На втором драккаре, который Олав называл «Малой Рысью», собрались воины Аллогии — от радмичей до эстов. Эти отправились в северные страны больше из интереса, чем по необходимости. Они все время шумели: то горланили песни, то ссорились, а то попросту подшучивали друг над другом. Третий корабль — большая морская лодья — принадлежал высокому узколицему ливу Изоту. Он назывался «Журавль» и издали был удивительно похож на длинношеюю, узконосую птицу. Лив сам вызвался плыть с Олавом, и от него стоило ждать неприятностей. Изот не нравился мне, так же как не нравились и его люди — молчаливые воины с пепельно-серыми лицами из приморских племен аукшайтов, ятвягов и земгалов. Олав частенько косился на «Журавль», и я понимала, что он тоже не доверяет хитрому ливу. Однако еще в Киеве Изот обещал провести суда в Варяжское[40] море самым коротким путём: минуя Мутную и долго стоящие льды Нево, прямо к островам данов. Для этого нужно было пробиться через земли аукшайтов и пруссов[41], но Изот клялся, что тамошним мелким князькам не будет дела до мирных кораблей. «Если не станем грабить их поселения, то через семь дней будем в Варяжском море!» — утверждал лив. Олаву понравилось его предложение, а нападать на ближних соседей Руси он и не собирался. Все знали о хитрости приморчан. Они редко сражались в открытом бою и чаще беспрепятственно отдавали находникам свое добро. Опьяненные легкими победами, те забирались вверх по реке, но когда приходила пора поворачивать обратно, то ранее судоходное русло оказывалось перегорожено сваленным лесом, и незадачливые вороги навек застревали в коварных литовских болотах. Лив уверял, что с мирными кораблями такого не случалось, и Олав решился. Мы прошли по Непру и свернули в уже сбросившую ледовые оковы Березину.

Поначалу все шло гладко, и воины Олава легко справлялись с неспешным течением, но вскоре русло Березины стало мелеть, а по берегам все чаще попадались глубокие, мшистые болотины. Иногда приходилось вылезать и, утопая по колено в грязной, холодной жиже, перетягивать корабли через завалы. Спустя день такого пути я поняла, что вскоре мы упремся в трясину. Чуя неладное, Олав велел остановиться на более-менее сухом местечке и, спрыгнув на берег, с ходу налетел на Изота:

— Где обещанная переправа, лив?! Мы скоро завязнем в болоте по уши, а твоей Вилии даже не видно!

Изота не смутил его разгневанный вид. Он неспешно поправил сбившуюся набок меховую безрукавку и, растягивая слова, возразил:

— А разве возле Смоленска, где издревле переправлялись твои родичи, с берега Мутной виден Непр? Олав скрипнул зубами:

— Ты хочешь сказать, что мы потянем драккары волоком?

Лив кивнул. Я огляделась. С виду сухое место настораживало спокойствием и тишиной. Внизу, под тонким податливым ледком, затаились топи, и даже из-под снега я чуяла тяжелое, смердящее дыхание старой знакомицы Болотной Хозяйки. Но другие его не чуяли. Обсуждая, какие деревья лучше рубить на подкаты, а какими толкать и хватит ли пеньки на веревки, воины разбрелись по ближайшёму лесочку. Возле Олава остались лишь Бьерн и парень из древлян Важен, тот, что поиказывал на «Малой Рыси». Робея, я тихо подошла к ним и потянула Олава за рукав. За весь путь он не сказал не ни слова, хотя взял на свой корабль и даже устроил подальше от воинов, словно поставил меж мной и ними невидимую преграду. Может, он все еще сердился на меня за дерзкую просьбу, а может, винил во всех своих бедах, но нынче было не до обид.

вернуться

40

Балтийское море.

вернуться

41

Здесь названы некоторые прибалтийские племена (ливы, аукшайты, пруссы).

— Али, — с трудом заставляя губы произносить его новое имя, сказала я. — Здесь дурные болота — не то что драккары, люди не пройдут… Сплошные топи… Коварные, сразу не увидишь…

Олав нахмурился, а Важен растянул губы в насмешливой улыбке:

— Тоже нашлась советчица! Помолчала бы, баба!

— Сам закрой рот! — одернул его Бьерн. — Девка родом из болот, знать, недаром болтает.

— У всего их бабьего племени язык что помело, — не сдавался Важен. — Машут им, лишь ветер гоняют.

— А если и я чую неладное? Или я тоже ветер гоняю?

— Хватит!

Спорщики смолкли и уставились на Олава. Сцепив руки на поясе, он склонил голову:

— Пустое она говорит или нет, а проверить не помешает. Изот клялся, будто знает эти места, вот пусть и идет первым, а мы немного погодим да посмотрим — куда он нас тянет…

Бьерн хлопнул в ладоши, а Важен хмуро пробурчал:

— А если с ним беда случится, тогда чего будем делать?

— Когда случится, тогда и решим, — невозмутимо ответил Олав и направился к шумящим на берегу мужикам. Я поплелась следом.

Воины обмотали корпус «Рыси» веревками и подкатили под ее нос большое гладкое бревно. Работа была Жаркой, поэтому они сбросили тяжелые куртки и остались в тонких, уже взмокших от пота рубахах. Мечи и луки тоже лежали на настиле драккара, а из-за поясов ратников выглядывали древки топоров.

— А ты что стоишь? — спросил меня один из дружинников и сунул в руки длинный веревочный хвост. — Будешь тянуть, как все! — А потом скривил красное покрытое каплями пота лицо и пошутил: — Любишь кататься, люби и саночки возить!

Я вздохнула и послушно взялась за веревку. Призывая к вниманию, Олав прошел мимо кораблей со вскинутой ладонью. Стало тихо и страшно. Впереди под подкатами всхлипнуло болото.

— Первым «Журавль»! — приказал Олав. Урмане возмущенно взроптали. Они не желали пропускать вперед какого-то безродного лива. Олав цыкнул, гомон смолк, и «Журавль» медленно, с шумом ломая кусты, поехал по земле.

— Налегай! — рявкнул Олав, и я с силой потянула за веревку. «Рысь» высоко задрала нос, взбираясь на притопленное «Журавлем» бревно, и неловко, словно невиданное, морское чудище, выползла на берег.

— Еще!

Я зажмурилась и налегла на впряжку. Подоспевший Бьерн подхватил ее конец и едва слышно выдохнул:

— Не рвись, дура! Тянуть еще ой сколько. Вымотаешься раньше времени — никто тебе не поможет. — Он уперся, подскользнулся и, едва устояв на ногах, договорил: — Даже Али…

Я приостановилась. Бьерн был прав. Глупо надеяться, что Олав заметит мое усердие и простит меня. А как хотелось, чтоб однажды он поглядел на меня по-прежнему и забыл свою Аллогию!

— Поняла? — спросил Бьерн. Я кивнула. Позади засуетились, проволокли мимо грязное бревно и, громко ухнув, бросили его в топкую трясину перед носом корабля. Наст поддался и захрустел, Где-то глубоко под землей мерзко чавкнуло болото. Услышав этот с детства знакомый звук, я замерла. Бьерн потянул веревку, но я не сдвинулась с места. Я хорошо знала этот протяжный, будто не предвещающий ничего плохого всхлип Болотной Хозяйки! Учуяв жертву, она зевала, просыпалась от долгого зимнего сна и готовилась к большой охоте. Но она была не под нами, а там, впереди, где плавно покачивался на бревнах гладкий корпус «Журавля».

Эй-хо! — выкрикнул Изот. «Журавль» качнулся вперед, хлябь дрогнула, и тут я не выдержала. Ливу нельзя было идти вперед! Хозяйка унюхала его! Стоит Изоту сделать один маленький шажок, и красивая, горделиво задравшая нос лодья будет обречена!

Не-е-ет! — Я бросила веревку и рванулась к Журавлю. Что-то сообразивший Бьерн завопил по-урмански, воины остановились, а Олав повернул ко мне напряженное, потное лицо, но было уже поздно. Хозяйка проснулась! Глухо чмокая, она раскрыла объятия. Уходя на второе, а затем и третье дно невидимого болотного озера, бревна под «Журавлем» жалобно захрустели. Люди Изота кинулись прочь от кренящегося набок корабля.

— Стойте! Стойте все!!! — взвизгнула я. Живущие на суше не верили в чутье Болотной Хозяйки и называли рассказы о ней бабьими сказками, но, я точно знала: Хозяйка чует каждое движение на своем огромном теле. Если начнешь биться или вздумаешь побежать, она отыщет тебя по хриплому дыханию и звуку шагов. С ней следовало вести себя как с большим и опасным зверем — двигаться медленно, на ощупь, проверяя каждую кочку. Однако ничего не знающие об этом люди Изота мчались прочь от увязшей лодьи. Они видели лишь страшное, утопившее их товарищей тело корабля и прыгали прямо в Хозяйкины ловушки.

— Стойте! — еще раз выкрикнула я, но безуспешно. Один из воинов Изота дико закричал и забился в силках Хозяйки. К нему на подмогу бросился другой, но и он по пояс ушел в холодную трясину.

— Помо!.. — вскрикнул он, дернулся и скрылся под водой.

— Ух! — удовлетворенно вздохнула Хозяйка и потянулась к кораблю. Вздымая к бортам чахлые кусты, болото поднялось и, плотоядно чмокая, потянуло в трясину маленькие человеческие фигурки.

Что-то указывая своим людям и то и дело утирая мокрым, грязным рукавом лицо, лив метался возле опрокинутой лодьи, и тут я поняла: он вовсе не пытался устроить западню Олаву, а попросту не знал этого коварного болота!

Жалость стукнула меня по сердцу. Я оттолкнула Бьерна и побежала к единственному уцелевшему в топях невысокому деревцу. Шершавый ствол сам улегся в руки. Зная, как слабы болотные деревья, я дернула, но сосенка не поддалась. Забыв об удивленных взглядах дружинников, я изо всех сил навалилась… Болото всхлипнуло. Хозяйка почуяла давнюю знакомицу и вцепилась в дерево костлявыми скользкими лапами.

— Пусти! — крикнула я. Из-за моего плеча сверкнуло острое блестящее лезвие топора. Оно вонзилось в тонкий ствол сосенки чуть ниже моих рук и выскользнуло из него, оставляя на дереве белесый смоляной след. Я обернулась.

— Отойди-ка! — Одной рукой Бьерн отвел меня в сторону, а другой вновь ударил. Дерево скрипнуло и накренилось. Уже не церемонясь, Бьерн зарычал и рванул его руками. Сосенка просто вылетела из земли. Я подхватила ее и взглянула на «Журавль». Печально креня мачту, словно прощаясь с людьми, он одним боком ушел в болотину, а вокруг уже почти никого не осталось, только влажно блестела выползшая на волю жижа и на махоньком островке, возле кормы, жались друг к другу трое — Изот, его кормщик Болеслав и какой-то молоденький хирдманн. Парнишка растерянно мял в руках старую шапочку, а по его веснушчатому лицу текли слезы. Болеслав что-то шептал ему, но они уже знали, что обречены, — уцелевшие воины поняли коварство Хозяйки и не отваживались приблизиться. Не стесняясь, парнишка кусал дрожащие губы и умоляюще глядел на стоящих поодаль, остолбеневших от ярости Болотной Хозяйки товарищей. Болеслав шептал мольбы богам, и только Изот не сводил взгляда со своего несчастного корабля. Он не плакал, не трясся и не умолял о спасении — просто ожидал страшную смерть, как должную кару. «Но ведь он ни в чем не виноват!» — подумала я и закричала:

— Изот!

Он повернул голову, словно призывал меня быть ви-доком, и вяло махнул рукой на уползающий в болото «Журавль».

— Я помогу тебе! Я… — Ноги сами понесли меня к ливу.

— Стой! — кто-то из воинов перехватил меня поперек туловища. — Куда, дура?! Там смерть!

— Пусти! — Я ударила сердобольного дружинника яогой по колену и вырвалась. Что он хотел объяснить знающей все подлости Болотной Хозяйки и с малолетства изучившей ее вздорный нрав?!

Я пробежала еще немного и остановилась. Теперь меня уже не отваживались догнать и задержать. Под ногами зыбко колыхалась слабая моховая прослойка, и с этого места следовало идти осторожно, тщательно выбирая безопасные места. Когда-то давно мать учила меня проходить самые жуткие топи. «Закрой глаза, положись на чутье и призови на помощь топляков — маленьких болотных духов, — говорила она. — Они приведут к тебе Блудячие Огни — неприкаянные души наших сгинувших в царстве Болотной Хозяйки родичей, а те уже укажут тебе верный путь».

Следуя ее наставлениям, я закрыла глаза и зашевелила губами, взывая к тем, что когда-то погибли в этих. болотах. Сначала ничего не происходило, а потом в черной пустоте, прямо передо мной, слабо замигали" голубые огоньки. Были это Блудячие Огни или нет, гадать было некогда. Медленно и осторожно, стискивая вырубленную Бьерном сосенку, я сделала первый шаг. Огоньки полыхнули голубым и пропали, а затем загорелись вновь, но уже чуть левее. Шагнула туда… Все замельтешило и заискрилось. Не в силах выносить неизвестности, я открыла глаза и остолбенела. Я шагнула всего дважды, но Изот и его люди оказались совсем рядом!

— Дара, помоги… — донесся жалобный голос молодого дружинника, но я смотрела только на Изота. В беде лива была и моя вина — нужно было предупредить его о болоте! Но о своих сомнениях я сказала только Олаву. Откуда я могла знать, что лив, сам почти болотник, не распознает коварства этих топей?!

— Изот! — окликнула я. Он повернул голову. Голубые глаза-льдинки коснулись моей души, но лив уже никого не видел. Он готовился умереть вместе со своим кораблем и отгородился от всех живых непроницаемой, призрачной стеной.

Я потыкала деревцем в мох. Здесь можно было пройти. Главное: не вслушиваться в жалобные стоны уходящей в болото лодьи и ничего не бояться… Я легла на живот, подползла к булькающей жиже и протянула обреченным .уже изрядно потрепанную сосенку:

— Держись, Изот!

Лив услышал. Он удивленно вскинул брови, а потом в признательно улыбнулся и мотнул головой на своих ватажников:

— Нет. Пусть они…

Молоденький парнишка оказался самым нетерпеливым. Он чуть не вырвал сосенку из моих рук и захлопал испуганными глазами:

— Что делать?!

Я поморщилась. Очутившись на суше, этот трусливый мальчишка мог кинутся бежать и тогда прощай все мои труды!

— Ничего, — хмыкнула я. — Только крепко держись и не дергайся!

Он кивнул. Красные глаза парня стали круглыми и доверчивыми, словно у ребенка. «Хорошо хоть не зажмурился», — подумала я, присела и, толкнувшись ногами, опрокинулась на спину. Ель сдернула паренька в топь. Только бы не предали руки!

Я изогнулась, вдавила пятки в землю и поползла прочь от опасного места. Испуганный парень не шевелился. Он оказался легким, и мне удалось протянуть его несколько вершков, прежде чем Хозяйка почуяла обман и вцепилась в безвольно повисшие ноги воина.

— Подтягивайся! Сам подтягивайся! — закричала я. Парень заметался, а потом сообразил и принялся быстро перебирать по стволу руками. Я перехватила его запястье и плавно потянула к себе. Трясина фыркнула и отпустила…

— Все, — выволакивая паренька на мох, сказала я. — Успокойся…

Его подбородок затрясся, а круглые глаза лихорадочно забегали по кочкам. Он искал путь к реке.

— Не вздумай! — предупредила я, но поздно. Парень тонко вскрикнул и бросился к застывшим на берегу воинам. Хозяйка заворчала. Я ужом скользнула ему под ноги и рявкнула:

— Стой, дурак! Утонешь! Он споткнулся, шлепнулся лицом в грязь и зарыдал. Вот тебе и помощник! На хрена такого спасала?!

— А ну заткнись, сопляк! — не выдержала я. — Помогай!

Колючие ветви сосенки-спасительницы шлепнули его по лицу. Все еще всхлипывая, дружинник поднял голову и обхватил пальцами тонкий ствол.

— Тяни!

Вдвоем мы быстро вытянули Болеслава. Этого не пришлось успокаивать. Едва выбравшись из трясины, он уселся поудобнее, ухватился за деревце и протянул его оставшемуся на островке ливу:

— Изот!

Лив взглянул на свою лодью, потом на ель и отрицательно помотал толовой. Нашел время упрямиться! Я в сердцах сплюнула:

— Вылезай! Болотная не возьмет деревяшку — у нее их полно! Вылезешь ты — вытянем и «Журавль»!

— Как? — недоверчиво хмыкнул он.

— Как богам будет угодно! Или вылазь, или все тут утопнем!

Я не собиралась тонуть ради лива или его невезучих ватажников, но только угроза могла сдернуть его с топкой кочки. В конце концов, не моя вина, что он угодил прямо в середку болотного озера?! Сам-то куда глядел?!

Мои руки протянули ему жердину, и Изот решился. Кряхтя, Болеслав и молодой, спасенный первым парнишка вытянули его на наш островок. Я с облегчением вздохнула. Все кончилось…

Обратный путь к берегу оказался легким. Мои с малолетства привычные к топям ноги сами запомнили безопасный проход. Земля под ними становилась все тверже, и вскоре ловище Болотной Хозяйки осталось позади. Вздыхая и покряхтывая, шаг в шаг за мной, на сушу выползли спасенные дружинники. К ним сразу подскочили, что-то стали расспрашивать, а я тихонько отошла в сторону и уселась на влажную землю. Выпирающий из трясины корпус «Журавля» одиноко темнел на нежной болотной зелени. Если бы его вытащить! Ведь он уже не пойдет глубже — помешают широкие борта…

—Дара

Я подняла голову. Нет, это был не Олав, а Бьерн. Испытующе глядя мне в глаза, кормщик спросил:

— Изот говорит, что ты знаешь, как спасти «Журавль». Это правда?

— Нет, не знаю. — Я чуть не заплакала. Было ужасно обидно, что после всего случившегося Бьерн подошел ко мне не утешить, не успокоить, и даже не поблагодарить, а только узнать о судьбе проклятой узконосой деревяшки! А Олав и за тем не подошел… Я поискала его глазами. Он стоял возле Изота и, похлопывая лива по плечу, что-то говорил. Даже не глядел на меня!

Я повернулась к Бьерну:

— А если я просто не хочу вытаскивать его, тогда что?! Не хочу и все тут!

Бьерн устало вытер грязное лицо и опустился на землю. Надеялся уговорить? Не выйдет! Коли я никому не нужна, так и мне никто не нужен!

Я стиснула зубы и приготовилась к отпору, но Бьерн молчал. Глаза сами скосились на кормщика. Раньше я не замечала легких, едва заметных морщинок вокруг его глаз, короткого шрама под ухом и витых сухожилий шеи. Бьерн не был красавцем, но от него за версту веяло надежной мужской силой. Я заставила себя отвести взгляд.

— Пойми, — кормщик почувствовал мое смущение, отвернулся и сцепил руки на коленях, — для Али это не просто драккар — это его жизнь. В Варяжском море много охотников за чужим добром. Все решает число кораблей и воинов. Ты ведь никогда раньше не видела, как бьются свободные викинги, а я видел и знаю — без «Журавля» нам долго не продержаться.

— Не знаю, как викинги, — Обдумывая его слова, ответила я, — а как воюют ваши берсерки, мне хорошо известно!

— Берсерки? — Бьерн удивленно покосился на меня. — И где ж ты их видела? Они нынче редки даже в северных странах, а уж тут…

Я криво улыбнулась:

— Значит, мне довелось наскочить на диковинку… Он помолчал, затем опустил голову и негромко повторил:

— Так что будет с «Журавлем»?

— Ничего. Али не дурак, сам знает, что надо делать.

— Так то и я знаю — вот только как к нему подойти? Кормщик добился своего. Я встала:

— Помечу безопасные тропы… Передохну немного и помечу.

— Добро. — Бьерн тоже поднялся. — И еще Али просил, чтоб ты провела нас через болота. Он думает, что ты сумеешь это сделать.

Я остолбенело открыла рот и уставилась в спину уходящего кормщика. Мне вести людей Олава?! Но почему же он сам не сказал мне об этом?! Почему послал Бьерна? Неужели все-таки таит обиду за княгиню? Или попросту не желает разговаривать с безродной наложницей?

Стараясь сдержать слезы, я отвернулась. Теперь у меня болело все — от самых кончиков пальцев до скрытой глубоко в горле души, а ладони просто жгло огнем. Их покрывали черные, забитые грязью царапины. «Все-таки ободрала, — безразлично подумала я. —Надо бы убрать грязь, а то от болотного яда все руки опухнут».

Приметив поблизости покрытую снегом ложбинку, я подошла к ней, уложила ладони на белое холодное одеяло и закрыла глаза. «Ничего, — чувствуя, как сквозь боль в руки течет тихое, всепрощающее спокойствие Матери-Земли, шептала я. — Ничего, все еще будет хорошо».

Впервые в жизни мне хотелось обмануть свое сердце.

Выполняя свое обещание, я полдня ползала по болотине вокруг «Журавля» и втыкала в землю длинные палки. По моим вехам воины подошли к опрокинутому кораблю, накидали под его корму веток и опутали корпус веревками.

— Эх, раз! — налегая на лямки, застонали они, но «Журавль» не пошевелился.

— Еще! Эх, раз! — подбадривая усталых людей, выкрикивал Олав. Не замечая врезавшейся в плечи веревки, дружинники дружно ухали и дергали, но проклятая лодья и не думала сдвигаться с места.

Я первой сбросила впряжку и подошла к Олаву. Он нахмурился.

— Хватит, — только и сказала я.

— А лодья?

«Без „Журавля“ нам в Варяжском море долго не продержаться», — предупреждал Бьерн. Я взглядом отыскала кормщика и пояснила то ли ему, то ли Олаву:

— Сам погляди — все болото загатили, а Хозяйка его не выпускает. И не выпустит, я ее знаю.

Поглядывая то на меня, то на увязший «Журавль», Олав мгновение помедлил, а потом отбросил веревку и пошел прочь. Воины недоумевающе глядели ему вслед.

— Хватит, ребята, — громко сказал им Бьерн и зло сплюнул: — Гиблое это дело…

Он был прав — более коварных топей я не встречала, поэтому и не решилась вести по ним уцелевшие корабли. Олав уговаривал, приказывал и снова уговаривал, но я лишь отрицательно мотала головой и твердила:

— Нужно искать другую переправу! Здесь не пройдем. Олаву не нравилось мое упрямство. Он кипел от негодования, и неизвестно, чем бы кончилось дело, но в спор вмешался Бьерн.

— Не дури, Али, — посоветовал он. — Хочешь потерять последнее — веди сам через болота где хочешь.

Бывший воевода, а нынче свободный вождь-хевдинг сжал кулаки, словно хотел стереть кормщика в пыль. Ничуть не смутившись, тот похлопал его по плечу, и Олав отступил.

— А-а-а, ну вас к Лешему! — бросил он и устремился к поджидающим у реки драккарам. Бьерн усмехнулся. Глядя на спокойное, серьезное лицо урманского кормщика, я припомнила рассказы о том, что только по просьбе Аллогии Бьерн взялся отвести в Варяжское море корабли Олава. Только ему она пожелала доверить жизнь любимого и послала за кормщиком аж в самый Новый Город. «И ведь согласился! — удивленно шептались урмане. — Мог запросить за службу неслыханные богатства, а пошел почти задарма. Собственные лодьи оставил и пошел!» О Бьерне они вообще говорили больше и чаще, чем о других. Урмане называли кормщика любимцем морского бога Ньерда и шушукались, будто тот когда-то взял в свои глубины одного за другим всех его сыновей. Бьерна уважали и боялись ничуть не меньше, чем самого Олава. А нынче послушался и тот…

Березина мельчала. Гребцы уже попросту толкались веслами от дна, а я все еще не видела подходящего места для переправы. Несколько раз приходилось соскакивать за борт, выползать на сушу и прикладываться ухом к земле. Под ней не утихало сопение Болотной Хозяйки.

Изота и его уцелевших людей приютили на «Малой Рыси». Лив сидел на корме рядом с Болеславом и, не отрываясь, глядел назад, туда, где остался его «Журавль». Казалось, он ждал, что трясина отпустит несчастную лодью и та нагонит нас, как верный пес нагоняет на миг остановившегося хозяина. Однако чуда не происходило, болота становились все угрюмее, и, шлепая веслами по зеленым водорослям, корабли ползли дальше.

С наступлением темноты Олав приказал остановиться. Воины отложили весла, а я скорчилась у борта. Хотелось спать, но мокрый, тяжелый от грязи подол прилипал к телу, и ноги, от колен до пальцев, сводило судорогой. В двух шагах от меня под теплым полушубком посапывал во сне Важен. Отчаянно завидуя ему, я терла озябшие ступни и тоскливо косилась на луну. Вспомнились мамины сказки про оборотней. А что, коли мне отвести душу и завыть на этот круглый равнодушный лик? Может, хоть тогда боги обратят на меня внимание?

— Эй, держи!

Я дернулась и подняла глаза. Рядом стоял Бьерн. Лунный свет изменил кормщика. Его строгое лицо стало мягче, а улыбка — добрее.

— Возьми, а то промерзнешь, — повторил он. Я развернула упавший на колени сверток. Там оказались добротные мужские штаны и теплая меховая безрукавка.

— Одевайся, — серьезно велел кормщик. — И не гляди, что порты мужские, зато удобные.

Мягкая ткань грела заледеневшие пальцы. Забыв о спящих воинах, я принялась стягивать мокрую одежду. Не желая поддаваться, исподница путалась у шеи. Я рванула ее изо всех сил и чуть не заревела от злости. Все против меня, даже собственная рубашка!

— Не шуми, тут люди спят! — рассмеялся Бьерн. Руки кормщика легли на мои плечи, оправили ткань и неожиданно рванули ее в стороны. Исподница жалобно затрещала. Пискнув, я вцепилась в рваные края и зло зашипела:

— Отвернись!

Урманин рассмеялся, но послушался. Не спуская с него настороженного взгляда, я натянула порты, рубаху и безрукавку. Тепло охватило ноги, проползло по животу на грудь и медленно просочилось внутрь. На миг показалось, что лишь это и нужно для счастья — теплая одежда на теле да добрый человек где-то рядом…

— Зря ты исподницу порвал, — немного виновато сказала я. — Она ж была совсем новая…

Бьерн повернулся, прищелкнул языком и уселся рядом:

— Тебе б мужиком уродиться.

— А я вот бабой родилась. , — И то ничего, — согласился он.

— А ты что пришел? Сам меня пожалел или Али приказал?

— Ни то ни другое. — Бьерн запрокинул голову и взглянул на звезды. Становище над нами насмешливо полыхало молочно-голубым сиянием, и бледными бликами отражалось в его глазах. — Хочу спросить: ты впрямь не чуешь волока или носишь обиду на Али, оттого и мотаешь нас по реке?

Я притворно удивилась:

— А чего мне обижаться? Я — наложница, рабыня, а у рабов какие обиды?

— Не знаю. — Бьерн потянулся и, словно невзначай, положил руку на мое колено: — Говорят, что Али охоч до баб, а тебя в поход взял и не трогает. С чего бы это?

— Ты на меня погляди получше, и все поймешь. — Мне хотелось пошутить, но получилось горько и слезливо. Бьерн досадливо отмахнулся:

— Ты о шрамах? Это пустяк, а я толкую о другом.

— О чем другом?

— Ежели жеребец ретив, он кобыле в морду глядеть не станет.

Я вздрогнула и скинула его руку:

— Что болтаешь?!

— Говорю, что вижу. Ты Али нужна не для утех, а для чего — не пойму. И остальные не понимают, поэтому не верят ни тебе, ни ему. Шепчутся, будто ты вовсе не наложница, а болотная ведьма. Говорят: «Одурманила ведьмачка нашего хевдинга, вот и завел он нас в гиблые теста». Еще день-другой — у людей терпение кончится, а с ним вместе придет и конец Али. Я многое повидал и чую смуту, как ты — топи.

Он не пытался напугать меня. Все видели, как ловко я бродила по опасной трясине, и теперь даже спасенный парнишка косился на меня со страхом и недоверием. Если болото не выпустит нас, виноватыми окажемся я и Олав… Это он взял меня на корабль…

Я понуро опустила голову:

— Что ж делать?

— Ищи волок и думай… И я подумаю. Кормщик встал, запахнул на груди телогрею и уже свысока усмехнулся:

— Нынче я тебя упредил, а завтра упреждать не стану. Коли ты в этакое ввязалась, на чужую помощь не надейся, а начинай жить своим умом. Поняла?

Я кивнула. Бьерн скрылся, но в темноте все еще слышались его слова о болотной ведьме и назревающей смуте. Бедный Олав! Ему от меня одни хлопоты! Но что же делать, коли переправой в здешних болотах и не пахнет?!

Рядом озабоченно завозился во сне один из воинов. Его огромные ручищи ощупали бока, наткнулись на рукоять ножа и остановились. Мне стало страшно. Даже во сне он искал оружие, а что будет завтра? Не станет ли он так же шарить за поясом, спеша прирезать болотную ведьму и одурманенного хевдинга?

Представив разъяренных, наступающих на Олава мужиков, я тряхнула головой и поднялась. Смуты не будет! Без меня Олаву ничего не грозит, а здешние топи не таковы, чтоб не пройти по ним в одиночку. За пару дней Доберусь до Приболотья, а уж там кто-нибудь приютит.

Я осторожно перелезла через борт и — пузом по веслу, чтоб не было брызг, — съехала на берег. Никто не услышал. Стараясь не шуметь двинулась прочь от корабля. Лунный свет стелился под ноги, а впереди темнел небольшой чахлый лесочек. Его низкие, хилые деревья клонились к земле, словно завидовали своим уже свалившимся в топь собратьям, а возле каждого сухого холмика торчали вывороченные пни.

Уже не боясь, что услышат на кораблях, я шумно перебралась через несколько завалов и остановилась перед большим, неведомо когда рухнувшим в болото деревом. За его стволом что-то захрипело. Казалось, там затаился и жрет добычу какой-то крупный зверь, но это был не зверь. Дрожа от страха и любопытства, я подползла к поваленному дереву и заглянула в провал под его вздыбившимися корнями. Там, в глубокой влажной яме, сидел человек. Его плечи тряслись, а из горла вырывались судорожные, звериные хрипы. «Оборотень, — мелькнула страшная мысль, — сейчас развернется, перекинется через пень, выпрыгнет из ямы, и…»

Страх сбросил меня со ствола. Я ударилась о землю, вскочила на четвереньки и, позабыв, что хотела уйти, помчалась к реке. Непослушные раньше ноги, словно нарочно, цеплялись за каждую корягу и проваливались в ямы. Вскакивая и вновь падая, я бежала к драккарам и чуяла за спиной сердитое дыхание потревоженного оборотня. Он преследовал меня!

Лесок кончился большим буреломом. Перепрыгивая через старый пень, я зацепилась и кувырком полетела на землю. Оборотень метнулся следом. Болото дрогнуло под его ногами, смердящее дыхание опалило мое горло, а когти впились в плечи.

— Ой, мамочка! — Мне было очень страшно, но давняя наука Трора не позволила закрыть глаза. Полуослепнув от ужаса, я молча глядела в выплывающее из тьмы лицо волколака, но вместо покрытых пеной клыков, желтых волчьих зрачков и лохматых щек увидела гладкую кожу и вполне осмысленные человеческие глаза.

— Дара? — удивился оборотень.

— Изот…

Лив поднял меня на ноги и растерянно развел руками:

— Чуть не убил тебя сдуру.

Не убил? За что?

— Обознался, — словно подслушав мои мысли, продолжил он. — Принял тебя за Бьерна. И какого ляда ты нацепила его одежу?

А к чему тебе убивать Бьерна? — увильнула я. Да так… — Лив замялся, но я уже догадалась. Изоту было над чем плакать, однако гордость не позволяла, чтоб кто-нибудь из воинов увидел его слезы.

— Ты чего тут… Ночью?.. — обеспокоенно спросил он.

— Волок ищу, — быстро соврала я. Лив выпучил глаза:

— Ночью?!

— А чем ночь плоха? В темноте чутье даже лучше. Глазам-то в болоте веры нет, небось сам знаешь.

— Нет, не знаю. Я с малолетства жил в Киеве.

— А откуда ведаешь про путь? Ты же говорил, будто есть водный путь, что ведет из Березины в Вилию, а дальше в Неман и Варяжское море?

— Я про него от бабки слышал…

Так вот почему он заблудился в. этом болоте! Понадеялся на бабкины сказки! Выходит, все его обещания — пустое бахвальство?! А я-то, дура, еще его вытягивала!

Изот опустил голову. Под глазами лива синели большие горестные круги.

— Ладно, — смягчилась я. — За твои байки нам всем отдуваться, так что давай уж вместе искать. Найдем — значит, «Журавль» не зря утоп, а нет — сами сгинем, как твоя лодья.

Он встрепенулся:

— Как искать?

— Чутьем, нюхом, ногами…

К рассвету мы оба окончательно вымотались. У меня в голове монотонно гудели пастушьи дудки, а ноги отяжелели, будто налились чугуном. Болото оказалось длинным и узким. Оно тянулось вдоль Березины, но даже эта узкая полоска топей была непреодолима для тяжелых драккаров. Ставший еще бледнее лив в отчаянии опустился на кочку и стиснул голову руками:

— Все к Лешему! Не пройти тут! Врала бабка!

Я сунулась было с утешениями, но, не желая слушать, он встал, отвернулся и молча пошел прочь. У меня не возникло ни жалости, ни желания удержать его. «Еще шаг и провалится», — шевелились равнодушные мысли. Однако лив все шел и шел, а Хозяйка молчала.

— Стой! — завопила я. — Остановись!

Он оглянулся. На ходу втыкая в землю скрюченные ветви, я побежала к нему и, оказавшись совсем рядом, радостно выдохнула:

— Ты нашел его! Нашел!

Лив удивленно пошарил глазами по земле и отрицательно мотнул головой. Конечно, он же никогда не жил в болотах, поэтому и не видел вычерченный первым солнечным лучом путь — ровную длинную дорожку меж зыбких хлябей. И как Изот умудрился пойти прямо по ней?! Ведь столько блудили, столько мучились, и вот на тебе — перестали искать и нашли!

Не веря в такую удачу, я протопала по дорожке еще с полверсты и, убедившись в правильности своей догадки, вернулась к ливу:

— Пошли к реке. Нас небось уже ищут. Но нас еще не хватились. Воины просыпались, терли заспанные глаза и лениво плескали на лица холодную воду. Бьерн приветствовал меня небрежным кивком, а Олав приметил Изота, подошел ко мне и хмуро поинтересовался:

— Ну и как тебе его благодарность?

— Какая благодарность? — не поняла я, а потом сообразила, на что он намекает, и качнулась от негодования: — Не смей!

Должно, крик получился слишком громким. Словно желая охранить своего хевдинга от внезапного нападения, Бьерн нахмурился и двинулся к нам. Я осеклась, заглянула в темные от гнева глаза Олава и покаянно сказала:

— Прости, Али! Мы с Изотом нашли волок. Там немного болотины, а потом ровная, сухая дорога — хоть на лошади езжай!

Новость всполошила всю дружину. Не дожидаясь приказаний, воины загомонили и, словно не было утомительной гребли по обмелевшей реке, бодро принялись раскручивать пеньку и скатывать бревна.

— Добро. — Олав наконец обрел дар речи. — Я знал, что ты найдешь дорогу. — И воровато оглянувшись, шепнул: Ты делай вид, что согласна, всем будет спокойнее…

Уже направляясь к Рыси, я задумалась над его странными словами. О каком предложении он говорил? С чем а должна согласиться? Бьерн ничего мне не предлагал…

Чужие, растянувшиеся от Вилии до Немана земли ничем не отличались от наших. Болота давно кончились, до вокруг так же уныло расстилались ровные поля и топорщились бурые холмы. Даже высохшие за зиму береговые камыши шумели так же монотонно и тихо, словно вели меж собой нескончаемый разговор. Однако чем ближе мы подходили к Варяжскому морю, тем пугливее становились речные жители. Живущие на Вилии аукшайты безбоязненно выходили к нашим драккарам и охотно обменивали еду на шкуры и захваченные Олавом из Киева стеклянные бусы. Зато ближе к морю в поселениях пруссов и жемайтов наши корабли вызывали ужас. Заметив на реке большие драккары, мужчины выскакивали на берег в полном вооружении, а бабы и дети с воплями бежали в лес.

— Они учены данами, здесь ссориться не стоит, —негромко сказал Олаву Бьерн. — А то жемайты перекроют выход к морю.

— Запасы кончаются.

Кормщик кивнул:

— Можно попытать счастья на Боргундархольме.

Я сидела у ног кормщика и слышала его ответ. Перед глазами всплыло разоренное родное печище, бабы с распоротыми животами, изуродованные лица мужиков. Откуда-то потянуло горьким запахом дыма.

Зябко передернув плечами, я подвинулась к Бьерну:

— А что, это и впрямь нужно?

— Что нужно? — не понял кормщик.

— Ну, — я запнулась, — драться…

Он так удивился, что даже на миг отпустил весло:

— Ты куда собралась, девка? В баню или в поход? Мне стало стыдно и грустно. И о чем я только думала, когда навязывалась в поход с Олавом? Мечтала о любви и ласке, а какую увидела ласку, какую любовь?! Даже былая дружба куда-то утекла, оставив о себе лишь слабое воспоминание…

— Нынче нам многое нужно, — спокойно, будто выбирая товар на базаре, перечислял кормщик. — Возьмем еду, оружие, одежду. Неплохо бы золотишка, украшений для торга, коли придется торговать… Хорошо бы и вместо «Журавля» найти суденышко, а то драккары от лишних людей чуть бортами воду не черпают…

— Хватит, — я махнула рукой, — поняла.

Кормщик смолк, а я отошла к борту, села возле скрипящего весла и задумалась.

После Березины урмане перестали считать меня рабыней. Наравне со всеми я перетаскивала драккары через топи и сидела на веслах, но ничего не боялась. Зато теперь нежданно обретенная свобода напугала меня. Неужели мне придется взять в руки меч и убивать ни в чем не повинных людей?! Зачем? У них есть жены, матери, накопленное годами и непосильным трудом хозяйство. За что я оставлю их детей сиротами?!

Река вывела драккары в широкий пролив, и над головами закружились белые крупные чайки.

— Море! — громко закричал Олав. Весла шлепнули о воду, и урмане поднялись над своими скамьями. Я тоже встала и поглядела вперед. Там, за широкой песчаной косой, перекатывались горбатые серые валы.

Что-то восторженно вопя, урмане принялись хлопать друг друга по плечам, переговариваться, и только Бьерн остался серьезным.

— А ну, за дело! — рявкнул он на гребцов. Все еще улыбаясь, те уселись обратно.

Теперь «Рысь» пошла быстрее, а плеск волн о борт звучал радостно, словно приветственная песня.

— Родиной выдр мчалсяСмелых вязов стягаНес тропою крачек,В отчий край влекущийСлавный жерех леса[42], —

нараспев произнес кто-то из урман. Все одобрительно засмеялись, а я удивилась. Чем так порадовала воинов эта странная песня? Нелепый набор слов и никакого смысла!

Изот заметил мой удивленный взгляд и объяснил:

— Родина выдр — это море, жерех леса — рысь, вязы стяга — воины, а тропа крачек — опять море. Так поют их скальды, а по-словенски получится просто: корабль с названием «Рысь» плыл по морю к родным берегам и вез много воинов.

Я пожала плечами:

— Не понимаю я таких песен. Слушай, Изот, ты знаешь, куда мы идем?

— Наверное, на Боргундархольм, — оглядевшись, предположил лив. — Там можно неплохо поживиться, если напасть внезапно и решительно.

Я покопалась в памяти. Кажется, Боргундархольм — небольшой остров в Варяжском море, неподалеку от венедских земель, — был под властью данов.

— Верно. — Изот улыбнулся. — Но пока Харальд Синезубый, конунг данов, опомнится и поднимет своих воинов, у нас уже будет все необходимое.

— Но ведь он не отдаст свое добро просто так?

— На острове свой правитель-херсир. Это как у нас на .Руси Владимир — большой князь, и он собирает подати с малых. А у каждого малого князя — свои земли. Бывает, что малые жалуются киевскому на обидчиков, а бывает — молчат. Херсир на Боргундархольме платит Синезубому подати, но может не попросить у него защиты. — Лив налег на весло. — Кто знает, как распорядятся боги…

Теперь я уже совсем ничего не понимала. Пойти с двумя драккарами против могущественного конунга данов было почти то же самое, что сунуть голову в петлю, встать на тоненькую тростинку и надеяться, что она никогда не сломается! И урмане считали это мудрым решением?!

Я ткнулась лбом в ладони и закрыла глаза. Над головой заунывно вопили чайки, внизу плескалось море, а большое полотнище паруса хлопало на ветру, словно крылья Лебединых Дев. Только нынче мы плыли не на сказочный остров Буян, где на Алатырь-камне высечены заветы Рода, а на столь же загадочный остров к мирным людям, которые и не ведали о надвигающейся беде.

Боргундархольм показался на рассвете. Он выплыл перед носом драккара небольшой черной точкой, затем приблизился и разросся в длинную береговую полосу. Я сдавила руками борт. Лавируя меж подводных валунов и бесшумно загребая веслами, урмане направили «Рысь» к острову. Олав поддел под рубаху длинную кольчугу и взялся за щит, Изот перетянул лоб широкой кожаной полоской, а глаз Бьерна почти не было видно из-под странного низкого шлема с длинной, закрывающей нос пластиной. Теперь кормщик походил на хищную, высматривающую добычу птицу.

— Сиди здесь, — негромко велел мне Олав. — Возьми топор, лук и не высовывайся, поняла?

Я кивнула. Мне не было страшно, жалость к живущим на острове пропала, а все внутри дрожало от нетерпения. «Скорее, скорее, скорее», — не понимая, кого и о чем прошу, шептала я.

С берега нас заметили. На каменном, окружившем городище валу заблестели шлемы. Обе «Рыси» ткнулись носами в берег почти одновременно, и тут же, не дожидаясь приказа, урмане посыпались в воду.

— Сиди тут! — исчезая за бортом, крикнул мне Олав. За ним спрыгнул Бьерн, и я осталась одна. Фигурки бегущих к валу воинов становились все меньше, а крики чаек все громче и настойчивей. Вскоре к ним прибавились и людские вопли. Кто в предсмертной мольбе взывал к богам — чужой дан, Олав, Бьерн, Изот или тот молоденький мальчишка, которого я вытащила из болота?!

Не желая видеть и слышать происходящего, я зажала уши и отвернулась. Теперь предо мной качалась «Малая Рысь». Царившие на ней тишина и покой наводили ужас. I. А если никто не вернется и этот красивый корабль так и останется тут — мертвый, но еще помнящий веселые голоса своих хозяев? А как же тогда я? Что будет со мной?!

Я решительно вскочила: «Нужно идти к Олаву, нужно идти». Но в это время на берегу закричал смертельно раненный воин, и дрогнувшие ноги бросили меня на настил.

Струсила! Жалкая, трусливая баба! Я еще раз попыталась подняться. Борт качнулся перед глазами, а на йеоегу за серыми камнями что-то зашевелилось. Люди! Чузкие лица, незнакомая одежда… «Даны», — поняла я,страх прошел. Не знаю, как данам удалось выбраться на берег незамеченными, но теперь защитить покинутые воинами корабли, кроме меня, было некому.

Ужом проскользнув к корме, я вытянула несколько стрел и сложила их кучкой, а затем сделала то же самое у борта. Пусть даны думают, что нас много… Может, тогда они испугаются и уйдут?

Враги подошли уже совсем близко — мне даже было видно, какого цвета глаза у их предводителя. Я приподнялась, прицелилась и спустила тетиву. Стрела тонко запела, но следить, попала ли она в цель, было некогда. Нырнув вниз, я перекатилась к другой кучке стрел, схватила одну и только тогда услышала жалобный всхлип. Попала! Теперь еще один выстрел…

Третьей стрелы даны дожидаться не стали, а спрятались за камни и удивленно уставились на корабль. Из пятерых их осталось всего трое — высокий мужик в меховой телогрее, маленький и верткий коротышка с факелом в руке и еще один, которого я не успела разглядеть. Высокий подполз к факельщику, о чем-то оживленно заговорил с ним, а затем неторопливо вытащил стрелу и принялся обматывать ее конец извлеченной из мешочка паклей. Меня затрясло от злости. Даны собирались поджечь корабль! Горящая стрела упала совсем рядом. От нее оторвался клок пламени и покатился по настилу. Я подхватила его и выкинула за борт. За вторым пришлось ползти через весь корабль, а когда огненными брызгами рассыпался третий, палуба дрогнула, словно предупреждая о появлении незваного гостя. Похолодев от ужаса, я обернулась. У борта, рыская глазами, стоял тот самый дан, которого я не успела разглядеть раньше. Зато теперь хорошо видела его искаженное ненавистью длинное лицо и злые глаза. Дан пробежал взглядом по пустым скамьям, наткнулся на меня и, заметив выползшую из-под шапки косу, презрительно ухмыльнулся.

— Фрекен! — брезгливо фыркнул он и что-то завопил своим приятелям. Послышался смех. За словами дана крылось нечто более позорное, чем смерть. Топор Олава сам лег в руку. Почти не целясь, я приподнялась швырнула его в усмехающегося дана. Тот осекся, вскинул меч, но отбить удар не успел. Топор врезался в него глубоко и надежно, как в мягкое дерево. Что-то затрещало. Дан схватился за торчащую из груди рукоять, захрипел, словно пытаясь заговорить, но, ничего не произнеся, рухнул на пол и забился в судорогах. «Ненавижу!» — я подскочила к нему, выдернула топор и, едва успев увернуться от брызнувшей в лицо крови, поползла к борту.

На берегу оставались еще двое врагов. Они не видели смерти приятеля, зато слышали его презрительные слова, поэтому открыто шли к драккару и гадко улыбались. Выпущенная мной стрела угодила в вовремя подставленный щит высокого воина. Он ухмыльнулся, что-то сказал своему низкорослому дружку и насмешливо помахал мне рукой. Издевался… Я взяла еще одну стрелу, глубоко вздохнула, нацелила ее в лоб коротышки и выстрелила. Срываясь с тетивы, она завертела расщепленным хвостом и неожиданно для меня самой вонзилась в нахальный глаз врага. Есть! Коротышка ткнулся мордой в прибрежный песок, а факел в его руке зашипел и угас.

вернуться

42

Здесь автор всего лишь подражает поэзии скандинавских скальдов. На самом деле скальдическая поэзия следует множеству правил. Одно из них — использование кеннингов (образных выражений).

Так-то! Будут знать, как насмехаться! Забыв об уцелевшем враге, я вскочила и победно вскинула руки. Радость оказалась преждевременной. Метко брошенный камень угодил в плечо и швырнул меня назад. Борт корабля предательски дрогнул, мир перевернулся, а в рот хлынула противная, соленая вода. Отплевываясь, я кое-как поднялась на ноги. Дан стоял рядом. Волны полоскали подол его длинной рубахи. «Вывалилась, как птенец, и подохну, как птенец. Свернет он мне шею — и дело с концом…» — затравленно глядя на огромного дана, подумала я и неожиданно почувствовала себя слабой и беззащитной. Мужиков такого роста в Приболотье называли не иначе чем Медведями, Силами и Костоломами, а уж драться с ними, не имея в руках мало-мальски пригодного оружия, было полным безумием!

Загребая руками воду, я отступила. Топор Олава валялся где-то на дне под моими ногами и уже ничем не мог помочь. Дан снял шлем. Он и впрямь походил на Хозяина лесов — большого, косматого медведя. Надвигаясь, он что-то сказал по-урмански. Я закусила губу и глупо переспросила:

— Чего?

Он хрипло расхохотался, словно услышал в моем вопросе что-то необычайно смешное.

— Придурок! — разозлилась я и сплюнула. Дан перестал смеяться, приподнял меч и легко, словно играя, шлепнул им по воде. Пискнув, я шарахнулась в сторону и назад. Он ударил еще раз, но уже с другого боку…

Он развлекался! Так кошка играет с уже полузадушенной ею птицей. Я вновь отступила. Вода дошла до горла. Больше отступать было некуда. Я метнулась в сторону. Меч дана преградил путь. Назад! Сверкающий " клинок снова оказался проворней. И тут мне вспомнилось, как охотники берут не вовремя вылезшего из берлоги медведя. Огромного зверя-шатуна невозможно одолеть силой, но его легко обмануть.

Мгновение я глядела на дана, а потом сделала обманное движение в сторону, набрала побольше воздуха и нырнула. Дан зашлепал клинком по воде. Ускользая от опасного острия, я проплыла мимо ног врага, цепляясь за подводные камни, медленно вползла на отмель и подняла голову. Дан стоял спиной к берегу и вглядывался в морскую даль. Сдерживая дыхание и не сводя с него глаз, я на четвереньках выбралась на песок. Что-то мягкое и холодное прикоснулось к руке. Мертвый коротышка! От неожиданности я взвизгнула. «Медведь» обернулся, взревел и пошел к берегу. Теперь он уже не хотел играть.

— Мама, мамочка!

Мои руки отчаянно зашарили по песку и натолкнулись на неподвижное тело мертвеца. Под ним лежало что-то твердое… Грозя раскроить мою голову, меч врага летел вниз. На раздумья времени не оставалось. Я опрокинулась на спину и швырнула в глаза дана горсть песка. Он зажмурился, мотнул головой, но не остановился: «Все, Убьет…» Неимоверным усилием я выдернула из-под ко-ротышки свою находку и, защищаясь, выставила ее вперед. Полуослепший «медведь» всем телом налетел на внезапно возникшую преграду и вскрикнул. Я держала меч! Его острое лезвие легко вспороло куртку и утонуло глубоко в теле врага. Красные глаза дана скользнули по мечу, дотянулись до его рукояти, перескочили на мое лицо и удивленно заморгали. Я потянула оружие к себе. На песок закапала кровь, и, будто надеясь скрыть ее, сверху рухнул дан. Волна подхватила его ноги и поволокла тело по песку. К моему горлу подступила тошнота. Накопившийся внутри ужас неудержимым потоком ринулся через рот.

Рвота была долгой и страшной, но, когда я разогнулась и утерла слезы, внутри не осталось ни вины, ни жалости. Спокойно, не спеша, я вошла в море и отмыла руки от чужой крови. Потом, сама не зная зачем, так же не торопясь вытянула на берег плавающего вниз лицом «медведя»,, обшарила его, на всякий случай вытащила топор и направилась к коротышке. Равнодушно отгоняя орущих над головой чаек, я принялась подтягивать мертвых данов друг к другу. Почему-то казалось правильным собрать их вместе, в тот же отряд, каким они были при жизни.

За этим занятием меня и застали вернувшиеся урмане. Сперва я не заметила усталых, но довольных победой воинов, а потом почуяла на себе внимательные взгляды и подняла голову. Они стояли на берегу и глядели на меня как на чудо — удивленно, недоверчиво и испуганно.

— А-а-а, вернулись, — выдохнула я и указала на мертвые тела. — А я вот тут…

Из молчаливой цепочки воинов вышел Бьерн. На нем уже не было шлема. Белые волосы кормщика бились по ветру, а глаза смотрели сурово и непримиримо, так, словно произошло нечто ужасное.

— Но они хотели сжечь «Рыси»! — Я заметалась в поисках факела и, найдя, вскинула его в вытянутой руке. — Вот! Я просто ждала! Я не хотела их убивать! Так получилось.

Бьерн сделал еще шаг. Кормщик чем-то походил на убитого мной «медведя», и моя рука обхватила рукоять топора:

— Не подходи .

— Успокойся, — тихо сказал он, но я лишь упрямо помотала головой. Мой ум понимал, что Бьерн не сделает ничего плохого, но тело отказывалось повиноваться и все еще защищало себя.

— Успокойся, — еще раз повторил кормщик. Перебивая его, кто-то громко выкрикнул: — Дара!

— Олав! — Я оглянулась на зов своего единственного друга, и тогда Бьерн прыгнул. Топор вылетел из моих рук. Кормщик сшиб меня на песок и навалился сверху. Его губы оказались совсем рядом и почти беззвучно он зашептал:

— Тише, тише, все хорошо… Все закончилось… А я заплакала. Всхлипывая и тыкаясь лицом в измазанную чужой кровью рубаху кормщика, я жаловалась на то, как даны пытались меня убить и как быстро летели на борт горящие стрелы — так быстро, что я не углядела забравшегося врага…

— Тихо, тихо, — неуклюже гладя меня по голове, бормотал Бьерн, и вдруг показалось невероятно важным узнать, что же такое он хотел мне предложить в болотах Березины.

— Потом, — ответил кормщик. —Успокоишься — и скажу. Нынче не самое подходящее время.

Бьерн так и не рассказал мне о своем загадочном предложении. Едва унялись смуты в захваченном поселении, как он вместе с Олавом, Баженом и Изотом принялся за драккары. Нам не повезло, и, несмотря на богатую добычу, не нашлось ни одного большого корабля, чтоб заменить «Журавль».

— Ничего, — пообещал Олав грустному ливу. — Когда-нибудь у меня будут самые красивые и быстроходные корабли, и один из них я назову «Журавлем».

Взяв добычу, Олав не спешил уходить с острова. Урмане по-прежнему дневали и ночевали на своем драккаре, а остальные облюбовали для ночевок длинную, похожую на нору избу, в которой вместо печи был большой, обложенный камнями костер на полу. Бажен не выгнал из жилища уцелевших данов, и они спали бок о бок с нами, но никто даже не помышлял о мести. По утрам, прежде чем отправиться за скотиной или приняться за хозяйственные дела, они как ни в чем не бывало здоровались с нашими воинами, а ширококостные, похожие на древесные колоды девки, не таясь, одаривали словенских и древлянских парней заинтересованными взглядами. Правда, на меня они глядели с опаской и тревогой, словно только и ждали какой-нибудь пакости.

— Они не понимают, как ты оказалась среди воинов, — объяснял Изот. — Ты не рабыня, не жена хевдинга и не хозяйка драккара, но Али взял тебя в поход, дал в руки оружие и позволил встать рядом со своими людьми. Датчанкам не понять этого. — Лив хитро щурил ясные глаза. — По правде сказать, я тоже не поверил бы в подобное, не увидь все сам.

Я не осуждала Изота. Обычно, чтоб попасть в дружину, следовало пройти много сложных испытаний, но меня никто и не думал проверять на смелость или ловкость. Все произошло само собой. На Березине ко мне вернулась утраченная свобода, а после схватки с данами Олав оставил мне боевой топор, а Бьерн принес меч одного из убитых и вложил в руку:

— Бери. Этот как раз по тебе.

Меч и впрямь оказался нетяжелым. Он походил на большой охотничий нож, но владеть им я не умела. Скрываясь подальше от любопытных глаз, я подолгу крутила меч в руках, но ни сильных ударов, ни обманных движений не получалось. Однажды Бьерн ненароком заметил мои неуклюжие попытки и отвел меня к Бажену — тому самому кормщику, который смеялся над моими предостережениями в болотах. Теперь он уже не засмеялся.

— Покажи, что умеешь, — строго велел он. Я неловко взмахнула мечом. Оружие вывернулось и шлепнулось на землю. Стоящие поодаль молодые воины дружно прыснули.

— Подними клинок и помни— это не палка, чтоб коров погонять, — наставительно произнес Важен. — Чем меньше будешь им махать, тем лучше.

— Как это? — не поняла я.

— Смотри. — Бажен подозвал к себе одного из все еще потешающихся молодцов — высокого и красивого парня с родинкой над пухлой губой.

— Нападай-ка, — велел он. Ратник отступил на полшага, примерился, удало взмахнул мечом и, вскрикнув, упал на четвереньки. Никто и не заметил, как небольшая, но увесистая дубинка в руках Бажена описала полукруг и ударила парня в живот.

— Вот так, — пояснил Важен. — Он машет, а я думаю — и вся разница…

Я начинала понимать, но от понимания меч не становился легче или проворнее.

— Ничего, — утешал Бьерн, когда после очередной неудачи побитая каким-нибудь хлюпиком, грязная и несчастная, я садилась на лавку и молча глядела на огонь, — Привыкнешь, и меч станет как собственная рука.

— Когда привыкну? Я половины ударов не понимаю, а Важен чуть что лупит палкой — не дает слова сказать.

— Так ведь и враг не даст, — смеялся Бьерн. После победы над данами мы сдружились, Кормщик был старше и опытнее, и меня не обижали его покровительственное отношение и резкие замечания.

— Чего ж ты сам не взялся меня учить? — поддевала я его. — Или Важен дерется лучше?

— Не знаю, — ничуть не обижаясь, отвечал Бьерн. — С Баженом силой не мерялся, а тебя учить мне некогда.

— Ладно, — соглашалась я. — Но сидишь же ты со мной вечерами, так выучи меня хоть вашему языку, а то вы меж собой болтаете, а мне обидно.

Я уже неплохо понимала лающую речь урман, поэтому обычно Бьерн отмахивался или ссылался на неотложные дела, но иногда уступал и терпеливо объяснял те или иные слова. Он научил меня понимать драпы — странные песни урман и рассказал о северных богах — могущественном колдуне Одине, смелом Торе, вечно юном Бальдре, Злотоволосой Фрейе и множестве других. Помотавшись по свету, кормщик видел много чудес. Он бывал в загадочных странах, где ходили черные и красные, будто обожженные солнцем люди, и на большой реке Нил, где на желтых песках нежились каменные коты с человеческими головами, ив высоких, с полу до потолка покрытых росписью храмах, где тонкими голосами дети пели хвалу распятому богу с ученическим венцом на голове. Но о чем бы ни рассказывал кормщик, он никогда не упоминал о своих родичах или оставленных в Новом Городе друзьях.

— Слушай, Бьерн, — как-то раз отважилась спросить я, — ты все о других да о других, будто у самого нет родни.

Бьерн осекся и внимательно поглядел мне в глаза:

— Родичей много, но тебе-то зачем о них знать?

— Так просто…

— Так просто я трепаться не люблю, — отрезал Бьерн и отвернулся. Мне стало стыдно: из-за любопытства разбередила человеку душу! Теперь он небось будет маяться всю ночь, вспоминать своих погибших сыновей…

— Прости, Бьерн. Я не хотела. Сама не люблю рассказывать о родичах. Они ведь тоже умерли, как и твои сыновья.

— Мои сыновья?! — Бьерн развернулся. — Кто Сказал тебе о моих сыновьях?

— Все болтают… — смутилась я.

— И что же болтают?

Теперь мне стало и вовсе неловко, но, преодолев стеснение — сама же навязалась, — я выдавила:

— Говорят, что они утонули…

— А не говорят, что я их сам утопил? — резко спросил Бьерн.

Растерянно озираясь по сторонам, я прошептала:

— Нет…

— Тогда врут, — успокоился кормщик и снова отвернулся. Мне тоже расхотелось разговаривать. Неужели он не шутил, что сам утопил сыновей? За что?! И как это случилось?!

Дверь впустила Олава и Изота. Не обращая внимания на спящих данов, они подошли к костру.

— Что не спишь? — присаживаясь рядом, поинтересовался Изот. Я выразительно покосилась на Бьерна.

— А-а-а, опять разговаривали, — махнул рукой лив— Ну и чем же этаким он тебя напугал?

Зачем разносить лишние слухи? Я пожала плечами и посмотрела на Олава. На Боргундархольме он стал спокойнее, веселее и, кажется, уже начал забывать свою киевскую зазнобу. В тот день, когда я впервые убила, он выхватил меня из рук Бьерна и крепко притиснул к груди. Казалось, что теперь все вернется и будет как прежде — и наши доверчивые разговоры, и нежная любовь, но дни шли, а ничего не менялось…

Он поймал мой взгляд и улыбнулся:

— Ложись. Изот клянется, что через пару дней будет буря — значит, завтра уходим.

Как уходим?! Куда?! Я покосилась на Бьерна. Он кивнул.

— Не волнуйся, — засмеялся Олав. — Уйти все равно, пришлось бы. Харальду, конунгу данов, не понравится, что я напал на его бондов. Он пошлет сюда людей. А если буря опередит их — волны расшибут драккары о скалы. Так что ложись и отдыхай, пока можешь.

Я послушно расстелила на лавке полушубок и улеглась. Олав и Бьерн вышли, какой-то воин занял мое место возле костра, и под слабое пощелкивание горящих поленьев я заснула.

Мне приснился Бьерн с сыновьями — худощавыми и тонконогими парнями. Лиц у них не было, только размытые белые маски. Бьерн связывал их и, угрожая мечом, как недавно угрожал мне дан, гнал мальчишек в море, где под зелено-голубой пеленой виднелся седоусый страшный лик водяного великана Эгира. Он скалил белые, похожие на шапки волн зубы и злобно шипел:

— Дурак ты, кормщик. Все одно — будет буря!

— Но меня она не тронет! — шлепая мечом по воде, смеялся Бьерн.

— Сгинешь в море! — завывал в ответ Эгир. — Сгинешь!

— Шевелись! Шевелись! — неожиданно ворвался в их нескончаемый спор голос Олава, и я проснулась.

Вокруг царило заметное оживление, а на берегу возле кораблей шумели воины. Схватив меч и свой узелок, я выскочила из избы, пробежала мимо не скрывающих радости данов, кое-как преодолела водную полосу, взлетела на драккар и устроилась у кормы. Облепив корабль со всех сторон, воины потянули их в воду. Обе «Рыси» заскрежетали днищами по песку, перескочили через несколько подводных валунов, ускользнули от покрытых пеной острых обломков скал и вышли на чистую воду. Перевалившись через борт, Изот уселся рядом со мной тряхнул мокрыми волосами и подмигнул. У него было хорошее настроение. Лив жаждал новых побед, а мне вообще не хотелось покидать Боргундархольм. Островные жители хоть и смотрели на нас с опаской, но не затевали ничего худого, а кто знает, что будет в других странах?

— Держи на полдень! — громко приказал Бьерну Олав. Кормщик кивнул и налег на рулевое весло.

— Почему на полдень? — спросила я Изота. Он греб первым, а я дожидалась своей очереди. — Ведь Норвегия совсем в другой стороне…

— А мы больше никуда не успеем. — Он поглядел на небо. — Хорошо бы хоть выйти из пролива.

— Куда выйти?

— К вендам.

Пока ленивая память перебирала все, что мне было известно о тамошних землях, небо потемнело и налилось гневом, а Позвизд совсем стих, будто набирал в могучую грудь побольше воздуха и намеревался единым выдохом смести с земли и моря все живое. То там, то тут над темной морской гладью появлялись пенные белые барашки. Я вспомнила свой сон, качающееся под водой лицо страшного Эгира и закусила губу. Думать о худшем не хотелось, но все внутри сжималось при мысли, что под днищем корабля спрятался и тянет вверх громадные ручищи водяной великан. Пожалуй, мне было бы легче вовсе не знать о нем, а наш словенский Морской Хозяин был куда безобидней и понятней этого чужого чудовища.

— Али! — позвал Бьерн. Олав подошел к нему.

— Надо ставить парус, — быстрой скороговоркой сказал кормщик.

— Ты что?! В бурю?

— Бури еще нет, — упрямо мотнул головой Бьерн. — А без паруса не успеем выйти из пролива. Думай, дело твое.

Олав заходил взад-вперед. От носа к корме… Снова к носу. Страх перед чем-то неведомым, мчащимся на нас далекой серой мглы, переполнил чашу моего терпения. выкрикнула я.

— Ну что же ты?

Он вздрогнул, огляделся и негромко приказал:

— Ставьте парус. Изот и Василь, идите к мачте. Топоров из рук не выпускать! Если не успеете снять дарус и вытащить мачту — рубите ее!

Ставший необычайно серьезным Изот вложил весло мне в руки и направился на середину драккара.

Над настилом поднялась невысокая округлая палка и большой, почти вдвое шире самого корабля, парус. «Рысь» рванулась, будто ее что-то ударило, и полетела вперед. Дружно ухнув, мы вытянули весла и закрыли отверстия в бортах. Теперь все, кроме Бьерна, смотрели туда, где край моря сливался с небом. Однако ветер ринулся на драккар внезапно, словно лесной зверь на добычу. «Рысь» легла набок. .Захрипев от натуги, сразу несколько воинов повисли на мачте и попытались выдернуть ее из гнезда, но она не поддавалась. Огромный, наполненный силой Позвизда парус не позволял ей двинуться с места.

— Руби! — завопил Бьерн. Изот ударил топором по древку мачты. На втором драккаре мачту удалось снять до ветряного натиска, и теперь «Малая Рысь» приближалась к нам. Ее острый, высоко поднятый нос нацелился в наш борт. Над гребцами возвышалось лицо Бажена. Судорожно сжимая в могучих руках рулевое весло, он и не думал поворачивать.

— Бьерн!!! — бросаясь к нашему кормщику, взвизгнула я. — Надо развернуть драккар!

Удерживая руль в прежнем положении, Бьерн другой отщвырнул меня в сторону.

— Нельзя! — прохрипел он. — Парус… Нос «Рыси» уже почти ткнулся в борт. Я кинулась ничком на настил.

— Берегись! — заорал Бьерн. Треща и стеная, мачта накренилась, повернулась и, не повинуясь усилиям людей, рухнула на подошедшую слишком близко «Малую Рысь». Там хором закричали, и, будто отзываясь на этот крик, ветер ударил еще сильнее. Огромная волна подняла скрепленные рухнувшей мачтой корабли и смела в воду развешенные по бортам щиты. Мачта пронзительно заскрежетала, сместилась, и обе «Рыси» оказались бок о бок друг к другу.

— Это конец, — выдохнул кто-то возле меня. «Сон-то был вещим… Вещим…» — вертелось в голове, и вдруг перекрывая рев волн и вой ветра, закричал Бьерн. Казалось, он пытался что-то объяснить очутившемуся возле Бажену. Кормщик «Малой Рыси» приподнялся, отчаянно вытянул шею, на мгновение застыл, а затем громко и радостно повторил крик Бьерна.

— Вяжи бортами! — разобрала я.

Что вязать и куда?! Нас уже ничего не спасет, даже боги!

Мимо прошлепали чьи-то ноги, и я подняла голову. Несколько урман навалились на скрепившую корабли мачту, и теми же вантами, что раньше держали парус, принялись привязывать ее к скамьям. Кто-то сцеплял борта крюками, кто-то внакрой укладывал и прикручивал к ним весла. Мокрый и злой Олав метался от одного воина к другому и что-то приказывал. Зачем? Бурю не остановишь громкими криками и крепкими веревками…

Драккар накренился, и вода ударила мне в лицо. Пальцы соскочили с деревяшки. Крутясь, словно волчок, я заскользила прямо к оставленному упавшей мачтой провалу. За ним бушевала и пенилась темно-зеленая смерть. Где-то вверху мелькнуло бледное лицо Бьерна. Он сидел на возвышении и все видел, но даже не шевельнулся, лишь крепче сдавил рулевое весло. «Правильно, — обреченно подумала я, — уж лучше одной, чем всем…» Драккар вновь качнулся. Еще не успевшая схлынуть вода поволокла меня назад. Бьерн выдохнул и закричал. Сильные руки схватили меня за пояс и бросили на скамью. Сверху нависло покрытое мелкими каплями лицо Олава.

— Греби! — приказал он. — Греби, дура! Мокрая рукоять коснулась моих ладоней. Уже ничего не соображая, я привычно принялась сгибать и разгибать спину и лишь потом заметила, что нас уже не мотает, как раньше. Прочно скрепленные корабли дружно, словно братья, переваливались через пенные валы. Теперь это были уже не два драккара, а странный, не похожий на какой другой корабль, и Он не поддавался веселящемуся Эгиру!

Моля всех богов, чтоб не сломалась мачта и не подвели крепления, я принялась грести с удвоенным усердием.

Буря кончилась так же внезапно, как началась. Ветер стих, и вместо крутых, горбатых гребней драккары закачало на пологих, как древлянские холмы, волнах.

— Берег! Впереди берег! — радостно закричал кто-то. Олав поднялся, вгляделся вдаль и подтвердил:

— Берег страны вендов[43].

На берегу располагалось небольшое вендское селище. На отмели с баграми и веревками в натруженных руках стояли молчаливые мужики. Они ждали нас…

— Готовиться к бою! — приказал Олав.

— Не спеши. — Бьерн передал руль Болеславу, слегка отстранил молодого хевдинга и вышел на нос.

— Мы с миром, — сказал он по-словенски, а потом тряхнул головой и перешел на урманский. Кормщик говорил так быстро, что я не разобрала ни слова.

— Что там? Что там? — затормошила я Изота. Лив улыбнулся:

— Они примут нас.

Нас действительно приняли. Венды помогли воинам вытащить драккары, принесли дров для костра и даже поделились сухой одеждой. Ночь мы провели на берегу, а наутро Бьерн отправился в селище просить у местных помощи в починке драккаров.

— Вас просит об услуге Олав, сын конунга Трюггви, — сказал он, — а я всего лишь передаю его слова. Сын конунга щедро заплатит за работу!

Селищенские мужики негромко переговаривались, ковыряли носками сапог землю, почесывали лохматые бороды и ничего не отвечали.

— Что же сказать моему хевдингу, люди? — устав ждать, обратился к ним Бьерн.

Из толпы выступил темноглазый, еще не старый жичок в потертом зипуне и, огладив бороденку, хмуро хмыкнул. Я вздохнула. Взгляд венда не предвещал ни чего хорошего. «Откажет, — думала я, — непременно откажет. К чему мирным селищенцам возиться с пришлыми воинами? Ведь еще неизвестно, чем они отплатят за доброту…» — В общем, так, — неожиданно низким голосом сказал мужичок. — Корабелов у нас немного, раз-два да обчелся, но по дереву работать умеют все. Ты уж, человек, сам выбери, кого тебе надо, с ними и говори.

Он махнул рукой, и вперед шагнули сразу несколько селищенцев. Бьерн кивнул, а мужичок деловито засопел и пошел вдоль рядка своих родичей, доходчиво разъясняя, что умеет делать каждый из них. Бьерн долго рассматривал ладони корабелов, расспрашивал и наконец выбрал троих — низкорослого Вешка, толстенько похожего на праздничный калач Броня и широкоплечего угрюмого Мёслава. В избе Меслава я и провела свою вторую ночь на вендском берегу. Его жена Марша приняла меня как родню, а две ее дочери презрительно скривили губы.

—Что надулись?! — прикрикнула на них Марша. —Какие же из вас хозяйки, коли на гостью, будто на врага, глядите?

Одна из девиц встала и неохотно поклонилась мне в пояс.

— Так-то лучше, — просияла Марша и повернулась ко мне: — А ты, девонька, живи у нас сколько хочешь. За тебя сам Бьерн просил, а он человек уважаемый…

Я поблагодарила и осталась.

Все лето на берегу стучали топоры, а к осени в селю приехал важный гость. Его звали Диксин, и он служил дочери вендского князя Гейре.

— Наша княжна услышала, будто на ее земле появились смелые и сильные воины из Гардарики, почтительно склоняясь перед Олавом, сказал Диксин. Ей рассказали о тебе, сын конунга, и ей стыдно, что тебе не были оказаны должный прием и уважен! Княжна надеется загладить свою нечаянную вину приглашает тебя и твоих людей на пир в славный грод Кольел.

Мне не нравилось узкое, крысиное личико Диксина, его тощие, как лапки синицы, ручки и бегающие глаза, но обижать отказом ту, что правила в вендских землях, не стоило.

— Скажи, что я благодарен, — ответил Олав.

— Княжна послала меня проводить тебя и твою дружину, — склоняясь еще ниже, пропищал Диксин. Олав кивнул.

На другой день мы стали собираться в Кольел. Марша приготовила для меня пышный, шитый шелком наряд, но я одела потертые мужские порты и рубаху. Обиженная венедка помогла мне спрятать волосы и пожала плечами:

— Ну какая ж в тебе красота, коли тебя от мужика не отличить?! Вот и нет к тебе у парней должного уважения!

— А на что мне их уважение? — искренне удивилась я. Одеваться, работать и думать, как хирдманн, было проще…

вернуться

43

Здесь — земли рядом с Польшей (между Польшей и Германией).

К Гейре мы добирались недолго — полдня, да и те шли не спеша, как и подобает сыну конунга и его людям. Вендский грод встретил нас оживленным шумом. Оглядывая незнакомых воинов с длинными мечами и серьезными лицами, толпа почтительно расступалась перед нами и тут же смыкалась за спиной. Бабы и ребятня восхищенно ахали, а мужики хмыкали в бороды и оглаживали усы. Они больше дивились не стати пришлых воинов, а их мирным намерениям. На меня же никто не обращал внимания. Может, потому что моя коса была укрыта под теплой куньей шапкой, а может, просто не различали в толпе, где баба, а где мужик.

Гейра приняла нас в тереме, в просторной и светлой горнице с высокими сводчатыми потолками, расписными стенами и накрытыми для пиршества столами. Едва увидев княжну, я застыла. Сердце рухнуло вниз и тяжелыми Цепями увязло на ногах. Аллогия! Только эта Аллогия была моложе и гораздо красивее киевской… В окружении своих высоченных бояр она казалась маленькой и хрупкой, но гордо поднятая голова и легкая улыбка на губах говорили о ее смелости. Так бесстрашно улыбаться незнакомым, до зубов вооруженным мужикам могла лишь настоящая дочь князя!

— Рада вам, могучие воины, — мягко, чуть напевно, произнесла она и шагнула к Олаву. Тот попятился, словно боялся своим дыханием повредить этому прекрасному видению. «Эльфы, — вспомнила я рассказы Бьерна. —Таковы, должно быть, эльфы…»

Гейра протянула Олаву руку и приветливо кивнула. Несомненно, Диксин уже успел рассказать ей о роде Олава, и теперь она смотрела на высокого урманина снизу вверх, преданно и восхищенно, как маленькая доверчивая девочка на былинного героя. Олав улыбнулся. Отныне я не могла даже мечтать о его любви — он принадлежал вендской княжне!

Пир и радостная суматоха промелькнули мимо меня, словно дурной сон. Еда со стола нежданной соперницы застревала в горле, а стоило повернуть голову, как взгляд натыкался на сидевших рядом Олава и эту чужую красотку. Даже их имена в заздравных речах произносили вместе, не тая, что неплохо было бы породнить столь прекрасную пару.

Всю осень я надеялась на чудо, но к первым морозам Олав уже не скрывал, что собирается жениться и на зиму перебраться к Гейре, в Кольел.

— Моя дружина пойдет со мной! — часто повторял он. От ненависти к княжне я не находила себе места. Одной улыбкой, одним ничего не значащим словом проклятая венедка отобрала у меня Олава! Ради него я покинула родную землю, ползала по болотам, сражалась с врагами и гребла до кровавых мозолей на руках! А что сделала она?! Чем заслужила его нежные слова и ласковые взгляды?!

Близилась зима, и Олав все чаще уезжал к своей невесте. Обычно с ним отправлялись Изот, Важен и еще несколько урман. Бьерн же вернулся к драккарам. Ему, как и мне, было не по душе увлечение Олава. Кормщик часто уходил на берег и подолгу сидел там один, уныло глядя на беспомощные, похожие на мертвых рыб корабли. Каждый раз перед отъездом Диксин и Олав хором уговаривали кормщика посетить княжну, но, ссылаясь то да внезапную хворь, то на дела, Бьерн упрямо оставался в селище.

Я тоже оставалась и постепенно превращалась из воина в плаксивую, вечно недовольную девку. Мой меч, а вместе с ним топор и лук тихо лежали в углу Маршиной избы, а длинное бабье одеяние вновь стало казаться удобным. Вечерами, монотонно бубня что-то себе под нос, Марша с дочерьми вертела прялку или тыкала иглой в растянутую на пяльцах ткань и выдумывала хитрую цветастую вышивку, но у меня не было желания заниматься ни тем ни другим.

— Ты просто нерадивая девчонка! — сердилась Марша. Неведомым бабьим чутьем она догадалась о моей любви и чуть что сравнивала меня с Гейрой. — Немудрено, что ваш хевдинг залюбовался на нашу княжну — она-то во всем справна, не то что ты!

Я обижалась, но не спорила, а уходила из тесной и душной клети в лес. Там ветер по-прежнему вольно шумел оголившимися ветвями деревьев, а запахи напоминали о далекой, родной земле.

Но однажды мне надоело таиться. Я нацепила толстые штаны, безрукавку и отправилась в Кольел. Рассвет застал меня у ворот грода. Стражи признали меня, приветливо кивнули и, позевывая, принялись прохаживаться вдоль стены. «А ночью-то наверняка спали», — ехидно подумала я и окликнула одного из них:

— У меня вести для Али. Где его искать?

Воин хитро ухмыльнулся:

— А то ты не знаешь?

Я знала, только не хотела этому верить. Однако поверить пришлось. Олав вышел из терема сонный, с всклокоченными волосами, а от его разомлевшего большого тела пахло довольством и женским теплом. Разнежился, раздобрел!

Сжав зубы, я позвала:

Он улыбнулся:

— А-а-а, Дара…

— Бьерн просит тебя вернуться, — не краснея, солгала я. — С кораблями худо.

— Как?! — Олава смело с крыльца. — Что ты говоришь?!

А откуда я знала, что говорю?! Мне просто хотелось выманить Олава из его спокойной, похожей на болотную спячки, растормошить и показать, как мне тяжело и обидно, но как сказать об этом?

— Что случилось?!

Лгать уже не поворачивался язык. Я попятилась:

— Нет… Неправда… Бьерн тут ни при чем.

Олав недовольно передернул плечами:

— Что за глупости? Ладно, говори, что стряслось, а то меня Гейра ждет.

Худших слов он не мог придумать. Дважды мне было необходимо его внимание и дважды его ждали другие! В Киеве — Аллогия, теперь — Гейра…

— Ненавижу, — едва слышно выдохнула я и уже громко повторила: — Нет никакой беды. И Бьерн меня не посылал, я сама пришла.

Он приоткрыл рот:

— Зачем же?

Сдерживая слезы и заставляя голос не дрожать, я выпалила:

— Чтоб сказать тебе, кем ты стал! Чтоб сказать, как ты нелеп и бессилен! Ты был воеводой и хотел стать конунгом — где же теперь твоя мечта?! Прилипла к бабьей исподнице? Ты обленился и отупел, как обычный лапотник, а твои люди уже не знают, кому они служат тебе или княжьей дочери!

— Заткнись! — Олав замахнулся, но не ударил.

— Ага! — засмеялась я сквозь слезы. — Не поднимается рука на правду?!

— Нет. Не хочу бить глупую девку.

— Ах, глупую девку?! Ты забыл, как называл меня раньше? — Я язвительно ухмыльнулась. — Да, ты не помнишь! Ты уже не тот мальчик, что отплатил Клеркону за смерть своего воспитателя, и не тот воевода, что мечтал вернуть земли отца!

Зачем я говорила все это? Что могла изменить? Но слова текли помимо моей воли и споткнулись лишь о его спокойное:

— Чего ты хочешь?

«Тебя!» Но я сказала совсем другое:

— Хочу найти Хаки и отомстить ему, хочу видеть тебя могучим конунгом, хочу воли и свободы! Я не желаю превращаться в бестолковую колоду для полотенец, как твоя тщедушная Гейра!

И тут он рассердился. Его глаза стали маленькими и узкими, как две щели, а брови сдвинулись так, что застывшая меж ними полоска кожи побелела.

— Теперь я понимаю! — рявкнул он. — Ты явилась лгать и сквернословить! Я думал, что в тебе играет девичья дурь и прощал злые слова, но я ошибался — ты не женщина! Ты полна ненависти к той, что во всем тебя превосходит! Ты пропитана злобой, как мерзкая карлица, а Бьерн еще хотел взять тебя в жены! Сами боги уберегли его от подобной участи… Убирайся!

Он отвернулся и хлопнул дверью. Я осела на землю. Олав ничего не понял: ни моей любви, ни моей ревности… А чего я хотела? Неужели впрямь верила, что он оставит Гейру? Он отверг меня, выбросил, как истрепанную подстилку… Значит, негоже и мне сидеть под его крыльцом! Пусть я не столь благородна, как Гейра, и не столь красива, но никому не удастся втоптать меня в грязь!

Покачиваясь, я поднялась и отряхнула ладони. Нужно идти назад, в селище… Перед глазами маячило сердитое лицо Олава, а в ушах все еще звенели его обидные слова. Значит, он не считает меня женщиной?! Не верит, что на мне можно жениться? И как он насмехался над Бьерном, говоря, что кормщик…

Я остановилась. Неужели именно это и собирался предложить мне Бьерн?! Но почему же он промолчал? Ух как бы тогда я отомстила Олаву за его поганые слова! Я стала бы кормщику самой верной женой, я бы мыла ему ноги и вышивала рубахи, а Олав тысячу раз пожалел бы о своих грязных обвинениях! Проклятая Гейра кусала бы локти от злости, что ее суженый нахваливает чужую жену! Представив искривленное злобой лицо княжны, я улыбнулась. Да, это была бы сладкая месть!

Бьерн перехватил меня по дороге. Он возник на тропе — как всегда, спокойный и невозмутимый, но ничего не сказал, только кивнул и, повернувшись, зашагал рядом.

— Была у Али, — сглотнув слезы, поведала я. 0ц опять кивнул:

— Я так и подумал.

— Али сказал, что когда-то ты хотел жениться на мне.

— Хотел, — сдержанно ответил кормщик. — Тогда было сложно — тебе не верили и Али тоже. Я мог спасти вас обоих. Теперь другое дело: люди довольны, и им нравится сытое и спокойное житье. Когда Али женится, он станет здесь конунгом, а его воины тингманнами — чем плохо?

— Мне! — Я покосилась на Бьерна. — Ты предлагал жениться на мне, чтоб помочь Али?

— Может быть.

— А если нужно помочь только мне — ты возьмешь меня в жены?

Взгляд кормщика ощупал меня с головы до пят и остановился на зареванном, опухшем от слез лице:

— Это ничего не изменит. Али любит ее…

— Ну и наплевать! — сорвалась я — Наплевать! Я тоже хочу жить! Понимаешь?!

— Понимаю. — Он потянул меня за руку и послушно, словно тряпичная кукла, я поплелась следом.

— Али хотел тебе добра, — объяснял Бьерн. — Он надеялся, что ты сумеешь найти здесь свое счастье, так же как он нашел свое. Не его вина, что этого не случилось.

— Но и не моя, Бьерн! — чуть не плача, выкрикнула я. — Я тоже не виновата! Проклятые берсерки изуродовали мое лицо, и теперь никто не хочет даже ласково поглядеть на меня, а уж тем более жениться! Никто не видит, что я не хуже других девок! Вот и ты отказываешься…

— Я не отказываюсь.

Как не отказывается?! Неужели…

— Нет?

— Нет.

— Но ты ж меня не любишь?

— Ты меня тоже…

Он был прав, но я вытерла, слезы и клятвенно приложила руки к груди:

— Я полюблю тебя, Бьерн. Правда.

Он улыбнулся:

— Надеюсь. Все мои женщины любили меня. И все по-разному… Но мы слишком долго говорим об этом. Пошли…

И мы пошли.

А на другой день, когда в селище нагрянули Олав с Изотом, Бьерн взял меня за руку, вытолкнул вперед и громко, будто доказывая что-то всему миру, заявил:

— Это моя жена, и пусть об этом знают все. Глупо озираясь, я скривилась в улыбке, селищенцы зашумели, а Олав сморгнул, вымученно улыбнулся и хлопнул кормщика по плечу:

— Вот и хорошо.

Но ему не было хорошо. Это было заметно по его настороженно-растерянным глазам и задумчивому лицу. Тогда я еще не знала, что с этой же ночи забуду о нем, поэтому, встречая его обеспокоенный взгляд, чуть не прыгала от радости. Месть свершилась!

Весь день Марша объясняла мне, как и что нужно делать, чтоб понравиться Бьерну в первую ночь, но едва я оказалась в постели кормщика, все ее наставления вылетели у меня из головы. Я просто панически боялась своего мужа! Трясясь от страха, я залезла под шкуру, натянула ее до самых глаз и принялась ждать его настойчивых ласк, но Бьерн вел себя так, словно вовсе не жаждал обладать мною. Страх прошел. Осмелев, я принялась разглядывать его крепкое, сухое тело и заметила проползший с бока на грудь шрам.

— Что это?

Он улыбнулся:

— Это мой старший сын Уве. — И слегка приподнял руку, показывая еще один шрам, чуть покороче первого: — А это мой младший, Альдран.

— Они хотели убить тебя?

— Они хотели стать богатыми и знатными и не хотели ждать, — коротко ответил Бьерн. Никогда раньше он не говорил со мной так откровенно.

— Это правда, что ты убил их?

— А кто же у тебя остался?

— Сестра. Она очень могущественная женщина и живет в Римуле. Ее зовут Тора.

Ему было так больно, что я почувствовала это.

— Ты любишь ее?

— Она моя сестра…

А я-то думала, что он сделан из железа и дуба. Как я ошибалась!

Бьерн не хотел, а может, просто не умел плакать, и тогда я заплакала за него. Он утешал меня, говорил что-то ласковое, прижимал к груди, и я забыла о страхе и стыде. Захотелось всегда быть рядом с ним, слышать его спокойный голос и ощущать надежное тепло рук. Страсть к Олаву показалась глупой, как детская прихоть.

— Бьерн, — шептала я. — Бьерн, Бьерн, Бьерн…

Эта ночь изменила все. Мне уже не было дела до Олава и княжны, лишь иногда душу бередили старые воспоминания, и хотелось поплакать об ушедшем детстве. Все менялось. Мне вдруг стали нравиться женские безделушки и украшения, и я подолгу сидела возле Марши, наблюдая, как она скручивает в длинную нескончаемую нить тонкую пряжу. Бьерн заменил мне всех. На свете не было ничего отрадней его объятий и ничего лучше его невозмутимого спокойствия. В какой-то размытой дымке мимо пролетела свадьба Олава и Гейры, и на этой свадьбе я ни разу не поглядела в сторону своего бывшего дружка — ведь рядом сидел Бьерн, и только он был мне нужен…

За первыми морозами наступили настоящие холода, однако то ли в здешних землях они были менее суровы, чем в наших, то ли меня грело нежданно привалившее счастье, но я не чувствовала холода, даже когда выходила на крыльцо в одном, накинутом поверх исподницы полушубке и обнимала Бьерна, отпуская его с Олавом в поход. Этой зимой они уходили часто — Гейра собирала подати со всех своих земель. А весной Олав вспомнил о дожидающихся на берегу драккарах.

В тот день Бьерн влетел в клеть с радостной улыбкой на лице и, чуть не свалив меня с ног, принялся собирать вещи. Ничего не понимая и суетливо советуя, что лучше взять, я толклась возле него.

— Дара, Дара! — Бьерн бросил вещи и затряс меня за плечи. — Мы идем в поход! В морской поход! Понимаешь?!

О да, я понимала! Я хорошо помнила качающийся под ногами скользкий настил и грозный рев Эгира! И не собиралась отдавать ему своего Бьерна! Но сказать мужу об этом не могла — ведь он так долго ждал…

— Но как же?.. — только и выдавила я. — Может, я тоже… С тобой? Ведь я умею сражаться… Бьерн потемнел:

— И не думай! Забудь о битвах. — И, улыбнушись, добавил: — Лучше роди мне сына. Слышишь: с-ы-н-а.

— Хорошо, — кивнула я сквозь слезы. И осталась в селище…

Я не родила Бьерну сына. Я вообще никого не успела ему родить, потому что Бьерн не вернулся из того похода.

На верхушках деревьев уже вовсю резвилась пестрая осень, когда далеко в море мальчишки углядели корабли Олава. Все бросились на берег. Даже Гейра. Что-то приговаривая, рядом с ней семенил Диксин, а по бокам шли вооруженные воины, но в ее глазах было лишь ожидание.

Я тоже стояла на берегу и видела, как медленно и осторожно подходили корабли. «Рысь» уже не была самым большим драккаром, но мне сразу удалось узнать ее по высоким бортам, круглым щитам вдоль них и знакомым лицам гребцов. Только Бьерна нигде не было.

Корабли причалили. Приветствуя воинов, люди загомонили на разные голоса. Кто-то надрывно плакал, кто-то громко расспрашивал о походе и добыче, а я все еще смотрела на незнакомого, занявшего место моего Бьерна кормщика. У него было плоское, как блин, лицо и блеклые глаза. Воин заметил мой пристальный взгляд, подмигнул и улыбнулся. Он не знал, что я ждала Бьерна…

Рабов согнали на берег, добычу вынесли, и люди разошлись по домам, а я не могла оторвать глаз от «Рыси». Может, поэтому и не заметила подошедшего сзади Изота. Лив склонился и протянул мне большой узел:

— Вот возьми. Это тебе.

Я не взяла, и вещи Бьерна жалким кулем упали на землю. В грязь вывалилась его любимая теплая безрукавка. Я смотрела на нее и не плакала. Слезы текли где-то внутри, горячими каплями падали на сердце и застывали на нем большими горбатыми наростами.

— Я хочу рассказать тебе… — начал Изот.

— Не надо. — Мне и вправду не нужно было объяснять, куда подевался Бьерн. Помешать ему вернуться могла только смерть.

— Он был смелым воином, — не унимался лив. — Он сражался до конца. Теперь он в Вальхалле[44] — таким доблестным воином будет гордиться даже великий Один.

Я молчала. Какое мне было дело до Вальхаллы и одноглазого Одина?! Бьерна больше не было рядом и уже никогда не будет. Не будет его редких улыбок, его замечательных рассказов, его крепких объятий… Я уже не смогу позвать его или, провожая в дальний путь, поцеловать на морозном крыльце! И какая разница, как он бился и с кем? Уж лучше бы он вообще ни с кем не бился, а остался дома живой и невредимый.

вернуться

44

В скандинавской мифологии рай для воинов.

— Мы не смогли похоронить его, — тихо признался Изот.

— Знаю. — Я подняла голову. — Его забрал Эгир.

Пока Изот рассказывал о смерти Бьерна, бесшумно подошли остальные воины. Тут были и те, что лазали со мной по болотам, и те, кого я едва помнила, и вовсе незнакомые, но все они стояли, склонив головы, и молчали. Глупцы! Чем могла помочь их скорбь, если они не сберегли Бьерна?!

— Откуда ты… знаешь? — заикаясь, произнес Изот. Я не ответила, а подошла к воде, опустила в нее ладони, и на мгновение показалось, будто пальцы прикоснулись к тянущимся издалека рукам Бьерна.

Воины потихоньку ушли. Дольше всех на берегу оставался Изот, но потом, вздохнув и потрепав меня по плечу, тоже ушел. А я еще ждала. Я хорошо знала Бьерна. Он должен был вернуться, он не мог бросить меня одну! Разве он, с его неизменной невозмутимостью, до зубам проклятому морскому великану?! Нет, Бьерн де мог пропасть вот так, не оставив даже следа, даже курганного холма, над которым загадочно шумели бы по весне белобокие тонкоствольные березки!

Я сидела у воды, думала о муже и не замечала подступающей темноты. Ночью ко мне пришел Олав. Уселся рядом и принялся что-то говорить. Он рассказывал о походе, о богатой добыче, о том, как на побережье Свей была тяжелая битва и благодаря умению Бьерна ее удалось выиграть, и как смертельно раненного Бьерна несли на корабль, но вдруг поднялась огромная, невиданная волна — он даже не знал, что такие бывают, — и украла тело моего мужа.

Олав говорил, говорил, говорил, и казалось, он никогда не замолчит. Я встала, подняла одежду Бьерна и повернулась к нему:

— Уходи, конунг. Тебя ждет жена. — И, не оглядываясь, пошла прочь.

В ту ночь я не вернулась в грод Гейры, как не вернулась и в наш дом, где все напоминало о Бьерне. Я пошла к селищу, туда, где он впервые назвал меня женой. Я помнила, как он любил сидеть там на берегу и глядеть на море. Бьерн мог вернуться после смерти только туда.

К рассвету я вышла на берег и сразу увидела его любимый камень. Усталость и облегчение навалились на плечи. Кое-как я добрела до камня и упала возле него. Больше никуда не нужно было идти…

Меня нашла Марша. Призвав на помощь угрюмого Меслава, она оттащила меня в избу, но теперь мне было уже все равно, что есть и где спать. Стоило Марше отлучиться, как ноги сами несли меня к морю и останавливались лишь возле камня у воды.

— Каженница, каженница, — шептались за моей спиной румяные, не познавшие горя Маршины дочери.

Так прошла осень, а зимой из грода приехал Олав. С ним были улыбчивые и уже давно забывшие о своих потерях Изот и Бажен. Я не вышла их встречать, но они сами ввалились в низенькую Маршину избенку. Наполнив тесную клеть запахом снега и мороза, Олав шлепнулся на лавку, заглянул мне в глаза, помрачнел и принялся о чем-то толковать с Маршей. Добрая баба причитала, тыкала пальцем то на меня, то на загороженный спиной Изота влаз и утирала слезы. Они говорили недолго. Олав все больше хмурился, а потом что-то коротко приказал. Косясь на меня, Марша и ее дочери выбрались из горницы, Изот с Баженом тоже вышли, и в избе остался только Олав. Он долго мялся, выискивал подходящие слова, а потом начал:

— Что с тобой, Дара? Люди говорят, что ты больна: ничего не ешь и иногда падаешь прямо там, где застает тебя болезнь. Марша думает, что тебе очень нужен друг…

Венедка ошибалась. Я больше не нуждалась в друзьях, я просто ждала Бьерна. Морской великан могуч и упрям, но я упрямее и, если это вернет Бьерна, всю жизнь просижу на ненавистном берегу!

— Послушай, — Олав положил руку мне на плечо, — любая жена сочла бы честью, когда все воины склоняются перед памятью ее мужа, а ты даже не пожелала заметить их горя! Зачем ты мучаешь себя, зачем позволяешь насмехаться над собой? Неужели не понимаешь, что Бьерн умер и теперь веселится в Вальхалле, у могучего Одина?

Бьерн веселится без меня? Глупости! Я засмеялась. Смех получился квохчущим, как крик больной курицы. Олав отшатнулся:

— Он не может вернуться к тебе! Ты должна не плакать, а гордиться им!

Даже если он мертв? Я вопросительно покосилась на Олава и только теперь заметила, что под его губами пролегла тяжелая, глубокая складка, а глаза утонули в едва заметной сетке морщин. Должно быть, и ему пришлось несладко в этом походе…

— Дара! Разве Бьерн хотел бы видеть тебя такой?! Ты должна жить!

И тогда я заговорила. Да нет, не заговорила, а закаркала, словно старая ворона.

— Зачем? — спросила я. Олав обрадовался. Я видела это по его лицу. Он искал ответа, но не находил, и постепенно радость стекала с его лица, как дождевые струи.

— Даже ты не знаешь, для чего мне жить, — сказала я, — Зачем ты пришел, конунг? Какое тебе дело до моей болезни? Когда-то ты был моим другом, но теперь ты мой конунг, и не более того.

— Дара!

Что он хотел доказать этим криком? Что все еще остался прежним босоногим мальчишкой, которого я любила? Но мы оба знали, что это не так…

— Однажды я уже просила тебя уйти, — произнесла я. — Прошу и на этот раз. Уходи.

Он вскочил, открыл рот, словно желал что-то сказать, но, так ничего и не вымолвив, вышел прочь. Я проводила его взглядом. Олав никогда не отступал. Он еще вернется, чтобы беспокоить меня своими дурацкими расспросами и уговорами…

Я быстро собрала вещи и вышла на двор. Марша с дочерьми стояли на обочине дороги и глядели вслед удаляющимся всадникам. Проскользнув мимо, я двинулась к морю. Теперь я пошла уже не к камню Бьерна, а дальше по берегу, к отвесным утесам, где в глинистой стене над морем были удобные пещерки. Там Олав и его речи не достанут меня…

Забравшись в небольшую, сглаженную брызгами нишу, я уставилась на море. Потихоньку, словно убаюкивая, оно шумело под скалой и вовсе не собиралось отдавать Бьерна. Оно было бездушно, ненавистно и прекрасно. Прекрасно лишь потому, что где-то там, в темной глубине, остался Бьерн, и потому, что он так любил его… Наверное, даже больше, чем меня.

Олав подметил верно — мужу не понравились бы мои слезы. «Ты обязана жить», — сказал бы он и уж, наверное, сумел бы объяснить зачем. Я закрыла глаза, Могущественные боги, как давно я не слышала его голоса, не гладила его плечи и не смотрела в любящие глаза!

Не в силах выносить одиночества, я вскочила, сложила ладони у губ и закричала. — Бьерн! — звала я Бьерн!. Но никто не ответил. Обессилев и осипнув от крика, я упала на землю, опустила голову на колени и жалобно прошептала:

— Ну зачем же мне жить, Бьерн? У меня ничего не осталось — ни родни, ни семьи, ни любви. Даже надежды…

— Тогда живи ради мести, — сказал он. — Ради чего угодно, только живи!

Я вскочила и огляделась. Рядом никого не было, но я слышала голос Бьерна! Слышала! Он все-таки вернулся ко мне, пусть хоть на миг, пусть лишь для того, чтоб спасти мою держащуюся на волоске жизнь, но вернулся! А разве хоть когда-нибудь он предавал меня? Но почему он говорил так печально?

Я вспомнила увещевания Олава. «Бьерн веселится в Вальхалле», — уверенно заявил он. А если Вальхалла есть на самом деле? Если своими стенаниями я не позволяю Бьерну достичь желанных чертогов Одина? Может, это из-за моей скорби он так печален?

Я знала о судьбе тех, кого любящие родичи не желали признать умершими. Они становились вечно неприкаянными кромешниками: Домовыми, Пастенями, Блазнями, Блудячими Огнями, или шилыханами, как Баюн… Бьерн не заслуживал подобной участи!

Прозрение и вина больно ударили по сердцу. Едва заставляя шевелиться немеющие губы, я собралась с духом и выдавила самые страшные слова, что когда-либо пыталась произнести.

— Уходи, Бьерн, — сказала я. — Я буду жить. Уходи в свою Вальхаллу к своему одноглазому богу. Веселись там и не беспокойся — я отомщу за тебя и за свою искалеченную жизнь! Я стану воином, Бьерн, и, кто знает, может, мое воинское умение позволит мне однажды войти в Вальхаллу и обнять тебя…

Показалось мне или впрямь по рукам скользнуло чье-то теплое дыхание — не знаю, но дышать стало легче, а мысли обрели ясность и чистоту, как воздух морозного утра.

Успокаиваясь, я задумалась над словами Бьерна. Жестокие боги отобрали у меня дом, любовь и надежду, но оставили ненависть. Ох как многим я должна, была оплатить в этом мире! «Слепец», — услужливо подсказала память. Да, слепой старик… Он сумел отомстить. встало разоренное лесное печище, а ведь ему и в голову не приходило, что слепой лесовик сумеет добраться до могущественного киевского воеводы. Слепцу помогли мары. Мне бы таких помощниц! Ах, старик, старик, знай я, что все так выйдет, — не смотрела бы на тебя как на сумасшедшего, а вбирала бы каждое твое слово — глядишь, и научилась бы призывать на помощь безликих ночных посланниц…

Стало холодно. Я пошарила в суме, вытянула из нее теплый полушубок и накинула его на плечи. Зацепившись за рукав, следом выскользнул небольшой тряпичный сверток. Он не удержался на покатом склоне и, весело подпрыгивая, покатился к обрыву.

— Стой! — Я поймала узелок уже у самого края и с недоумением воззрилась на грязные, покрывающие его тряпки. Каким чудом он очутился в моей суме? Может, Марша подсунула какой-нибудь свой оберег в надежде, что он излечит меня от тоски по мужу?

Я развернула тряпицы. На ладонь выкатилось темное железное колечко. Внутри него на тонких, словно ниточки, лапках дрожал зеленовато-крапчатый камень. Он походил на припаянного к ободу паука. Где-то я видела этот камень…

«Слепец», — услужливо подсказала память.

Верно. Это оберег слепца. В тот день, когда старика похоронили, его принес и отдал мне Олав.

Я повертела находку в руках. Это не был обычный оберег от злых духов, от него веяло затхлостью и темнотой, словно от паучьего гнезда. А что если?..

Я закрыла глаза и приложила оберег к груди. Ничего. Может, нужно иначе? Мои пальцы разорвали ворот рубахи, сунули каменного паука внутрь и плотно прижали его к голой коже.

— Морена! — прошептала я. — Услышь меня, Морена! Ты же знаешь, что лишь одно чувство не покинуло моей души! Пришли своих слуг, Морена, и я отплачу им жизнями моих врагов!

Похолодало. Паук в моих потных пальцах стал склизким и влажным, но ничего не получалось. Я вздохнула и уже собралась было вытащить его, но тут почувствовала легкую щекотку, словно оживающий каменный паучок зашевелил тонкими лапками. Постепенно шевеление становилось заметнее. Лапки паука требовательно скребли мою грудь, царапали кожу и тянулись внутрь к самой душе. Захотелось отшвырнуть подальше проклятый талисман, но как же тогда Хаки и убийцы Бьерна? Неужели те, что были мне дороги, не заслуживали отмщения? Если отказаться от помощи мар, то мне никогда не найти своих врагов — ведь убийцу Бьерна я даже не видела…

Стиснув зубы, я еще крепче вжала паука в грудь. Его лапы проткнули кожу, заползли в тело и принялись копаться в нем, как черви в трупе. Боль ударила, закружила, и я услышала голоса.

— Мы пришли… Мы пришли… Мы пришли… — шептали они. Преодолевая боль, я открыла глаза. Серые призрачные тени маячили у входа в пещеру, обвеивая меня холодом и сыростью.

— Говори, что ты хочешь? Говори… — шелестели они.

Я разлепила губы:

— Помогите мне найти убийц и отомстить им.

— Кого ты хочешь найти? Кого найти? — озабоченно запричитали мары. Они скользили прямо по воздуху, то становясь темными, как грозовые тучи, то обретая бледно-желтый цвет, а то вовсе пропадая, и тогда были слышны лишь их пронзительные голоса.

— Хаки Волка, — стала перечислять я. — Черного Трора… И того, кто убил Бьерна на побережье Свей. В шепоте мар скользнуло недоумение.

— Бьерна? — спросила одна, а вторая хрипло засмеялась: — Да, да, Бьерна, того кормщика, который утопил своих сыновей. Помнишь его?

— Помню, помню, — тонко завизжала первая мара, а потом обе спросили:

— А что ты подаришь нам?

— Их души.

От боли я уже ничего не понимала, но знала: если упаду или не сумею ответить, мары заберут меня в свое молчаливое царство.

— Это хорошо, — ответила одна..

— Это плохо, — возразила другая.

Я не могла больше выносить их голосов! Словно горячая смола, они лились в уши, а проклятый паук Слепца настойчиво и безжалостно терзал мое тело.

Хватит! — закричала я. — За помощь я отдам вам их души а если не сумею убить их — заберите меня!

— Вот это хорошо, хорошо, хорошо, — дружно завыли мары и, окутывая меня ледяными, дарующими забвение крыльями, завертелись в безумной пляске. — Мы отыщем твоих врагов и приведем тебя к ним, но убить их должна ты сама. Паук останется в тебе, пока не выполнишь уговора. Он не позволит тебе увильнуть!

Я и не собиралась. Только как сражаться с такой болью внутри?

— Привыкнешь, привыкнешь… — заторопились успокоить меня мары. — А теперь слушай. Отправляйся к Олаву. Убеди урманина, что спасти тебя от тоски может лишь служба в его дружине, и потребуй, чтоб он взял тебя на Датский Вал[45]. Поняла? На Датский Вал…

Они взвились вверх и тонко засвистели. На миг перед моими глазами мелькнул Красный Холм, выросшая на нем береза, а под ней невысокий голубоглазый Баюн.

— Откажись, — тихо посоветовал Баюн. — Откажись, пока не поздно.

Я помотала головой: «Нет, Баюн. Посмотри на эту березу. Когда-то мы привязывали ее к колу, чтоб она не сломалась, но прошло время, она выросла и больше не нуждается в подпорках. Выросла и я. Отныне у меня своя судьба. Прости…»

— Как хочешь, — сказал Баюн. — Только знай — мары коварны и любят причинять боль. Они возьмут свое.

Он вздохнул и пропал, словно стертый чьей-то могучей рукой, а на меня рухнула темная тяжелая пустота.

Я проспала в пещере всю ночь, а наутро пошла ц Марше. Должно быть, во мне что-то изменилось, потому что, увидев меня, она охнула и отступила к стене, а ее дочери выпучили глаза, будто две огромные лягушки. Но мне не было до них никакого дела. Я спешила. Напоминая о договоре, в моей груди тихонько шевелился крапчатый паук.

Я взяла меч, топор, лук, переоделась в одежду Бьерна и, ни слова не сказав Марше, вышла из избы. Всплескивая пухлыми руками, она выскочила следом:

— Девонька, да что ж с тобой стало?! Куда ж ты собралась?

Я остановилась, оглянулась и усмехнулась ей в лицо:

— На Датский Вал, Марша. На Датский Вал…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РЕМЕСЛО ПИРАТА

Рассказывает Хаки

Золотой Харальд ушел зимовать в Данию. Там правил его дядька Харальд Синезубый, и был мир. Не то что в Норвегии. В северных фьордах конунг Серая Шкура никак не мог поделить с Хаконом-ярлом его родовые земли. Этой осенью Серая Шкура оказался сильнее, и Хакон-ярл бежал из Трандхейма[46]. Мы встретили его драккары по пути в Свею, в проливе. Ярл шел искать убежища у Синезубого.

— Там стоит Золотой Харальд! — предупредил его Орм. Хакон махнул рукой. Было непонятно — обрадовала или огорчила его эта новость, но вскоре паруса его кораблей скрылись вдали, а мы продолжили свой путь.

Я и не предполагал, что когда-либо буду скучать по родным берегам, но, увидев знакомые с детства извивы скал, чуть не закричал от радости. Орм тоже повеселел. Как не радоваться, коли пришел домой живой, невредимый, да еще с подарками для жены и детей?

Мать и братья встречали нас на берегу. Братья выросли, и сперва я их не узнал, но, очутившись на берегу рядом с матерью, угадал в светловолосом парне возле нее Арма. Рядом с ним смешно, как в детстве, щурил и без того маленькие глазки Отто Слепец. Мне было чем похвалиться перед ними, но, как ни странно, братьев совсем не заинтересовали мои рассказы о боях и великолепное, стоившее многих жизней оружие. Даже ненароком упомянутый случай с маленькой глупой словенкой, которая предпочла темные владения Эгира долгому плену, не вызвал у них удивления. Арм лишь пожал плечами и недовольно буркнул: Жаль, что она утонула, — сгодилась бы в хозяйстве…

вернуться

45

Вал, сооруженный В IX веке в Шлезвиге, для защиты южной границы Дании.

вернуться

46

Одна из центральных областей Норвегии. Сейчас — Треннелаг.

Я замер от недоумения. Тогда я еще не знал, что Арма и Отто ничего не интересовало, кроме их посевов, урожаев, скотины и рабов. Они и стрелять-то толком не умели. Все это я понял потом, во время зимовки. Невзирая на холод, братья вставали с рассветом, весь день хлопотали по хозяйству, а вечером присаживались поближе к очагу, молча съедали скудный ужин и заваливались спать. На другой день все повторялось…

Орм презирал сыновей. Часто он глядел на их согнутые спины и сплевывал сквозь зубы, а мать спешила заступиться:

— Но кто-то же должен радеть о добытом тобой богатстве…

— Я хожу в походы не ради богатства! — злился Орм.

— Ради чего же?

Мать не понимала отца, а я понимал… Мне было знакомо то упоительное волнение в крови, когда руки обретают чудовищную силу, а чутье указывает на малейшее движение за спиной. Тогда мир становился шире и сложнее, и казалось, будто каждый шаг возносит ввысь, К великим воинам древности, тем, что давно уже пируют в Вальхалле. Ради этих чудесных мгновений я мог отдать все, даже жизнь. А тут, на родном мирном берегу, она вытекала из меня по капельке, будто вода из прохудившегося корыта…

— Ты — берсерк, — объяснял Орм. — Ты — последний берсерк из нашего рода. Когда я уйду в Вальхаллу, ты останешься совсем один, и тебя никогда не поймут остальные, те, кто ни разу не прикасался к божественной силе Одина. Нынче ты сетуешь на скуку и безделье, а что будешь делать тогда? Привыкай к одиночеству, Волчонок…

Посредине зимы я устал от наставлений отца и тупости братьев и решил сходить в усадьбу Круглоглазого Ульфа. На сей раз в пути меня не трясло от холода и в заплечном мешке лежала не старая древесная лепешка сушеная рыбина, а подарки для Ульфа и Свейнхильд. Но в усадьбе поджидала худая весть. Люди болтали, будто Ульф стал так стар, что Свейнхильд выносит его во двор на руках. Я смеялся над этими речами, пока не увидел Ульфа. От старого колдуна остались лишь кожа да кости. Однако при моем появлении его маленькие медвежьи глазки засияли, а улыбка растянула сухие губы.

— А-а-а, — сказал он. — Ты пришел проводить меня, Волчонок. Ты изменился…

— Ты тоже, — ответил я и протянул взятый в Гар-дарике вышитый пояс с тяжелой кованой пряжкой: — Это тебе, Ульф. Я сам добыл это в бою.

— Мне? — Старик принял мой дар и рассмеялся: — Ты дорого оценил мою науку! Однако ты слишком добр, Волчонок. Если хочешь достичь славы, забудь о своем сердце.

Ульф часто говорил загадками, поэтому я не удивился, Он положил подарок на укутанные шкурами колени, закрыл глаза и опустил на него руки. Морщинистые пальцы пробежали по вышивке, коснулись пряжки и вдруг замерли. Я хотел спросить Ульфа — почему он остановился? — но старик заговорил сам:

— Это пояс кузнеца. Я чувствую в нем силу чужого бога. И ненависть. Она обжигает мои пальцы. Берегись, Волчонок, у тебя есть враг. Очень опасный враг.

Я стал перебирать в памяти всех своих врагов. Тех, кого я знал, было не так уж —и много, а могучих и того меньше…

— Этот враг далеко. Но недавно он был рядом с тобой, — пояснил Ульф.

Значит, это кто-то из хирда, кто-то скрывший злой умысел под личиной друга! Но кто? Может, Бренн или Эрик? Или Трор?

Так ничего не придумав, я вздохнул и сказал:

— Что толку говорить о враге, который далеко? Давай лучше поговорим о тебе.

— А что толку говорить о старике, который вскоре окажется много дальше, чем все враги?

У Ульфа всегда был острый язык. Я засмеялся. Колдун нравился мне. Очень нравился.

Дверь скрипнула. В клубах морозного пара появилась сероглазая румяная девушка в длинной шубе и шитой шелком рубашке под ней. Она смущенно поклонилась мне и подошла к Ульфу:

—Тебе что-нибудь надо, дедушка?

Дедушка?! Я и не думал, что у старика есть дети даже внуки! У него был большой род, и хозяйство ничуть не меньше, чем у Сигурда Свиньи или Эйнара Брюхотряса, но как-то не верилось, что у колдуна могли быть дети.

— Только девки, — словно подслушав мои мысли, улыбнулся он. — Они одолели меня хуже старости.

Его смех перешел в кашель, а на губах показалась пена. Девка поспешно налила в корытце воды и принялась утирать текущие по подбородку деда слюни. Блики пламени гладили ее округлое лицо, ощупывали родинку на щеке, сбегали к нежно-розовому подбородку, и я почувствовал неодолимое желание. В походах мне доводилось брать женщин и не спрашивать ничьего разрешения, но с внучкой Ульфа так поступать было нельзя.

Я сглотнул слюну и шагнул к девке:

— Я хочу говорить с твоим отцом. Она вскинула большие глаза:

— Мой отец погиб, а дед не скоро сможет говорить, — и, скользнув взглядом по лицу старика, добавила: — Если вообще сможет.

— Тогда я буду говорить с тобой!

Ее руки осторожно смыли с лица колдуна кровь и слюни. По белой коже розовыми ручьями побежала вода. Эх, сдавить бы эти мягкие гибкие запястья, рвануть к себе и впиться ртом в пухлые губы! Но нельзя…

Она улыбнулась:

— Так говори.

— Хочу взять тебя в жены. — Мне было немного неловко — ведь я еще никому не говорил таких слов — но чтоб сын Орма стеснялся собственных мыслей или боялся отказа девки?! Глупости!

Сначала она не поняла и даже .перестала шевелить белыми, похожими на маленьких леммингов руками, а потом хихикнула и прижала к губам влажную тряпку:

— Ты очень быстрый, Волчонок.

Это мне уже не понравилось. Ульф мог называть меня Волчонком — перед ним я и впрямь был еще жалким щенком, но эта смазливая красотка?!

Я ухватил ее за ворот рубахи и легонько встряхнул:

— Меня зовут Хаки, сын Орма. И даже если ты не захочешь, я возьму тебя!

Ульф перестал кашлять и теперь лежал на полу, откинув голову и слабо вздрагивая. Он ничего не слышал. Девчонка вырвалась из моих рук — держал-то некрепко — и побежала к двери, но, прежде чем выскользнуть, обернулась:

— А почему ты решил, что я не захочу?

Она исчезла, а я все еще ничего не понимал. Разве дано воину понять бабу? То она смеялась, скалила острые, как у лисицы, зубки и небрежно называла меня Волчонком, а то заявляла, что не против пойти за меня…

Вздохнув, я уселся у очага и прикрыл глаза. Внучка Ульфа давно убежала, а в избе все еще хранился запах ее молодого и свежего тела. Я мог представить ее без одежды — белокожую, мягкую, с такой нежной грудью, что пальцы утонут в ней, не оставляя следов… Жаль, что Ульф так болен — он бы наверняка отдал мне внучку.

На третий день после моего приезда Круглоглазый умер. Хоронить его съехались все родичи — от тех, что жили рядом, в Уппсале, до дальних, из Норраланда. Свейнхильд рыдала на кургане и грозилась не пережить мужа, а другие родичи притворно утирали глаза и втайне радовались. Теперь после смерти Ульфа любой из них мог потребовать долю в хозяйстве — ведь у него не осталось сыновей. Я же искренне грустил по старому колдуну. Он многому научил меня, лишь не сумел объяснить, под какой тайной личиной скрывается опасный враг и какое зло он замышляет. А еще не успел отдать мне внучку. Я узнал, что девку зовут Ингрид и из дедова богатства ей ничего не досталось. Видно, заступиться за ее долю было некому: отец, мать да и сам Ульф — все оказались в чертогах Хель раньше нее.

На тризне Ингрид убежала за присыпанную снегом темную избу Ульфа. Я нашел ее по слабым всхлипываниям. Она плакала.

—Не реви, — утешил я ее, — Я же сказал, возьму тебя в жены. Ничего страшного, если за тебя будет дано мунда[47]. Я отвезу тебя к своей матери. Tебе там понравится.

Не знаю, что пришлось ей по душе: то, что она сможет уехать из дома, где все напоминало о деде, или что ей не выпадет горькая участь жить меж прочими родичами бесправной, как рабыня, и дожидаться невыгодного жениха, но она вдруг еще громче заревела и кинулась мне на шею.

вернуться

47

Мунд — у скандинавов что-то вроде приданого.

— Забери меня, Хаки, — тыкаясь в мою щеку мокрым и холодным носом, всхлипывала она. — Забери, увези, молю!

Неужели она думала, что я нарушу слово? А помимо слова, была еще и страсть… Мне хотелось взять ее даже тут, за домом, на холодном снегу, но так поступить было бы нехорошо. Оскорблять родственницу Ульфа я не имел права.

На другой день мы с Ингрид уехали из усадьбы. Свейнхильд вышла нас провожать и сама отдала мунд за Ингрид:

— Негоже внучке Ульфа выходить замуж как безродной рабыне.

— Я бы ввел ее в свой род[48], — ответил я, но Свейнхильд покачала головой:

— Нет, Хаки. Мой муж не допустил бы такого позора.

Свейнхильд казалась грустной и встревоженной. Нынче многие посягали на добро Ульфа, и ей предстояло немало тяжелых боев.

— Держись, Свейнхильд, — сказал я и добавил: — Будет нужда, помни — я должник Ульфа. , Она улыбнулась и коснулась моей щеки:

— Волчонок-Ульф учил вас, зверенышей, как собственных сыновей… По всей земле его дети… Хотя теперь их уже не много и с каждым годом становится все меньше. Забудь обо мне и береги себя. У тебя есть зубы и когти, а у меня есть хитрость. Мне ни к чему твоя помощь.

Она отвернулась и ушла в дом, а я вспомнил тот вечер у Ульфа, когда впервые почуял себя зверем, ее лисью мордочку и засмеялся. Что бы там ни говорили, тяжеловесным родичам Ульфа придется тягаться не с маленькой и хрупкой Свейнхильд, а с коварной, как бог Локи, лесной лисицей.

Всю дорогу Ингрид молчала. То ли думала, как жить дальше, то ли боялась, что я не дождусь свадьбы. Я не мешал ей. Только каждый раз, видя ее бледное лицо и потухшие глаза, невольно думал: «А правильно ли я сделал, что забрал ее из усадьбы?» Почему-то она уже не разжигала во мне той дикой, неистовой страсти, что в первый день нашей встречи.

Я зря беспокоился. Едва став моей женой, Ингрид доказала, как удачен был мой выбор. Ее тело таяло под моими ладонями, а маленькие пухлые грудки сами тянулись к моим губам. Она была неумелой и очаровательной. Та ночь возродила прежнюю Ингрид. Она всегда улыбалась и всюду поспевала, и даже мои тупоголовые братцы стали на нее заглядываться. «Уж не отправить ли жену к Свейнхильд, когда придет время походов? — думал я. — Арм не преминет воспользоваться моей отлучкой. Кто знает, когда я вернусь и вернусь ли? А молодой бабе так нужны рядом сильные мужские руки и надежное плечо! Ингрид не устоит…» Мне было жаль потерять жену, но остаться с ней я не мог. Море манило меня, как лес манит зверя. Ингрид была прихотью, а море — страстью…

Орм тоже тосковал по походам, и, едва наступила весна, он стал собирать хирд. С гор вернулись Черный Трор с Эриком, с озера Хельмар приплелся Бренн, из Эвла появился веселый и опухший от попоек Варен.

Предчувствуя разлуку, Ингрид все чаще приставала ко мне с просьбами. Ей не хотелось, чтоб я покидал родной дом.

— Погляди, — говорила она, — твои братья живут тихо и мирно, никого не обижают, растят хлеб, помогают твоей матери и никуда не рвутся. А ведь их не держат жены или дети… Почему же ты все время хочешь уехать?!

Я пытался объяснить, но она лишь ударялась в слезы:

— Ты не любишь меня. Стоит Орму позвать, и ты бежишь, словно щенок, только что не поскуливаешь от радости! Ты никого не любишь. Ты не любил меня, даже когда забирал из усадьбы деда! Я не напоминал ей о том давнем разговоре за избой Ульфа, но соглашаться с нелепыми обвинениями тоже не хотел.

— Я воин, — толковал я. — Мое счастье в походах. Твой дед научил меня прикасаться к силе Одина, и теперь я не смею огорчать великого бога. Нужно быть достойным этой чести!

— Зато ты смеешь топтать меня и мою честь задыхаясь от рыданий, кричала она.

Подобные разговоры повторялись так часто, что однажды я впрямь задумался — а любил ли я Ингрид, когда женился на ней? И честно ответил: нет. Хотел, желал, но не любил. Она всегда вызывала во мне лишь дикую, животную похоть. А постоянные размолвки убили и это… Я стал избегать близости с Ингрид и передумал отправлять ее к Свейнхильд — в конце концов, пусть сама блюдет свою честь, на то она и мужняя жена!

Лето наступило как самый долгожданный праздник.

Орм собирался недолго, и мы вышли в море так рано, как ни разу не выходили за последние годы. «Это не к добру», — каркали старики, но весла уже легли на воду, на ветру захлопали паруса, а все глупое, смешное и ненужное осталось позади. Там, в прежней береговой жизни, остались Ингрид со своими бессмысленными жалобами, смерть старого колдуна Ульфа и вечно работающие тугодумные братья.

— Держим путь к пределам датским,К танцу стрел и звону стали,Дальше от супруги ИггаИ от сладких герд уборов[49], —

пел мой погодок Льот, и мы летели навстречу своей судьбе быстрее, чем летят по небу волшебные волки, пожиратели звезд, могучие сыновья Фенрира…

Наш корабль пришел к берегам Дании так рано, что, когда хирдманны выходили на берег, земля похрустыва-па под их ногами ледяной коркой, а на каменных валунах белесыми пятнами лежал нестаявший снег. Оставив людей на берегу, Орм отправился разыскивать Золотого Харальда. Еще осенью они договорились вместе идти в Восточные Страны[50], но теперь Золотой принял Орма более чем прохладно.

— Я больше не хочу ходить в походы, — возлегая на мягком ложе из шкур, угрюмо заявил он. — Хочу осесть…

Где осесть, он не добавил, но и так было понятно, что внук Старого Горма пожелает остаться на земле, которая когда-то принадлежала его деду, то есть тут, в Дании. Вот только что думает об этом Харальд Синезубый, конунг данов? Вряд ли он жаждет поделиться с родичем своими владениями.

Когда мы вышли из избы Золотого, Орм повернулся ко мне и задумчиво потер лоб.

— Не знаю, что произошло здесь зимой, но чую назревает что-то очень странное.

Это чуял не только он. Уже наступала весна, а зимовавшие на датских берегах викинги до сих пор не знали, куда направятся их корабли. Шли разговоры о набеге на Восточные Страны, о Норвегии и Нортумбренланде[51], но все это никем не подтверждалось, а воины только делились друг с другом догадками и слухами. Единственным, кто знал обо всем, был Хакон-ярл. С ним водили дружбу и Золотой, и Синезубый.

— Ты не гляди, что ярл с виду маленький и неказистый, — говорил Орм. — Он очень хитер, и попомни мое слово — все здешние неурядицы — его рук дело.

Я не удивлялся этим словам. Уже все знали, что изгнанный из Трандхейма Хакон-ярл умудрился подговорить норвежских бондов и этой зимой они убили Эрлига-конунга — того, что правил там после ярлового изгнания. Но стоило намекнуть Хакону об участии в заговоре, как он изумленно расширял свои бледно-голубые доверчивые, как у ребенка, глаза и пожимал плечами:

— При чем тут я? Разве моя вина, что Серая Шкура и его братья-конунги скупы к своим людям? Норвежцы чуть не мрут с голода! Если б тебе, — от тыкал коротеньким пальцем в грудь собеседника, — пришлось всю зиму жрать лишь селедку, разве ты не убил бы виновника этой беды?

Глядя в его глаза, невозможно было упрекнуть его во лжи!

Люди поговаривали, что помимо хитрости норвежский ярл обладает еще и удивительной ловкостью, но этим рассказам я не очень-то верил. Хакон казался слабым противником — он был маленький, коренастый, неуклюжий, с короткими руками и ногами. Нет, как воин он не заслуживал внимания! Куда больше мне нравился Золотой Харальд. Вот уж он действительно был бойцом хоть куда — статным, смелым, удачливым… Недаром же его называли Золотым.

Спустя неделю после нашего прибытия Орм позвал меня к себе и велел надеть парадную одежду.

вернуться

48

Девушка, вышедшая замуж без мунда, для того чтобы стать полноправной женой, вступала в род мужа. Для этого существовал специальный обряд.

вернуться

49

Герд уборов — кеннинг женщин.

вернуться

50

Страны к востоку от Скандинавского полуострова.

вернуться

51

Нортумбрия.

— Куда мы идем? — спросил я.

— К Харальду Синезубому, конунгу датчан, — ответил Орм.

— Зачем?

Он помрачнел:

— Не знаю, но полагаю, не обошлось без Хакона.

В большой и просторной избе конунга собралось много викингов. Я увидел рассеченное шрамом лицо старого знакомца Ерси Кита и большеносого Армхейла из Ис-Дандии. Был и кое-кто из йомсвикингов[52]. Синезубый сидел во главе стола. По обоим бокам от него развалились его ярлы, а чуть в стороне пристроились Хакон и Золотой Харальд, Я кивнул Золотому и скромно встал в дальнем углу.

— Никто и никогда не просил конунга Дании разделить державу, но этой зимой я услышал такую просьбу, — начал Синезубый. — Горм Старый — мой отец и Рогнар Кожаные Штаны — его дед, сочли бы подобное предложение оскорблением, но я не хочу ссориться с племянником. — Он замолчал и многозначительно покосился на Золотого. Викинги зашумели, а я насторожился. Орм был прав — этой зимой что-то случилось. Похоже, Золотой имел глупость потребовать от дядьки раздела державы… Но почему Синезубый не убил его сразу после такого предложения? Вряд ли помешала привязанность к племяннику или стоящие у берега девять его кораблей. Нет, тут было что-то другое…

Словно подсказывая мне ответ, негромко кашлянул Хакон-ярл. Я покосился на него. Ярл был явно доволен.

— Хакон что-то замышляет, — тихо шепнул я на ухо Орму. Тот кивнул и, призывая меня к молчанию, взмахнул рукой. Синезубый повторил его жест, и викинги притихли.

— Мы долго говорили с племянником и решили помириться. Теперь между нами нет никаких недоразумений.

Золотой искренне заулыбался и закивал косматой головой. Орм хмыкнул, но ничего не сказал. Вместо него заговорил Альдестайн из Кумраланда.

— Мир — доброе дело, — сказал он. — Но почему до сей поры мы не ведаем, куда поведут нас могучие вожди? Или они устали от битв и не желают в этом признаваться?

— Не торопись, Альдестайн, — перебил его датчанин. — Мы замышляем большой поход. Такой большой и такой выгодный, что ты даже не можешь себе представить. Но прежде мы должны привлечь на нашу сторону еще одного могущественного правителя.

— Кого же?

— Харальда Серую Шкуру, конунга норвежцев. Вот это было уже ново! Золотой еще мог примириться с Синезубым — как-никак они были родичами, но чтоб

Хакон-ярл простил изгнавшего его из Норвегии Серую Шкуру?! Нет, это было невероятно. Не поверил не только я. Все зашумели, закачали головами, и тут заговорил сам Хакон. Он единственный не поднялся со скамьи.

— Я думаю, — негромко заявил он, — что ради общего дела стоит поступиться мелочами…

Это он Трандхейм-то называл мелочью?! Почти трети всей Норвежской державы?! Однако голубые глаза ярда были так чисты и наивны, что викинги невольно примолкли и с недоумением воззрились на него. Теперь уже никто ничего не понимал…

— Я не желаю вновь ссориться с Серой Шкурой и другими сыновьями Гуннхильд, — тихо признался ярл. — Они причинили мне много зла, но я готов простить им обиды. И не нужно упрекать меня в трусости или — как ты там сказал Альдестайн? — усталости… Мы долго думали, прежде чем решиться на подобное, но в конце концов хватит ссор меж детьми Одина и Ньерда! Горм Старый объединил всю Датскую державу, так пусть же его сын и внук объединят всех конунгов! Вместе мы будем гораздо сильнее, а наши замыслы будут обречены на успех! Нас ждут великие походы и сказочные богатства!

Вокруг сначала нерешительно, а затем нарастая зазвучали приветственные возгласы. Хакон был прав. Если б все северные конунги объединились в одну мощную силу, мир лег бы к нашим ногам! Нам не смог бы противостоять ни один правитель! Мы покорили б страну черных людей, и страну сарацин и далекую загадочную страну ванов, откуда пришли боги! О, это были бы великие походы!

Я прищелкнул языком. Хакон оказался достойным восхищения — он сумел простить своего врага ради общей цели!

Обсуждая мудрость примирившихся конунгов, викинги двинулись к выходу. Пошли и мы с Ормом.

— А Хакон-то… — восхищенно начал я, и тут Орм расхохотался. Он смеялся так, что на его глазах выступили слезы. Проходящие мимо оборачивались, хмыкали, непонимающе косились на меня и шли дальше. Я потянулся к мечу. Никто, даже приемный отец, не смел смеяться надо мной в присутствии стольких воинов!

— Погоди, — он положил вздрагивающую от смеха ладонь на мою руку, — я смеюсь над малыми хевдингами. Поверить Хакону! Это ж надо! Их провели, обманули, как детей, а они довольны!

— Почему обманули? — Я не разделял отцовского веселья. Он почуял в моем голосе обиду и успокоился:

— Что нового ты услышал этим вечером, Волчонок?

— Ну, что Хакон простил Серую Шкуру и конунги решили не делить державу данов, а, наоборот, предложить мир норвежскому правителю….

— Нет, нет, — замахал руками Орм. — Это они сказали, а что ты услышал? Ты узнал, куда мы пойдем? Или против какого врага нам нужна столь могучая сила? А может, ты понял, зачем они собрали всех, кого только сумели найти на побережье, и полдня морочили им головы речами о мире?

Я задумался. Вожди и впрямь не ответили на главные, беспокоившие всех вопросы. Они болтали о дружбе и великих замыслах, но о каких замыслах? Неужели они хотели попусту почесать языками? Ведь об их примирении все знали и до этого — они частенько собирались вместе за дружеским пиршеством. Правда, люди Хакона признавали, что зимой меж конунгом данов и Золотым Харальдом пробежала мышь раздора, но норвежский ярл сумел вовремя их примирить.

— Вот так-то, сын, — хлопнул меня по плечу Орм. — Есть над чем подумать, не правда ли?

Но думать мне не пришлось. Мы еще не дошли до своего драккара, что стоял возле кораблей Золотого Харальда, как нас догнал неприметный мужичок в одежде раба. Он склонился перед Ормом и забормотал:

— Золотой Харальд, и ярл-Хакон, и Харальд, конунг данов, просят тебя, хевдинг, прийти к ним для очень важного разговора.

Орм остановился:

— Передай, что иду.

Прихрамывая, раб побежал обратно, а Орм поглядел на темнеющее небо и задумчиво произнес:

— Слушай, Хаки. Я пойду к ним, но нынешние дела столь загадочны, что я могу и не вернуться. Если это случится, держись ближе к ярлу Хакону. Норвежец самый умный и хитрый здесь, а значит, самый сильный. Понял?

Я кивнул. За Ормом прибежал раб, а не хирдманнец выходит, эта беседа была тайной. Многие не возвращались после тайных бесед с конунгами. Но я не пошел к драккару, а, едва Орм скрылся за деревьями, направился следом. Орм был моим отцом, хоть и приемным, и его смерть не должна была остаться безнаказанной! Я не собирался тянуть с местью.

Никем не замеченный, я прокрался к избе конунга датчан. Возле большого костра у входа сидело много викингов, но Орма среди них не было. Он пропал внутри горбатого, поросшего мхом и травой холма, за плотно затворенной дверью. Одно это казалось странным — Орм никогда не любил запертых дверей.

По-кошачьи цепляясь за бугры и наросты, я осторожно влез на крышу и чуть-чуть приоткрыл круглое отверстие дымоотвода. Клубы горького дыма вынырнули наружу и забились в нос. Сдавив его пальцами, я прислушался.

В избе говорил Золотой Харальд.

— Ты был со мной во многих походах, Орм Открытая Дверь, и только тебе я могу доверить столь важное для меня дело, — бормотал он. — Мои друзья согласны.

— Что я должен сделать и что буду с этого иметь? — это был голос отца. Я напрягся.

— О-о-о, дело совсем небольшое, — в беседу вмешался Хакон, — нужно всего лишь пойти к Серой Шкуре и сказать, что я, Хакон-ярл, его старинный враг, лежу при смерти и выживаю из ума, а конунг данов в знак уважения и примирения зовет своего воспитанника Хараль-да Серую Шкуру в гости и хочет отдать ему в лен те земли в Дании, коими раньше владели Серая Шкура и его братья.

— А не лучше ли с подобным поручением направить мирный торговый корабль? — не сдавался отец. — Серая Шкура может не поверить мне.

вернуться

52

Викинги из крепости Йомсборг у побережья Польши.

— Разве можно доверять торговцам?

— А разве пристало лгать воину?

Что-то зашуршало. Неожиданно задвижка дымохода широко распахнулась, и из нее, чуть не ткнув меня в ухо, выскочил конец длинной палки, той, которой рабы обычно выпускают дым. Сизые клубы угара потекли ко мне, словно желая сбросить с крыши, и я послушно отполз. Отца не собирались убивать, но все-таки что же затевалось в избе конунга датчан?!

Дымоход закрыли, и я вновь подобрался поближе.

— Я согласен, — ответил кому-то отец. Неужели он решился отправиться в Норвегию и солгать Серой Шкуре?! Но почему? Может, ему пообещали очень хорошую плату?

Хлопнула входная дверь, и из избы вышел Орм, но я не спустился и правильно сделал, поскольку в доме послышался сдавленный смех.

— Ха-ха-ха! — пискляво надрывался Хакон-ярл. — Орм — хитрая бестия, а поверил! Он приведет Серую Шкуру! Клянусь Тором, приведет прямо в наши руки!

— Я все же опасаюсь, Хакон, — негромко прервал его веселье конунг датчан. — Людям не понравится, что я предал своего воспитанника. Когда Серая Шкура был мальчиком, он сидел на моих коленях…

— Глупости! — Хакон перестал смеяться. — Или ты передумал и решил поделить державу? Может, хочешь посеять раздор на своей земле и пролить кровь родича? А убийство Серой Шкуры… Что ж, это неприятно, но датчане скажут, что лучше было убить своего норвежского воспитанника, чем датского племянника!

Они еще долго спорили, но мне было уже не до них. Значит, все, что говорилось о мире, — обыкновенная ложь? Хитро! Слухи всегда долетают быстрее любого гонца, и сначала до Серой Шкуры дойдут слухи о том, что конунг датчан пожелал примирения, а потом появится Орм и все подтвердит. Серая Шкура придет в Данию и здесь найдет смерть от рук своих заклятых врагов — ярла Хакона и Золотого Харальда! А те поделят Норвегию. Когда Золотой получит норвежские земли, он перестанет требовать у дядьки раздела Датской державы.

Я кубарем скатился с крыши и, не обращая внимания на дружеские приветствия знакомых, отправился к драккару. Отца следовало предупредить!

— Согласно сагам, Харальд Серая Шкура воспитывался в Дании У Харальда Синезубого.

.. Я нашел его на берегу возле костра. Судя по сосредоточенному взгляду, он еще ничего не успел сказать хирдманнам.

— Орм! — окликнул я. — Нужно поговорить! Он поднялся, отряхнул штаны от налипшего на них мусора и подошел.

— Я все знаю, — без предисловий начал я. — Все слышал.

— Хорошо. — Орм даже не спросил, откуда слышал, просто признал это как нечто давно ведомое.

— Они солгали тебе. Они затеяли ловушку для Харальда Серой Шкуры.

— Я знаю. — Он даже глазом не моргнул.

— И ты все равно согласен лгать конунгу норвежцев?

— Это самое разумное, что я могу сделать.

— Но как… — Я не находил слов. Сила и мужество — вот главные достоинства любого викинга! Ложь чужда нам — она удел слабых бондов! Орм все понял по моим глазам.

— Послушай меня и подумай, — сказал он. — Чем мы обязаны Серой Шкуре? Ничем. А если Золотой Харальд станет конунгом в Норвегии, как ты думаешь, отблагодарит ли он нас за помощь? Так не лучше ли иметь влиятельного друга, чем не иметь никого? И еще — Серая Шкура стар, и у него лишь один сын от наложницы. Как бы там ни было, его век подходит к концу. Мы лишь немного поторопим его.

— Но ложь?..

— Вспомни богов. Разве им не доводилось лгать ради выгоды? Мы, берсерки, — их излюбленные потомки, так почему же мы должны гнушаться того, чего не гнушались даже они?

Мне нечего было возразить. Отец говорил верно.

— Ты все понял, а теперь пора понять остальным. Люди должны быть готовы. — Отец направился к костру, и тут я вспомнил слова Ульфа: «Рядом с тобой был враг». Этот тайный злодей прятался в нашем хирде! Он узнает правду и продаст нас Серой Шкуре!

— Стой!

Орм остановился. Я догнал его и горячо зашептал:

— Не говори им правды, отец. Ульф подозревал, что в хирде есть тайный враг, да и Серая Шкура быстрее поверит твоим словам, если все наши воины будут убеждены, что мы пришли без злого умысла. Орм задумался:

— Может, ты и прав. Но враг в хирде? Я знаю всех своих людей и верю им. — Он покачал головой. — Однако старый колдун глядел в человеческие души. Ты уверен, что он подозревал кого-то из хирда?

— Да, — кивнул я. — Ульф сказал, что этот человек плыл на «Акуле» и был близко ко мне. Орм помрачнел.

— Тогда будь по-твоему, — решил он наконец. — Никто в хирде не узнает правды. Только ты и я…

Ранней весной в проливе Скаттегат, который отделяет Данию от Норвегии, беснуются ветры. Три дня мы дожидались затишья, а дождавшись, налегли на весла и вскоре увидели по правому борту норвежские скалы.

Харальд Серая Шкура встретил нас в Хардангре[53], на берегу. Он показался мне старым и усталым. Его шея была опоясана морщинами, а на голове виднелись большие серо-желтые залысины. Вместе с ним на пристань пришла его мать Гуннхильд. Все дети Гуннхильд рано или поздно становились конунгами, поэтому ее так и назвали — Мать Конунгов. Она стояла чуть позади своего рано постаревшего сына, и единственным, что еще жило на ее узком высохшем лице, были подозрительные темные глазки. В длинном, до пят плаще, со сложенными на животе руками, она напоминала ласку — неприметного хищного зверька с коварным умом и злобным нравом.

— Вы пришли с миром от конунга данов? — хрипло поинтересовался Серая Шкура. Как я и думал, слухи обогнали даже наш быстрый драккар. Орм спрыгнул на землю и кивнул Трору с Бьерном. Они выволокли на берег увязанную узлом шкуру и развернули ее у ног конунга. На солнце засияли дорогие ожерелья, подвески, диковинная посуда и шитые серебром ткани. Серая Шкуpa упрямо нахмурился, но заблестевшие глаза выдали его радость. «Люди болтают, будто он так скуп, что закапывает все свои сокровища в землю», — негромко шепнул Варин. Я поморщился, но не возразил. Конунг норвежцев был похож на скупца…

— Что же хочет от меня Синезубый? — с трудом отведя взор от рассыпанного на земле золота, спросил Серая Шкура.

Отец склонил голову:

— Он желает мира и добра, конунг. Харальд недовольно передернул плечами:

— С каких это пор? Гуннхильд подалась вперед:

— Синезубый приютил нашего врага, ярла Хакона, какого же мира от него ждать?

— Он принял обезумевшего от потерь, смертельно больного викинга. Но сам он не враг тебе, конунг, — возразил Орм. — И тебе, Мать Конунгов.

Гуннхильд любила, когда ее так называли. Она гордилась сыновьями. Сморщенное лицо старухи разгладилось. Она приподнялась на носочки и что-то шепнула сыну на ухо. Тот кивнул:

— Я рад посланцам конунга данов. Вас ждут отдых и пир.

Небрежным жестом указав на дары датчанина, он повернулся и пошел прочь. Воины поспешно сгребли золото обратно в шкуру и, покачиваясь от тяжести узла, побежали следом, а мы вернулись к драккару.

— Не нравится мне этот конунг. — Отдуваясь, Черный Трор уселся рядом со мной и невесело поглядел на уходящих по тропе людей. — Если б я не знал, что мы и впрямь привезли добрые вести, немедля убрался бы подобру-поздорову. А то с этой старой крысы станется пустить нас на прокорм Логи-огню!

— Верно, Трор, верно, — загомонили викинги, лишь Эрик легонько хлопнул Трора по плечу: — Хватит ворчать, Черный. Худой мир лучше доброй ссоры! Мы пришли с миром, и Серая Шкура об этом знает.

Я покосился на Эрика. На каждой попойке он клялся отомстить сыновьям Гуннхильд за убитого ими Трюггви-конунга, и вдруг этакая покорность?!

— Чего дивишься? — огрызнулся хирдманн. — Если Хакон простил Серую Шкуру, то почему я не могу?

— Можешь, — согласился я, но сомневаться не перестал и на пиру уселся поближе к ставшему столь покладистым викингу. Орм устроился на почетном месте возле Серой Шкуры, а Гуннхильд, как обычно, немного позади сына.

Пир был богатым, под стать привезенным подаркам. Соблазнительно вертя задами, ловкие девушки подносили яства и разливали пиво. Кое-кого из них воины уже успели усадить на скамьи, и гнетущая тишина сменилась веселым гулом.

вернуться

53

Один из городов на побережье Норвегии.

Орм пил мало, и я тоже. Харальд Серая Шкура был не так прост, чтоб поверить обещаниям какого-то пришлого викинга, и то тут, то там слышались обрывки разговоров об истинной цели нашего прихода. «Слава богам, что Орм скрыл от наших воинов правду», — уже который раз думал я.

К могучему боку Черного Трора приклеилась молоденькая и аппетитная девица. Она весело щебетала о конунге данов и ярле Хаконе. Уже изрядно захмелевший Черный щупал ее скрытые под платьем прелести, громко хохотал и выкладывал все, что знал.

— Хакон чуть не свихнулся от потери Трандхейма, но все же решил примириться с Серой Шкурой, а конунг данов только об этом и мечтает! — хвастливо громыхал он.

— Нам так голодно живется в последнее время, такие неурожаи, — сетовала девица. — А правда ли, будто конунг данов обещает нашему конунгу в лен какие-то земли?

Ее круглые доверчивые глаза пожирали вконец осоловевшего Трора. Млея от подобного восхищения, он расправлял плечи:

— Слыхал я что-то такое… Но мне нет дела до конунгов, я — воин!

— Конечно, конечно, — льстиво соглашалась девица, — ты такой сильный, такой умный! Наверняка лучший боец в хирде!

Чтоб не обидеть сидящих рядом приятелей, Черный cклoнялcя к ее розовому ушку и что-то шептал, отчего оно из розового становилось пунцово-красным.

Эрик тоже нашел себе собеседника — простоватого добродушного норвежца, с которым, видимо, был знака еще раньше, до ухода из родных мест. Обнимаясь, вспоминали давние походы и рассказывали друг другу новых подвигах. Может, Эрик действительно проста сыну Гуннхильд убийство Трюггви?

Я уже было успокоился и собирался повеселиться от души, когда Серая Шкура стукнул кулаком по столу и встал:

— Вы привезли добрые вести, но можно ли вам верить? Почему Синезубый стал столь щедрым? Почему Хакон-ярл, мой заклятый враг, вдруг решил примириться со мной, как говорят, Перед смертью?

— Да он попросту свихнулся… — вставил Орм.

— Да?! — Харальд развернулся к нему. — А может он ведает, что голодное время заставит меня взять предложенные земли, и умело заманивает меня в ловушку?

Раскусил! Я побледнел и ухватился за стол вскочил.

— Ты оскорбляешь меня, конунг! Я не лжец!

— Я и не говорю, что ты лжец, но тебя тоже мог, обмануть.

— Нет! — Орм широко развел руками. — Спроси моих людей — все они слышали слова конунга данов!

Серая Шкура обвел пирующих тяжелым хмельным взглядом. Веселый гомон мгновенно стих, а девица выскользнула из-под руки Черного, прокралась к Гуннхильд и принялась что-то шептать ей на ухо. Старуха слушала, кивала и шарила глазами по вытянувшимся лицам воинов. На мгновение она остановила девчонку слегка дернула сына за полу. Тот оглянулся.

— Среди этих людей есть наш враг, — пискляво произнесла Мать Конунгов. Я сжал зубы. Что за чушь наболтал молоденькой потаскухе захмелевший Трор?!

— Среди моих людей нет врагов конунга норвежцев, — угрюмо ответил Орм. Старуха визгливо расхохоталась.

— Поглядим, поглядим, — поскрипела она, встала и двинулась вдоль стола. Она шла прямо на меня, и все головы поворачивались следом. Я сжал рукоять меча

Значит, Трор и есть тот самый тайный враг, о котором предупреждал колдун? Но зачем Черный оболгал меня!?

Гуннхильд приближалась. Ее злобные глазки прожигали мою грудь. Нужно отвергнуть все наговоры Черного!

Я начал подниматься, и Гуннхильд остановилась. Сморщенная, унизанная перстнями и браслетами рука Матери Конунгов легла на плечо сидящего рядом со мной Эрика:

— Вот наш враг!

Эрик завертел головой. Воины Орма вскочили и потянулись за оружием. Встали и норвежцы.

— Стойте! — Серая Шкура тяжело вылез из-за стола, подошел к Эрику и вдруг узнал:

— Я помню тебя! Ты — Эрик, сын Торила. Ты служил конунгу Трюггви, помог сбежать его беременной жене и поклялся отомстить за его смерть!

Внезапным, почти незаметным для глаз движением Эрик выбросил вперед правую руку:

— И я исполню обещанное!

Я еще не понял, что происходит, лишь почуял исходящую от Эрика опасность и метнулся вперед, закрывая собой норвежского конунга. Скамья с грохотом перевернулась, покатилась и ударила Эрика под колени. Сильный толчок сбил меня наземь, а что-то острое вошло под лопатку. Я оглянулся. Сзади покачивалась рукоять Эрикова меча. Раньше он никогда не поднимался на своих… Только нынче, случайно… Как глупо все вышло…

Мне удалось разглядеть отца. Он вскинул руку.

— Не надо! — крикнул я, но было уже поздно. Отточенное лезвие отцовского топора с хрустом вошло в спину Эрика. Викинг шатнулся, выпучил глаза и попытался дотянуться до поразившего его оружия, но не сумел, а упал рядом со мной лицом вниз.

— Кто убил… меня?.. — прохрипел он.

Я не ответил. Со спины в горло заползла боль, и я не мог говорить, только кричать.

Эрик уронил голову. Его длинные пальцы заскребли по полу, а потом дрогнули в последний раз и бессильно эамерли.

— Хаки! Вставай!

Орм был хевдингом, вождем, и я не смел ослушаться его приказа. Не так уж сильно ударил меня Эрик. Упираясь в пол дрожащими руками, я попробовал подняться и удивился луже крови под животом. «Откуда ее столько в тощем Эрике? — мелькнуло в голове, а потом дошло: — А-а-а, это моя кровь…»

Я навалился грудью на перевернутую скамью, дотянулся до стола и, моля всех богов не допустить позорного падения, встал на ноги. Прямо передо мной оказалось измазанное кровью лицо Серой Шкуры. Он смотрел удивленно и благодарно.

— Ты спас мне жизнь, — сказал он.

К чему возражать? Меч Эрика целил в его грудь, но, прикрывая норвежца, я не знал, что поплачусь за это жизнью. А она уходила… Ноги слабели, лица друзей расплывались перед глазами, а где-то далеко-далеко тревожно, пел воинский рожок…

— Хаки! — перебил его голос Орма.

Я осторожно повернул голову, но увидел только белое размытое пятно.

— Хаки!

Воину не пристало сдаваться… Нужно ответить…

— Ухожу… — прохрипел я.

— Нет!!!

Поздно… Над моей головой уже шелестели крылья посланцев Одина, а одноглазые Норны у источника жизни готовились оборвать мою нить. Одна из них, высохшая, с крючковатым носом, согнулась ко мне и дыхнула в лицо пряным запахом пива:

— Скажи правду: зачем конунг данов звал моего сына?

Я удивился. Разве у Норн были сыновья? Она зашипела, и тут я увидела ее глаза. Горящие безумные глаза поддельной Норны. Гуннхильд!

— Отвечай! — требовала она. Умирающий не смел соврать, и она знала это, но я не позволю крови Эрика пролиться безнаказанно и не погублю своих друзей последней правдой!

— Синезубый, — выдавил я. — Зовет Серую Шкуру.

Кровь подступила к горлу. Она булькала во рту, но мне нужно было договорить! Пусть боги накажут меня за предсмертную ложь, зато никто не посмеет упрекнуть в гибели хирда! Я сглотнул горячий сгусток.

— Чтобы отдать ему… земли…

На большее меня не хватило. Мир завертелся и смещал в разноцветном вихре лица Гуннхильд, одноглазых Норн, Друзей, Эрика, отца…

Сознание вернулось ко мне на корабле, под шум морг и крики Скола. Кормщик подбадривал усталых гребцов. Значит, мы все еще на «Акуле», а кровавое пиршество в избе конунга норвежцев — дурной сон… Я с облегчением вздохнул и сел. Боль ударила в спину, провела железными когтями от пояса до лопаток и острым орлиным клювом впилась в грудь. Я закашлялся. С каждым вздохом боль проникала все глубже. Изо рта пошли кровавые пузыри.

Не сон… Все — не сон…

— Лежи тихо. Не шевелись и не говори. Дыши часто и неглубоко, как собака.

Отец? Следуя его совету, я замер. Орм стоял надо мной — высокий, сильный, надежный, но мне еще помнились его испуганный голос и распахнутые в страхе глаза. Это тоже было не во сне…

— Ты спас нас всех, — сказал Орм. — После пира Серая Шкура и его люди долго спорили, верить ли нашим словам. Многие отговаривали его от поездки и предлагали наказать нас за ложь. Он отвечал, что ты спас ему жизнь, закрыл его собой от вражьего меча и тем искупил вину Эрика. Норвежцы ругались и то решали перебить всех нас, то пойти в Данию, но так ничего и не решили. А потом встала Гуннхильд. О-о-о, старуха очень мудра, но ты провел и ее. «Синезубый не послал бы к тебе глупцов, — сказала она сыну. — Правду они говорят иль нет, но спасать тебе жизнь лишь для того, чтоб затем заманить тебя в ловушку и отнять ее, стал бы только глупец. Я верю людям Орма. А ты, сын, подумай о своих голодных бондах. В Дании в этом году были хорошие урожаи, и нам совсем не помешает мир с датским конунгом». Когда она так сказала, споры прекратились. Теперь все Уговаривали Серую Шкуру послушать совета матери, но прошло еще три дня, прежде чем он согласился и отпустил нас. Он велел передать Синезубому, что этим летом придет к нему с миром.

Я кивнул. Это было хорошо. Мой глупый поступок пошел всем на пользу. Всем, кроме бедняги Эрика.

Отец понял.

— Его ненависть оказалась сильнее его разума, сказал он.

Рано или поздно таких слов заслуживали все берсерки. Нас считали оборотнями, полузверьми, и, когда кто-нибудь из нас падал на поле боя с пеной на губах и изрезанным телом, говорили именно так: «Его ненависть была сильнее разума…» Когда-нибудь так же скажут обо мне…

— Твоя рана серьезна, — вновь заговорил отец. — Ты должен очень долго лежать, а потом снова учиться сидеть и ходить. И…

Он замолчал, покосился на меня и строго закончил:

— И ты уже никогда не будешь прежним.

Я ждал этих слов. Обычно страшны именно те раны которые не сразу замечаешь. Те, что долго саднят, тянут кожу или постоянно ноют, беззлобны и легко излечимы, а вот те, что, затаившись, ждут движения, слова или жеста, а потом обрушиваются всей мощью боли и жара, — они по-настоящему опасны.

Я закрыл глаза. Воину нельзя плакать. Еще ничего не кончено…

Не помню, как мы добрались до Даниии и как я очутился на берегу в теплой и мягкой постели. Для меня уже не было разницы между жестким настилом корабля и уютным меховым ложем. Болезнь уходила неохотно. Она цепко держалась за мое тело и рвала грудь кашлем, а будущее казалось страшной черной ямой. Многие знакомые викинги приходили ко мне с бессмысленными утешениями.

— Не печалься, Хаки, — говорили они — Жизнь без боев и походов — тоже жизнь…

Однажды пришел и Хакон-ярл. Он качал головой и очень беспокоился о моем здоровье, а потом подарил мне своего раба Тюрка — невысокого худого мужичка из греков, с хищным, загнутым книзу носом и маленькими чситрыми глазами. Хакон сам привел Тюрка в нашу избу.

— Этот раб много лет верно служил мне, — подталкивая его к моей постели, сказал он. — Тюрк — умелый лекарь. Он знает травы лучше самих лесных карликов.

— Лесные карлики коварны… — пробурчал Орм. Хакон повернулся:

— Умение этого раба поднимет твоего сына, Орм. Я слышал, будто его храбрость убедила Серую Шкуру приехать в Данию, а подобное нельзя оставлять без награды. Я дарю Тюрка твоему сыну!

Такой чести удостаивались немногие. Хакон не слыл скупцом, но если дарил что-либо, то лишь за дело или с дальним умыслом. Ни мне, ни отцу не хотелось доверяться заботам странного раба с рыскающими по сторонам глазами, но попробуй возрази самому хитрому из ярлов!

— Ты слишком щедр, ярл, — сказал отец, а Тюрк как ни в чем не бывало направился к моей постели.

Хакон не солгал — раб разбирался в хворях. А еще был жаден. Так жаден, что, верно, сам продался бы в рабство, чтоб только подержать в руках вырученные за свою свободу блестящие монеты. Орм разгадал его страсть и щедро платил ему за лечение. Щедрость отца и знания раба спасли мою жизнь. Рана затянулась, и я начал вставать с постели, но каждое резкое движение вызывало кашель.

— Погоди, молодой хозяин, — шепелявил Тюрк. — Ты будешь силен и здоров, как олень в весеннюю пору, но для этого нужно время. Нельзя спешить…

— А если буду спешить? — из упрямства возражал я, и Тюрк неизменно сгибался в поклоне: — Тогда зверь затаится в твоем теле и однажды разорвет его в клочья.

Я верил рабу. Под белесым, вспоровшим мою спину шрамом затаилось нечто коварное. Оно выпускало когти Смелый раз, когда я пытался обрести прежнюю сноровку. «Бессилие — испытание воинского духа. Тело закаляется в битве, а дух в терпении бессилия», — когда-то давно частавлял меня старый Ульф, и я терпел. Терпел, когда Черзкий плюгавый раб помогал мне встать с постели, и моя рука впервые не удержала меч, и когда летом пришли вести из Хальса. Там, в Хальсе, на самом краю Датской державы появились корабли Серой Шкуры. Конунг норвежцев сдержал слово. Он приплыл с миром. По приказу Синезубого ему навстречу вышли восемь кораблей Золотого и наша «Акула». Перед ее отплытием мне удалось поговорить с отцом. Он отослал прочь Тюрка, отвел меня к большим валунам возле леса и, усевшись на покрытый мхом камень, сказал:

— Мы уходим с Золотым Харальдом в Хальс.

Я уже знал о прибытии конунга норвежцев, поэтому удивился:

— Ты позвал меня, чтоб рассказать об этом?

— Ты не понимаешь! — Отец раздосадованно шлепнул рукой по камню, и на мху остался след его большой ладони. — Я думал, что разгадал замысел Хакона, но ярл оказался хитрее. Теперь я уже ничего не понимаю…

— А Что тут понимать? — спросил я. — Еще перед походом в Норвегию я говорил тебе, что слышал в избе Синезубого. Все продолжается: мы уговорили Серую Шкуру приехать, теперь Золотой убьет его, а потом ярл получит свою часть Норвегии, а Золотой свою…

— Но почему Синезубый так просил меня пойти в Хальс?

— Может, он еще раз хочет убедиться в нашей верности?

Отец засмеялся. Тогда я в последний раз слышал его смех.

— Ты еще очень молод, Хаки, — трясясь от хохота, вымолвил он и неожиданно серьезно добавил: — Но что бы ни случилось, помни: не ссорься с норвежским ярлом,тогда станешь победителем!

А потом «Акула» ушла в море вместе с кораблями Золотого… Я долго стоял у берега и глядел, как они скрываются вдали, словно бегут по волнам к краю света, где карлики держат концы небесного покрывала.

— Пойдем, хозяин. — Ко мне подошел Тюрк. В голосе раба звучало необъяснимое торжество. — Пойдем, тебе стоит отдохнуть.

И я пошел в опустевшую избу. Там Тюрк напоил меня каким-то горьким лекарством и принялся разминать мне ноги. Он всегда так делал после наших коротких походов.

«Это разогревает кровь и изгоняет бессилие, хозяин», — объяснял раб. Но на сей раз его пальцы дрожали и соскальзывали. Я насторожился. Грек знал что-то, чего не знал я…

— Ты боишься, Тюрк? — спросил я. Он поднял голову и криво улыбнулся:

— Нет. С таким хозяином мне некого бояться. О да! Хакон подарил его, но все знали, что каждый вечер бывший раб бегает к ярлу и докладывает обо всем, что слышал и видел в нашем хирде. От него Хакон узнал о недавней ссоре Скола и Черного Трора. Ярл даже повторил те слова, что по горячности выпалил Трор. Скол и Черный помирились на другой же день, однако Хакон часто напоминал моему отцу об этом случае. «Зачем тебе, Белоголовый, чужие заботы, если в собственном хирде не можешь добиться мира?» — ехидно говорил он. Тюрк обмотал мои ступни шкурами:

— Вот так, хозяин…

— И все-таки почему ты так трясешься? — схватив его дрожащие руки, поинтересовался я. Грек втянул голову в плечи и сжался:

— Наверное, я просто замерз там, на берегу. Мне было так жаль провожать смелых воинов… Я привык к ним… Я очень опечален…

— Глупости!

Тюрк прикрыл глаза:

— Нет, хозяин, я говорю правду!

Я зло сплюнул и отвернулся. Проклятый раб! Хоть железом пытай, а ведь не скажет, что носит в своей жалкой грязной душонке! Хотя надо ли мне это знать?..

— Ладно, Тюрк. Ступай прочь.

С облегчением вздохнув, грек выскользнул за дверь.

Он был прав: без болтовни и смеха друзей изба казалась пустой, а сон не шел. В голове вертелись уклончивые ответы Тюрка. Что он скрывал и почему его голос так торжествующе звенел вслед удаляющимся в море кораблям? Какую победу праздновал?

Мне надоело размышлять. Кое-как поднявшись с постели, я доковылял до дверей и выбрался наружу. В темноте я дошел до валуна, где говорил с Ормом, и сел. След отцовской ладони уже пропал, но мох на том месте был чуть темнее, чем рядом. Я положил на него руку и поглядел на звезды. Они сияли ярко и не растягивали свои лучи в сторону севера, а значит, уже к утру Орм должен очутиться в Хальсе. Как-то там все будет?

Я закрыл глаза и услышал шум боя. Яростный звон клинков, выкрики раненых рычание Черного… Как же мне не хватало всего этого!

— Хозяин…

Ярлов соглядатай! И тут отыскал! Маленькая фигурка Тюрка выскользнула из-за камня.

— Хозяин, тебе нельзя сидеть тут. Ты снова можешь заболеть. Твой кашель…

— Следишь за мной? — прервал я его причитания..

— Нет! Что ты?! Нет! — Он опустил голову.

— Тогда убирайся!

Тюрк немного отступил за валун, а там принялся переминаться с ноги на ногу. Его не было видно, но на траве темнела его тень, а в тишине слышалось слабое дыхание.

— Пошел вон! — отчетливо повторил я, но раб не послушался. Он, наоборот, шагнул вперед и высунулся из-за валуна:

— Прости, хозяин, но…

— Что «но»?

— Ты скоро станешь снова сильным и могущественным, и тогда тебе не будет нужен такой раб, как я…

Я усмехнулся. Он мне и нынче-то был не слишком нужен.

— Наверное.

— Но тогда… — Грек опасливо приблизился. — Тогда ты мог бы отпустить меня… Отпустить? Без выкупа?

— Я ведь достался тебе задаром, — скулил Тюрк. — Я вылечил тебя… И я не прошу награды… А если ты пообещаешь освободить меня, я расскажу тебе тайву Хакона!

Это был совсем другой разговор. Секреты ярла стоили жалкого раба. А его свобода?.. Мне Тюрк уже не нужен, но вряд ли Хакон позволит ему далеко уйти. Ярлу не понравится, что столь многое знающий раб обрел свободу… —

— Хорошо. Клянусь Одином, я отпущу тебя, если ты все расскажешь.

— И не тронешь?

— И не трону…

Тюрк просветлел и подошел еще ближе. Его маленькая головка завертелась из стороны в сторону, будто отыскивая скрывшихся за камнями лазутчиков.

— Недавно, — зашептал он, — Хакон говорил с Синезубым. Это было утром, когда Золотой и твой отец ушли в Хальс. Хакон-ярл очень умен. Он, Золотой Харальд и конунг данов уже давно задумали убить Серую Шкуру, и они лгали всем, говоря о мире…

— Это я знаю, — перебил я. — И эта правда не стоит ничьей свободы…

— Знаешь?! Значит, Хакон верно подметил. Он подозревал, что ты и твой отец обо всем догадались, поэтому упросил Золотого взять в Хальсу ваш хирд.

— Зачем? — не понял я.

— Затем же, зачем велел мне убить тебя, — озираясь, забормотал раб. Его дрожащие руки мелькали перед моим лицом, и каждое слово сопровождал взмах желтых ладоней. — Я должен был отравить тебя. Это просто — всего лишь щепотка травы в твое питье, и никто не заподозрит дурное. Но я не сделал этого, а решил рассказать тебе всю правду…

— За хорошую цену, — перебил я. Он мечтательно ,закатил глаза:

— Да, за очень хорошую…

— Убить меня, чтоб не болтал лишнего, это еще куда ни шло, но зачем посылать моего отца на битву, в которой он будет победителем? — Я не мог уразуметь замыслов Хакона. Тюрк заторопился:

— Перед тем как Золотой увел свои корабли, Хакон-ярл и конунг данов долго говорили. Я ждал под дверью — я всегда жду его под дверью — и все слышал. Хакон сказал: «Как ты думаешь: избавившись от Серой Шкуры и став могущественным конунгом, Золотой откажется от Датской державы?» «Да», — ответил конунг, а Хакон засмеялся: «Золотой пытался поделить твою державу будучи бессильным,а став могучим, он откажется от этого?! Это было бы очень глупо!» «Но что же делать?» — спросил Синезубый. «Давай поступим просто, — посоветовал ярл. — Я двинусь навстречу Золотому. Он убьет Серую Шкуру и пойдет обратно, а я нападу на него. После его бесславной гибели я подчиню Норвегию тебе! Я буду держать ее под твоей властью и платить тебе подати. Ты будешь самым великим конунгом и будешь править сразу двумя державами!» «Ты уговорил меня предать норвежца-воспитанника, а теперь плетешь заговор против моего датского племянника!» — закричал Синезубый, а Хакон ответил: «Если тебе нравится участвовать в ополчении и платить за него — живи как знаешь! Все равно тебе не избежать битвы с родичем», — и собрался уходить. Он был уже у самых дверей, и я отбежал в сторону, когда Синезубый остановил его. «Что ты хочешь?» — спросил конунг данов. «Всего лишь Трандхейм. Мой Трандхейм, — ответил Хакон. — Он принадлежит мне, а с остальных норвежских земель ты . будешь получать все подати! Я даже заплачу тебе виру за убийство твоего родича, Золотого Харальда». И тогда Синезубый сказал: «Собирай корабли. Я согласен».

Тюрк шумно выдохнул и с надеждой вгляделся в мое лицо. Значит, отец был прав? Норвежский ярл перехитрил всех — и Серую Шкуру, и Золотого! Руками Золотого он расправился с ненавистным сыном Гуннхильд, а теперь вознамерился убить и своего бывшего друга! И все это ради каких-то каменистых северных фьордов! Да и Синезубый хорош… Неужели он еще не понял, что норвежец попросту использует его власть?! Неужели поверил его лживым посулам и обещаниям?! Но я уже никому и ничем не мог помочь. На все воля богов…

— Я не сказал тебе главного. — Тюрк склонился еще ближе к моему уху. — Ярл боялся твоего отца. Он подозревал, что Орм знает слишком многое. Это он уговорил конунга датчан послать твоего отца в Хальс. Он же сговорился с Золотым, что берсерки первыми вступят в бой с норвежскими кораблями…

— Зачем?

Раб согнулся:

— Ярл сказал так: «Орм Белоголовый должен погибнуть и унести с собой все, о чем догадался. Если он не сгинет в бою с Серой Шкурой, я сам убью его во время битвы с Золотым. Сила берсерков быстро уходит… После первой битвы многие на „Акуле“ уже не смогут сопротивляться нежданному врагу…»

— И ты молчал?! — Я вскочил. — Ты, грязный раб, позволил моему отцу уйти на смерть и при этом не сказал ни слова?!

От замаха у меня заныло в груди, а кашель подступил к горлу, но я не собирался прощать рабу смерть отца. Хакон не бросал слов на ветер и знал, как заставить человека, замолчать. Измотанный схваткой с Серой Шкурой отец станет легкой добычей для коварного норвежского ярла!

— Не надо! — жалобно запищал Тюрк. Он скатился в траву и скорчился там, прикрывая обеими руками плешивую голову. — Ты обещал не трогать меня! Обещал!

Я опустил руки. Да, я обещал…

— Может, еще не поздно, — осмелевший грек приподнялся на локтях, — корабли ярла Хакона должны уйти этой ночью.

Двенадцать кораблей. Больших кораблей, гораздо больше нашей «Акулы»…

Я повернулся и, сдерживая кашель, быстро зашагал к берегу. Хакон не простит мне правды, но еще есть время рассказать воинам о его подлых замыслах! Он обещал им викингский поход, но вряд ли предупредил, что это будет поход против недавних друзей!

— Погоди, — Тюрк засеменил сзади, — погоди… А моя свобода?! Твое слово?!

— Да иди ты! — не оборачиваясь, со злостью выкрикнул я. — Иди! На кой ляд мне такой раб?! Иди и сдохни свободным…

— Благодарю, — пискнул Тюрк и пропал во тьме. Он был не глупее своего бывшего хозяина и недаром сбежал столь поспешно — на берегу я никого не застал. Ни ярла, ни его кораблей… Хитрец Хакон уже ушел в погоню за своим лучшим другом…

Я не стал искать Тюрка или в бессильной ярости метаться по пустынному берегу, а просто стоял и смотрел на море. Где-то там в темноте плыли на свой последний бой мои друзья и мой непобедимый отец. А за ними бесшумными тенями смерти скользили по волнам большие корабли норвежского ярла…

Тюрк исчез с той самой ночи, когда корабли Хакона пустились в погоню за Золотым. Как и куда ушел бывший раб, мне было все равно. Смерти заслуживал не он, а его прежний хозяин, коварный Хакон-ярл. Теперь я насквозь видел хитроумную паутину его лжи и понимал в ней каждый узелок. Хакон сумел стравить самых влиятельных нормандских вождей. От двоих он уже избавился, остался лишь Синезубый. Пока еще он нужен. Без его помощи ярлу не одолеть старую Гуннхильд и ее оставшихся в живых сыновей и не получить Норвегии. Конунг данов легко поддался на его посулы, но вряд ли Хакон выполнит обещанное и отдаст Норвегию под власть датского конунга. Там, на севере, у ярла так много влиятельных друзей, и, когда все дети Гуннхильд будут мертвы, Синезубого погонят с норвежских земель, как паршивую овцу из стада. И первым, кто откажется платить ему подати, будет Хакон-ярл! Норвежец все предусмотрел и ошибся лишь со мной. Он зря подарил мне такого умного раба. Тот выменял собственную свободу на мою жизнь, и теперь ярл никогда не получит желаемого! Если вопреки моим мольбам пенногрудая Ран Похитителдьница еще не утащила его в подводный дворец своего мужа, морского великана Эгира[54], значит, убить его предстоит мне!

вернуться

54

Морская великанша в мифологии скандинавов. Она и девять ее дочерей-волн раскидывали по морю сети и ловили в них мореплавателей.

И я ждал. Нет, я не сидел на берегу и не вглядывался в туманную даль, а упрямо изо дня в день возвращал себе былую сноровку. Теперь-то и пригодилась наука старого Ульфа. Понемногу мои руки обрели прежнюю твердость, а колени перестали дрожать после нескольких быстрых шагов. Когда становилось совсем невмоготу и боль овладевала и телом, и разумом — спасали грибы Одина. Я доставал их из мешочка, размачивал в воде и слизывал с ладони. Этого хватало, чтоб вновь почувствовать себя могучим, сильным и злым полузверем. Только кашель еще донимал внезапными приступами и не позволял отрешиться от тела…

Хакон вернулся рано утром. Его заметили пастухи. Они подняли на ноги всех, от простых рабов до самого конунга. Люди высыпали на берег. Все ждали, что вслед за передовым драккаром Хакона покажутся корабли Золотого и Серой Шкуры, но они не появлялись, и постепенно радостный гомон на берегу стихал, уступая место истошным крикам чаек.

Я стоял как раз там, куда должен был пристать драккар норвежского ярла. Но у самого берега он остановился и принялся пропускать вперед старые, потрепанные корабли. С изумлением я узнавал среди них драккары Золотого. Вот «Ястреб», вот «Волк», а вот… Мое сердце дрогнуло и остановилось. Прямо на меня, шлепая веслами о водную гладь, надвигался острый нос нашей «Акулы»! Над головами гребцов белело лицо Скола, а лохматые волосы Трора мотались по ветру, будто клочья бороды великана Эгира…

Песок заскрипел под днищем, и «Акула» вползла на отмель. Викинги убирали весла и сходили на берег. Льот, Скол, Трор, Варен… Отца не было. Я и не ждал его. Я уже давно оплакал Орма, и лишь возвращение друзей на миг вселило в сердце нелепую надежду.

Хакон что-то крикнул своим гребцам, весла дружно плюхнулись в воду и, поднимая пенные буруны, толкнули драккар ярла к берегу. Убийца отца приближался! Я нетерпеливо переступил с ноги на ногу и шагнул к воде. Голубые глаза ярла споткнулись о мою застывшую фигуру: он не ожидал увидеть меня в живых. На миг его лицо вытянулось, а брови сошлись на переносице, но потом на губах вспыхнула понимающая улыбка. Изворотливый ум подсказал ярлу ответ. В один миг он догадался, что жадный грек не выполнил его поручения, а моя сжавшая меч рука объяснила остальное. Но Хакон не испугался и не схватился за оружие, лишь скупо улыбнулся и повернулся ко мне спиной, словно нарочно подставляя ее под удар.

— Хаки! — Трор спрыгнул на берег и стиснул меня в объятиях. — Ты… Ты такой же, как прежде! Как тебе удалось?!

Я вырвался из его рук. Хакон уже спускался, он был совсем рядом, и один удар меча мог прервать нить его жизни!

— А-а-а, твой отец… — Трор неверно понял мое желание освободиться. — Орм пал в битве. Это была не лучшая битва, но он храбро сражался…

Хакон подходил, и я не слышал Трора, а видел лишь напряженное лицо ярла и его неестественную улыбку. Он ощущал угрозу и готовился. Я осторожно отвел рукой стоящего паренька из данов и без предупреждения прыгнул к врагу. Ярл по-кошачьи увернулся и выхватил меч.

— Я ждал нападения, но ты ошибся, Хаки, — пробормотал он. — Ты ошибся. Нам лучше стать друзьями…

Ложь! Опять ложь! Теперь я знал все его хитрости и не собирался отступать. Потом, когда тело Хакона понесут на костер, меня будут судить, но сейчас я не поддамся на его уловку!

— Хаки! Опомнись! Отец… — завопил сзади Черный.

Выбирая удобную позицию, я медленно пошел по кругу. Хакон шатнулся вперед. Его меч распорол мои штаны у колена, но до кожи не достал. Я засмеялся. Поединок возбуждал… Еще несколько обманных ударов, и затаившийся внутри зверь проснется, проглотит меня, а потом сожрет проклятого ярла! С ним — яростным духом берсерка — не справиться никакому бойцу!

Я глубоко вздохнул. Некстати подкатил кашель. Пришлось замереть.

— Ты изменился, — воспользовавшись этим, прошипел мой враг. — С виду ты прежний, но теперь в бою из твоего рта не идет пена, и ты не грызешь в ярости свой щит. Тюрк сделал из тебя очень опасного берсерка. Даже в поединке тебя не покидает разум…

Я не отвечал. «Да, я опасен, Хакон, — крутилось в голове. — Особенно для тебя. Мои руки — когти, мои зубы — ножи, а мое тело — ветер. Ты сдохнешь вместе со своими лживыми речами, и никогда не узнаешь, что Тюрк вовсе ни при чем, а молчать меня заставляет слабое больное человеческое тело».

Хакон метнулся в сторону, подкатился мне под ноги и махнул мечом. Я отступил и расхохотался. Моей звериной половине ярл казался хилым и неуклюжим.

— Хаки! — крикнул Трор. «Пора заканчивать, пока он не вмешался», — подумал я и прыгнул. Хакон попятился и мой меч взлетел вверх, но кто-то перехватил мою руку и с силой завернул ее за спину. Я взревел от ярости. Этот поединок шел не по правилам, но никто не смел останавливать его! Даже боги!

Вместе с криком из груди рванулся кашель. Он заставил меня выронить меч и согнуться над поверженным врагом. Сила берсерка уходила. Убийца отца понял это и заулыбался. Он ликовал!

Я повернул голову и только теперь увидел, кто помещал возмездию. Их было двое — Скол и Трор.

— Угомонись, — стискивая мои запястья, твердил кормщик. — Угомонись…

Посмеиваясь, Хакон поднялся с земли и неспеша отряхнул одежду. На его серой рубахе виднелись темно-зеленые полосы грязи.

— Я найду тебя, ярл! — выкрикнул я. — Запомни это, предатель, и жди смерти!

Он поднял свой меч и вложил его в ножны:

— Я никого не предавал. Ты ошибся, Волчонок!

Кто-то в толпе засмеялся. Я опустил руки и перестал рваться к своему врагу. Что толку грозить на потеху толпе? А рассчитаться с подлым ярлом еще успею, и это случится там, где никто не сможет схватить меня за руки…

— Отпустите, — сказал я негромко.

— Нет. — Скол все еще сдавливал мои запястья. — сначала выслушай нас.

— Зачем? Я все знаю.

— Ты ничего не знаешь, — присоединился к нему Грор. — Хакон ни в чем не виноват. Золотой обманул всех нас. Он говорил о мире, но едва мы подошли к Хальсе и увидели корабли норвежского конунга, как он велел готовится к бою. Два его драккара первыми перевернули щиты. Орм приказал нам сделать то же самое. «Иначе у нас окажется сразу два врага: и Золотой, и Серая Шкура», — объяснил он, и мы подчинились. Серая Шкура увидел, что попал в ловушку. Тогда он повел их людей на берег и построил их для битвы. Конунг норвежцев оказался смелым и сильным воином: рубил сразу на обе стороны, и никто не смог взять его живым. Вместе с ним полегло много народу. После боя мы хоронили отважных и проклинали тот миг, когда связались изменником. Ведь Золотой нарушил договор о мире! По-мнишь тот день, когда Синезубый позвал нас в свой дом и там говорил о примирении всех конунгов? Не знаю почему Золотой вдруг передумал и напал на пришедшего с миром норвежца, но это было недостойно викинга! А мы поддержали его… — Трор потупился.

— Дальше! — потребовал я. Хирдманн зря стыдился но он то не знал, что схватка Золотого и Серой Шкуры была заранее подготовлена. Во всем был виновен проклятый норвежский ярл! Он знал, что после боя в Хальсе Золотого многие сочтут предателем, и воспользовался этим. Теперь все подумают, что, нападая на Золотого, он отстаивал справедливость, а не убирал соперника нанорвежский престол!

Будто подтверждая мои подозрения, Трор продолжил:

— Хакон появился на другой день после битвы. Он сразу понял, в чем дело, и не стал медлить. «Смерть предателям!» — закричали его люди. Их было очень много, а мы устали и не могли достойно сражаться. Орма ранили еще в битве с Серой Шкурой, и он уже умирал. Он смотрел на ярла, смеялся и повторял: «Локи… Ты — сам Локи во плоти…» А потом сказал: "Мой хирд сдается тебе, ярл! Оставь моим людям корабль, оружие и жизни, а когда вернешься к Синезубому — отдай все это моему сыну Хаки. «По какому праву ты приказываешь мне?!» — рассердился ярл, а Орм ответил: "Я не приказываю, а предлагаю сделку. Если ты выполнишь, что я прошу, мой хирд будет свидетельствовать на тинге[55] и расскажет о предательстве Золотого всей Дании. Если же нет — я успею кое-что объяснить им. Ты знаешь, как живучи берсерки. А поддержка на тинге тебе ох как нужна! Ведь тинг-то будет, не так ли?" Я не понимал намеков Орма, но Хакон улыбнулся и сделал все, как просил твой отец. Он оставил нам корабль, оружие и жизни, а предателя Золотого вздернул на виселице. Потом Орм умер, и мы похоронили его со всеми почестями-Отныне «Акула» принадлежит тебе…

вернуться

55

Законодательное собрание у скандинавов

Трор замолчал. Он ждал слез, а я засмеялся. Никогда в жизни мне не было так смешно! Хитрец Хакон обманул сам себя — он-то надеялся по возвращении не застать меня в живых! Жадный, сохранивший мне жизнь раб спутал ему все планы!

Задыхаясь от смеха, я сел на землю. Скол нагнулся:

— Что с тобой, Хаки?! Ярл поступил справедливо…

Он ничего не понимал! Справедливость Хакона была сродни справедливости коварного бога Локи!

С трудом уняв смех, я вытер проступившие слезы. Мои — теперь уже мои! — хирдманны толпились вокруг и изумленно таращили глаза. Я оглядел их. Что ж, теперь у меня был выбор — месть и бесславная смерть или главенство над хирдом. А отец? Я вздохнул. Отец поступил бы так же. Он сам советовал: «Что бы ни случилось, держись норвежского ярла…»

Пропуская воинов Синезубого, толпа растеклась в стороны. Первым в длинном темно-красном плаще и шитых золотом сапогах шел сам конунг данов. Он остановился возле Хакона.

— Ты убил моего родича, — сказал он. Я уже знал, что ответит Хакон, но другие завороженно вслушивались в разговор.

— Да, и я готов уплатить виру, — признался ярл.

— О какой вире ты смеешь говорить, убийца?! — попытался изобразить гнев конунг данов. Я улыбнулся. Конунгу-лжецу было далеко до норвежского ярла! Однако ему поверили, зашумели. Пришедшие с Хаконом воины оправдывали ярла, остальные требовали суда. Норвежца окружили. Тот послушно сложил руки на груди:

— Я согласен на суд. Пусть скажут люди.

— Путь будет так, — решил Синезубый, и ярла увели.

— Все, кому есть что сказать, собирайтесь завтра на тинг, — громко объявил конунг данов. Окруженный стражами норвежец обернулся и посмотрел на меня.

— Мне есть что сказать, конунг! — крикнул я и Увидел, как Хакон вздрогнул. Он испугался! Вот она — месть!

Эту ночь я провел в лесу. Глядел на звезды, думал об отце, и о том, что скажу завтра на тинге. Признанием правды Орма не вернуть, и конунг данов не казнит своего приятеля. Зато я сам лишусь хирда и скорее всего его жизни. Мои собственные воины покарают меня за об ман — ведь я так долго скрывал правду! А Орма ждет хула после смерти…

Утром я пришел к священному ясеню, где собирался тинг. Там собралось много разного люда. Все, от сопливых мальчишек до влиятельных хевдингов, пришли судить норвежского ярла. Я нарочно спрятался за спиной незнакомого высоченного мужика и глядел, как хитрый ярд выискивает в толпе мое лицо. Он боялся, и мне нравился его страх. Пусть хоть это утешит Орма — ведь страх врага на вкус ничуть не хуже, чем его кровь…

Первыми говорили те, что винили Хакона. Они болтали о своих погибших родичах, о странном поведении ярла, о его тайном ночном отплытии.

— Хакон хитрит, — убежденно твердил Альдестайн, один из тех викингов, что не ходили в Хальс. — Он давно подозревал Золотого…

— Почему ты так думаешь? — спросил конунг данов. Он вел тинг и очень нервничал, поэтому говорил резче и громче, чем обычно. Синезубый боялся разоблачения, но в его непривычной строгости люди видели лишь желание докопаться до правды. Альдестайн смутился:

— Если ярл, как он говорит, пошел в Хальс встречать Серую Шкуру, то почему он сделал это тайно? Почему не отправился вместе с Золотым, а ушел глубокой ночью?

Хакон расправил плечи и, не дожидаясь позволения Синезубого, ответил:

— Ты полагаешь, Серая Шкура обрадовался бы встрече со мной? Он надеялся увидеть меня больным и безумным, а обнаружив обман, пустил бы в ход оружие. Я не хотел допустить кровопролития. Золотой пообещал подготовить конунга норвежцев к примирению со мной, поэтому он ушел первым, а я вторым.

— Но почему ночью? — вяло возразил кто-то.

— До Хальса ночь пути. Я хотел появиться перед Серой Шкурой в ясном свете дня, чтобы он сразу убедился в моих добрых намерениях! — не моргнув глазом, соврал ярл. — Жадность Золотого разрушила мои добрые помыслы! Вместо дружеского пира я угодил на поле боя.Это был даже не бой — резня. Трое против одного разве это бой?! — Он покачал головой. — Я ужаснулся тому что делал мой бывший друг. Он разрушил мечту мире и величии норманнов! Теперь нам уже никогда быть вместе, и каждый станет ждать коварной уловки других. Слово конунга стало лживым! Разве за это Золотой не заслужил смерти?

— Да! Смерть предателю! Смерть Золотому! — отозвались слушатели.

— Но я не казнил его! — перекрывая шум, крикнул ярл— Я сражался и победил и лишь потом наказал его за подлость!

Ах как ярко горели его голубые глаза, как обличительно звучали речи! Хакон слышал одобрительный гул толпы и праздновал еще одну победу. Рано…

— Погоди, ярл, — выходя из-за спины мужика, сказал я. Хакон вздрогнул и смолк. Его лицо побледнело. Конунг данов тоже почуял неладное и нервно смял полу своего роскошного плаща. Они были нелепы и жалки, эти хитрецы и предатели!

Я ехидно улыбнулся Хакону и повернулся к приподнявшемуся, словно желающему «съехать с места конунга на место ярла»[56] Синезубому.

— Наверно, ты, конунг, слышал, о том, что случилось меж мной и ярлом Хаконом на берегу?

— Слышал… — Голос Синезубого охрип, и я подумал неужели никто не видит, как он боится?! Неужели никто ничего не подозревает?!

— Я хотел бы…

На миг все стихло. Хакон вытянул вперед короткую шею, а бедняга конунг зашлепал бескровными губами.

— Хотел бы помириться с Хаконом, — договорил я. — Мне рассказали, как погиб Белоголовый. В его смерти нет вины ярла.

Конунг плюхнулся обратно на скамью, а Хакон захлопал глазами. Страх лишил его былой сообразительности. Мне не хотелось притрагиваться к врагу, но я помнил слова отца и знал свою: выгоду. Теперь у меня был хирд и этот хирд требовал многого, в том числе и дружбы с ярлом. Поэтому я подошел к нему, дружески похлопал по плечу и тихо прошептал:

— Отныне ты мой должник. Помни!

Он все понял. Кивнул, засиял улыбкой и сдавил мою ладонь потными пальцами:

— Ты умеешь искать пути…

— Пришлось научиться…

— Похоже, все разрешилось! — забыв о тинге, радостно заявил Синезубый. Самый опасный для него и его приспешника человек не понес сор из избы! Правда, еще предстояло решить его судьбу. Того, кто много знает нужно или купить, или убить, а второе обходится меньшими затратами…

В нерешительности переводя глаза с меня на довольного Хакона, Синезубый встал:

— Я и мои люди убедились в твоей невиновности, Хакон-ярл. Золотой заслужил смерти, но ты осудил его без тинга, поэтому заплатишь мне небольшую виру. А к середине лета я соберу войско со всей страны, и мы пойдем в давно задуманный поход. Но теперь мы не отправимся в дальние земли. Перед нами Норвежская держава, и ты, ярл, по праву должен править ею от моего имени!

С тинга все расходились довольные. Хакона хлопали по плечам и возглашали героем, он в притворном смущении опускал глаза, а я отправился к своей избе. Мне было тошно глядеть на улыбающиеся лица предателей. Но я не успел войти в дом. Хакон перехватил меня на пороге. Как он вырвался от своих обожателей, как нагн меня?!

— Ты поступил мудро, сын Орма, — сказал он. Я не забываю добра.

— Не корми меня сказками! — засмеялся я. Уж ко кому рассказывать о верности, но не ярлу Хакону!

— Ты узнал правду от Тюрка? — спросил он. — Ты дал ему волю?

Если б к уму Хакона добавить верное сердце и черную душу — норвежцу цены бы не было!

— Да, — ответил я. Хакон скривился:

— Пакостный грек! Я щедро платил ему за молчание.

— Должно быть, я оказался щедрее…

И тогда ярл засмеялся. Весело, звонко, как ребенок. Раньше я никогда не слышал его смеха — он заменял мех странными квохчущими звуками, но теперь он смейся от души!

— Ты нравишься мне, сын Волка, — с улыбкой сказал он. — Ты будешь моим другом.

— Не стоит, ярл, — ответил я. — Дружба с тобой так быстро ведет к небесным палатам Одина, что кажется мне слишком короткой дорогой.

вернуться

56

Символическое действие, говорящее о добровольном подчинении.

Он залился еще пуще. И неожиданно для самого себя я тоже улыбнулся. Мы стояли друг напротив друга и хохотали. Лишь теперь я понял, как мы похожи. Я винил Хакона во лжи, а сам лгал своим людям так долго, что забыл правду; я перешагнул через смерть отца, а Хакон — через лучшего друга. И главное — мы оба уже никому не верили…

Из избы высунулся Трор.

— Какого?.. — начал он и осекся: — Хаки? — А потом перевел глаза на ярла и изумился еще больше: — Хакон?!

— Да, — я легонько подтолкнул норвежца вперед и похлопал Трора по плечу, — чего дивишься? Дорогой гость зашел подбодрить нас перед трудным походом. Отныне он мой брат и друг. Не так ли, ярл? — И покосился на Хакона. Едва сдерживая смех, он откликнулся:

— О-о-о да, брат и друг. До самой смерти…

В поход на Норвегию у конунга данов собралось огромное войско. Корабли усеивали прибрежные воды, словно чайки склоны скал. Здесь был Харальд Гренландец со своими людьми, Скофти, сын Скаги, Драме Хромой и Уве с Альдраном — сыновья знаменитого на все северные страны корабела и кормщика Бьерна. Кормщик был родом из Норвегии, но прошлым летом, когда мы сожгли словенское печище и Орм советовал мне избавиться от девчонки-рабыни, Бьерн поссорился с Серой Шкурой и ушел в Гардарику, которую многие называли русью. Уже год он жил в Новом Городе возле Мойского Озера[57] и, по слухам, стал искуснее в своем ремесле Синезубый звал его в поход, но кормщик отказался. Явились только его сыновья.

Мы вышли в море, когда стих северный ветер. Первыми двинулись корабли Синезубого, за ними ярла Ха-кона. Рядом с норвежцем держался Скофти, а меж его драккарами и насадами Уве и Альдрана легко мчалась по волнам наша «Акула». Иногда мы вырывались вперед, и тогда я видел нос «Красного Ворона», — передового корабля Хакона.

Трор был недоволен.

— Белоголовый выбрал бы местечко поближе к конунгу данов, — ворчал он. — Он не согласился бы идти в стороне.

— А я согласился, — беззлобно огрызался я. Доказать Черному, что в дружбе с конунгом сторона — самое лучшее место, было невозможно.

На второй день пути нас застиг туман. Ночью он тянулся над самой водой, и по свету факелов мы легко находили соседние корабли, но поутру факелы затушили, и все скрыла густая белая пелена. Кормщики окликали друг друга, кто-то трубил в рог, кто-то стучал по щитам, и я приказал остановиться.

— Мы, как трусы, окажемся позади всех! — досадовал Трор, и на сей раз я не стерпел:

— Хочешь очутиться на дне с пробитым бортом?! Или не понимаешь, что в тумане мы можем наскочить на соседний драккар и тогда уже вовсе не дождемся битвы?! Не скули, как побитый щенок, а умей ждать!

Трор притих. Он понимал мою правоту. Ждать пришлось долго, а когда ветер разогнал туманные клочья, я обнаружил, что мы не одни. Неподалеку, ближе к скалам, мирно дрейфовали насады сыновей Бьерна. Уве помахал мне рукой, и мы сблизились.

— Проклятый туман, — недовольно буркнул он. — Из-за него мы опоздаем…

Парень говорил так, словно торопился увидеть нечто занимательное. Уве и его брат еще ни разу не побывали в бою, да и насады были не их собственные, а отцовские.

Бьерн имел много кораблей и славился своими умением проводить их через самые опасные проливы, но он не любил воевать. Он успешно торговал со всеми, от русов до узкоглазых желтых шинов, и, если приходилось, отстаивал свое добро с мужеством настоящего викинга, но редко нападал первым. Не позволял воевать и сыновьям. В хирде Хакона поговаривали, будто Уве и Альдран взяли отцовские насады без его позволения, но я не очень-то верил этим слухам. Взять корабли тайком — было все равно что украсть их, а красть у родного отца не стали бы даже последние твари…

— Где отец-то? — когда насад Уве оказался рядом, поинтересовался я. Он поморщился:

— Торгует где-то… Трус! От такого похода отказался!

— Зря ты так, — возразил я. — Орм говорил, что Бьерн — один из самых храбрых людей, кого он когда-либо встречал.

— «Храбрый, умный, удачливый». — Уве досадливо отмахнулся. — Все так говорят, а по мне — уж лучше бы его вовсе не было!

Второй насад подошел к нам, примкнул бортом, и Альдран с ходу влез в разговор:

— Смелый, говоришь? Вон какие дела творятся, все пошли против сыновей Гуннхильд, все хотят вернуть свои земли, а он отправился в Валлию[58] на торг! «Кто, — говорит, — весло на меч меняет, тот от меча и погибает…»

Я покачал головой. Слова Бьерна были чистой правдой — воины редко умирали в собственной постели, — но объяснять это заносчивым парням не стал. Придет время, и они сами во всем разберутся.

К вечеру мы догнали остальных. Хакон издали вскинул руку в приветствии. Я махнул в ответ и, обогнув драккары Скофти, встал с краю. А вскоре пришло послание от конунга данов. Синезубый приказывал направляться в Хальс и там поджидать отставшие в тумане корабли. Я послушно развернул «Акулу». Следом потянулись насады сыновей Бьерна.

Мы уже подходили к Сторожевым скалам у Хальса, когда из береговой бухты вышло, тяжело груженное судно. Это был торговый кнорр[59]. Я видел такие у словен русов и эстов. За ним спешили маленькие, проворные как ящерки, челноки-аски[60]. Заметив нас, торговое судно остановилось, а затем с невиданной сноровкой развернулось носом к кораблям Хакона. Аски отважно выстроились перед ним. Я поморщился. Возможно, раньше торговцам следовало нас бояться и готовится к бою, но нынче у нас были дела поважнее, чем воевать с мирным насадом. На драккарах Хакона перевернули щиты белой стороной[61]. Я приказал сделать то же самое, и, обрадовавшись нежданной удаче, кнорр быстро поплыл мимо нас. Гребцы — сильные темноглазые мужики, мощно налегали на весла, а кормщик даже махнул нам рукой, будто желая доброго пути.

— Что это они творят? — раздался недоуменный голос Льота. Я повернулся. Он указывал на насады Уве и Альдрана. Их щиты тоже были перевернуты, однако, словно желая захватить встречного торговца в клещи, они быстро расходились. Я вцепился пальцами в борта. Должно быть, братья ополоумели, налетая на пропущенный Хаконом корабль! Заметивший их кнорр остановился. Кормщик слегка привстал со своего места, нахмурился и, вдруг резко изменив курс, двинулся навстречу кораблям Уве и Альдрана. Аски растерянно закачались на волнах.

— Что они делают?! — вскрикнул Трор и вскочил со скамьи. Воины Хакона тоже покинули свои места и столпились у бортов, но, вероятно, они знали больше нашего, потому что отчаянно кричали и размахивали руками.

Первым напал Уве. Торговец подошел к нему слишком близко — так обычно подходят для разговора, а не для боя, но Уве напал. Его воины посыпались на палубу чужого корабля. Я фыркнул. Кнорр был обречен. Малы-ши-аски спешили на помощь, но им наперерез шел большой корабль Альдрана.

— Да что же… — растерянно прошептал Трор и смолк. Теперь уже никто и ничего не мог изменить. Воины Уве вовсю рубились на носу торговца, а те отступали к корме. Похоже, вождем у них был кормщик, и, казалось, он сдерживал своих людей. Бедняга не ожидал нападения и то поднимался со скамьи и хватался за меч, то вновь опускался на нее. Уве разрешил его сомнения. С коротким вскриком он перепрыгнул на кнорр, метнулся к кормщику и всадил нож в его бок. Тот попятился и выхватил из-за пояса топор.

— Ты сам захотел этого! — крикнул он. На корабле Хакона смолкли. Словно птица, топор кормщика взлетел вверх и опустился на плечо Уве. Тот согнулся. По его пальцам побежала кровь. Издали я видел расплывающееся по рубахе красное пятно. Кормщик оттолкнул врага древком топора и отступил.

— Чего не добивает?! — возмутился Трор. Я пожал плечами. Откуда мне было знать, что творилось в голове странного торговца?

вернуться

57

Древнее название Ильмень-озера.

вернуться

58

Уэльс (Англия).

вернуться

59

Тип торгового судна Х века.

вернуться

60

Скандинавские челноки, сделанные из ствола одного дерева.

вернуться

61

Щиты викингов укреплялись по борту корабля и как бы наращивали его. Одна сторона щитов была ярко окрашена, другая оставалась белой. Перевернуть щиты белой стороной означало показать свои мирные намерения.

— Все равно они его завалят, — решил Трор. — Вон Альдран подбирается…

Насад Альдрана уже отогнал мелкие суденышки и теперь, как большой голодный и трусливый пес, подходил к торговому кораблю с кормы. И тут я решил вмешаться. Мне не было дела до торговца, но двое на одного да еще обманом?!

— Все на весла! — крикнул я. — Скол, держи к насадам!

«Акула» рванулась вперед. Стоя на носу, я видел, как на обреченный кнорр принялись прыгать воины Альдрана, а оба брата насели на беднягу кормщика. Он словно проснулся — движения стали ловкими и уверенными, но было уже слишком поздно.

— Не успеем! — крикнул Льот. Я и сам видел, что не успеем, но останавливаться не хотел. Сбоку медленно разворачивались драккары Хакона. Чего хотел ярл — преградить нам путь или защитить отважного торговца? Но как бы там ни было, Уве нарушил его приказ…

Кормщик торгового корабля что-то выкрикнул. Его воины плотно сомкнулись плечами и освободили узкий проход. Кормщик пробежал по нему, перепрыгнул через борт и повис на носу вражеского корабля. В руке оу сжимал топор, а в зубах короткий железный клин.

— Сорвется, дурак! — взвизгнул Льот, но кормщик по-обезьяньи сполз по борту к воде, вытащил клин и мощным ударом вогнал его между досками обшивки. Затем взмахнул топором и, не обращая внимания на рану в боку, рубанул по едва выступающему из воды клину. Тот скрылся. Аски подобрались поближе, и с них полетели стрелы.

Почуяв неладное, воины Альдрана закричали и кинулись к смельчаку. Кто-то попытался спихнуть его копьем, но не дотянулся и сам упал с простреленной грудью. Теперь я уже понимал, на что решился кормщик. Под прикрытием своих стрелков он попросту пытался потопить врага! Однако хирманны Уве тоже разгадали его замысел, и он едва успевал уворачиваться от вражеских ножей и дротиков.

— Льот, Варен! — приказал я. Льот улыбнулся и вскинул лук. Стрела вонзилась в спину одного из людей Уве. Он охнул и полетел в воду. Льот снова прицелился. Обнаруживший неожиданную поддержку кормщик удвоил усилия. Я не понимал — как он держался там, но его топор взлетал и опускался, а вода гудела в такт ударам, словно в подводном царстве Эгира тревожно звонил колокол. И морской великан услышал! Насад Альдрана качнулся, воины завопили, бросили мечи и принялись черпать хлынувшую в пробоину воду. Бесполезно… Проделанная кормщиком дыра была слишком велика — даже я видел бьющий из нее фонтан. С Альдраном было покончено. Кое-кто из его хирда пытался спастись и прыгал в море, но с ними тут же расправлялись подоспевшие аски.

Увидев гибель старшего брата, Уве струсил. Его воины побросали уже захваченную добычу и побежали на свой корабль. Зрители засвистели и заулюлюкали, и даже Льот не удержался от презрительной насмешки, а я смотрел только на кормщика. Он оттолкнулся от тонущего корабля и теперь плыл к своему судну. По воде за ним следом тянулся бурый след. С кнорра спрыгнули двое пловцов и подтащили кормщика к борту. Дружеские руки подхватили его и вытащили на палубу. Я думал, что кормщик тут же упадет, но он выпрямился и указал на корабль Уве, который спешил отойти.

— Не выйдет, — усмехнулся я и рявкнул: — К бою! Весла улеглись на палубу, а щиты дружно брякнули и показали Уве свою яркую раскраску. Он повернул к одному из драккаров Хакона.

— Уйдет! — вздохнул Трор, но, удивляя меня, воины ярла тоже перевернули щиты. Хирдманны Уве завопили. Они оказались в ловушке. Одни… Без друзей… Уве вышел на нос и, показывая, что сдается, бросил меч в воду. Один из драккаров Хакона зацепил его насад крючьями и подтащил за собой к торговому кораблю. Я тоже подошел поближе.

Кормщик лежал навзничь на спине, но его глаза были еще открыты. Хакон перепрыгнул на кнорр и склонился:

— Что сделать с твоим врагом?

Тот перевел на него тяжелый взгляд:

— Отправь его к брату.

— Не передумаешь?

Я удивился. Зачем Хакон задавал этот вопрос? Хотел сберечь жизнь Уве? Но к чему жалеть подлого юнца?

— Нет, не передумаю. — Кормщик медленно повернул голову. Его затуманенные болью глаза скользнули по моему лицу:

— Тебе… обязан…

Я хмыкнул. Он и сам неплохо справился. Однако кормщик упрямо повторил:

— Тебе! — И уже тише добавил: — Возьми… Что захочешь… В подарок…

Он закрыл глаза. Его люди притихли, а Хакон приложился ухом к неподвижной груди:

— Жив. Вам лучше вернуться в Хальс под моей защитой.

Из толпы торговцев выступил кряжистый угрюмый мужик с русой бородой и пронзительно-синими глазами.

— Нет, — ужасно коверкая датскую речь, сказал он. — Бьерн не приказывал этого. Он велел идти в Ладогу.

— Он не доживет, — возразил Хакон, но русобородый упрямо мотнул головой:

— На все воля богов… — А затем обернулся ко мне и указал на прикрывающие товар шкуры: — Возьми подарок, урманин. Не обижай Бьерна!

Я неохотно перепрыгнул на кнорр. Что я мог взять у кормщика? Я помогал ему не ради корысти, поэтому, не глядя, откинул край одной из шкур и шлепнул ладонью по чему-то мягкому:

— Беру это!

— Не это, а эту, — поправил русобородый. — Добро… Я взглянул на подарок и отшатнулся. Под шкурой, забившись в тюфяки тканей, сидела рабыня! Костлявая, темноволосая, черноглазая девка с узкими плечами и смуглой кожей. Хорошо, хоть не старая… Изображая признательную улыбку, я подхватил рабыню и перекинул ее на «Акулу». Девка шлепнулась на настил, заскользила по нему и, ткнувшись головой в дальнюю скамью, едва слышно пискнула. Трор приподнял ее, вгляделся и расхохотался:

— Хорош подарок! Такую и приплатишь — не возьмут!

На кнорре не ответили. Сосредоточенные угрюмые люди убрали трупы, увязали разбросанные товары и сели на весла. Русобородый занял место Бьерна, и кнорр пополз в море. За ним заскользили аски.

Им вслед раздался стук топоров. Воины Хакона деловито крушили насад Уве. Тот стоял на корме и постыдно умолял уходящих торговцев не топить его в море, но никто из них даже не обернулся. Провожая их восхищенным взглядом, Трор зацокал языком:

— Какие воины! Только этот их вожак долго думал…

— И ты бы думал, — резко повернулся к нему Ха-кон, — прежде чем отправить в царство Эгира собственных сыновей!

Лишь тогда я понял странное поведение Уве с Альдраном и нежелание кормщика драться! Вероятно, слухи об украденных кораблях были не просто слухами, а неудачливые воры налетели на собственного, ограбленного ими же отца и решили от него избавиться. Их было двое, а он один… Только Орм недаром называл Бьерна лучшим из воинов…

Я еще долго смотрел на исчезающий за скалами кнорр Бьерна. Хотелось бы еще раз увидеть его, но вряд ли кормщик выживет. Ладога далеко. Для Бьерна даже дальше, чем прекрасная Вальхалла…

Спустя пару дней после встречи с Бьерном мы достигли берегов Норвегии. Недалеко от входа в большой извилистый фьорд конунг данов позвал Хакона. Я отправился с ярлом.

— Мои люди донесли что в Тунсберге[62] стоит какое-то войско! — взобравшись на нос своего драккара, крикнул Синезубый. Ярл пожал плечами:

— При чем тут я? Пошли разведчиков, пусть получше узнают, что за люди там собрались и кого они ждут. Хочешь, я отправлю туда своих хирдманнов?

Конунг удивленно взглянул на него, и Хакон пояснил:

— Мои люди знают эти места. Если там стоит войско сыновей Гуннхильд, они сумеют улизнуть тайными тропами.

Что-то в голосе ярла насторожило меня, но Синезубый мотнул головой:

— Добро, Хакон, но я первым хочу услышать, какие вести принесут твои разведчики.

— Как велишь, конунг!

Весла поднялись, уперлись в борт конунгова драккара, толкнулись от него, и корабль ярла дал задний ход. Я тоже не стал задерживаться. Хакон что-то замышлял… Словно догадываясь о моих подозрениях, на «Вороне» стали табанить. Он поравнялся с «Акулой», и Хакон махнул мне рукой. Догадливый Скол подвел «Акулу» бортом и перекинул весло. Я перебежал на «Ворона», спрыгнул возле ярла и сразу огляделся. От Хакона можно было ожидать чего угодно, от дружеских объятий до удара в спину. Он усмехнулся:

вернуться

62

Город на юго-западном побережье Швеции.

— Не веришь?

— Верю, но в меру.

— Зря. Я хотел предложить тебе кое-что. Он пытался втянуть меня в какое-то грязное дело, я чувствовал это, но с отказом не торопился. — — Что? — коротко спросил я.

— Пошли разведчиками кого-нибудь из своих, — склоняясь к моему уху, прошептал Хакон. — Если они не вернутся, ты попросишь у Синезубого— позволения пойти за ними.

— А ты?

— Мы со Скофти поддержим тебя! Ясно… Хакон что-то задумал и опять пытался загрести жар чужими руками.

— Лучше пусть твои люди не вернутся, — ответил я. — А уж мой хирд поможет тебе их искать. Норвежец нахмурился:

— Но я обещаю — посланцы не пострадают…

— Слушай, ярл, — перебил я. — Однажды из-за твоих замыслов мой отец расстался с жизнью. Я не повторю его ошибку. Не знаю, что ты задумал, что за войско стоит в Тунсберге и вообще стоит ли оно там, но мой хирд уже достаточно послужил тебе. Хочешь, чтоб я пошел с тобой, — пойду, но первым голову в петлю совать не стану!

Такого отпора он не ожидал. Лазоревые глаза ярла широко распахнулись, а губы округлились, словно у обиженного ребенка:

— Ну что ты взъелся?! Не хочешь — не надо. Своих отправлю… Хотя я и сам не знаю, так ли все, как кажется…

«Поэтому и хотел послать моих, чтоб своими не рисковать», — подумал я, но вслух ничего не сказал.

Едва мы отвалили от «Ворона», как с его борта бултыхнулись в воду двое викингов Хакона и короткими гребками поплыли к берегу. Их головы походили на качающихся на волнах чаек — то пропадали меж гребней, то вновь появлялись над ними.

— Что хотел ярл? — Ко мне подошел Трор, но не дождался ответа и завистливо поглядел на удаляющихся пловцов: — Мне бы на их место…

— Хакон и уговаривал заменить их тобою, — честно ответил я. Трор принял мои слова за шутку и довольно загоготал. Я хмыкнул. Черный был отличным воином — ловким, безжалостным и невероятно храбрым, только ума недоставало…

Как и предупреждал ярл, разведчики не вернулись. Мы ждали их до середины дня, но напрасно. Хакон нервничал, кипятился, кружил у берега и наконец направился к Синезубому.

— Мои люди пропали! — даже не сближаясь, завопил он. — Я пойду за ними!

Конунг данов заморгал и развел руками:

— Но ты можешь погибнуть…

— Тогда иди со мной!

Синезубый растерялся. Он не желал отпускать сильного и коварного союзника, но и соваться всем своим флотом в загадочный фьорд не хотел.

— Я погибну, но не брошу в беде своих воинов! — грозился Хакон. Одобряя его слова, хирдманны забренчали оружием. На ближних драккарах загомонили. Синезубый побледнел и махнул рукой:

— Поступай как знаешь…

— Я возьму хирды Хаки и Скофти?

Конунг данов понуро кивнул: не откажешь же полюбившемуся всем смельчаку в столь малой просьбе…

Хакон собирался так, словно шел на смерть, и по кораблям уже поползли слухи о его бесстрашии и скорой гибели, однако он сам ничуть не походил на обреченного…

— Я иду за своими разведчиками, — поравнявшись с «Акулой», крикнул он. — Конунг разрешил взять твой хирд.

— Как ты и хотел?

Он скрыл довольную-улыбку:

— Как я и хотел…

Прощально качнув кормой оставшимся в заливе кораблям, «Акула» вошла во фьорд. Рассыпая над водой яркие блестящие радуги, гребцы Хакона и Скофти взмахивали веслами, и, повинуясь их рукам, драккары плавно скользили мимо одинаково серых, поросших низкими деревьями и кустами валунов.

— Что-то тут неладно, — тоскливо сказал Трор. Я промолчал. Мне тоже не нравилась унылая тишина фьорда, однако кто полезет воевать с ярлом, за спиной которого море рябит кораблями датского конунга? Если только это не задумано самим Хаконом…

— А все-таки… — опять начал Черный и не договорил. Потрясая оружием, на горбы валунов выскочили люди. Много, очень много людей. Они выползали из скальных трещин, черными точками усеивали дальние склоны, бежали вровень с кораблями ярла и что-то кричали.

Один высокий тучный мужик с темными волосами и красным щитом скакал совсем близко. Задыхаясь от воплей, он перепрыгивал через камни и почти не отставал от «Акулы».

— Эй-хо! — рявкнул я на гребцов. Те налегли на весла. «Акула» обогнала тучного норвежца. Его рука взлетела вверх, в ней сверкнуло лезвие топора…

— Берегись! — вскрикнул Трор, а Льот отбросил весло, выхватил стрелу и прицелился. Я вышиб лук из его рук:

— Послушай, что они кричат!

Льот вслушался, облегченно вздохнул и опять взялся за весло.

— Хакон! Хакон! Хакон! — неслось с берега. Норвежцы приветствовали своего вернувшегося ярла.

На миг остановившиеся драккары вновь заскользили! вперед. Хакон помахивал рукой, однако щита не опускал. Не верил… Теперь мне стали понятны его намерения. Еще в Дании я слышал, будто он тайно послал гонцов в Норвегию, но не ожидал, что на клич опального ярла соберется такое огромное войско. Сюда явились все недовольные сыновьями Гуннхильд. А их было много — бондов довели скупость Серой Шкуры и неурожайные годы. Доверенные гонцы Хакона уже разнесли по всем фьолькам историю о том, как мудрый ярл заманил Серую Шкуру в западню и избавил норвежцев от неугодного богам конунга. Хакон прекрасно знал, что за рать стоит в Тунсберге, но не желал открывать глаза Синезубому. Датчанин мог рассердиться и заподозрить обман, а в море он был опасен. Иное дело в узком, фьорде, среди преданных ярлу норвежцев… Тут у Хакона было преимущество и в людях, и в припасах. Теперь Синезубому придется мириться с любой прихотью хитрого ярла.

После Тунсберга Хакон уже не вышел в море, а отправился на север сушей. Теперь у него было собственное войско, и он не нуждался в поддержке конунга данов.

— Пойдешь со мной? — спросил он. Я отрицательно помотал головой и покосился на скорчившуюся на корме темноволосую рабыню — бесполезный подарок отважного Бьерна. От страха девка потеряла голос: только скулила да пыталась забиться под скамью. От такой ни толку, ни прибытку…

— Не люблю сушу, — ответил я ярлу. — А вот девку эту возьми…

— Неладно подарок передаривать, — хмыкнул он.

— А я не передариваю, я на время даю!

Хакон обрадовался:

— Верно! А зимой я буду в Нидаросе, так приходи. Заодно и девку заберешь…

— Там будет видно, — усмехнулся я. На том мы расстались…

Синезубый сам явился на «Акулу» за новостями. Ему очень не понравилось, что Хакон собрал собственное войско. Конунг данов надеялся посадить ярла в небольшом фьольке и брать с него дань, а выходило, что, не спрашивая совета и указа доброго друга-датчанина, Хакон подмял под себя почти всю Норвегию.

— Я отдам в его власть семь фьольков, — хмуря брови признал конунг данов. — А Гренландцу отдам Вингуль-мерк, Вестфольд и Агдир[63].

Я пожал плечами. Харальду не оставалось ничего другого. Гренландец был племянником Серой Шкуры и имел на Норвегию куда больше прав, чем Хакон, однако ни он, ни конунг данов не отважились ввязываться в ссору с могущественным ярлом. Гренландец удовольствовался саном конунга, отданными ему землями и пошел в Агдир. Мой хирд провожал его. Нового конунга в Агдире встречали совсем иначе, чем ярла в Тунсберге. Бонды дивились его молодости и уступчивому нраву, а между собой именовали наивным мальчишкой.

Мы оставались в Агдире все лето, а осенью я вспомнил о приглашении Хакона и честно сказал хирду, что не желаю идти домой. Что меня там ожидало? Красивая, но уже давно забытая жена да ленивые братья… Разве можно сравнить эту тихую, скучную жизнь с той, что бурлила возле Хакона?! По слухам, ярл уже добрался до своего Трандхейма и собирался остаться на зиму в самой большой усадьбе этого фьолька — Нидаросе.

— А я бы хотел побывать дома, — неуверенно возразил Трор, но, услышав о том, какое сытное и вольное житье ожидает нас в Нидаросе, притих и кивнул: — Вообще-то можно и там зимовать… Я не против.

вернуться

63

Небольшие области на южной оконечности Норвегии.

А спустя десять дней мы были уже в Нидаросе. Хакон обрадовался нашему приходу. Сияя улыбкой, ярл встретил меня на берегу и повел в свою избу.

— Девку твою не обижали. Сам следил, — довольно похлопывая меня по плечу, заявил он по дороге. Я не понял. О какой девке говорил ярл? Об Ингрид? Но что моей жене делать в Норвегии?!

— Она сперва молчала будто рыба и по углам жалась, — продолжал Хакон. — А потом я ее отдал в работу к Ральфу, сыну Скуди. Он рачительный хозяин и достойный человек — сохранил твое добро… Да сам погляди…

Я проследил за рукой ярла.

Возле скотного загона спиной ко мне стояла невысокая , худая девка. Она старательно трясла над свиными кормушками большое корыто с желудями и корой. Тонкая кора прилипала к днищу и не высыпалась, но упрямая рабыня не оставляла своих попыток. Почувствовав мой Пристальный взгляд, она обернулась, ощупала меня пытливыми темными глазами и побледнела. Теперь я узнал подарок Бьерна и поморщился:

— Выжила…

Рабыня была мне совсем ни к чему. Она пригодилась бы матери или братьям, но не мне…

— Ты не спеши ее продавать, — посоветовал Хакон. — Я и сам вижу, что ни в постель, ни в работе она негодна, но зачем-то же она понадобилась Бьерну? Он ее издалека вез, берег… Глядишь, на что-нибудь да сгодится. Поглядим. Зима-то длинная…

Я вздохнул. Что ж, может, и впрямь подождать до лета, а там продать эту тощую какому-нибудь бонду. Хотя бы тому же Ральфу…

Словно услышав мои мысли, рабыня опустила корыто, сложила руки у груди, а потом медленно поднесла их ко лбу и поклонилась.

— Признала! — расхохотался Хакон и потянул меня к низкой, изрезанной рунами двери. Внутри мой хирд ждали старые друзья, накрытые столы и мягкие ложа. На пиру Хакон вспоминал сыновей Гуннхильд и смеялся.

— Мать Конунгов пыталась собрать войско, — рассказывал он. — Но на ее зов явились лишь старые бонды да нерадивые пастухи. Тогда она очень испугалась и уговорила сыновей сбежать морем на запад.

— Куда?

— На Оркнейские острова. Должно быть, к сыновьям Торфинна Раскалывателя Черепов, — обсасывая косточку молодого ягненка, гордо заявил ярл. — Они туда и раньше бегали.

— Плохо, — сказал я. — Лучше было бы их убить. Ярл небрежно махнул рукой:

— Еще успею…

Но я видел, что его весьма заботят сыновья Гуннхильд. После смерти Серой Шкуры их осталось всего двое — Рангфред и Гудред, но и они грозили ярлу крупными неприятностями.

Однако в эту зиму все складывалось как нельзя лучше — рыбаки говорили, будто никогда еще не ловили так много сельди, а ранние всходы посевов обещали богатый и обильный урожай. Лишь весной с юга страны пришли дурные вести. Их доставил бонд из Мера. Когда парня принесли к Хакону, одежда на нем висела грязными клочьями, ноги кровоточили, а где-то в .животе хлюпала скопившаяся кровь. Он был ранен в пах.

— Рангфред-конунг… Разоряет… Южный Мер… — прошептал он перед смертью. Хакон помрачнел. Он не ожидал сыновей Гуннхильд так скоро.

Мне же порядком надоело сидеть без дела на берегу.

— Я пойду с тобой, — заявил я Хакону. Он кивнул:

— Я щедро поделюсь и добычей, и славой, — и велел послать по стране ратную стрелу.

Пока мы двигались по фьорду, а затем на юг, вдоль Ромсдаля и островов к мысу Стад, к нам присоединялись друзья Хакона. Неподалеку от мыса нас догнали корабли Скофти. Этой зимой Скофти стал одним из лучших друзей ярла, и я знал почему. Хакон не скрывал что собирается жениться на его белокожей сестре Торе, но и не спешил. А пока он думал, Скофти лез вон из кожи, чтоб ярл не отказался породниться с ним. Он был ушами и глазами Хакона, поэтому заслужил прозвище Скофти Новости.

— Рангфред стоит возле мыса Стад. На юге, — сказал он, и мы пошли к мысу. Первым врага заметил глазастый Льот.

— Рангфред! — указывая на летящие над водой чужие паруса, завопил он.

— Проклятие!

Я и впрямь не жаждал встретить Рангфреда в столь неподходящем для битвы месте. Течение несло корабли к берегу, и лишь старания гребцов удерживали их в стороне от опасных мелей. Что же будет, если мы перестанем грести и кинемся на врага? Скорее всего налетим на скалы…

Но люди Рангфреда приготовились к бою. У него было меньше кораблей, чем у нас, однако все большие. Один из драккаров Рангфреда попросту протаранил маленькую, недавно примкнувшую к Хакону лодку. Жалобно застонав, она завалилась набок. За борт посыпались люди.

— Тем мастерам, что эту… делали, руки бы пообрывать! — глядя, как отчаянно пытаются спастись уцелевшие воины, взъярился Трор. А протаранивший лодку драккар пер прямо на нас. На его носу грозный Морской Змей грыз свою же шею. Острые зубья торчали в стороны, словно желая прокусить наш борт. Черный напрягся, подхватил крючья, но «Акула» была слишком мала для подобной схватки.

— Брось! — завопил я Трору и, обернувшись к остальным, выкрикнул: — Все на весла! Скол, разворачивайся!

Мой отец хорошо обучил своих воинов. Они могли не понимать замыслов хевдинга, но приказы исполняли беспрекословно. Потом на берегу налетали с вопросами и укорами, но в бою не тратили время на пустую болтовню. В битве смерть и жизнь хирда были лишь на моей совести…

Варен разрубил канаты, связывающие «Акулу» с драккарами Скофти. Скол крутнулся, налег на руль и гаркнул… Весла вспенили воду.

— Хэй-я!

Драккар Рангфреда был уже совсем близко. Ожидая столкновения, на его носу с крючьями в руках стояли воины. Я сжал зубы. Если не успеем ускользнуть, нас перебьют, словно малых котят. Убрать весла и с ходу начать битву будет очень непросто.

— Хэй-я!!! — выкрикнул я еще раз.

«Акула» скрипнула и дернулась. Мышцы на руках Трора вздулись огромными буграми. В воздухе пронзительно засвистели крючья, и, вторя их свисту, завопили мои воины. Ловко, словно живая морская хищница, «Акула» выскользнула из-под самого носа драккара, лишь раздразнив его своим красиво изогнутым бортом. Крючья пошлепались в воду. Два или три царапнули по доскам настила и соскочили. Тяжелый драккар на всем ходу промчался за нашей кормой и заскрежетал, налетев днищем на подводные скалы.

Я огляделся. Почему-то бушующая вокруг битва показалась смешной и нелепой, как детские игры в пыли. У входа в пролив дрались Хакон и Рангфред. Их могучие корабли стояли нос к носу. Летели стрелы, блестели мечи и мелькали топоры, но крики доносились редко — их заглушал шум прибоя.

— Вон тот. — Черный Трор указал мне на еще один драккар Рангфреда. Я пригляделся. Можно было попробовать сцепиться с ним, но течение… И тут я понял, почему битва показалась игрой, — сильное течение несло корабли к берегу, и иногда, забывая о врагах, противники дружно садились на весла и старательно отводили корабли в море, чтоб вновь начать бой подальше от опасных скал.

— Оставь, — махнул я Трору. — Идем к Хакону.

Варен разрубил канаты — в бою корабли викингов часто связывались канатами за форштевни: это помогало держать строй, служило профилактической мерой против дезертирства и паники, а также препятствовало прорыву кораблей противника в тыл. Суда связывались вместе по четыре-пять и при атом передвигались за счет гребли на судах.

Он помрачнел, но спорить не стал. Увиливая от ищущих боя кораблей Рангфреда, мы благополучно преодолели пролив. Увидев нас, Хакон обрадовался. Он уже устал сражаться и с врагом, и с течением. К тому же его драккар был куда меньше Рангфредова.

— К берегу! — крикнул я. — Иди на сушу, ярл! Что-то тонко свистнуло. Не разбираясь что, я вскинул щит. Стрела вонзилась в него и застряла, покачивая неуклюжим древком. Я обломил его и вновь указал Ха-кону на берег. Занятый упорно наскакивающим на него рыжим толстяком, ярл слегка кивнул.

— К берегу! — велел я, Трор вскочил:

— Бежать?! Никогда мы не бегали от врага! Спорить не хотелось да и не было нужды. Когда глаза Трора горели таким огнем, он уже не понимал человеческой речи. Я с силой толкнул Черного на скамью:

— Греби к берегу, Медведь!

Он зарычал и взялся за весла.

Как Скол провел «Акулу» мимо скрытых под— водой обломков скал — не знаю, но едва днище заскрежетало о мель, мы выскочили. Холодная вода доходила до подбородка и заливалась в рот. Отплевываясь и отфырки-ваясь, мы потянули драккар на сушу. Рядом по приказу Хакона воины Скофти Новости тащили на берег свои корабли, а сам ярл, кое-как отделавшись от крупного противника, спешно шел к мелям. Рангфред кружился возле, но броситься в погоню не отваживался. Тяжелые корабли сына Гуннхильд не прошли бы меж острых и частых выступов скал. Выстроившись в прямую линию, они бесцельно мотались вдоль берега. Изредка оттуда доносились ругательства или летели стрелы, но особого вреда они уже не причиняли.

Разбрызгивая воду, ко мне подбежал Хакон:

— Строй людей на берегу. Я размечу поле и вызову Рангфреда на бой.

— Он не пройдет, — покачал головой я. — Застрянет. Хакон улыбнулся. На круглом мокром лице ярла радостно вспыхнули голубые глаза:

— Не пройдет — найдет славу труса! Строй людей! Да, Хакон был умен! Молва назовет трусом именно Рангфреда, а не его. Ведь ярл не отказывался от боя, ну а что кораблям Рангфреда попросту не протиснуться между выпирающими из воды валунами, никто и не вспомнит…

Однако приказ ярла я выполнил. Плечом к плечу мои хирдманны встали в общий строй. На мелководье лучники все еще лениво перестреливались с ходящими вдоль берега кораблями. Как волки вокруг ослабевшей, но еще опасной добычи, они рыскали у скал до самой темноты и даже позже, когда по воде заиграли лунные блики, а неподалеку от вытянутых на камни драккаров вспыхнули факелы. Но тогда уже всем стало ясно, что Рангфред откажется от боя.

Трору надоело держать строй. Он прихватил лук Льота и отправился к лучникам.

— Хоть постреляю, — недовольно пробурчал Черный. Я не стал его останавливать. Пусть хоть так выпустит злость, иначе затеет бучу на корабле, и, кто знает, чем и кому отольется его недовольство.

Теперь для устрашения выпускаемые стрелы поджигали. Красивые хвостатые вспышки взлетали в воздух, расчерчивали яркими дугами темное небо, шлепались в воду и с шипением шли на дно. Я махнул рукой и уселся на землю. О схватке можно было забыть и спокойно выспаться. Если Рангфред все-таки решится на вылазку, он будет самым большим дураком, которого я встречал в своей жизни.

Он не был им. К утру его последний корабль покинул прибрежные воды. Сопя и отдуваясь, мы стянули «Акулу» с пологого валуна. Я стоял чуть в стороне и глядел, как люди Хакона толкают в море свои драккары. Ярл был недоволен. Он притворно улыбался, но по его душе царапали острые когти злости.

— Ты еще успеешь убить его, — утешил я. Хакон обернулся, покосился на угодливо вертящегося рядом Скофти и зло оскалился:

— Рангфред завладел всеми землями к югу от мыса Стад! Моими землями! Я проучу этого выродка!

Впервые я видел его ненависть, и впервые он не прикрывал ее ложью. Должно быть, долгие годы вражды с детьми Гуннхильд не прошли для ярла даром.

— Ты теряешь рассудок, — упрекнул я. Злость покинула лицо Хакона, его голубые глазки засветились:

— Ты слишком умен для берсерка, Хаки. Слишком умен, а значит, слишком опасен.

Он на самом деле боялся, но, пожалуй, и понимал меня лучше других. Да и я угадывал мысли норвежца так, словно был его родным братом. Я не верил ему и восхищался им.

— Я хуже берсерка, Хакон, — сказал я. — Орм был прав — я стал совсем другим. Он думал, рана отнимет у меня силу, но вышло иначе, и теперь, обретая силу Одина, я уже не утрачиваю разума.

Ярл замолчал, задумчиво поглядел мне в глаза и негромко признал:

— Это неплохо для воина, но…

Его корабль накренился и пополз в воду. На ходу запрыгивая на борт, воины загомонили. Догоняя их, ярл обернулся:

— Но боги ничего не дают даром, Хаки! Помни: ничего не дают даром!

Наверное, то же самое сказал бы мой отец.

Бонд пришел ко мне утром.После битвы с Рангфредом мы вернулись в Трандхейм, и зимой ярл все-таки женился на сестре Скофти Новости. Прежде чем разделить с ней ложе, он дал большой пир. Столы ломились от яств, а котел для пива был огромным, как тот, в котором много лет назад утонул Фьельнир, сын Ингви Фрейра. Всю ночь мы пили и слушали песни скальдов, поэтому утром я проснулся с шумом в голове и в дурном настроении. А тут еще и этот бонд!

Почесываясь и потягиваясь, я вышел из шатра и по взгляду нежданного гостя почуял недоброе. Бонд был маленький, кряжистый, с ладонями-лопатами и светлосерыми, незаметными из-под кустистых бровей глазами.

— Какое дело привело тебя, Ральф? — спросил я.

— Забери свою рабыню, хевдинг!

Мне не понравились тон бонда и его резкие слова. Куда мне девать эту никчемную рабыню? Без забот о ней голова раскалывалась…

— Послушай, Ральф, — предложил я. — Если она провинилась, накажи ее сам. Девка меня не интересу. — И, считая разговор оконченным, собирался уйти, но бонд решительно возразил:

— Мне она тоже не нужна, хевдинг! Она — твоя! Если ты не хочешь разобраться с ней, я потребую тинг решить ее судьбу!

Я замер. Тинг?! Чтоб все увидели, что я сам не могу наказать ее за проступок?! Ну уж нет!

— Ладно, бонд, — вздохнул я. — На что ты жалуешься?

— Жалуюсь? Я?! — Он криво усмехнулся. — Я не жалуюсь, хевдинг! Никогда не жалуюсь… Не жаловался, когда наш ярл попросил у меня приюта для твоей рабыни, и когда он пообещал забрать ее, как только ты вернешься, и, когда, вернувшись, ты попросту забыл о ней…

— Ладно, — прервал я. — Чего ты хочешь?

Бонд потер ладони:

— Немногого, хевдинг. Забери ее.

Я сжал кулаки. Не знаю, чем допекла беднягу бонда темнокожая девка, но забирать ее мне не хотелось. Куда ее деть? Да еще поползут слухи о том, что Ральф отказался от рабыни. Кто тогда ее купит? А время походов уже близко, и драккары у берега устремили носы в морю, словно готовые взлететь птицы…

— Слушай, Ральф, — я миролюбиво потрепал бонда по плечу, — подержи девку до лета. Если она такая никудышная работница, что лишь даром поедает твою рыбу, я заплачу за ее прокорм, но пусть все это останется между нами. Мне нужно продать ее прежде, чем уйти в море-Бонд коротко рассмеялся. Его лицо собралось мелкими складочками, а потом вновь разгладилось:

— Нет, хевдинг! Я ни дня больше не продержу ее на своем дворе! И продавать не советую — лишь врагов наживешь. Пожалуй, будет лучше всего, если ты ее убьешь.

Я так удивился, что забыл про головную боль и ломоту в теле. Ральф слыл добрым человеком… Чем же моя рабыня довела его до подобного совета?.

— За что ее убивать? — спросил я.

Бонд огляделся, задумчиво почесал голову и корявым пальцем поманил меня поближе. Я склонился и поморщился. Исходящий от бонда запах навоза и скотьего пота напомнил о братьях…

— Послушай меня, хевдинг, — понизив голос, заговорил Ральф. — Не мое дело, где ты раздобыл эту девку, а только она — колдунья. Верно говорю!

Я вздохнул и отодвинулся. Все понятно. Зимой умер младший сын Ральфа, и у бедняги помрачилось в голове. Раньше он никогда не встречал женщин с темными глазами, волосами и кожей, вот и свалил свою беду на колдовские чары чужой рабыни.

— Ты не качай головой! — обиделся он. — А выслушай и подумай! Конечно, если не желаешь, чтоб о твоей девке узнал тинг.

Я не желал. Бонд усмехнулся:

— То-то… Так вот, слушай. Когда Хакон привел ее, я обрадовался: ожидались хорошие урожаи, да и скотина расплодилась, и мне не мешали лишние руки в хозяйстве. Однако новая работница ничего не умела — ни присматривать за скотом, ни доить коров, ни кормить свиней. Она не ела то, что едим мы, не спала там, где мы, и все время пела какие-то чужеземные песни. Песни нравились моему маленькому Скуди, и я взял рабыню в дом. Она играла со Скуди, пела ему, и с каждым днем Скуди становился все спокойнее и тише. А вскоре затих навсегда… После похорон жена долго плакала, а потом позвала меня и сказала: «Эта странная рабыня своими песнями накликала несчастье! Они — вовсе не песни, а какие-то заклинания! Сходи к ярлу и расскажи ему обо всем!» Я не поверил бабе, но пошел к ярлу и попросил его забрать рабыню. «Подожди немного, Ральф, — ответил он. — Скоро придет Хаки Волк и возьмет ее». Поэтому я обрадовался, увидев во фьорде твой драккар. Но ты не пришел за ней. Вместо тебя пришел Хакон. Он сказал, что ты его друг и скоро пойдешь с ним в поход, и попросил оставить твою рабыню еще на один год. Ярл многое сделал для меня, и я согласился, хотя она не перестала петь. Другие рабы говорили, будто она поет трижды в день, всегда в одно и то же время, повернувщись лицом на восток и сидя на коленях. Однажды я сам увидел это. Скажу тебе правду, хевдинг: я испугался и поверил, что она ведьма, но промолчал ради нашего ярла. А вчера я отправил рабыню к новорожденным козлятам. Они родились крепкими и сильными, эти козлята. Она стала их кормить, но едва взошло солнце, упала на колени, повернулась к востоку и запела. Перед ней стояло корытце, и самый маленький козленок стал пить из него. Она пела над этим корытом, а он пил. Мне рассказали об этом рабы. Они боялись за козленка, но не помешали колдунье, только стояли и смотрели. А сегодня я нашел этого козленка мертвым… Если ты не веришь моим словам, хевдинг, сходи и посмотри сам!

Я верил ему. О таком не лгут. Далеко за горами, на севере, жили могущественные колдуньи из рода финнов. Они были удивительно красивы и жестоки. Многие храбрые викинги попадали в их сети, а затем умирали мучительной смертью. Об одном из них, славном Валланди, сыне Свейнгдира, даже была сложена драпа. Кажется, она пелась так:

Ведьма волшбой

Сгубила Валланди,

К брату Вили

Его отправила,

Когда во тьме

Отродье троллей

Затоптало даятеля злата.

Пеплом стал

У откоса Скуты

Мудрый князь

Замученный марой[64]

Но если северные колдуньи не страшили меня, то южная насторожила. О таком колдовстве я слышал впервые и не знал, как с ним бороться. А худшим было то, что из всего предложенного Бьерном богатства моя рука выбрала эту рабыню, значит, таковой была воля богов! Как можно убить дар друга и дар богов?

Бонд, не мигая, глядел мне в глаза и ждал ответа. Я скорчил недовольную гримасу:

— Ты хорошо поступил, Ральф, что не стал болтать о колдовстве. Я заберу рабыню и хорошо заплачу-тебе за молчание.

Широкое лицо бонда расплылось в улыбке.

— Я знал, что мы поладим, — сказал он и указал на темнеющий за валунами лес: — Я оставил твою девку там. Больше не хочу видеть ее в своем доме!

С этими словами Ральф тяжело затопал прочь, а я чуть не взвыл от злости. Проклятая рабыня! Теперь понятно, для чего она понадобилась Бьерну! Она приносила ему удачу — ведь колдунья может призывать не только беды, но и милости богов. То-то он так ловко расправился с кораблем собственного сына! Что ж, если ведьма служила ему — будет служить и мне!

Я выругался и направился к лесу. Узкая тропа сбежала в ложбину, повернула и скрылась в молодом сосняке. Рабыня оказалась там. Бонд привязал ее к дереву, а рот заткнул клочком какой-то ткани. Должно быть, это случилось рано утром, потому что веревки глубоко врезались в тело колдуньи и она уже ничего не соображала, только бессмысленно водила голубоватыми белками и что-то мычала. Под моей ногой хустнула ветка. Рабыня подняла голову. В ее длинных черных космах запутались сосновые иглы. Я вытянул меч. Глаза ведьмы налились слезами. Она испугалсь совсем, как обычная девка. Наверно, боги отзывались лишь на ее песни, а с завязанным ртом много не напоешь…

«Может, просто вырезать ей язык? — подумал я и замахнулся. — Орм говорил, что где-то в Восточных Странах есть такой обычай».

Девка забилась и закрыла глаза. Меч разрезал веревки как раз между стволом и ее телом. Она упала. Я сел рядом на камень и стал ее разглядывать. Ведьма походила на магрибку. Орм рассказывал мне о таком племени. Они жили далеко на юге, почти на краю мира, в Великой Стране Сарацин[65], а в Валланде[66] я сам видел на торгу рабов-магрибов. За них просили смехотворную плату, и Трор позарился на дешевизну, но Орм остановил его. «Они живут только на юге, — сказал он, — на севере они быстро умирают…»

Рабыня пошевелила смуглыми тонкими пальцами. Все-таки она магрибка! Но я никогда не слышал, чтоб среди них водились колдуньи — тамошние правители, халифы, не терпели на своей земле подобной нечисти…

Ведьма приподнялась, огляделась, а потом, поняв, что еще жива, подползла и ткнулась лбом в мои сапоги.

— Зачем ты убила малыша Скуди, сына Ральфа? — спросил я. — Разве Ральф обижал тебя?

Она широко распахнула глаза. В них крылось что-то загадочно-привлекательное. И пахло от нее иначе, чем от наших женщин. Так пахли захваченные в походах чужие дома и вещи.

— Зачем ты убила мальчика?

Она замотала головой и принялась что-то бормотать. Я не понимал ни слова.

— Говори на моем языке, — рассердился я. Она уже две зимы прожила в Норвегии и должна хоть немного знать по-нашему!

— Я никого не убивала, — протяжно, будто выдавливая из горла чужую речь, произнесла она.

— А козленка?

— Не убивала…

Я сплюнул. Хотелось, чтоб ведьма созналась в содеянном, а она предпочитала лгать. Добро… Пусть Трор объяснит ей, какова расплата за колдовство и ложь! Черный отучит магрибку ворожить.

— Вставай, — сказал я. — Пойдешь со мной. Рабыня поднялась и умоляюще заглянула мне в глаза.

— Не надо, — прошептала она. — Я не убивала…

— Умеешь притворяться, тварь! — Я замахнулся. Девка вскрикнула и прикрыла голову руками. Грязная, местами порванная одежда съехала с ее плеча, обнажив руку и часть груди. На темной коже, между локтем и подмышкой, мелькнуло что-то белое. Какой-то знак…

Я задержал ее руку и вгляделся. Она билась и что-то кричала, но меня интересовало только клеймо. Это был выжженный на коже круг с загадочными рунами внутри. Где-то я видел такое же, но где? Рабыня вырвала руку и прижала ее к животу. Ей очень не понравилось, что я рассмотрел ее метку. Мне это открытие тоже не принесло радости. Клейменых рабов никогда не продавали. Значит, девка была беглой, и, купив ее, Бьерн подвергался опасности. Ее настоящий хозяин всегда мог указать на кормщика как на вора. Может, Бьерн не купил ее, а взял в добычу? Но Орм говорил, будто кормщик не любил нападать и грабить. Я покачал головой. Нет, этот день поистине был днем загадок!

Рабыня покорно стояла рядом и тряслась, словно в лихорадке. Чего она боялась? Меня или что по клейму я отыщу ее прежнего хозяина и верну ее? Хотя это было бы неплохо…

— Хозяин…

Я посмотрел на колдунью. Ее губы дрожали, а темное лицо стало пепельно-серым.

— Никому не говори об этом, хозяин, — попросила она. — Я сделаю все, что пожелаешь, только никому не говори об этом…

— Почему?

Я был уверен, что уже видел подобное пятно с такими же знаками…

— Духи. Предки… Они накажут меня. Великий Обо-тала[67] рассердится. И большой бог богатых людей Аллах, который жаждет хвалы, тоже рассердится. Они уже сердиты, потому что ты видел их метку, а я клялась никому ее не показывать…

Даже моего меча она боялась меньше. И чем ее пугали эти неведомые боги? Хотя про Аллаха я слышал. Его почитали на юге, на берегах Моря Среди Земель. Арабы возносили ему хвалу трижды в день и ради этого оставляли все дела.

Я подскочил от внезапной догадки. Трижды в день люди халифа обращались к своему богу и трижды пела странная рабыня! А если она не магрибка, а одна из тех, кто живет в Стране Черных Людей под властью халифа и кланяется и своим, И арабским богам? Тогда подозрения бонда — ошибка и ее песни — вовсе не колдовство, а молитвы! Что еще она могла так упрямо повторять в чужой холодной стране?!

— Значит, боги сердиты на тебя? — поинтересовался я. Теперь не стоило отправлять рабыню к Черному — я догадывался, как управиться с ней и ее колдовством.

— Да, хозяин, — прошептала она. — Смотри. Темный палец рабыни устремился в небо. Я посмотрел, но ничего не увидел. Тучи как тучи. При таких можно и в море выходить…

— Скоро Оботала пошлет злую огненную стрелу, и она убьет духов-предков. Они перестанут охранять меня, пока не возродятся от матери-реки Ойи.

Громовая стрела, вода… Она говорила о дожде! Обо-талой она называла нашего Тора, а Ойей — Фрею! Теперь я понимал ее страх. Опасно сердить громовержца Тора или дарящую урожаи Фрейю…

— Слушай, — сказал я. — Я знаю бога, посылающего огненные стрелы. Я сам из рода детей Одина: я — берсерк. Ты слышала, об этом?

— Берсерк? — Рабыня округлила глаза. — Да, я слышала. Так говорил о тебе хозяин Ральф. Он очень тебя боялся. Ты — сын Одина?

— Да, я потомок бога. Не знаю, как его называют в вашей земле, но он повелевает всеми, даже твоим Оботалой.

Она обрадовалась:

— Это великий Олорун! — И вдруг опустилась на землю, протягивая ко мне руки: — Прости, хозяин! Я ничего не знала! Я не знала, что ты сын Олоруна! Хозяин Маавия запрещал говорить об Олоруне, он велел кланяться только Аллаху! Но я всегда чтила предков! Не казни меня, могучий Бер-Серк! Я ничего не знала!

вернуться

64

Этот отрывок взят автором из созданного несколько позже описываемых здесь событий (940 — 950 гг.) «Перечня Ингилингов».

вернуться

65

Западная и Северная Африка.

вернуться

66

Франция.

вернуться

67

Здесь автор упоминает богов африканского племени йоруба. Оло-рун — глава пантеона. По преданию, он создал Оботалу для управления миром и небесным сводом, а тот создал мужчину и женщину. Ойя — богиня реки Нигер.

Девка сдалась. Должно быть, прежние владельцы здорово потрудились, перемешав в ее голове разных богов. Я ухмыльнулся. Все складывалось как нельзя лучше, Даже не понадобилась помощь Трора. Теперь я знал, как подчинить ее своей воле. Достаточно лишь напомнить о клейме. Но где же я его видел?

— Как тебя зовут?

— Джания.

Ax да, так называл ее Ральф.

— Теперь ты будешь служить мне, Джания. Ты будешь сытно есть и спать в тепле, но перестанешь возносить хвалу Аллаху. Я, дитя бога Олоруна, запрещаю это. Поняла?

Преданно глядя на меня, она часто закивала. После этого разговора рабыня повсюду следовала за мной и даже спала у входа в мой шатер.

— Чем ты приручил черную? — смеялся Трор. — Она ж за тебя любому горло перегрызет!

При этих словах он делал выпад в мою сторону, и пустоголовая рабыня с рыком кидалась наперерез его клинку. Все хохотали, но я не смеялся. Близилось лето, и мне было не до развлечений. Не давали покоя тревожные вести с юга, где осел Рангфред. И он, и Хакон готовились к большой битве.

После женитьбы ярл редко появлялся в Нидаросе. Он ездил на север и собирал войско, а в усадьбе заправляла его молодая жена Тора со своим братцем Скофти Новости. Хакон доверял Скофти как никому другому. Новости всегда и всюду был на стороне своей сестры, а значит, и на его. А еще Скофти знал, что если поход Хакона удастся, то изрядный кусок отвоеванных у Рангфреда земель станет его добычей. Он не мог дождаться битвы, но мне и моему хирду надеяться было не на что. Я не собирался подставлять наши головы под мечи врагов ради ласковых слов ярла и небольшой доли в добыче. Я думал об ином походе. И почему-то в памяти настойчиво всплывало клеймо рабыни. Оно значило что-то очень важное, но что — я не помнил. Разрешил мои сомнения Трор. Как-то я сидел у огня, кончиком меча рисовал на полу круг и старательно вычерчивал в нем незнакомые руны, а Трор устроился рядом, заинтересованно поглядел на мой рисунок и ухмыльнулся:

— Вспоминаешь Орма, Хаки?

Я покачал головой. Я вовсе не думал об Орме…

— Да ладно, я ж все понимаю, — отозвался Черный. — Иногда сам грущу о нем. Странно только, что из всех его походов ты вспомнил именно этот, южный. Тем летом Орм сговорился с Торфинном Раскалывателем Черепов, и мы вместе отправились на юг. В Нервасунде[68] мы налетели на арабские корабли. Кажется, их называют дромонами[69]. Они стреляли огнем и здорово нас потрепали а добыть удалось всего лишь маленький кусочек золота. Орм подарил его твоей матери…

Теперь я вспомнил золотой амулет, который всегда висел у матери на шее. На нем стояло это проклятое, не дающее мне покоя клеймо! Орм часто брал его в руки и повторял: «Если б только я знал это место! Если б знал!»

Тогда проклятые арабы утопили три драккара Торфинна. Они кричали об Аллахе, халифе и святой вере. Уж лучше бы сказали о том, где их халифы берут золото, которым отделывают свои дворцы, — проговорил Трор.

Я сердито махнул рукой. Его болтовня мешала думать, а подумать было над чем… Рабыня из земель халифа, золото халифа, одинаковое клеймо на золоте и на рабыне, ее страх выдать что-то тайное, известное лишь богам и…

Я вскочил и стер рисунок ногой. Трор поднял голову.

— Джания! — рявкнул я. Дремавшая возле дверей рабыня темной змеей проскользнула между воинами и припала к моим ногам:

— Слушаю, хозяин.

Я глядел на нее и размышлял. Джания так боялась своих богов, что вряд ли расскажет все по доброй воле. Надо что-то придумать… Что-то более страшное для нее, чем нарушенная клятва богам.

— Зачем тебе девка? — наивно спросил Трор.

— Заткнись, Черный! — рявкнул я и быстро перешел на язык эстов: — Заткнись и сооображай! Девка ничего не должна понять…

Черный замотал головой, а потом кивнул.

— Посмотри на этого человека, Джания! — велел я рабыне. Она тут же послушно уставилась на Трора. — Это очень злой и жадный человек. Раньше он был моим воином, но теперь он говорит, что я плохой вождь и жаждет моей смерти, власти и богатства. Должно быть, в твоей земле тоже есть такие?

— Князья с гор… [70] — прошептала она.

— Он убьет меня, сына Олоруна, если не узнает, где взять золото. — Я нес всю эту чушь и думал лишь об одном: пусть женщина из страны черных людей окажется таковой, как о них рассказывали… — Погляди, какой он большой и сильный. Гораздо сильнее меня. Он вне себя от ярости!

Я отчаянно замигал Трору. Тот наконец сообразил, что от него требуется и вытянул из ножен меч. Хирдманны зашумели и обступили нас плотным кольцом. Никто ничего не понимал, и я надеялся, что Джания тем более…

Трор сделал ложный выпад. Продолжая говорить, я отступил и выхватил меч:

— Хорошо, что никто здесь не знает, как добыть много золота, и моему отцу, великому Олоруну, будет некого винить в моей смерти! Его кара была бы ужасна…

Трор картинно вскочил на скамью и рубанул мечом по воздуху. Я подставил свой и, едва лезвие дрогнуло от удара, выпустил его из рук. Жалобно бренча, оружие заскользило по полу. Изображая отчаяние, я упал на спину и завопил:

— Гнев бога падет на тех, кто не Спас его сына! Трор злобно ухмыльнулся и поднял клинок для последнего удара. И тут Джания не выдержала. Нарушить клятву было не так страшно, как погубить потомка богов.

— В моей стране есть золото! — кидаясь под меч Черного, отчаянно завизжала она. — Я покажу где!

Трор едва успел отвести клинок от ее головы. Я вздохнул. Рабыня не стоила таких усилий, но золото халифа и то богатство, о котором мечтал Орм, стоили. Я осторожно поднялся и повернулся к Джании:

— Ты спасла мне жизнь. Олорун будет доволен. Трясущимися губами она возразила:

— Но богатые люди сказали, что, если я нарушу клятву, меня покарает Аллах и не защитит Олорун…

Она утомляла меня своими глупыми страхами! Я сплюнул и, указывая Трору на дверь, едва заметно мотнул головой:

— Уж поверь — с Аллахом я как-нибудь договорюсь…

— Благодарю тебя, хозяин. Ты так милостив, — прошептала она, покачнулась и безжизненно рухнула на пол. Кто-то из воинов осторожно перевернул ее на спину. Глаза рабыни были закрыты, но она дышала. Должно быть, просто потеряла сознание…

— Позаботьтесь о ней! — приказал я Льоту и молоденькому, крепкому, как сосновый пенек, Хрольву. Льот кивнул, а Хрольв поморщился. Мне не понравилась его гримаса. Я достаточно намучился из-за упрямой рабыни, чтоб позволить вольности собственному хирдманну!

Острие моего меча кольнуло его в шею:

— Ты будешь печься о моей рабыне как о родной матери! Понял меня, Хрольв?! Он отшатнулся:

— Понял…

Скол-кормщик подошел сзади, обнял меня за плечи и отвел меч от парня:

— Не горячись, Хаки. Воины еще ничего не понимают.

— А ты?

Он улыбнулся:

— Я был с Ормом, когда он пытался пробраться в Карфаген, и я знаю, что в Стране Черных Людей арабы добывают золото. Эта темная рабыня только что согласилась показать нам, откуда берется их богатство. Может быть, с ее помощью ты сумеешь добыть то, что так и не добыл твой отец — Слова кормщмка привели меня в чувство. Скол помогал мне, так же как когда-то помогал моему отцу. И еще кормщик был невероятно понятлив.

Я убрал меч и, расталкивая воинов, вышел из шатра. Снаружи поджидал усмехающийся Трор.

— Как ты догадался, что рабыня знает о золоте? — с ходу спросил он и поморщился: — И зачем ты кривлялся перед ней? Я смог бы все вытянуть из нее без этих «петушиных» боев.

Я покачал головой:

— Ты ошибаешься, Черный. Для Джании гнев богов страшнее, чем боль или смерть. А богов у нее так много, как волос в твоей бороде. Насилие обозлило бы ее, — ответил я, — а злой проводник — плохой проводник. Эта черная дура согласилась бы все показать, а потом отдала бы нас воинам халифа и сочла, что хорошо послужила богам. Зато теперь она сама жаждет отвести нас к золоту.

вернуться

68

Гибралтарский пролив.

вернуться

69

Викинги называли дромонами любое арабское или византийское судно, имевшее приспособления для метания огня.

вернуться

70

Воинственная арабская секта, члены которой считали халифов еретиками и боролись с ними самыми подлыми средствами.

— Почему?

Трор так ничего и не понял. Я постучал по его широченному лбу согнутым пальцем:

— Своим поступком она спасает жизнь тому, кого считает сыном Олоруна.

— Какого Олоруна? — еще больше удивился Черный. Я вздохнул. Объяснения только путали викинга.

— Это у нее такой бог…

— А где его сын?

Я стукнул кулаком в свою грудь и улыбнулся.

— Ты?! — расхохотался Трор. — Вот уж не думал!

— А ты подумай, — посоветовал я. — Теперь всем придется крепко подумать. Хакон будет воевать с Рангфредом без нас. Мы отправляемся в Страну Черных Людей.

Весть о задуманном мной походе быстро достигла ушей ярла Хакона. Норвежец обиделся:

— Ты бросаешь меня перед самой важной битвой в моей жизни!

— Вся твоя жизнь — битва, — возразил я, и он скорбно улыбнулся:

— Да… Пожалуй… Но если ты твердо решил уйти, то возьми на «Акулу» сменных гребцов. Они понадобятся в долгом пути…

В душе Хакона затаилась обида, но ярл оставался верен себе. Когда-нибудь потом при случае он вспомнит, как я ушел накануне битвы, и отомстит, но нынче он мило улыбался и давал дельные советы. Я последовал им и всю весну вместе с Трором проверял желающих попасть в хирд. Мы многим отказали, а тех, что были молоды, выносливы и хорошо управлялись с веслами и мечами, приняли. Однако «Акула» еще не успела отойти от берега, как юнцы стали петушиться. Мальчишки приходили в неистовство, завидя мирно плывущие мимо одинокие торговые корабли. Заводилой у юнцов был Хрольв.

— Нужно напасть и взять добычу! — горланил он, а я вспоминал свой первый поход. Тогда я так же мечтал о первом бое и о первой добыче…

— Я сам знаю, когда и на кого надо нападать! — усмирял я парня и приказывал перевернуть щиты белой стороной наружу. Мальчишки разочарованно гудели, но не протестовали. Они многое слышали обо мне от Хакона. Да и скальды рассказывали о странном берсерке из рода Волка, который научился убивать, не приходя в ярость.

Первые неприятности застали нас недалеко от Нер-васунда. Земля Черных Людей лежала южнее, но Джа-ния утверждала, что попасть на золотой рудник можно только через Море Среди Земель и пустыню за Карфагеном. Во всяком случае она знала только этот путь.

В ту ночь мы были неподалеку от реки, на которой стоял город с названием, напоминающим пение птицы, — Севилья. Никогда раньше я не заходил так далеко на юг. «Акула» плыла вперед и то ускользала от высоких берегов, то вновь оказывалась рядом с ними. Скола на руле сменил Льот, а Трор уступил свое место Варену. Оба викинга уселись на корме, кое-как перекусили и тут же завалились спать. А мне не спалось. На Южных островах мы взяли достаточно еды и питья, но теперь и того и другого едва хватало, чтоб утолить жажду и голод, по борту темнели высокие чужие берега, а вся моя надежда держалась на обещании бестолковой рабыни! А если Джания обманула? Или мы попросту не сумеем пройти Нервасунд? Что тогда? Для серьезного боя нас слишком мало, торговать нечем…

На миг мне показалось, будто Джания заскребла чем-то о настил. Я всмотрелся. Нет, рабыня свернулась в комочек и спокойно лежала на корме у ног Льота. Даже чуть улыбалась во сне… Что ей снилось? Далекие земли Черных Людей, первый хозяин — араб Маавия, или тот самый надсмотрщик за рабами, который испугался гнева Маавии?

За время пути я многое узнал о своей рабыне. Она была из племени Черных Людей, которые звали себя йоруба и жили где-то на юге, за горами, на берегу моря, около большой реки Нигер. «Бог моря Олокун очень любил наш род, — рассказывала Джания. — И богиня Олоса, та, что хранит воды в лагунах, тоже. Наши рыбаки добывали много рыбы и не боялись большого хозяина моря! Но одажды Олокун рассердился и принес к нам корабли богатых белых людей. Их вождя звали Маавия. Он взял меня первым».

Этот неведомый Маавия взял ее и всех мужчин ее рода на свои золотые рудники. Мужчин он заставил работать, а Джанию заклеймил так же, как клеймил золотые слитки. Он сделал ее женщиной, внушил ей страх перед Аллахом и перемешал в ее голове всех богов. Почему-то он считал Джанию красавицей и, уезжая с рудника, приказывал надсмотрщику заботиться о ней. Тот выполнял волю хозяина, поэтому Джания звала над-смоторщика «добрым человеком». В один прекрасный день она надолго ушла с рудника. «Добрый человек» нашел и избил ее до полусмерти. Потом он испугался — ведь Маавия приказывал не трогать рабыню — и спешно отправил ее в Кайран", большой богатый город, к лекарю. После лечения рабыня не пожелала возвращаться к Маавии и убежала с купеческим караваном в Карфаген. Там ее поймали заезжие румляне. Они не заметили клейма и тайком продали молодую рабыню торговцам из Лиссабона, те еще кому-то, и в конце концов она оказалась на корабле Бьерна. Каким чутьем кормщик догадался о золоте халифа и ее знаке — было ведомо лишь богам…

— Там такая жара, что головы раскалываются, как куриные яйца, — услышал я чей-то тихий шепот и слегка скосил глаза. В трех шагах от меня два молодых воина запугивали друг друга небылицами о Стране Черных Людей.

— А за горами в больших реках живут чудовищные драконы! По ночам они выползают из воды, летают над бескрайней пустыней и ищут пропитания. Они едят только людей…

Я невольно хмыкнул.

— Тихо, — шепнул рассказчик. — Он просыпается! Мальчишки притихли. Они все еще верили в глупые бабушкины сказки, а я-то считал их мужчинами! Нет, верно говорила рыжая Свейнхильд —воспитанников Ульфа становится все меньше, а им на смену приходят трусливые и слабые создания. И они смеют называть себя воинами!

— Берегись!!!

Крик Льота взбудоражил всех, даже Черного. Вовремя… Когда Джания проползла мимо меня, откуда она взяла нож и как оказалась возле спящего Трора, можно было лишь догадываться, но тонкое лезвие сверкало уже над шеей спящего викинга.

— Джания! — крикнул я, но рабыня даже не вздрогнула. Она уже давно косо глядела на Трора. После нашей драки в шатре девка ненавидела Черного и называла его «большим злым человеком», но я не ожидал, что она решится на убийство!

Еще не проснувшись, Трор почуял опасность, перекатился, перехватил руку рабыни и подмял ее под себя. «Убьет, — понял я. — Убьет и не заметит». Я слишком хорошо знал Черного. Он мгновенно превращался в зверя. Скол тоже испугался. Джания была нашей единственной надеждой, заветным ключом от сокровищ халифа…

Скол прыгнул Трору на спину и попытался оттащить его от рабыни. Тот небрежно встряхнулся и кормщик отлетел к борту. Перепрыгивая через гребцов, я подбежал к Черному. Его огромные ручищи лежали на горле девки. Та хрипела, изворачивалась и пыталась спихнуть с себя тяжелого воина, но у нее ничего не получалось.

— Уйди! — рыкнул я на вновь было сунувшегося Скола. Он отскочил.

Размышлять было некогда. Без Черного хирд выживет и доберется до золота, без Джании — нет.

Я вытянул нож, приметился и, стараясь не задеть кость, —всадил его в плечо Трора. Черный заревел. Его пальцы отпустили горло рабыни, а багровое от гнева лицо повернулось ко мне. Он уже ничего не соображал. Внезапное нападение подсказало ему лишь одну возможность выжить, и он стал зверем. Изо рта Черного текла белая пена, желваки на скулах дергались, а зубы скрежетали так, словно викинг жевал песок. Он не видел меня… Перед Трором стоял безжалостный, набросившийся со спины убийца. Поскуливая и всхлипывая, Джания отползла к борту. Черный изогнулся и прыгнул. Он не умел бить с лету — зато ломал кости справно, как настоящий медведь. Главное не подпускать его слишком близко…

Я отступил к носу «Акулы». Трор двинулся следом. Он видел, что отступать мне некуда, поэтому широко развел руки, словно собираясь задушить меня в дружеских объятиях.

— Внизу, Хаки! — закричал Скол. Я скосил глаза на темную, бьющуюся о борта воду. Если успею увернуться, то Трор упадет в море. Жаль терять такого воина…

Словно проверяя прочность настила, Черный затопал ногами. Ноги! Вот где мое спасение! Я никогда не дрался ногами, да и никто не дрался. Это казалось смешным и нелепым, но нынче выбирать не приходилось. Трор закусил губу и пошел вперед. Я отшвырнул меч, услышал горестный вскрик Скола, чуть согнул ногу и неожиданно резко выбросил ее вверх и вперед. Подбородок Черного запрокинулся, огромное тело замерло и качнулось. Есть! Глаза Трора уже затягивала тусклая пелена беспамятства. Я повернулся и еще раз ударил его ногой, но уже в грудь. Он не простоял и мгновения — рухнул, как срубленное дерево, и замер. Я соскочил с носа драккара и подобрал меч. Скол озадаченно потер затылок:

— Где ты учился так драться?

— Жить захочешь — научишься, — ответил я и приказал: — Оттащите его… Чтоб не мешался под ногами…

Воины робко приблизились к распростертому Трору. Боялись… Этот страх был посильнее, чем тот, навеянный глупыми ночными рассказами мальчишек.

Я убрал меч, вытер лицо, прикрикнул на отпустивших весла гребцов-хирдманнов и подошел к Джании. Она сжалась. Знала, что заслужила наказание. Но я даже не ударил ее, просто приподнял за подбородок и тихо сказал:

— Попробуешь еще раз — сдохнешь, как собака! Она поспешно закивала и поползла на корму. Я прижал ее ногой к палубе:

— И еще. Трор ранен, и ты будешь лечить его. Не вылечишь — на себе узнаешь гнев потомка богов!

— Я буду хорошо лечить его, хозяин! — прошептала рабыня.

Я отвернулся, подошел к мачте и опустился на настил. Ноги дрожали, будто после долгого бега, а где-то внутри, груди билась уже давно знакомая боль. Она жила во мне с того памятного пира у Серой Шкуры.

Стараясь успокоиться, я прикрыл глаза. Теперь уже никто не шептался и не рассказывал нелепых историй. Должно быть, юнцы сильно испугались. Они и не подозревали, что такое настоящая схватка. Теперь будут знать…

Сзади зашуршал Скол. Кормщик сел рядом и вздохнул:

— Ты поступил очень мудро, Хаки, но теперь тебе будет трудно.

Я и сам знал это. Не многие поймут, почему я заступился за Джанию и чуть не прикончил собственного друга. Придется объяснять. Но и после объяснений согласятся не все. Рабыня подняла руку на свободного человека и заслужила смерти, а я даже не наказал ее.

— Не нравится мне вся эта затея, — продолжал Скол, но я не дал ему договорить:

— Знаю. Оставь меня.

Кормщик замолчал, а потом заметил впереди высокие, будто нависшие над морем каменные громады гор и вскочил:

— Нервасунд!

Все закричали. Мало кто из норманнов преодолевал Нервасунд. Это было опасное место, где водили хоровод дочери Ран Похитительницы, а их мать пряталась в подводных скалах и там поджидала свои жертвы. Она швыряла корабли на острые камни, чтобы не пропустить их в Море Среди Земель. А еще в Нервасунде ходили страшные огненосные корабли арабов. Трор называл их дромонами.

Все забыли про рабыню и про драку. Гребцы навалились на весла.

— Ближе к берегу! — крикнул Скол. — Ближе к берегу!

— Льот, пусти его! — приказал я, и Льот уступил кормщику руль.

— Хэй-я! — подгоняя гребцов, крикнул я.

— Хорошее время. Ночь, арабов нет, — пробормотал Скол. — Жаль, без ветра не успеем до отлива…

—Успеем, — заверил я и приказал, чтобы на весла сели все воины: на каждое по двое.

«Акула» понеслась вперед с невиданной скоростью. Берег подходил все ближе. Он поднимался перед нами высокой, засиженной чайками скалой. Волны лизали ее мрачные уступы, а белые птицы кружились над нею, словно прощались с отважными мореходами.

Скол приподнялся, взглянул на скалу и обрадованно завопил:

— Начинается! Вперед!

— Эй-ха! — Гребцы потянули весла.

Перевязав рану какой-то тряпкой, очнувшийся Трор уселся рядом со мной. Он ничего не сказал. Да и что он мог сказать? Мы оба были виноваты в этой глупой драке…

Течение и наши усилия несли «Акулу» вдоль берега. Черные валы поднимались по скользящей рядом скале все выше и выше, и казалось — еще немного, и нас вознесет на самую вершину, к белым, тревожным птицам, почти к самому Асгарду[71]…

— Скорее! — торопил Скол. — Скорее! Он озабоченно вглядывался в небо и шевелил губами, будто шептал заклинания, но я знал, что это не так — Скол отмерял время, чтоб точно знать, когда хоровод дочерей Ран повернет обратно.

Кто-то из юнцов жалобно застонал.

— Греби, щенок! — обернувшись, заорал я. — Гребите все, если хотите жить! Утром здесь будут дромоны!

Еще какое-то время я подбадривал гребцов, а потом перестал и уже не видел, как один за другим они бросали весла. Юнцы сдавались, а «старики» понимали, что есть лишь один способ выжить, и упрямо боролись с течением. Я тоже. Мир перевернулся и стал моим врагом. Я бился с ним, как с самым страшным чудовищем, и ничего не чувствовал, только тяжесть весла и желание победить. Наперекор Ран я заставлял «Акулу» ползти вперед, но с каждым гребком она двигалась все медленнее и Медленнее…

Рядом захрипел Трор. Его могучие руки отказывались служить. Упадет на весло, придавит, и я не справлюсь!

И тогда впервые в своей жизни я взмолился.

— Помоги же, Черный! — прохрипел я. — Помоги! Он скосил мутные глаза, качнул тяжелой головой и снова налег на рукоять. Из груди викинга вырвался протяжный стон и… «Акула» пошла вперед! Нет, не пошла — полетела…

Рывок, еще один, еще… Пот застилал глаза, и я уже ничего не видел, только слышал громкие команды Скола.

— Хэй-я! — кричал он. — Хэй-я! — А потом вдруг восторженно заорал:

— Все! Хаки! Все!

Я поднял голову и огляделся. Зеленые невысокие берега, что-то вроде залива, рассвет, тишина и никого вокруг…

— Мы прошли, Хаки! — кричал Скол. — Прошли! Нам повезло! Мы миновали самые опасные места до того, как начался отлив!

Я посмотрел на кормщика. Он хорошо поработал провел «Акулу» через неведомый пролив без сучка и задоринки. А впереди лежало чужое море и где-то далеко за ним — золото, о котором всю жизнь мечтал мой отец.

Мы уже два дня плыли в Море Среди Земель, а рана. на плече Трора не заживала. То ли мешала изнурительная жара, то ли нехватка еды и воды, то ли тяжелая работа, но обвинять в этом рабыню я не мог. Джания целыми днями сидела возле раненого викинга. Она терпеливо перевязывала Трора и даже старалась во время сна прикрыть его теплым покрывалом, но ее заботы пропадали впустую. Трору ничего не нравилось: ни ее перевязки, ни ее услуги, ни ее покорность…

— Я не дитя, чтоб за мной баба ходила! — возмущался он. Я кивал, но Джанию не останавливал. И к берегу не подходил. Берег лежал где-то с правого борта, но мы его не видели, а определяли по серым, пролетающим над драккаром птицам. Скол одобрял мое решение не подходить к чужим скалам.

— Орм шел бы так же, — говорил он. — Чего соваться туда, где ничего не знаешь? Даже языка…

Однако викинги роптали. Особенно возмущались молодые. Они не видели опасности и, едва оторвав ладони от весел, собирались стайками, вполголоса толковали о чем-то и косились в мою сторону.

— Молодые худое затевают, — однажды предупредил меня Скол. Я улыбнулся:

— Знаю. Но первым устраивать свару не стану. Здесь чужое море, и мы должны держаться вместе. Иначе не выживем.

Кормщик удрученно склонил голову:

— Похоже, они этого не понимают. На исходе второго дня после Нервасунда Скол повернул «Акулу».

— Где-то тут должен быть Карфаген, — объяснил он. Джания приподнялась с настила, вгляделась в далекую полоску берега и согласно кивнула:

— Карфаген…

Оставленный без ее присмотра Трор сорвал повязку и пробрался ко мне. А я не сводил глаз с берега. Карфаген… Как много я слышал об этом городе! Восточные купцы рассказывали о золотой, преграждающей вход в его гавань цепи, о круглых куполах его храмов, о пестрых нарядах его людей, и о его женщинах, которые так прекрасны, что скрывают свои лица от недостойных взоров мужчин…

— Дромоны!

Я обернулся. Скол указывал вперед. Там, в волнах, взмахивая веслами, словно крыльями, двигались два незнакомых мне корабля. Они напоминали птиц — длинные, высокие, с надстройками на корме. На надстройках блестели щиты. Это были не торговые корабли!

— Уходим! — рявкнул я Сколу.

Он послушно налег на руль. Драккар повернул носом в море. Я всмотрелся в дромоны. Они были огромные — каждый почти вдвое больше «Акулы», с треугольными парусами и длинными, качающимися над водой таранами. Драться с подобным противником и в лучшее время было бы глупо, а уж теперь — тем более. Нужно беречь силы для главного боя, где каждый меч окажется на счету. Если потихоньку развернуться и уйти, арабы успокоятся. Они вряд ли станут преследовать каких-то заплутавших в их водах морских бродяг.

вернуться

71

В скандинавской мифологии жилище небесных богов.

— На весла! Живо! По двое! — приказал я. Разочарованно постанывая, «Акула» двинулась прочь от города. Сказочный Карфаген растворялся в синем мареве. Дромоны замедлили ход, а потом и вовсе остановились. «Пойдут следом или нет? Пойдут или нет?» — билось у меня в голове.

Лениво, словно сытые тюлени, арабские корабли повернули к нам. Треугольные паруса хлопнули, обвисли и вновь наполнились ветром. Арабы решили выяснить, кто мы такие. Что ж, пусть выясняют. Бегством добрых намерений не докажешь…

— Суши весла, — велел я. Гребцы замерли и молча уставились на дромоны.

— Мы не станем драться, — предупредил я притихших воинов. — Сидите и молчите. Говорить будет только она.

Я указал на Джанию. Рабыня закивала.

— Скажешь, что мы идем в Рум и ни на кого не нападаем… — начал я, и тут лицо стоящего возле нее Хрольва перекосила злая ухмылка.

— Нет, хевдинг! — зло выкрикнул он. — На этот раз мы будем драться! Мы не трусливые псы, чтоб, поджав хвост, бегать от всех встречных, и мы не станем прятаться за бабьи враки!

Ободренные его словами юнцы дружно зашумели. На мгновение я растерялся. Худшего момента для бунта невозможно было даже представить. На нас шел враг, а этот пустоголовый щенок затевал склоку!

— Закрой пасть! — сказал я, но Хрольв огрызнулся:

— Ты трус! Сколько дней мы идем, а еще ничего не добыли! Мы прячемся, голодаем и гребем с утра до вечера, а где твое золото?! Нет уж, хевдинг, я больше не желаю слушать твоих приказов! Мы будем сражаться и возьмем с этих кораблей все их добро!

— Ты что, не видишь? Это не торговые корабли, — прошипел я сквозь зубы. — Это воины. У них нет богатых товаров, тканей или золота, а только мечи и луки.

— А это мы узнаем! — И прежде чем я понял, что случилось, Хрольв выхватил нож, притянул к себе Джанию и заорал: — Да, она будет говорить с ними! Она выяснит, что они везут.

Я шагнул вперед. Хрольв приставил острие кинжала к смуглой шее рабыни. Та сдавленно пискнула, и я остановился.

— Видишь, хевдинг, я знаю, как присмирить тебя! —. захохотал Хрольв. — Из-за нее ты чуть не убил лучшего друга. Для тебя эта черная девка дороже всего! А если так — стой тихо, или она сдохнет! Раздай воинам оружие!

— Сделай это, Хаки, — тихо прошептал сзади Трор. — Иначе нам придется распрощаться с золотом халифа.

Я и сам понимал, что смерть черной девки сделает наш поход бессмысленным. А смута на корабле кончится для всех смертью или пленом. Везде ценят выносливых, не боящихся морских бурь рабов…

— Бери! — рявкнул я, откинул люк и выбросил мечи на настил. Хрольв победно засмеялся, а остальные юнцы скучились за его спиной. Я запоминал их. Если выберемся, все они будут убиты…

Один из дромонов подошел совсем близко. По бортам стояли высокие смуглокожие воины в золоченых шлемах и с круглыми щитами в руках. На каждом щите красовался странный, похожий на звезду знак.

— Мамлюки, — шепнул Трор. — Лучшие воины халифа. Я слышал о них на торгу в Валланде.

Я покосился на другой дромон и с облегчением вздохнул. Этот корабль не был военным, как показалось вначале. На палубе стройными рядами стояли бочонки, лежали тюки с тканями, а команда в длинных белых одеждах мало походила на воинов. Кое в чем бунтарь Хрольв оказался прав. Если одного торговца охранял целый корабль мамлюков, добыча на нем должна стоить того…

С военного корабля что-то гортанно выкрикнули. Глаза Хрольва заблестели.

— Что они сказали? — встряхнул он Джанию. Та молчала.

— Что они сказали? — спросил я.

— Они спрашивают: кто мы и куда направляемся, — проговорила она.

— Скажи им…

— Нет! — прошипел Хрольв. — Скажи им, что мы, дети Одина, великие воины, и пришли, чтобы взять добычу!

Джания затряслась. Даже глупая черная девка понимала, что эти надменные слова обрекают нас на смерть!

. — Что мне ответить, хозяин? — глядя на меня, прошептала она. «Была бы чуть поумнее, не спрашивала бы, а солгала, храня свою и наши жизни!» — Но не успел я подумать, как она открыла рот и что-то выкрикнула. Должно быть, бонд все-таки не зря обвинял ее в колдовстве…

Воины на дромоне медленно опустили щиты. Один из них улыбнулся, крикнул Джании что-то шутливое и помахал мне рукой. Я ответил вялой улыбкой. На корабле мамлюков засвистели плети и застонали прикованные к веслам рабы. Он развернулся и стал отходить. Торговый корабль тоже поднял парус и пошел за ним. И тут Хрольв опомнился.

— Что ты им сказала?! — дергая Джанию за волосы, завопил он. — Что ты сказала, сучка?!

Рабыня скосила на меня глаза, так что остались видны лишь усеянные красными прожилками белки и краешек черного блестящего зрачка.

— Я обманула их, хозяин, — спокойно сказала она. — Я солгала, что это корабль Маавии.

Джания не боялась приставленного к горлу ножа, не боялась смерти — она верно служила своему хозяину.

— Подлая тварь! — Оставляя кровавый след, нож Хрольва скользнул по горлу рабыни. Она захрипела и обмякла. Хрольв отшвырнул ее в сторону. За его спиной безмолвно переминались растерянные юнцы.

— Стреляйте же! — выкрикнул Хрольв. — Добыча уходит!

— Не сметь! — Я рванулся к нему, но было поздно — кто-то выпустил стрелу в борт уходящего дромона.

Это был конец моим надеждам на сказочное богатство. Джания лежала на палубе в луже крови, а огромный Дромон вновь заблестел щитами. Я подскочил к Хрольву и схватил его за грудки.

— Тебе повезло, щенок! Сейчас будет бой, и я не стану выпускать тебе кишки, но моли богов, чтоб это сделали мамлюки!

Он побледнел, однако заносчиво ответил:

— Бессильные угрозы…

— Поглядим, змееныш! — С этими словами я швырнул его на палубу и заорал: — К бою!

«Акула» качнулась и двинулась к торговому кораблю. Тот остановился, а дромон пошел нам наперерез, но оказался против ветра и замедлил ход. Теперь нам оставалось только ждать, когда он промахнется. Эту хитрость мы использовали уже не раз — сначала дразнили противника своим боком, а потом ловко уходили у него из-под носа. Наша удача покоилась на ловкости гребцов, и в них я не сомневался, главное, чтоб арабы клюнули на приманку. И они клюнули! Жуткий таран, то зарываясь в волны, то взлетая на гребнях, нацелился нам в борт. На торговце повеселели. Люди в белом бегали по кораблю и что-то кричали. Дромон разогнался. Теперь, без паруса, он шел куда быстрее, чем раньше.

— Хэй-я! — рявкнул Скол. Теперь командовал он. Кормщику виднее, как и когда уводить корабль от опасности.

По рассказам восточных купцов, мамлюки были опасными воинами. Они с детства учились драться и жили только затем, чтоб убивать врагов халифа.

— Табань! — вдруг закричал Скол, вскочил на ноги и всем телом навалился на руль.

Я глубоко вздохнул, сжал зубы и изо всей силы потянул весло на себя. Трор зарычал. «Акула» резко сбросила ход и развернулась. Пора…

Я нащупал мешочек на поясе, поднес его к лицу и глубоко вдохнул сладкую грибную пыль. Хаки-человек умер. Родился Хаки-зверь. Моя сила возросла и стала столь велика, что никакие цепи не могли ее удержать.

Перед носом «Акулы» мелькнул промахнувшийся таран, а затем пополз длинный борт и озадаченные лица над ним. Они были глупы и смешны эти люди, вышедшие на бой с созданиями Одина!

Я одним махом перелетел на высокую надстройку дромона. Сзади засвистели крючья. Их железные зубы впились в доски вражеского корабля и "потянули его к «Акуле». Тонкий жалящий кончик чужого клинка ткнулся в мою ногу, но я не почувствовал боли. Руки сами подняли оружие… Справа от меня, тяжело переступая могучими лапами, давил недругов огромный Трор Медведь. Его глаза горели красным пламенем, а с оскаленных клыков капала кровавая пена. Я не помогал ему. Он больше не был моим другом, и я не чувствовал ни привязанности, ни доверия, только помнил: мне нельзя оборачиваться. Там, сзади, идут те, кого я не должен убивать. Они позаботятся о моей спине. Зато впереди — враги! Великий Один жаждет их смерти! Он восседает в своем небесном жилище и следит за мной. Он видит, как я иду вперед и вражеские тела падают к моим ногам!

— Все тебе, Одноглазый! — крикнул я ему. — Все тебе!

Его взгляд затуманился, а по губам скользнула одобрительная улыбка. Волки рядом с ним — мои родные братья — заворчали и оскалили острые клыки, а черный ворон слетел с могучего плеча бога и принялся кружить над моей головой, хриплым карканьем указывая на врагов. И они не успевали уворачиваться. Их лица пожирал страх, а мой меч и топор косили их как траву.

Неожиданно передо мной появился еще один мамлюк. Я узнал его: это был тот, который говорил с Джанией и тогда помахал мне рукой.

Сила Одина покидала меня. Лик одноглазого бога растаял, а его советчик ворон прощально взмахнул крыльями и превратился в черную, едва различимую точку. Усталость потянула руки вниз. Мамлюк почуял перемену и воспрял духом. На что он надеялся, этот отважный воин? Его люди жалобно хрипели в смертных судорогах и падали в воду, а он еще пытался сражаться… Разумнее сдаться на милость победителя. Такому смелому бойцу я оставлю жизнь и свободу…

— Сдавайся! — крикнул я. Араб не понял слов, однако уловил их смысл и улыбнулся. Это была улыбка смертника. Он взмахнул длинным кривым ножом. Моя правая рука отбила удар мечом, а левая со всего маху вонзила топор в шею врага. Голова мамлюка отклонилась в сторону и упала. Я подтолкнул качающееся тело оно шлепнулось в воду.

— Хаки! — позвал кто-то, но я не ответил. Нужно было найти второй дромон… Если он нападет — нам конец. Но, на наше счастье, торговец оказался трусом. Безопасный Карфаген был совсем рядом, и, подняв треугольный парус, он спешно шел туда, бросив своего отважного защитника на произвол судьбы. А может, собирался привести подмогу.

Сбоку на меня прыгнул какой-то тощий араб. Оружия у него уже не было, только плетка надсмотрщика. Я сбросил тощего на настил и прикончил его одним ударом. Битва заканчивалась. На корме еще отбивались два дюжих мамлюка, под ногами хрипели умирающие, но большинство врагов были уже мертвы. Трор еще кипел жаждой боя. Его глаза лихорадочно блестели, но движения .становились все мягче и спокойнее. На плече Скола зияла глубокая рана, а изрубленный Льот лежал на телах врагов, запрокинув к небу ставший вдруг необычайно тонким подбородок.

У меня закружилась голова. Наступало бессилие — страшная плата за подаренное Одином могущество. Я пошатнулся, но устоял. Нельзя падать! Нужно спасти хирд и покарать бунтаря Хрольва…

— Надо уходить, — сказал я Сколу. — Все кончено… Он кивнул и указал на гребцов дромона:

— А что делать с этими?

Я поглядел. Рабы корчились на палубе, прикрывали головы скованными руками и не помышляли о побеге. Лишь ближе к носу, на самых длинных веслах сидели два, не похожие от остальных раба. Они не боялись. Мне понравились их могучие мышцы и гордо вскинутые головы. Хороших бойцов видно издали, а эти были хороши… К тому же они — не арабы…

— Забери этих двоих, — кивнул я Сколу. — Они, наверное, румляне… Пригодятся-Возвращалось забытое на время ощущение тела. Что-то теплое текло по ноге и груди, а щека и бедро нестерпимо болели. Я потрогал лицо. От глаза к шее тянулась влажная борозда. С бедром было хуже — там оказалась глубокая рана и из нее толчками била кровь.

Прихрамывая, я перебрался на «Акулу». Под ноги попалось что-то мягкое. Я пригляделся. Джания лежала, свернувшись в комочек и прижав руки к груди, словно спала. Ее лицо осунулось и стало бледно-синим.

Проклятые юнцы с их самодовольным вожаком! Теперь нам ни за что не найти рудники Маавии!

Я наклонился, оторвал кусок от одежды Джании и плотно перемотал ногу чуть выше раны. Так кровь быстрее остановится, и мне останется побольше сил, а они мне нужны, чтоб расправиться с Хрольвом и уйти из этого моря, прежде чем торговец приведет новые дромо-ны. Лишь бы арабы не стали преследовать нас, как охотники подранка. Кинуть бы им подачку, чтоб потеряли время… Но что?

Я взглянул на захваченный корабль. Там Хрольв и его мальчишки копошились в поисках добычи. Я усмехнулся. Дромон, сам по себе — большая добыча. Такой корабль стоит очень дорого, но наши жизни дороже…

— Хрольв! — позвал я. Он нехотя повернулся. Его лицо пылало, а пот струился по щекам и прокладывал влажные дорожки от слипшихся волос к шее.

— Кажется, ты сказал, что я — плохой хевдинг? — спросил я. Воины притихли. Затевалось что-то не совсем им понятное, и каждый стремился оказаться поближе к своему вожаку. На «Акулу» стали перепрыгивать мои старые хирдманны. Гремя цепями, под надзором Скола мимо прошли два раба-румлянина. За ними тяжело перелез через борт Трор с Льотом на плечах.

Юнцы остались на дромоне и окружили Хрольва. Их почти не потрепало в этом бою. Да и не могло потрепать — мы, «старики», приняли удар на себя, а они лишь добивали раненых и трусливых… Теперь их, пожалуй, стало даже больше, чем нас…

— Да, я так сказал, — подтвердил Хрольв. По слухам, он знал, каково бессилие берсерка, поэтому наглел.

— Может, ты стал бы лучшим хевдингом? — поинтересовался я.

Он важно повел рукой:

— Посмотри сам! Ты боялся этого боя, но мы победили и взяли недурную добычу!

Я усмехнулся. Может, когда-то и я сам был так же самонадеян, но не пытался спорить с вождем и не гнался за малой удачей.

— Так ты хочешь стать хевдингом?

— Да.

— Хорошо. Будь по-твоему. Я не хочу биться с тобой в чужом, полном врагов море. Думаю, ты понимаешь почему.

Хрольв оглянулся на изумленно разинувших рты юнцов и выкатил грудь:

— Не пытайся обмануть меня! Мне надоели твои лживые речи и обещания! Я больше не стану слушать твоих приказов! Мои воины…

Ах, у него уже были свои воины! Ну что ж, он сам решил их судьбу.

— Успокойся, Хрольв! Я думаю, что мы можем уладить наш спор миром. Теперь у нас два корабля, значит, может быть и два хевдинга. Пусть те, что хотят идти за тобой, останутся на дромоне, а те, что со мной, — перейдут на «Акулу».

Хрольв не ожидал такого подарка. Большой корабль с рабами и оружием — что еще нужно для успешных походов за богатством и славой?! Да и плыть-то к чужим владениям не надо, вот они рядом — несколько гребков, и взору откроются чудесные города, полные сокровищ!

— Я заберу рабов и оружие, — недоверчиво косясь на меня, произнес он.

— Хорошо, но кое-что возьму и я. Часть добычи — наша.

— Вон ты как заговорил! А кричал, будто тебе ничего не нужно, кроме золота.

Юнцы за спиной Хрольва почувствовали себя увереннее. Теперь они не скрывали своего презрения и выглядели, будто петухи перед рассветом. Слова нового вожака рассмешили их.

— Что ж ты молчишь, Боязливый Хаки? — выкрикнул кто-то.

— Раньше бы я ничего и не взял, — сказал я. — Но теперь мой хирд не пойдет за золотом. Мы слишком слабы для этого и потеряли проводника. Мы возвращаемся!

Хрольв расхохотался. Он чувствовал себя чуть ли богом.

— Ха-ха-ха! «Хевдинг»! Трус, признающий свою слабость! Забирай все, что пожелаешь, и убирайся! Ты позоришь воинов О дина!

Мое терпение кончилось. Рука потянулась к мечу, но Трор вовремя перехватил ее:

— Молчи. Они глупы. Подумай…

Я подумал и смолчал. Мы взяли двух рабов-румлян, несколько изогнутых, украшенных дорогими каменьями кинжалов, бочонок воды, немного сушеного мяса и тюк тонкой ткани. Все это пригодиться на обратном пути. Остальное забрали торжествующие юнцы.

Мы сели на весла. Скамьи убитых заняли рабы. Цепи с них сняли, а Скол кое-как объяснил, что они могут освободится смертью или службой на викингов. Румляне дружно выбрали второе.

Мальчишки проводили «Акулу» насмешливыми выкриками и свистом. Хрольв громогласно издевался над нашей трусостью и хвастался будущими победами.

— Эти города лягут к моим ногам! Я буду купаться в золоте халифа, а ты, Волк, будешь выть на луну и грызть обглоданные кости со стола ярла Хакона!

Глупец! Он и не подозревал, как близко его бесславие! Улизнувший торговый корабль разнесет весть о чужеземцах, и вскоре весь флот халифа начнет охоту за ними. В лучшем случае Хрольву грозит быстрая смерть, в худшем — долгое и позорное рабство.

— Ты жестоко наказал их, — сказал Трор. — Они ж совсем мальчишки… Ничего не понимают.

Я повернулся к нему:

— Мальчишки?! — и указал на измученных хирдманнов, неподвижного Льота и похожее на тряпичный куль тело Джании. — Те, кто устроил это, — враги, а сколько лет моим врагам, я не считаю!

Трор покачал головой и отошел, а я все еще смотрел на оставленный дромон. Больше я его уже никогда не увижу. И зазнавшихся мальчишек тоже… Возможно, Трор прав, и я стал слишком жестоким, но разве я виноват в том, что обида превзошла жалость, а голос разума заглушил порывы моего сердца?

Льот умер в заливе, неподалеку от Страны Фризов[72]. Смерть пришла за ним ночью, во время шторма, и никто не успел с ним проститься, потому что все сражались с разыгравшимися дочерьми Ран. Он вздохнул в последний раз, и, словно склоняясь перед мужеством воина-скальда, буря утихла. Мы зарыли его на холме, между двух одинаково стройных ясеней, и двинулись дальше. Грустить было некогда…

А на другой день возле берегов Дании мы встретили драккары Гренландца. Когда я расставался с ним в Агдире, у него было всего три корабля. Ныне их стало восемь, а сам Гренландец возмужал и отрастил короткую кучерявую, как у грека, бородку. Теперь уже ничей язык не повернулся бы назвать его мальчишкой. Он шел с Гебридских островов с грузом шерсти и скота. Позади его драккаров мотались по волнам тяжелые груженые баржи, и Гренландцу было не до драк. Он обрадовался нежданной встрече.

— Хаки! — едва я переступил борт его драккара, завопил конунг. — Сам Ньерд послал мне тебя! Мне показалось, что Гренландец чего-то боялся.

— Нынче в Стране Саксов[73] неспокойно, — торопливо рассказывал он. — Отто-кейсар[74] требует, чтоб Синезу-бый и все даны приняли бога христиан, иначе грозится двинуть свои войска к Датскому Валу. С ним пойдут венды и фризы… По морю тут и там шастают его лазутчики, а мои корабли так нагружены. Я хорошо заплачу, если проводишь меня…

Я не собирался в Данию. После долгого морского похода хотелось попасть на родину, все чаще снились мать и братья, однако предложение Гренландца мне понравилось. Дания лежала по пути к дому, а деньги никогда не бывают лишними.

— Добро, — ответил я.

Когда мы подошли к Лима-фьорду[75], я не поверил своим глазам. Казалось, будто вновь повторяется поход против Серой Шкуры. Побережье фьорда было усеяно кораблями. Радуя глаз яркой расцветкой и изящными линиями корпусов, они борт о борт мирно покачивались на волнах. Несколько пронырливых челноков-асков отчалили от берега и нырнули во фьорд. Аски были доверху загружены бочонками и большими коваными щитами.

— Куда это они? — спускаясь на берег, спросил я.

— Я ж говорил, — объяснил Гренландец, — Синезу-бый укрепляет Датский Вал. Боится, что кейсар выполнит угрозу. Скоро сюда на помощь Синезубому придут люди из Гаутланда[76] и войско из Норвегии…

— Кто приведет норвежцев?

— Хакон-ярл с сыном —Эйриком. Я усмехнулся. Значит, Хакон все же одолел Рангф-реда и уселся над норвежскими бондами…

— А Скофти Новости? — поинтересовался я. Гренландец удивился:

— Где же ты был, что ничего не знаешь? Я пожал плечами. Рассказывать молодому конунгу о неудачном походе за золотом не хотелось.

— Далеко, — коротко ответил я. Он покачал головой:

— Должно быть, очень далеко, если не слышал, что прошлым летом Эйрик, сын ярла Хакона, поцапался со Скофти. Эйрик поставил свой корабль рядом с дракка-ром отца и не захотел уступать это почетное место Скофти. Они долго оскорбляли друг друга, а потом схватились за мечи, и Хакон рассердился. Он приказал сыну уйти. Эйрик послушался, но затаил обиду. А в середине лета подкараулил беднягу Скофти где-то у Мера и разбил его.

— Как же Хакон? — не поверил я. — Неужели стерпел?

Гренландец отмахнулся:

— А что ему оставалось? Когда весть об этой битве долетела до ярла, его сын уже гостевал в Дании под защитой Синезубого. Тот пожаловал ему сан ярла и земли на самом севере Норвегии. Хакон не стал связываться с таким сильным потивником, как конунг данов. Он предпочел простить Эйрика. Теперь они неразлучны.

— Надо же… —хмыкнул я и задумался. Ярл был силен сам по себе, и Эйрик тоже, но вместе они стали невероятно могущественны… Пожалуй, не следовало торопиться домой, когда вокруг творились такие интересные дела.

— Ладно. — Гренландец заметил кого-то из знакомцев и заторопился. — Если надумаешь помочь Синезубо-му отбить войско кейсара — найди меня. Я поставлю тебя старшим над тремя драккарами.

Он ушел, а я направился к «Акуле». У ее высоких бортов уже толпились даны, а Трор громогласно рассказывал о Нервасунде и нашей победе над дромонами. В доказательство своих слов он показывал кривой арабский меч. Клинок удивлял слушателей куда больше, чем рассказ. Он был острым, упругим, словно ясеневая доска, и не ломался даже от самого сильного удара.

Я подозвал Скола:

— Ставьте шатры. Будем ждать. Гренландец сказал, что Синезубому нужны хорошие воины…

Кормщик кивнул и тут же принялся распоряжаться, а я решил оглядеться. Помимо хирдов и ополчения, на зов конунга данов явились молодые, желающие отличиться в бою одиночки. Крепкие, румяные парни бесцельно слонялись между шатрами воинов, приглядывались к шутейным поединкам и громко бахвалились своей удалью. Чем-то они напоминали мне оставшегося в Море Среди Земель Хрольва…

Два дня мы провели на берегу в походных шатрах, а на третий в Лима-фьорде появились корабли Хакона. Я не спешил встретиться с ярлом, поэтому устроился в прибрежных зарослях и молча наблюдал за его драккарами.

Как и предупреждал Гренландец, с норвежцем пришел его сын Эйрик. Его корабли первыми подошли к берегу, развернулись бортами, закрепились и скинули сходню, однако Эйрик не сошел. Он дождался, пока причалят драккары отца, только потом спрыгнул на землю и приказал воинам ставить шатры. В надежде быть замеченными могущественным норвежским ярлом, к берегу побежали воины-одиночки. Хакон что-то крикнул сыну. Рыжая голова Эйрика мелькнула возле разукрашенного красно-синими полосами борта и скрылась в толпе. Мальчишка оказался ловок и быстр не по годам и обещал стать достойной сменой Хакону.

Отдавая какие-то распоряжения, ярл повернулся, заметил «Акулу» и окликнул Трора. Черный перегнулся через борт и указал на мое укрытие. Больше таиться не было смысла. Я вышел и приветливо махнул рукой.

— Я чувствовал твое дыхание, — подходя, сказал Хакон. Он постарел. Вблизи были заметны седые волосы на его висках и темные круги под глазами. Однако улыбка ярла осталась прежней, а в каждом движении угадывалась скрытая сила. Раньше я ее не замечал…

— Трор сказал, что ты так и не нашел своего золота, — притворно посочувствовал ярл и вздохнул: — Лучше бы ты тогда остался и помог мне разобраться с Рангфредом…

От его лживо-ласкового голоса мне захотелось поежиться. Время не стерло обиды в душе норвежца, и он опять что-то замышлял…

Я пожал плечами:

— Ты и сам неплохо справился. — И— кивнул на корабли: —Теперь ходишь с Эйриком?

— Верно. Он хороший воин и послушный сын.

— Послушный? Для послушного он слишком скор. Не успел сойти на берег, как тут же исчез. Ярл улыбнулся:

— Я послал его за новостями.

— Ах да! Ведь теперь у тебя нет Скофти! Мой смех обидел Хакона.

— Ты думаешь, что все знаешь? — спросил он. — Ошибаешься… У меня есть один воин… Пожалуй, тебе стоит взглянуть на него!

На его лицо вернулась улыбка, а я насторожился. Норвежец и раньше считал мой поход за золотом простой отговоркой, а теперь был в этом убежден — ведь мы ничего не привезли.

вернуться

72

Нидерланды.

вернуться

73

Северо-Западная Германия.

вернуться

74

Император Священной Германской империи (973-983 г.).

вернуться

75

Самый крупный фьорд в Дании.

вернуться

76

Большая территория на северо-востоке Швеции.

— Я не очень-то интересуюсь новыми людьми, Хакон. Он всплеснул ладонями:

— О-о-о, разве я стал бы говорить о воине, который тебя не заинтересует?! Пойдем!

Я двинулся за ним. Хакон подошел к одному из своих Драккаров и указал на него рукой. Там возились несколько викингов. Все в меховых телогреях и кожаных штанах, все одинаково крепкие и сноровистые. Лишь один…

Улыбка ярла стала жесткой. Я пригляделся: неповоротливый парень напоминал кого-то. Но кого?

Он отбросил край шкуры, взялся за веревку и повернул ко мне красное от натуги лицо. Голубые глаза воина безразлично скользнули мимо и вдруг вернулись, но уже не равнодушные, а полные горечи и злобы.

— Узнаешь? — хихикнул за моей спиной Хакон. Я не понимал. Этот викинг был невероятно похож на моего брата Арма, но как Арм мог очутиться в хирде норвежского ярла? К тому же он был пониже ростом и поуже в плечах. Нет, это не Арм… Я отвернулся.

— Стой, Хаки! — завопил воин голосом моего брата. — Стой, Волчий сын! — А потом спрыгнул на берег и побежал ко мне. Невесть откуда в его руке возник меч.

— Нет! Пусть будет поединок по правилам! — крикнул Хакон и махнул стоящим за мной ратникам. Те навалились на мою спину и потянули локти назад. Зеваки одобрительно загудели, а я все понял и закусил губу. Хакон хорошо продумал свою месть! Не знаю, где он отыскал Арма и как оболгал меня перед братом, но эта стычка не была случайной — воины ярла висели на моих руках, однако не спешили скручивать моего обезумевшего братца.

— Умри! — завопил Арм и замахнулся. Я успел скосить глаза на норвежца. Тот довольно потирал ладони. После того как меч брата поразит меня, Хакон заявит, что пытался остановить нас и потребует суда для убийцы. Но кое-что ярл не предусмотрел…

— Ха! — Моя пятка взлетела вверх, нарисовала над головой брата плавную дугу и рухнула на его плечо. Он взвизгнул и выронил топор. Толпа ахнула, воины отпустили мои руки, а глаза Хакона изумленно расширились. Он впервые видел подобный способ боя, но я уже давно понял его преимущества и от самого Нервасунда разучивал удары ногами. Несколько раз Трор пробовал повторять мои движения, но его ноги не поднимались выше пояса, а удары получались слабыми и неуклюжими.

— Так только прочность штанов проверять! — бурчал он и советовал: — Брось ты это, Хаки! Ноги — не руки, ими ходить надо, а не морды бить…

Он ошибался…

Второй удар сбил Арма на землю. На его плече расплывался огромный синяк.

Ярл опомнился. Он всегда быстро соображал.

— Ты стал еще опаснее для врагов, Хаки, — задумчиво потирая бороду, признал он. Я встряхнулся и приобнял его за плечи:

— Поэтому лучше быть мне другом, не так ли?

Хакон умел ценить случай. Такой боец, да еще и с собственным хирдом не помешал бы ему в будущей схватке. А там, глядишь, и доведется вспомянуть былую обиду…

— Помогите мальчишке, — небрежно махнул он в сторону Арма и повернулся ко мне: — Ты слышал об угрозах Отто-кейсара?

— Я собирался поговорить с Синезубым и, если он не станет скупиться — помочь ему в этой битве, — ответил я. Хакон скривился:

— К чему тебе Синезубый? Чтоб пойти на Вал? Но я тоже буду там. Синезубый поставит твой хирд под начало какого-нибудь сопляка, которому будет нужна нянька. Разве когда-то мы не сражались с тобой бок о бок? Разве в те времена нам изменяла удача? Пойдем со мной!

Казалось, ярл забыл, что всего миг назад помышлял убить меня. Однако теперь я немногим от него отличался. К тому же он был прав — идти к конунгу датчан не имело смысла. Искать Гренландца — тоже. Он не так умен и хитер, как старый норвежский ярл. Добыча окажется больше, а победа вернее, если я останусь с Хаконом.

— Хорошо. Пойдем вместе, — согласился я. — Но прежде хочу поговорить с братом.

— Этот разговор не принесет тебе ничего хорошего, — сказал норвежец.

В его словах звучала скрытая издевка, поэтому я не стал спешить и пошел к Арму лишь на другой день. Он выдался холодным и дождливым, но возле кораблей по-прежнему сновали люди. Я нашел брата в крайнем Щ шатре Хакона. Он лежал на полу, до подбородка укрывшись шкурами, а увидев меня, приподнялся и тут же со стоном рухнул обратно. Я постарался не замечать его слабости.

— Как ты очутился тут, Арм? — спросил я. Брат молча отвернулся, но я хотел понять, что заставило его искать дружбы с Хаконом и желать моей смерти.

— Отвечай! — Я рывком перевернул Арма на спину и отшатнулся, напоровшись на его злой взгляд. Брат глядел на меня, и я не узнавал в нем того вялого, покладистого и туповатого парня, которого оставил дома. Должно было случиться что-то страшное, чтобы Арм так изменился.

— Что произошло? — спросил я.

— Разве тебе это интересно, хевдинг? — прошипел он сквозь зубы. — Ты настоящий сын Волка, проклятый посланник смерти. Ты — тот, кто идет на запах крови. Разве тебе интересно, что стало со мной, с твоей матерью или твоей женой?

Матерью, женой?! Мое сердце сжалось. Арм почуял это и, пересиливая боль, приподнялся:

— Да, Волк, о тебе слагают песни… Вчера вечером скальд ярла Хакона пел о твоем умении убивать. Молодые воины восхищаются тобой, но они не знают, каков ты на самом деле! А я знаю и ненавижу тебя, Хаки!

Вот это да! Похоже, Арма никто не настраивал и в хир-де норвежца он очутился по доброй воле. Но что он там делал? Зачем взял в руки меч? Неужели хотел доказать всем, что не хуже меня? Нет, пожалуй, нет…

— Ненавидишь? — Я покачал головой и сел напротив брата. — Не понимаю, в чем моя вина? Я всегда думал о родичах. Все добытое мною становилось вашим!

— Неужели?!-Арм язвительно расхохотался. —Но где же ты был, когда понадобилось охранять это добро? Где ты был, отважный Хаки, когда убивали твою жену и мать? Где ты пропадал, когда пришедшие с моря враги уводили скот и глумились над беспомощным Отто Слепцом? Могучий Хаки, где ты был?!

Арм откинулся на спину и уставился в потолок. Он изо всех сил сдерживал слезы.

— Отто умер от ран. Он так и не понял, за что его убили…

Я хотел отвернуться, но Арм схватил мои выскользающие руки и судорожно сдавил их:

— Нет, слушай, брат! Слушай! Ты был далеко, когда, убегая от насильников, твоя жена бросилась со скалы. Я любил ее больше тебя, брат, впрочем, ты вообще не знаешь, что такое любовь. Из-за Ингрид я взялся за лук и убил того, кто заставил ее прыгнуть вниз, а потом прыгнул следом за ней. Зачем мне было жить без нее? Но море выбросило меня на скалы, и я лежал там на камнях и смотрел, как грабили усадьбу…

Он мог не договаривать. Я знал, как совершаются такие набеги. Эти неведомые, напавшие на усадьбу враги были опытны, но разве я виноват, что двое моих братьев не смогли защитить то, что им принадлежало?! Я чувствовал вину только при мысли о матери. Мама не умела сражаться. Она была старой маленькой женщиной… А бедную Ингрид я даже не мог вспомнить. Размытое белое пятно вместо лица и писклявый, все время что-то просящий голос — вот и все, что осталось в памяти. Арм зря упрекал меня. Я ни в чем не был виновен.

— Кто сделал это? — коротко спросил я.

— Али из Гардарики и его люди. Али? Никогда о таком не слышал… Должно быть, молодой да ранний.

Я вырвал руки из потных пальцев Арма:

— Ты сам виноват в том, что оказался плохим воином. Этот Али молод и наверняка отступил бы при должном отпоре. Ты сам виновен в гибели рода и усадьбы!

Арм всхлипнул и затих. Я прикрыл его шкурой и пошел к дверям. Мне больше нечего было обсуждать с братом. Его лень и трусость сгубили мою мать и жену. Арм был мне чужим.

— Прощай, Хаки, — раздалось за спиной. — Я надеялся увидеть в тебе хоть что-то человеческое, но ты превратился в зверя. Моя вина велика, но твоя неизмеримо больше. Я отплатил Али и убил его лучшего кормщика, известного на все земли, Бьерна, а как расплатился с ним ты?

Я остановился. Кормщик Бьерн? Тот, что подарил мне Джанию и мечты о несметном богатстве? Значит, тогда у Хальса он выжил, а потом через много лет пал от неумелой руки моего братца-растяпы? Жаль… Отважный кормщик был достоин лучшей смерти.

Я вспомнил серьезное лицо Бьерна, его ловкое, сильное тело и синие глаза. Ах, кормщик, не довелось нам встретиться ни на пиру, ни в бою!

— Наконец-то и ты загрустил, — злорадно прошипел голосок Арма. — Кого же ты пожалел, брат? Мать, Ингрид, Отто Слепца?..

Он думал — я оплакиваю родню или хозяйство. Он не понимал, что давным-давно, в то самое мгновение, когда Орм выгнал меня из избы и отправил к Кругло-глазому Ульфу, у меня не стало ни дома, ни родных. Родичей заменил хирд, а дом — безбрежное море. Глупый Арм — даже взяв в руки оружие, он остался простым бондом!

Я обернулся, посмотрел в ожидающие глаза брата и улыбнулся.

— Я думаю о Бьерне, — сказал я. — Он был отличным воином, этот кормщик…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДАТСКИЙ ВАЛ

Рассказывает Дара

Что такое Датский Вал, я узнала, когда в Кольел к дочери приехал вендский князь Мечислав[77]. Он оказался невысоким, но кряжистым и плотным, как старый дуб. Даже кожа на его морщинистом лице напоминала кору. Улыбнулся он, лишь увидев на крыльце пузатую Гейру. Жена Олава ждала ребенка…

— Неладно в такое время мужа от тебя отрывать, — обнимая дочь, сказал Мечислав, — до делать нечего. Император Оттон[78] ведет войска в Сле[79], а оттуда к Датскому Валу для похода на данов. Он требует от меня и дружину, и ополчение. Придется тебе кое-кем поступиться.

Гейра смущенно опустила голову:

— Твоя воля — закон, батюшка…

Я смотрела на нее и не могла понять, куда девалась моя прежняя зависть? Смерть Бьерна унесла все. Остались только страшные одинокие ночи. В их темноте паук мар обретал силу и бередил душу воспоминаниями: безжалостные берсерки вновь убивали моих родичей, а едва затихали их стоны, появлялся Бьерн. Из его пустых глазниц беспрерывно текла кровь…

К рассвету сны кончались, но ненависть к убийцам не уходила. Ее не мог развеять даже яркий солнечный свет. Она гнала меня подальше от людей, в лес, где никто не мог видеть, как я учусь сражаться. Там мне помогали мары. Они превращали стволы деревьев, пни и кусты в расплывчатые фигуры заклятых врагов, и я рубила их в желтое древесное крошево. А после возвращалась дружинную избу, валилась на лавку и до следующер утра мучилась тревожными снами.

— Не узнаю тебя, Дара, — как-то раз, застав мед за метанием ножей, сказал Изот. — Тебя будто кто под менил. Не улыбаешься, не сердишься… Холодная стала равнодушная…

Лив не хотел меня обидеть, да и не мог. Моя ненависть! предназначалась другим. Я выдернула из дерева ножи заткнула их за пояс и повернулась к нему:

— Что тебя беспокоит, Изот? Чего ты хочешь? Он пожал плечами:

— Ничего…

— Ну а коли ничего, то ступай себе…

Удивленно озираясь, он отошел и больше не донимал меня расспросами. После одного из удачных походов Олав отдал ему под команду добытый где-то на Готланде драккар, и с той поры у лива было много дел. А с приездом Мечислава их прибавилось.

Утром князь появился в Кольеле, а днем созвал совет из старших и самых уважаемых воинов. Я точила топор, когда в дружинную избу сунулось молодое румяное лицо:

— Изота из ливов князь в терем кличет! Изот вскочил, скинул серую рубаху и вытащил из сундука нарядную, шелковую.

— Рядишься, как к красной девке на свидание, —пренебрежительно хмыкнула я, но лив рассмеялся:

— Что с девкой, что с князем — всюду судьба peшается. Нынче вот скажут, кто пойдет с Али на Датски Вал, а кто останется при Гейре.

Датский Вал! О нем толковали мары! Там будут мои враги — Хаки Волк, Черный Трор и убийца Бьерна! j бросилась к ливу:

— Я иду с тобой! Он помотал головой:

— Не пустят. Зовут-то не всех.

— Пустят! Пробьюсь!

— Как хочешь, мое дело упредить.

Лив не обманул — на крыльце княжьего терема стояли два рослых дружинника Мечислава. Они пропустили лива внутрь, презрительно оглядели меня и заступили дорогу. Один, рыжий и усатый, ухмыльнулся:

— А ты куда, баба? Думаешь, нацепила дружинные порты и сразу стала воином? Или торопишься за милым дружком? Так ты не спеши, подумай, может, я получше буду…

Он хихикнул, а второй дружинник угодливо поддакнул:

— С ее-то рожей выбирать не приходится! Рыжеусый расхохотался. Его большая ладонь нахально прошлась по моему бедру. Не раздумывая, я вцепилась в его кадык. Ратник захрипел и растерянно замахал руками.

— Ты что, ополоумела?! — взвизгнул его приятель.

— Пустишь в терем или нет? — еще сильнее сдавливая горло рыжеусого, спросила я.

— Сучка!

Его кулак мелькнул возле моей щеки. Я уклонилась, отпустила полузадохшегося дружинника и вытащила нож.

— Дара! — Кто-то обхватил меня сзади и потащил с крыльца. Я узнала голос Олава. — Дара…

Он отпустил меня, заметил нож и удивленно всплеснул руками: — Ты что творишь?

— Не пускают, — убирая оружие, пояснила я.

— Ты, конунг, своих сучек на цепи держи, — приходя в себя, прохрипел дружинник. — А то и зашибить можем.

Олав раздраженно отмахнулся:

— Помолчи, Клемент! Что ж вы за воины, коли не могли совладать с бабой!

Ратник посрамленно смолк, а Олав отвел меня от крыльца:

— А тебе, Дара, там нечего делать. К чему бабе разговоры про войну?

Бабе, бабе, бабе! Куда ни сунься — всюду напомнят о моей бабьей сути. А к чему она мне? И почему я мужиком не уродилась?!

Я вырвалась из ласковых рук Олава:

— Слушай, конунг, забудь, что я баба. Я воин не хуже других! И мое дело не у печи сидеть и прялку крутить, а врагов крушить!

Кто-то за спиной Олава засмеялся. Серые глаза конунга погрустнели.

— Коли так — не мне тебя держать. Эй, пропустите ее! Стражники неохотно посторонились, и я вошла. В тереме было тесно и душно. На скамьях в горнице места не хватило, и я пристроилась прямо на полу, рядом с темноволосым худым мужичком в широких штанах и длинной, перехваченной расшитым поясом рубахе. Он не носил меча и не походил на воина.

— Ты как тут очутился? — удивилась я. Незнакомец поднял голову, но ничего не ответил. Начался совет. Первым заговорил князь Мечислав. Он призывал, воинов помочь императору Оттону в предстоящей битве с данами, но при этом его лицо было унылым и скучающим, а его воеводы прятали глаза. Олав хмурился, и стоящая за его плечом Гейра тоже. Похоже, из всех собравшихся только я одна хотела попасть на Датский Вал.

— Конунг данов собрал большое войско, и битва будет нелегкой, — угрюмо сказал князь. — К нему приходят войска из Норвегии и Свей. Там будут Харальд Гренландец, Тьюдольв Корыто и даже Хакон-ярл с сыном…

При этих словах сидящий рядом со мной мужичок судорожно вздохнул. Его жилистое тело напряглось. Я покосилась на него. Глаза мужика горели ненавистью.

— На рассвете я уеду к императору, — продолжал Мечислав. — А ты, Олав, соберешь дружину и ополчение. Сам поведешь людей морем, а для тех, кто отправится берегом, я дам проводника. Он надежный человек и знает все подходы к Датскому Валу.

Желая рассмотреть неведомого проводника, я вытянула шею, но никого не увидела. Зато мой тщедушный сосед поднялся и поклонился совету. В изумлении открыв рот, я уставилась на него. Этот поведет войско?!

— Сядь, Тюрк, — приказал ему князь. Темноволосый еще раз поклонился и опустился на место. Теперь он заинтересовал меня не на шутку.

— Странное у тебя имя, — чтоб хоть как-то завязать разговор, шепнула я. — По виду ты грек, а по имени…

— Двадцать лет никому не было дела до моего имени, — также шепотом ответил он. — Так и нынче, что за разница, как я себя называю? А вот что делает в дружине Али-конунга ряженная мужиком баба — понять не могу.

— Воюю, — усмехнулась я. Он покачал головой:

вернуться

77

Польский князь Мечислав I (960 — 992 гг.)

вернуться

78

Император Священной Германской империи Отгон I. Скандинавы называли его Отто-кейсар. В книге употребляются оба эти имени императора.

вернуться

79

Город Шлезвиг.

— И что ж тебя заставило стать воином?

— Может, то же, что тебя — проводником.

— Нет. — Он оценивающе пригляделся ко мне. Цепкие глаза грека пробежали по моему лицу, на миг замерли на губах и скользнули в сторону. — Ты была рабыней, но в тебе не осталось рабского страха. А во мне он прижился. Этого я не прощу ни данам, ни норвежцам!

— Правильно, — одобрила я и, столкнувшись с его удивленным взглядом, пояснила: — За обиды нужно мстить…

Грек улыбнулся, и тут вдруг хором загалдели дружинники Олава. Я поднялась и помогла встать Тюрку.

— Что там? — вытягивая тощую шею, спросил он.

— Погоди, узнаю… — Из-за спин воинов мне ничего не было видно, поэтому я отпустила грека и принялась пробиваться на шум. Оказалось, это ссорились Олав и Изот.

— Два корабля останутся здесь! Твой и Помежин, — гневно кричал Олав.

— Что ж ты, конунг, меня за труса держишь, с мальчишками оставляешь?! — протестовал лив. — Или не доверяешь?

— Как не доверяю, коли поручаю тебе самое дорогое, что у меня есть! Земли свои, жену свою, ребенка, который вот-вот на свет народится, — все отдаю под твое попечение! Честь оказываю, а ты недоволен!

— А мне такой чести не надобно! Я не желаю отсиживаться на лавке, покуда мои товарищи будут класть головы в чужой стороне!

Одобряя его речи, воины загудели. Олав сердито взмахнул руками.

— Я… — Изот не договорил. Легко, будто играючи, Мечислав отодвинул шумящих воинов и оказался перед спорщиками. Его вид не предвещал ничего хорошего.

— Отец! — вскрикнула Гейра, но князь отмахнулся от дочери, как от назойливой мошки.

— Чего ты желаешь, а чего нет, тебя не спрашивают! — зарычал он на Изота. — Коли хочешь служить нечего на собственного конунга хвост поднимать. А то останешься и без корабля, и без команды. Вояк у меня много, и любой встанет за старшего над твоим драккаром!

Лив молча переминался посреди горницы. Его руки сдавливали рукоять меча, щеки подергивались, но возразить было нечего.

— Ступай, — приказал Мечислав. — Охолонись… Изот повернулся и вышел..

— Значит, все уладили. — Князь удовлетворенно огладил усы. — А то, ишь ты, каков гордец выискался! Ну а коли все решили, ступайте-ка собираться, а мы с конунгом немного потолкуем.

Я встала и подошла к греку, но не успела открыть рот, как Мечислав окликнул:

— И ты, Тюрк, останься. Поговорим, подумаем. Голова-то у тебя поумнее любой другой будет.

Грек взглянул на меня, сожалеюще приподнял брови и послушно двинулся к князю. Я вышла на крыльцо. Там толкались и шумели разгорячившиеся дружинники. Чуть в стороне от остальных, у городьбы, стояли люди Изота. Они уже знали о своей участи и печально глядели на счастливцев, которым выпала честь сражаться в войске знаменитого императора Оттона, или Отто-кейсара, как его называли урмане. Изот заметил меня и стал протискиваться к крыльцу. Не хватало еще выслушивать его жалобы! Да и утешитель из меня никудышный…

Я спрыгнула с крыльца и свернула на задний двор. Там шла своя жизнь: ржали лошади, исподтишка глазели на статных дружинников румяные девки и суетились рабы. Сзади послышался голос Изота. Вот привязался! Я нырнула в дыру между досками городьбы, скатилась в ров и забежала в лесок. Потеряв меня из виду, лив отстанет… Но не тут-то было. Возвещая о его появлении, сзади громко затрещали кусты.

— Ладно, Изот… — Я обернулась и замерла. Моим преследователем оказался вовсе не лив, а тот рыжеусый дружинник, которого я чуть не придушила на крыльце, — Клемент, кажется так называл его Олав… В руке у воина покачивался длинный пастуший кнут. Я попятилась. Мало радости попасть под плеть накануне битвы…

— Ну что, сука? — противно скалясь, спросил рыжеусый. — Говоришь, ты не баба? А коли проверю? Он качнул кнутом и погладил рукоятью себе между ног. Может, после этого поймешь, баба ты иль нет,с придыханием выдавил он.

Я потянулась к ножу. Хоть бы каплю злости или страха! Но их не было. Злость дожидалась встречи с главными врагами, а страх умер вместе с Бьерном или того раньше…

Рыжеусый надвигался. Его толстый язык похотливо заскользил по пухлым губам, и я вдруг представила, как этот слюнявый рот вдавится в мою шею или начнет мусолить губы. Рука сама вскинула нож, но размахнуться не успела.

— Ивар, держи стерву! — крикнул рыжеусый. Кто-то навалился на меня сзади. Я крутнулась, но этот кто-то оказался цепким и сильным. Резким рывком он заломил мои руки и сдавил запястья. Нож выпал, а в глазах запрыгали разноцветные искры.

«Дура, — досадливо подумала я, — так глупо попалась».

Ивар подтянул меня к тонкой березе и вдавил спиной в гладкий ствол. Толстые пальцы рыжеусого Клемента пробежали по моей груди, спустились к поясу и медленно принялись его расстегивать. Ивар хихикнул.

«Выследили, гады. И какого ляда я убегала от лива? Ну поговорила бы с ним, утешила… Зато не стояла б тут связанная, как корова перед убоем!» — подумала я, но промолчала.

Клемент бросил плеть и ухмыльнулся:

— Не кричит. Гордая. Ничего, обломаем.

— Ты про меня не забудь, — пропищал сзади второй насильник.

Рыжеусый похлопал его по плечу:

— Не забуду, не забуду…

Он наконец справился с застежкой, и мои порты Впоехали вниз. Рыжеусый засопел и, уже не с силах (сдерживаться, привалился ко мне, задрал рубаху и полез рукой к себе в штаны. Мне стало нестерпимо противно. Я возненавидела руки толстого, запах его пота, слюнявые губы и то, что он усердно вытаскивал. Изловчившись, я ударила коленом ему в пах. Он отшатнулся. Ивар вцепился в мои волосы.

— Мразь, уродина, — шипел он. — Сука словенская…

От боли у меня пересохло в горле и зарябило в глазах. Березовый сучок вдавился в спину, и вдруг хватка дружинника ослабла. Его пальцы дернулись и соскользнули.

Я не стала выяснять, что с ним случилось, а откинула рыжеусого, одной рукой подхватила кнут, другой — сползшие к щиколоткам порты и, придерживая их y пояса, принялась хлестать его по спине.

— Выползок! Склизняк! — кричала я. — Снасильничать вздумал? Отобью все добро, будешь знать, как девок по углам тискать!

— Уймись, Дара!

Я едва успела отвести удар. Изот? Откуда он здесь? Бледный как полотно, лив прикрыл собой скулящего насильника.

— Уйди! — рявкнула я.

— Нет! — Он замотал растрепанной головой. — Опомнись!

— А ты знаешь, что он хотел сделать?! — потрясая перед лицом лива рукоятью кнута, завопила я. — Знаешь?!

Лив смущенно спрятал глаза:

— Да уж догадался.

Только теперь я вспомнила, что почти раздета, и, не выпуская кнута, прикрыла грудь.

— Одного не пойму, чего ты не звала на помощь? — протягивая мне свою безрукавку, спросил лив. — Я ж шел за тобой… Только у городьбы потерял. Хорошо хоть , этот, — он ткнул пальцем на съежившегося под деревом Клемента, — завопил. На его вой и вышел к тебе.

Я огляделась. Второй дружинник, тот, что схватил меня сзади, лежал на траве вниз лицом. Из его спины торчала длинная стрела.

— Твоя работа? — поинтересовалась я.

— А что было делать? — Лив недоуменно вскинул брови. — Спешил, вот и не рассчитал. Хотел напугать, а вышло…

Я отбросила кнут, подтянула пояс и подошла к Ивару. Он был мертв. Теперь у Изота прибавится неприятностей. Суд, разбирательство, а там ему припомнят строптивость на совете…

— Второго надо… — выразительно проведя ладонью по горлу, шепнула я.

Лив отшатнулся:

— Ты что, Дара?! Все должно быть по чести, по совести… Пусть люди рассудят.

Люди? Какие люди? Дружинники Мечислава?! Они-то рассудят…

— Как хочешь. — Решение пришло ко мне само, без усилий. Если лив не желал спасать свою шкуру, то это сделаю я!

— Думаю, суда не будет, если ты сам не напросишься. Этот рыжий кобель испугается людской молвы… Смолчит…

Я подтолкнула Клемента ногой, и он испуганно дернулся. Куда только подевались его самоуверенность и наглость?

— Не знаю… — нерешительно возразил Изот.

— Добро, поглядим-увидим. — Я поплотнее запахнула безрукавку, взяла лива за руку и потянула его прочь. — Только уговор: из-за меня каша заварилась — мне и расхлебывать. Сама все расскажу Али, а ты помалкивай. Вот переоденусь и расскажу. Добро?

Изот опустил глаза. Согласился!

У дверей дружинной избы я притворно замялась:

— Ох, Изот! Нехорошо нам вдвоем показываться. В таком-то виде… Что люди подумают? Ты первым ступай, а я попозже…

Лив растерянно заморгал, но я втолкнула его в двери и припустила назад.

«Только бы не опоздать!» — билось в мозгу.

Я успела как раз вовремя. Клемент уже очухался, но еще не ушел. Он что-то бурчал под нос, шарил по одежде своего мертвого дружка и встряхивался, словно сердитый пес. Я вышла на середину поляны и выставила перед собой нож:

— Ну что, поговорим?

Воин испуганно оглянулся, прислушался, а потом понял, что я вернулась одна, и осклабился:

— Что с тобой болтать, сука? Теперь хоть сама разденься, а дружку твоему не жить! Я знаю, что Мечиславу рассказать. Ивара-то он убил! Наш князь за такое любого со свету сживет. Да и тебе недолго резвиться, встретимся еще…

— Вряд ли. — Я метнула нож. Лезвие прочертило прямую, блестящую линию от моей руки до горла рыжеусого и воткнулось в него точно посередке. Глаза насильника выпучились, руки потянулись к горлу и упали. А следом рухнул он сам. Я подошла и выдернула нож. Теперь никто не расскажет Мечиславу о случившемся. Лив не дурак, чтоб самому себе смерть кликать. Хотя, с его-то честностью, может сболтнуть лишнее… Значит, надо сделать так, чтоб его россказням никто не поверил!

Я вытащила стрелу лива из спины мертвого Ивара и оглядела рану. Прикрыть такую дырку будет нелегко, но к чему прикрывать? Пусть все видят! У Клемента ведь тоже были лук и стрелы! Одну из них я и засунула в рану Ивара. Затем раскинула его руки так, словно перед смертью он успел развернуться лицом к врагу и что-то метнуть. Потом обмазала его нож кровью и бросила его в траву рядом с Клементом. Казалось, будто он совсем недавно выпал из раны на горле воина. Оставалось лишь вложить лук в его руки и затереть лишние следы. Я была охотницей, так что умела прятать след не хуже лесного зверя. Срезала у самой земли сломанные отростки кустов, распушила еловой веткой примятую траву и на миг остановилась полюбоваться своей работой. Взгляд пробежал по мертвецам, их оружию, перешел на куст ольхи и замер. Там стоял человек! Худой, темноволосый… Тюрк! Проводник князя! Как он подошел, когда?! Должно быть, давно, потому что удивление в его глазах уже сменилось интересом. Я сдавила оружие. Не моя вина, что он появился здесь так не вовремя и все увидел! Сам виноват! Я не хотела его убивать, но теперь что же поделаешь… Но как же тогда Датский Вал? Кто проведет войско?

Я в смятении наблюдала за осторожными движениями грека. Стараясь ничего не потревожить, он пробрался сквозь кусты и протянул мне что-то блестящее. Золото? Зачем?

— Возьми, — вкладывая в мою ладонь тяжелую золотую бляху, сказал Тюрк и кивнул на мертвецов: — Положи туда. Ты забыла, что им не из-за чего было убивать друг друга. Пусть князь решит, они подрались из-за этого…

Тем же вечером воины Мечислава нашли тела своих приятелей, а в руке одного из них — золотую бляху. Князь долго вертел ее в руках и рассматривал узор, а потом махнул в сторону мертвецов:

— Уберите их. Не хочу видеть! Нашли время делить добро!

Ночью Ивара и Клемента похоронили, а утром княжья дружина покинула Кольел. Тюрк никому не открыл правды, Изот тоже промолчал, но после отъезда Мечислава стал избегать меня. Я не обижалась. Главное, лив понял свою выгоду и не трепался о случившемся. У меня были другие заботы. Что я только не делала, чтоб добиться позволения пойти с войском на Вал, но не помогли ни слезы, ни угрозы. Спустя неделю корабли Олава ушли к Датскому Валу в германский городок Сле без меня. Оставалась крохотная надежда двинуться следом за ними с ополченцами, однако в ответ на мою посьбу старшие сотен лишь усмехались:

— Девка? В дружине? Охолонись!

А сотен было немало. Гейра собирала воинов со всех подвластных ей земель. Диксин то и дело куда-то уезжал и возвращался в окружении угрюмых, неряшливо одетых, вооруженных мужиков. Оказавшись на княжьем дворе, они растерянно озирались и кланялись всем подряд. Даже Тюрк не кланялся так часто и усердно, как новички ополченцы. Гейра упросила Изота обучать их воинскому делу, и лив частенько задерживался на ее дворе. Я же туда не входила, а сидела у ворот, поглядывала на сотников и выбирала, к кому из них подойти со своей просьбой. Мары указали на Датский Вал, и если я желала отомстить, то должна была слушаться.

— О чем думаешь?

Я подняла голову. Прислонившись плечом к верее и покусывая пожелтевшую травинку, рядом стоял тощий Тюрк. Я улыбнулась. Грек не объяснил, почему помог мне в лесу, но из-за чего бы он это ни сделал, он спас и меня и лива.

— Понимаешь…

— Как не понять. — Он отбросил травинку и указал на закат: — Смотришь туда, смотришь, а попасть не можешь. Конунг тебе отказал, сотники не берут, осталась только Гейра…

— Гейра?

— Она княгиня. Кому ж еще вершить людские судьбы, как не ей? Только нужно подождать, чтоб Диксин уехал, и подойти не просто так, а с хитростью…

— Какая хитрость? Попросить и дело с концом! Гейра — добрая душа, отпустит…

— Отпустить-то отпустит, но с кем? С этими? — Грек покосился на ополченцев и брезгливо поморщился. — С этими ты недалеко уйдешь. Половина из них сбежит по дороге. Им походная жизнь не по нутру. Вот викинги… — Он что-то вспомнил, помрачнел и смолк.

— Что «викинги»? — поторопила я. Когда-то урмане разрушили мое печище, но это было так давно! «Врагов нужно знать», — говорил Бьерн.

— Они отважны, хитры и в походах не думают о женщинах, — угрюмо ответил Тюрк. — Я служил многим из них, я знаю все их привычки и помню их лица. Особенно Хакона.

— Хакона-ярла? — сообразила я. Об этом ярле говорил на совете Мечислав. Похоже, князь считал его грозным противником.

— Да.

— Он бил тебя?

— Хуже. Он заставил всех поверить в то, что я родился рабом. Даже меня самого. Десять лет я служил ему — и десять лет ненавидел. А он думал, будто я просто жадный и хитрый грек. — Тюрк хрипло рассмеялся: — Он не ошибся: я хитер. Хитрость помогла мне обрести свободу, и она же поможет тебе попасть на Датский Вал!

Такая бескорыстная помощь была подозрительна. Никто и ничего не делает даром…

— С чего это я тебе так глянулась?

— Я не умею махать мечом и стрелять из лука, но хочу увидеть, как будут умирать мои бывшие хозяева. Поэтому согласился провести войска Олава к Датскому Валу, — объяснил грек и замолчал.

— Но при чем тут я?

— Ты — воин. Я чувствую исходящую от тебя силу. В обмен на мою помощь ты убьешь Хакона-ярла! Я засмеялась:

— Это глупо, Тюрк! Я даже не знаю этого Хакона.

— Я покажу его тебе.

— Но почему мне? В войске Олава много отважных воинов, и любому из них твое предложение покажется заманчивым…

— Верно. Но они — мужчины. — Лицо Тюрка скривилось. — Они всего лишь убьют ярла. А мне нужно другое… Хакон боится не смерти, а позора. Смерть от руки женщины будет для него достаточно позорней.

Теперь я начинала понимать. У грека были причины для союзничества.

— А может, я попросту уйду с тобой? — предложила я. Он покачал головой:

— Нет, я поведу ополчение Гейры, а ты отправишься… — Он оглядел двор, мужиков-ополченцев и неожиданно указал на Изота. Лив не замечал нас. Он показывал новичкам, как нужно работать мечом. Блестящее лезвие со свистом рассекало воздух, описывало радужные дуги над его головой и сверкающей полосой падало к ногам. Опытный воин в восхищении замер бы перед такой ловкостью и силой, но лица стоящих возле ополченцев выражали скуку. Им совсем не хотелось учиться убивать, они мечтали поскорее вернуться на свои дворы, к своим толстозадым женам и вечно ноющим детям…

— Ты пойдешь с ним и на его корабле! — заявил грек.

Я фыркнула. Тюрк был хитер, но не настолько, чтоб заставить лива ослушаться приказа своего конунга…

— Не веришь? Зря. Я успел многому научиться у своего последнего хозяина. — С этими словами грек отпустил верею и пошел через двор к княжьему крыльцу. Рядом со здоровяками ополченцами он казался совсем махоньким, но я не хотела бы стать врагом этого тщедушного человечка.

На рассвете следующего дня меня позвали к Гейре. Сама не знаю почему, я долго наряжалась, а когда наконец оделась и посмотрела на свое отражение в тазу с водой, совсем пала духом. Это только красавицам все платья к лицу…

Разозлившись, я скинула шитые бисером ткани и натянула привычный дружинный наряд. Коли не удалось позаботиться о красоте, позабочусь об удобстве!

Гейра приняла меня в той же горнице, где недавно шел совет. Маленькая княгиня сидела на высоком стольце[80] и мяла в тонких розовых пальчиках край широкой рубашки. За ее высоким кокошником виднелась голова Тюрка. Он подмигнул мне и покосился на княгиню. Я поклонилась.

— Ты была очень дружна с моим мужем, Дара, — тихо и неуверенно заговорила та. — Я знаю, ты ему как сестра…

Я удивилась. Вот уж не думала, что Олав станет обсуждать с женой наши отношения! Не зная, что ответить, я едва кивнула. Княгиня приободрилась:

— Я ничего такого не замечала, Дара… То есть не думала… В общем… Пока Тюрк не сказал…

Она окончательно смутилась и опустила голову. Только теперь я увидела, что она еще совсем девчонка. Тощенькая, хлипкая и беззащитная малолетка, на которую взвалили непосильное ярмо княжьей власти. Как же трудно ей быть той смелой и нежной женщиной, что когда-то покорила сердце моего Олава!

На миг я почувствовала жалость и помогла ей:

— Говори прямо, княгиня. Я пойму.

Она признательно вскинула огромные глаза:

— Тюрк сказал, будто когда-то ты любила моего мужа. Будто из-за него ты покинула родные края и он до сих пор волнует твое сердце. Это так?

Я удивилась. При чем тут моя былая любовь? Даже не любовь, а так, детская забава… Однако грек зря не солжет…

— Да, княгиня, из-за него я покинула родину… Она тихо ахнула и прижала руки к груди:

— Но я не знала!

— Дело прошлое, — искоса поглядывая на Тюрка, пробормотала я. Поганое ощущение, будто мы с Гейрой были тряпичными куклами в его руках, мешало мне думать. Хотелось сбросить с себя неловкость и освободиться от чужих, случайно оказавшихся в моих устах слов.

— Последнее время ты очень грустна, — опять заговорила Гейра. — Я часто видела, как ты сидишь у ворот и не уходишь, но не могла понять почему. Тюрк сказал, будто вчера он говорил с тобой и ты кое в чем призналась…

Я? Призналась? В чем же? Я вопросительно взглянула на грека. Он закивал, и, в точности повторяя его движения, моя голова качнулась.

— Так это правда, что ты родом из колдовских земель и умеешь видеть скрытое? — привстала со своего места княгиня.

Что мне оставалось делать? Только и дальше обманывать эту доверчивую дурочку… Хотя даже в Ладоге, которая совсем рядом с Приболотьем, мои родные места считали чем-то страшным и колдовским. «Что ни колдун — то из болота, что ни ворожея, то из Приболотья», — говорили ладожане. Если они верили, то чего уж взять с чужих?

— Да, — сказала я.

Гейра разволновалась еще больше:

— Я слышала рассказы воинов о том, как ты одна убила пятерых мужчин и нашла путь в незнакомом непроходимом болоте. И тебе удалось покорить сердце нелюдимого Бьерна. Мои люди тогда шептались, что не будь ты колдуньей, разве смогла бы зацепить его, с твоим-то лицом? — Она спохватилась: — Прости… Не держи зла! Я сама не понимаю, что говорю. Я никогда не верила в колдовство, но вчера Тюрк сказал, что ты грустишь по Олаву и поэтому не уходишь от наших ворот. Он поведал, что мой муж в опасности и ты это чувствуешь. Скажи… — Она умоляюще вцепилась в мои руки. — Скажи, это так?

Я едва сдержала улыбку. Хитрец Тюрк знал, что такое любовь и каково утратить любимого. Спятившая от любви баба пойдет на все… Мне удалось сохранить серьезный вид.

— Да, княгиня. Я предвижу дурное. Где-то в Сле, Олава ждет враг под личиной друга.

Глаза Гейры налились слезами. Для полной достоверности моим словам не хватало совсем немного, какого-нибудь пустяка… Нужно убедить княгиню, что мне дано видеть будущее, и тогда она станет послушной, как восковая фигурка!

Я решилась и рванула ворот рубахи. На обнаженной груди влажно блеснула спинка вросшего в кожу зеленоватого паука.

— Во сне я видела лицо этого врага и приняла его удар. Гляди, как будет убит твой муж! Вот сюда ударит его разящий меч!

Гейра отшатнулась. Страх окончательно замутил ее разум.. Она схватилась обеими руками за большой живот и страдальчески выгнула брови:

— Но что же делать?! Нужно упредить его! Но как?! Что мне делать?!

— У тебя есть очень быстроходный драккар, княгиня, — негромко подсказал Тюрк.

Гейра обернулась и лихорадочно сдавила его запястья:

— Да… Драккар лива Изота. Тюрк, позови его! Скажи — пусть едет в Сле! Пусть догонит Али…

— Наверное, следует взять и ее. — Тюрк повел головой в мою сторону. — Али не верит в колдовство. Он сам должен увидеть этот странный знак. К тому же Дара запомнила лицо его скрытого врага.

— Это правда? — Маленькая княгиня неуклюже слезла со своего высокого сиденья и снизу вверх просительно заглянула в мои глаза: — Ты ведь еще любишь его?! Прошу, спаси его! Поезжай с Изотом! Сохрани мне мужа! Я все тебе отдам! Все отдам… — Она зарыдала.

— Эй, девки! — заорал Тюрк.

Горница вмиг заполнилась цветастыми передниками и вышитыми рубахами служанок. Охая и причитая, они подхватили княгиню и уложили на лавку. Она махала руками и выкрикивала что-то бессвязное.

Пользуясь суматохой, Тюрк подошел ко мне:

— Девчонке нужно совсем немного, чтоб поверить в сказки. Я всыпал ей в молоко щепотку особенной травки. Это не опасно для нее, зато теперь она уверена, что Али грозит беда. Она сумеет уговорить Изота догнать его и проводить тебя к Датскому Валу. — Тюрк озабоченно покачал головой и притронулся к моей груди: — Этот камень вживлял опытный лекарь. Это случилось, когда ты была рабой?

Открывать правду я не собиралась, поэтому молча кивнула.

— Я так и думал, — улыбнулся он. — Я ведь тоже неплохой лекарь и, если хочешь, могу попробовать удалить его…

— Нет!

Мне стало страшно. Позволить греку удалить подарок мар?! Этот живой камушек с длинными щупальцами могу удалить лишь я сама, убив своих врагов. И на Датском Валу я сделаю это…

— Как хочешь, — пожал плечами грек и подтолкнул меня к дверям. — А теперь ступай отыщи лива. Скажи, что его зовет княгиня. Пусть поспешит.

Изота я увидела во дворе. Его горе-ученики уже разошлись, и он отдыхал. Заметив меня, лив пошел к воротам.

— Погоди, — окликнула я. — Тебя ждет Гейра.

Изот остановился.

— Ступай, ступай, — усмехнулась я. — Послушай новости. Порадуйся…

Но весть о походе не принесла ему радости. Лив вернулся от Гейры, ввалился в избу, шлепнулся на свою лавку и вперился в меня чужим, недоверчивым взглядом.

— Что уставился?! — не выдержала я, но Изот не отвел глаз:

— Бьерн унес в море твое сердце. Теперь ты уже не кинулась бы вытаскивать меня из болота и не пошла бы за любимым на край земли… Теперь ты умеешь лишь убивать и калечить.

Да как он мог?! Как мог?! Я дважды спасла ему жизнь! И проклятого насильника Клемента я убила из-за него! А нынче? Что ему не нравилось? Ведь сам же рвался в поход, сам кричал, что не желает сидеть на лавке! Я устроила ему поход, чем же он недоволен?!

— Ты пугаешь меня, Дара, — продолжал лив. — Что ты сделала с княгиней? Зачем превратила веселую жену в рыдающую вдову? Ведь с Али ничего не случилось и я уверен, что не случится. Я перестал понимать тебя… — Он откинулся на спину и заложил руки за голову. — Но ты своего добилась. Диксин в отъезде, а переубедить Гейру может только он. Княгиня порывалась сама отправиться к мужу, но этому греку-проводнику удалось ее отговорить. Ради своего будущего ребенка она смирилась и теперь твердит, что только ты знаешь, как спасти жизнь конунга. Завтра мы уходим. Собери свои вещи и будь готова.

— Я уже готова, — зло выдавила я. Лив криво улыбнулся:

вернуться

80

Маленький стул-табуретка.

— Чего ты злишься? Злостью правду не изменишь, а ты лучше кого бы то ни было знаешь, какова правда…

Это было невыносимо! Изот ненавидел меня! Он ничего не понимал!

Я всхлипнула, сжала кулаки и кинулась прочь — мимо опешивших сторожей, княжьих ворот и шершавых древесных стволов… Лив не ошибся. Да, я знала, какова правда, и от этого мне становилось так страшно, как не было никогда в жизни…

Драккар Изота шел полным ходом, но когда мы появились в Сле, Олава там уже не было. Вдоль 6epeга стояло много разных кораблей, и на длинных дощать мостках толкались незнакомые воины. Они собирались отряды и уходили, освобождая мостки для желающи высадиться. Между двумя большими и тяжелыми насадами я заметила «Рысь». На ней остался только молоденький дружинник-сторож.

— Али ушел еще утром, — сказал он. —Дружина тоже.

— Он цел? — спросил Изот.

Мальчишка засмеялся:

— Утром был цел, а нынче —не знаю.

Лив метнул на меня сердитый взгляд и крикнул мальчишке:

— Я привез посланницу Гейры. Ей нужно нагнать конунга. Помоги-ка…

Молоденький сторож подобрался к борту и протянул руку.

— Ну, прыгай! — велел Изот. Мне стало нехорошо. Неужели лив хотел оставить меня одну?

— Прыгай!

Я ухватилась за руку юнца и перепрыгнула на настил «Рыси». Лив отвернулся.

— Изот! — окликнула я.

— Что еще? — вздохнул он:— Я обещал доставить тебя в Сле, и сделал это. Ты хотела отыскать Али — ищи. И вот, чуть не забыл… — Он полез за пазуху и вытащил оттуда небольшую, изрезанную рунами дощечку. — Гейра велела передать это Али.

Дощечка перелетела полосу воды между кораблями и гулко стукнулась о настил. Мальчишка-сторож бережно поднял ее, отряхнул и протянул мне. Я повертела послание в руках. Непонятные значки ровными рядами бежали по деревяшке и, словно споткнувшись об уцелевший от сучка темный кружок, оканчивались на середине. Я задумалась. Что там написано? Может, что-то о моем колдовском даре? Хотя теперь-то какая разница? Нагнать бы дружину Олава, а там…

— Эй! — отвлек меня голос сторожа. — Если хочешь догнать Али — поспеши!

Я встряхнулась. Ляд с ней, с этой дощечкой! Как-нибудь разберусь…

Мальчишка помог мне соскочить на мостки и перекинул через борт мои пожитки:

— Удачи!

Шум, чужая речь и разноцветье одежд закружили меня и потащили прочь от «Рыси». Казалось, будто на зов Отто-кейсара собралось войско со всей земли. Здесь были саксы, венды, фризы, поляки, булгары, пруссы и Даже наши — русичи. Бородатые, хмурые мужики, в меховых безрукавках, одинаково серых рубахах с длинными охотничьими ножами на поясах, стояли в сторонке и нелюдимо оглядывали разноликую толпу. Заметив их я обрадовалась— С земляками легче шагать в неведомое.

Сзади заскрипели весла. Я знала, чьи они, но заставила себя беспечно улыбнуться и обернулась. Драккар Изота по-рачьи пятился от берега. Лив не смотрел в мою сторону. А ведь недавно мы были друзьями…

Я сглотнула горький комок, сунула за отворот безрукавки дощечку с рунами и направилась к русичам. Они как раз строились для дальнего перехода. Их было немного меньше сотни. Командовал строем могучий, чубатый мужик в ярко-зеленой рубахе. Поверх нее была небрежно наброшена тонкая кольчуга, за поясом красовался топор, а из-за мощного плеча незнакомца высовывалась узорная рукоять меча.

— Ты за старшего? — без обиняков спросила я. Мужик окатил меня холодным взглядом:

— Ну я.

— Куда идешь?

— Куда ветер дует, — хмыкнул кто-то из его воинов.

Остальные дружно заржали.

Я раздраженно мотнула головой:

— Пойду с вами до шатров Али-конунга.

— А это еще поглядим… — заикнулся было языкастый, но старший цыкнул на него и оглядел мое снаряжение.

Его взгляд пробежал по легкому мечу, ножам и топорику и задержался на высовывающейся из-под рубашки длинной Бьерновой кольчуге. Воин усмехнулся:

— На что тебе Али-конунг?

— Привезла ему важные вести от жены. —Я показала здоровяку дощечку. Он сразу стал серьезным:

— Иное дело. Пойдем.

Мне едва удалось удержаться от язвительного упрека. Не покажи я ему руны — отшил бы за милую душу, а завидел непонятные значки — и зауважал. Ему и в голову не пришло подумать, что может быть сокрыто в этих значках!

— Тебя как зовут? — время от времени оглядываясь на своих воинов, поинтересовался новый знакомец. С ходу выспрашивать имя тоже мог только русич. Другой бы крутил, вертел, сам назывался, а этот — «как зовут?» — и все тут! И не захочешь, а ответишь… . — Мать Дарой звала.

— А меня Болеславом.

Он не добавил «князь» или «воевода», но по одежде и говору он был из тех вольных кнезов[81], которые ходили со своими дружинами от Ладоги до Царьграда и брались за битву как за работу, была бы только плата…

— Дружина-то твоя? — осведомилась я. Болеслав хмыкнул, покачал русой головой:

— Нет. Я старший, а дружина княжья.

— Владимира?

— Мстислава[82]. По малости лет он дружину водить еще не может.

Мстислав? О таком князе я не слышала. Хотя после юего отъезда на Руси многое могло измениться. Да и Владимир был уже немолод…

— А где Владимир?

Мой провожатый удивленно приподнял кустистые брови:

— В Киеве, где ж еще? Говорят, будто он прошлым летом ходил в Царьград, глядел на тамошние храмы. У него на примете есть княжна, так она в Царьграде вере учена и не хочет за него идти, покуда он ее веру не примет. Вот он и приглядывается…

Я вспомнила Владимира. Что бы он из-за бабы предал златобородого Перуна, своего защитника и радетеля? Нет, глупости, пустые слухи…

— И тут бьются из-за этой новой веры[83]. Князь Оттон желает окрестить всех данов, а они противятся, — продолжал мой спутник.

— Как это «окрестить»?

— Ну, — Болеслав замялся, — я толком-то не знаю, однако матушка нашего князя призывала специального человека, чтоб мальчонка мог принять новую веру. Человек этот его крестил и нарек другим именем. Так что нынче наш князь перед прежними богами носит одно имя, а перед новым — другое.

— Разве так можно?

— А почему нельзя? Одного бога прогневает — у другого защиты попросит…

Потешно. Значит, мать Мстислава решила перехитрить богов? Всем угодить и никого не обидеть? Я улыбнулась.

Наш отряд перебрался через небольшой ручей и вышел в лесистый распадок. На полянах, где не было деревьев, возвышались цветные шатры и дымили кострища.

— Саксы там, — указал Болеслав в середину распадка. Я покачала головой:

— Мне нужны венды, — и тут увидела своих. Они копошились на краю леса, у спуска в лощину, и сверху казались маленькими, как древесные мураши. Посреди поляны одиноко стоял Олав. Раньше, когда был жив мой муж, место возле конунга не пустовало… Сердце сдавило болью, и на миг. показалось, что кусты вот-вот Зашевелятся и из них выйдет мой Бьерн. Он окинет лагерь хозяйским взглядом, прикрикнет на ленивых воинов и встанет подле Олава… Но Бьерн не появился. Я махнула Болеславу:

— Вон мои. Прощай, — и не дожидаясь ответа, побежала вниз.

Кто-то заметил меня и указал Олаву. Он приставил ладонь к глазам, всмотрелся и размашистым шагом направился в мою сторону. Я остановилась. Все заранее заученные слова вылетели из головы. Словно за спасительную веревочку, я схватилась за дощечку Гейры. Что бы ни написала княгиня, нужно все свалить на ее беспокойство. Беременная же…

— Что ты тут делаешь?! — грубо, будто желая ударить словами, издалека крикнул Олав..

— Вот… — Я протянула ему дощечку.

Конунг выхватил деревяшку и пробежал глазами по рунам. Гнев на его лице сменился недоумением, а потом растерянностью.

вернуться

81

Мелкий князь, старейшина племени.

вернуться

82

Мстислав Владимирович (г. р. неизвестен, умер 1036 г.) — князь тмутараканский (с ок. 988 г.), кн. черниговский, сын Владимира I Святославича.

вернуться

83

Имеется в виду христианство.

— Не понимаю… Это не похоже на Гейру… О какой опасности она пишет? От кого ты должна меня защитить?

Я закусила губу и развела ладони в стороны.

— Она волнуется о любимом муже. А руны я читать не умею и, что там писано, не ведаю.

— Но почему она послала тебя?! Почему не передала дощечку с Тюрком и ополченцами?

Я спрятала насмешливую ухмылку. Олав сам не ведал, с кем имел дело. Не было больше Дары-простушки…

— Откуда я знаю? Гейра дала мне это и упросила Изота отвезти меня в Сле. А что там написано? Что-то важное?

Не знаю, удался ли мне вид наивной и доверчивой дурочки, но ярость Олава была неподдельной.

— Я приказывал ливу не трогаться с места! — рявкнул он.

— Он уже отправился обратно, — поспешно проворковала я и добавила: — Не гневайся на него. Он не осмелился отказать Гейре в такой малости…

— Малости?! Малости?! Я доверил ему ее жизнь! Непомерная забота Олава о жене стала меня раздражать. Что с ней станется, с этой девчонкой-княгиней?!

Я нетерпеливо тряхнула головой:

— Хватит, Олав! Вернешься — сам разберешься и с ливом, и с женой, а я выполнила лишь то, что она приказала, и нечего на меня орать! Я устала!

Он поджал губы и неожиданно смирился:

— Ладно. Коли ты оказалась тут — оставайся, но в бой не лезь. Будешь жить в лагере и лечить раненых.

Хорошо, хоть не прогнал… Я вздохнула, поправила на плече котомку и двинулась к шатрам. Половина дела была позади. Самая простая половина…

Еще несколько дней дружина Олава одиноко стояла в ложбине, но однажды серым, промозглым утром появился Тюрк с ополчением. Грек оказался прав: многие из учеников Изота попросту не добрались до лагеря. Тюрк не объяснил, кто и когда отстал, а на расспросы Олава угрюмо ответил:

— Моя забота показать путь, а присматривать за Цовыми воинами должны их сотники.

Однако найти и наказать виновных за побеги Олав не успел. Уже на другое утро за лесом тонко и пронзительно выли дудки, и весь лагерь стал похож на огромный муравейник. Бывалые воины хватали оружие, натягивали кольчуги и, громыхая щитами, строились в ряды, а растерянные ополченцы бестолково вертелись у них под ногами.

У костра я нашла Тюрка. Невозмутимый грек спокойно уплетал вяленое мясо. Я затрясла его за плечи:

— Что делать, Тюрк?! Войско идет на Вал, а мне приказано оставаться в лагере! Он ухмыльнулся:

— Оставайся пока…

— Что значит «оставайся»?! А как же твои речи о смерти Хакона? Как же твоя месть?!

О себе я ничего не говорила, но грек понял, схватил меня за руку, притянул поближе и зашептал:

— Не мечись, как на пожаре! Я же сказал, что знаю привычки викингов. Конунг данов не станет рисковать. Сначала в бой пойдут самые неопытные из его воинов, и лишь потом, на второй или третий приступ, на Вал выйдут настоящие дети Асов. Только тогда Синезубый призовет для обороны ярла Хакона с его дружками-берсерками…

Берсерками?! Паук в моей груди яростно зашевелил лапами. Боль обожгла и заставила вцепиться в руку Тюрка.

— Они нужны мне!

— Дети Асов? — Грек довольно потер ладони. — Значит, мы ищем одних и тех же людей. Я проведу тебя к Валу, когда почувствую, что Хакон там.

— Почувствуешь?

— Да, вот тут. — Он похлопал себя по груди. — А теперь сядь и успокойся.

Легко сказать, а как сделать? Я закусила губу, села рядом с греком и вцепилась пальцами в землю, будто надеялась удержаться за нее.

Вскоре все ушли, и даже шум двигающегося войска затих вдали. Лагерь опустел, как заброшенная изба. У шатров прохаживались стражи, еле-еле дымили забытые костры, а время тянулось так бесконечно долго, что снова хотелось плакать. Не выдержав ожидания, я затрясла прикорнувшего Тюрка. Он разлепил сонные глаза:

— Чего тебе?

— Хоть поглядеть-то на этот Вал можно? Грек сладко зевнул и потянулся:

— Можно и поглядеть. Только осторожно. Дрожа от нетерпения, я зашагала за ним. Ложбина кончилась, а в редком, взбегающем на пригорок лесочке уже слышался шум битвы, но неожиданно Тюрк свернул куда-то в сторону. Зачем? Ведь я уже слышала крики и звон оружия!

— Угомонись, — пресек мои расспросы грек. А через несколько шагов по правую руку зашумело море. Тюрк вполз на вершину одного из скалистых уступов и махнул мне рукой. Я тоже взобралась наверх и легла рядом с греком. Тяжело дыша, он ткнул пальцем вперед. Там, за окруженной скалами бухточкой, громоздилось нечто странное — длинная, уходящая вдаль стена из бревен и камней. Перед ней тянулся глубокий ров. Будто тараканы в ловушке, во рву копошились маленькие человеческие фигурки. Они бессмысленно махали друг перед другом мечами, падали, поднимались, вновь куда-то бежали и опять падали.

— Это и есть Датский Вал. Синезубый хорошо укрепил его. Чуть дальше, — Тюрк потянулся и указал на огромные добротные ворота в стене, — еще несколько таких же ворот. Видишь, Синезубый поставил на них небольшие отряды?

Я кивнула.

— А вон тех людей видишь? За стеной вдоль Вала двигались фигуры всадников.

Тюрк поморщился.

— Эти воины покрепче тех, что во рву. Они переходят от одних ворот к другим. Значит, Оттону не удалось прорваться на Вал. Когда это случится, в бой пойдут берсерки. Они там.

Я потянулась за его рукой, но из-за камней ничего не увидела. Досада запершила в горле, захотелось встать во весь рост и внимательно рассмотреть своих врагов. Хаки Волк и убийца Бьерна должны быть там, иначе мары не послали бы меня к Валу!

Я приподнялась.

— Не высовывайся! — запыхтел Тюрк. — Синезубый не дурак и наверняка спрятал в скалах своих стрелков.

Проклятый грек! Как он не мог понять, что я должна быть там, в битве?! Нужно найти тех, кто изувечил мою жизнь!

— Ладно, пошли назад. — Он потянул меня за рукав, но я уперлась. — Дура! Если ищешь смерти, тогда ступай, — прошипел он. — А желаешь мести — научись ждать!

Его резкие слова отрезвили меня. «Изучи врага — и победишь», — когда-то говорил Бьерн. Грек хорошо изучил викингов, и его стоило слушаться.

Я на пузе съехала с валуна, оправила задравшуюся одежду и пошла за Тюрком. А к вечеру в лагерь вернулись воины с Вала. Но не все… Как и предвидел грек, в бою полегли самые молодые и неопытные. Мне не довелось узнать погибших ратников, но почему-то было неловко видеть усталые лица и злые глаза уцелевших. Казалось, будто весь бой я пряталась за их спинами и теперь они молчаливо упрекали меня в трусости. «Но мне приказал Олав, мне приказал Олав…» — перевязывая изувеченные руки, ноги и головы, оправдывалась я, но ничего не получалось. Было горько, стыдно и хотелось спрятаться подальше от укоряющих людских глаз.

Меня нашел Олав. Конунг был невредим, только на скуле темнела свежая ссадина. Он огляделся и присел рядом:

— Хуги убит. Мне не везет на кормщиков… Что я могла ответить? Заплакать, как обычная баба, или попробовать утешить его? Что я могла?! Только одно…

— Я пойду в бой вместо Хуги, — сказала я и застыла, ожидая отказа, но Олав лишь коснулся моей щеки и печально вздохнул:

— Ты так хочешь этого?

Хочу ли? Конечно! Но как же Тюрк и его слова о берсерках? «Они пойдут в бой последними…» — предупреждал он. Хотя ну ее к лешему, его греческую рассудительность! Когда еще мне выпадет такая удача?!

— Очень хочу, — призналась я.

Олав устало откинулся на спину и прикрыл глаза:

— Хорошо. Пусть будет так, как ты хочешь. Завтра пойдешь с нами на Вал.

Я не ощутила ожидаемой радости. Наоборот, по коже пробежал холодок, а мысли завертелись в беспорядочном хороводе. Значит, завтра будет мой первый бой? Помо-дает ли златошлемная Перунница? Даст ли отваги?

Я легла рядом с,0лавом и прижалась к его пропахшему кровью и потом плечу. Чьи-то невидимые крылья с тихим шорохом распластались над моей головой и заглушили стоны раненых. «Мы поможем тебе, поможем тебе, поможем…» — засвистели знакомые голоса. Мары… Не забыли…

Олав зашевелился и тихонько. вскрикнул во сне. Я вгляделась в его лицо. Его, наверное, ищут… Это шатер для раненых, а не для конунга. Моя рука вытянулась, но остановилась, так и не дотронувшись до щеки спящего конунга. Я не посмела разбудить его. Пусть Олава ищут, но он не зря пришел сюда. И как пришел! Так, будто безмолвно умолял о чем-то… Может, он вспомнил те давние времена, когда был маленьким мальчиком-рабом? А может, загрустил о Гейре и невольно потянулся к женскому теплу? Как бы там ни было — я не стану гнать его к тупым воеводам и хитрым посланцам императора Оттона! Они ничем ему не помогут… Ничем!

На рассвете меня разбудил пронзительный вой дудки. В полутьме я попыталась нашарить руку Олава, но рядом его не оказалось.

— Конунг ушел, — сказал один из раненых. Я кивнула и выбралась наружу. В слабом свете костров мелькали тени воинов и блестело их оружие. Они строились и уходили в лес.

— Дара!

Я обернулась и увидела Олава. Он указал мне на один из отрядов и спросил:

— Ты не передумала?

— Нет!

Я встала в строй, и мы двинулись. Отряд прошел через лесок, перебрался через мелкую холодную речушку, поднялся на взгорок и очутился прямо перед Валом. Там уже шел бой.

— Вперед! — крикнул Олав и побежал вниз, в жуткий провал рва.

Его крик подхватила тысяча глоток. Сметая все страхи и сомнения, по рядам воинов прокатилась волна бесшабашной, удалой силы. Она сбросила их в ров и потянула меня следом. Перекувыркиваясь и размахивая руками, я скатилась вместе со всеми, вскочила на ноги, заметила впереди фигуру Олава и восторженно вскинула меч. На душе стало невероятно легко, даже радостно, и я казалась себе самой непобедимой и всесильной, как Перунница.

— А-а-а! — потрясая оружием, завопила я и полезла вверх. Рядом упал какой-то незнакомый ратник. Я зацепилась за его ногу и подтянулась. На стенах уже отчаянно рубились те счастливцы, что первыми добрались до ненавистных врагов.

— Помоги — срываясь в овраг, прохрипел ратник, но, не глядя на него, я вылезла из рва и побежала к стене.

Олав что-то громко прокричал. Несколько воинов сбросили в ров длинные веревки, ухнули и вытащили заостренный конец огромного бревна.

«Таран, — мелькнуло у меня в голове. — Будут ломать ворота… А за ними — берсерки!» Я рубанула подвернувшегося под руку урманина и поспешила за тараном. Рядом что-то свистнуло, но я лишь отмахнулась и продолжала бежать.

— Бу-у-ум… — Тяжелое бревно ударило в ворота и отскочило. В ответ с Вала посыпались стрелы и камни.

— Бу-у-ум… — опять протяжно пропел таран. Что-то черное и горячее широким потоком полилось на головы нападающих. Кто-то завизжал, а двое воинов схватились за лица и покатились по земле. Один очутился у моих ног. Я не узнала его. Черная смола залепила его глаза и нос. Пытаясь сорвать жуткую маску, его руки заскребли по ней и замерли.

Ударить тараном в третий раз мы уже не успели. Ворота заскрипели, приоткрылись, и из них выбежали несколько воинов. Створы вновь сомкнулись. Даны послали «смертников». Они должны будут удерживать нас подальше от ворот, пока защитники Вала вновь наполнят чаны кипящей смолой и запасутся стрелами. А может, даны ждут помощи всадников?

Перед воротами засверкали мечи.

— Берегись! — крикнул мне кто-то. Я пригнулась. Чей-то жаждущий крови меч сорвал с меня остроконечный шлем. Он отлетел на несколько метров, а потом покатился в ров. Не пригнись я вовремя — туда же полетела бы моя голова… Я развернулась и ударила. Враг не успел уклониться. Из его живота, прямо из-под короткой кольчуги, плеснула кровь. Я оттолкнула падающее тело и огляделась.

Справа, по-собачьи тявкая, рубился Аки — один из людей Олава. Его противником оказался здоровенный детина с окладистой рыжей бородой. Этот воин был опытен и хитер. Он прикрывал грудь и голову щитом и наносил быстрые удары огромным мечом. Его меч был почти вдвое длиннее Акиного. Кольчуга надежно укрывала тело урманина до колен, и бедняга Аки казался перед ним мальчишкой-недомерком. Он пыхтел, закусывал губу, уклонялся и хитрил, но понемногу пятился назад. Я пригнулась, поднырнула под чью-то руку и изо всех сил шарахнула мечом по ногам здоровяка. Он охнул и шлепнулся на подрубленные колени.

— Теперь вы равны! — прокричала я Аки. Тот благодарно кивнул, а я побежала дальше, к воротам. Там снова взялись за таран.

— Давай!

Таран поплыл к крепким створам, и, словно принимая вызов, они медленно отворились. На этот раз они скрипели иначе — так, словно пели неведомую, наводящую ужас песню. В моей голове что-то щелкнуло, и, вторя пению ворот, взвыли невидимые мары. Поднявшие было таран воины бросили его и попятились.

— Берсерки, берсерки, берсерки… — пели ворота.

— Смерть, Смерть, смерть, — вторили им мары. Страх полз из глубин памяти и мешал мне рассмотреть берсерков, но мне и не нужно было смотреть. Я снова вернулась в детство, на берег ласковой Невки, и ко Мне приближались люди-звери… Чужие, незнакомые, те, перед которыми содрогалась земля и сами собой закрывались глаза…

Противясь страху, я затрясла головой и вдруг увидела их. Грозные в едва сдерживаемой ярости, они стояли плечом к плечу, а у некоторых изо рта шла .белая пена.

— Бежим! — дернул меня за руку какой-то молоденький воин.

«Бежим, бежим, бежим», — зашелестел в памяти тихий мальчишеский голос, но теперь он вызвал у меня не страх, а ярость. Когда-то эти нелюди убивали на моей земле! Они истребили мой род, искалечили мою жизнь и после этого сами осмеливались жить?!

Я тонко закричала и бросилась вперед. Берсерки не остановились. Разве их могла напугать нелепая баба-воин с маленьким, будто игрушечным, мечом в худых руках? Они двигались навстречу неотвратимо и грозно, как безликие мертвецы — воины ледяной Морены.

— Дара! — расслышала я голос Олава, и в это мгновение что-то случилось. Над Датским Валом вспыхнуло яркое сияние. Оно заволокло берсерков, и ров, и ворота за ним и потянуло меня к кажущимся уже совсем нестрашными воинам-зверям. Перунница-Магура, небесная дева-воительница, могучая дочь Перуна вмешалась в битву! Только ее шлем мог так сиять и радовать душу! Она пришла на мой зов!

Я хотела приветствовать богиню, но в небе зашуршали крылья, и свет померк. «Помни, помни, помни, — зашептали мне темные тени. — Не будет тебе ни от кого защиты и спасения, пока наши руки держат твою душу!» Паук в моей груди зашевелился и заскреб тонкими щупальцами.

— Я помню! — взвыла я. Угасающий отблеск золотого шлема Перунницы скользнул по моей щеке и пропал.

Но берсерки остались. Они катились на меня страшным воющим валом, а за их спины поспешно ныряли уцелевшие «смертники». Мары свились огромной воронкой, пробежали над рядами берсерков и замерли где-то в беспорядочной толпе позади них. «Бьерн! — расслышала я. — Этот воин убил твоего Бьерна! Гляди!» Перед моими глазами возникло залитое кровью лицо мужа.

Древко стрелы торчало из одного его глаза, а второй умоляюще взирал на меня. «Бьерн, Бьерн, Бьерн», — настойчиво пели мары, а конец черной воронки упирался в грудь одного из «смертников». Он казался тяжелым и неповоротливым. Как только такой смог одолеть моего Бьерна?! Несправедливо! Нечестно!

Убийца мужа почувствовал мой взгляд, сжался и побежал к воротам. Уйдет! Я припустила следом. Огромный и свирепый воин заступил мне дорогу и взмахнул мечом. Кто-то из наших выскочил вперед и встретил его удар. Пользуясь удачей, я проскользнула под рукой воина-зверя. Сбоку налетел еще один враг. Я пнула его и крутнулась, не выпуская меча из рук. Он отскочил в сторону, а кряжистый убийца Бьерна оказался совсем близко. Он поднял меч и как-то растерянно оглянулся, но помочь ему было некому.

— Это тебе за моего мужа! — завопила я и ударила. «Смертник» отступил. Казалось, он пытается понять мои слова. — Ты убил моего Бьерна! — по-урмански выкрикнула я. — И за это ты умрешь!

Он округлил глаза и вдруг засмеялся. От неожиданности я опустила руки. Только что этот подлец отступал и трясся от страха и вдруг стал таким смелым! С чего бы это?

— Бьерн, — хохотал мой враг, — Бьерн! От ненависти меня затрясло. Он осмеливался смеяться над моей любовью! Подлый убийца!

«Не медли! Убей его! Убей!» — заскулили мары. Я перекинула меч в левую руку, а правой вытащила из-за пояса топор. Мне доводилось слышать о воинах, которые сражались сразу двумя руками. Для убийцы Бьерна мне не хватило бы и десяти… Мой враг ухмыльнулся еще шире и завопил по-урмански:

— Она хочет быть похожей на тебя, брат! Баба хочет походить на тебя! Бра-а-ат!

Больше он ничего не успел сказать. Я швырнула топор. Отражая удар, его рука опустилась, и тогда блестящее лезвие моего меча вспороло подрагивающее в крике горло «смертника». Его голова откинулась назад, обмякшее тело рухнуло к моим ногам, но боль в сердце не унялась. Этот выродок лишил меня счастья и смеялся над этим! Он должен сдохнуть так, чтоб сородичи никогда не сумели отыскать его следов! Повизгивая от ярости, я принялась рубить мертвеца. Сначала кровь убийцы струйками плескала на мои ноги, но постепенно ее становилось все меньше и меньше. Вместе с кровью врага в землю уходила и моя ненависть. Мары собрались над останками и захихикали, словно укравшие кусочек сытного пирога нищие старухи. Я опомнилась и подняла голову. Воздух вокруг дрожал от воя берсерков. «Хаки, — шепнула память. — Нужно найти Хаки! Эту ненавистную тварь, убившую твою мать, этого мальчишку-волчонка с узким лицом и холодными глазами!»

— Берегись!

Я отскочила, но недостаточно быстро. Меч берсерка пролетел мимо, но мгновением позже его нога, с приделанным к сапогу длинным шипом, взвилась невероятно высоко в воздух и рухнула на мое плечо. Боли не было — только протест. Как же так?! Ведь мары обещали защитить меня! Я снова увидела крылатых служительниц Морены. Они оторвались от мертвеца и завертелись вокруг. Их мерзкое хихиканье перешло в громкий хохот, а костлявые руки потянулись к моей груди. Что они хотели сделать?! Забрать меня в свое темное царство?! Но они сами не выполнили обещания и не сберегли меня! «Неправда, не так… — запищала одна из мар, серая и полупрозрачная, как тонкая занавесь. — Ты отдала нам лишь одну душу врага, а обещала — три. Теперь ты наша!» Руки мар прикоснулись к моей груди и затеребили ее, стараясь добраться до сердца. Помогая им, паук задергался.

— Но вы сами виноваты! — возмутилась я. — Вы сами не сохранили меня для будущих боев!

— А мы и не обещали хранить твою жизнь. Мы не умеем хранить. Мы помогаем убивать… Только убивать…

Неожиданно одна из мар заскулила и отпустила меня. Затем другая и третья… Кромешную темноту пронзил тоненький лучик света. Спасение! Не замечая боли, я поползла к нему, но это оказался не луч, а белый березовый ствол. Возле него спиной ко мне сидел невысокий паренек.

— Баюн? — прошептала я.

— Я же предупреждал. — Не оборачиваясь, он покачал головой. — Мары любят брать все…

— Спаси меня, Баюн… Верни меня назад! — взмолилась я.

— Зачем? Ты погубила себя. Ненависть грызет твою душу, и рано или поздно ты все равно достанешься им. —. Он указал на темную тучу позади меня. Оттуда донеслось хихиканье мар. — Но если ты очень хочешь…

— Да! Я хочу! — закричала я и… очнулась. Рядом не было ни берсерков, ни мар, ни Баюна, только полумрак и жалобно стонущие люди. Раненые… Значит, бой кончился и меня принесли в шатер для раненых?

— Здорово!

Я повернула голову и уставилась на незнакомое бородатое лицо. Оно скривилось в болезненной улыбке:

— Не узнала? Я — Болеслав. Ты тогда искала вендов… Кто же он? Ах да, помню… Мы познакомились на берегу в Сле. Он назвался воеводой князя… Какого же князя?

Я постаралась, но так и не припомнила.

— Теперь мне уже не воеводить, — грустно сказал он. Я проследила за его взглядом. Вместо одной из ног из-под рубахи Болеслава торчала короткая, обмотанная кожаными ремнями культя.

— Берсерки проклятые покалечили, — объяснил он. — Нелюди… Я бы помер, кабы не твой знахарь. Мой знахарь?!

— Таких лекарей свет не видывал, — продолжал Болеслав. — Он и тебя с того света вытянул, и мне кровь каленым железом остановил.

О ком он говорит? Я не помнила ни одного знакомого знахаря. Может, кто-то из наших, болотницких, случайно оказался тут? Нет, глупости! Даже произойди подобное, разве кто-нибудь признал бы во мне прежнюю девочку Дару?

— Он сказал, что если хороший мастер сделает мне Деревяшку, то я смогу ходить на ней почти как на собственной ноге…

Нет, этот неведомый знахарь был не из болотницких! Наш мог пообещать отрастить новую ногу или позвать Болеславу помощника из кромешников, но про деревяц, ную не заикнулся бы…

— А я тебя в бою видел, — вдруг сменил тему Болеслав. — Здорово ты дерешься. Все, как этих нелюдей увидали, остолбенели и даже назад повернули, а ты вдруг как кинулась на них! И страху в тебе совсем не было. За тобой побежал твой конунг, а за ним — остальные.

Так это Олав прикрывал мою спину и схватился с первым берсерком?

— Где он? — прохрипела я.

— Кто? Конунг? Он-то цел-невредим, — переворачиваясь на бок, ответил Болеслав, — а из моих ребят никто не спасся. Да и ты… Дыра у тебя в шее была, во! — Показывая, он соединил кончики пальцев. Получалась действительно большая дырка. — Твой конунг, как увидел, что ты падаешь, разъярился не хуже берсерков. Он тебя из боя вытянул, а потом наши отбой заиграли, и все пошли назад. Венды тебя несли на руках, однако, пока знахарь не появился, думали — умрешь. Знахаришка-то оказался с виду тощий, хлипкий, в чем только душа держится, но Али ему сказал: «Коли не спасешь бабу — сложишь голову», вот он и не отходил от тебя ни днем, ни ночью. Лишь вчера отлучился, да и то к самому императору. А мне велел пока за тобой приглядывать, чтоб шибко не ворочалась. Сказал: «Она на подземной реке в ином миру побывала, вот только перевозчика для нее не нашлось. Повезло ей!» Во как сказал… Странный мужичок. Из греков, похоже.

Я обрадованно вскрикнула. Как же раньше не догадалась! Это наверняка Тюрк! Он же говорил, что умеет лечить. Но как меня ранили, кто? Вспомнилась нога в кожаном сапоге и закрепленный на нем острый шип. Жаль, что мне не удалось разглядеть этого берсерка. Он стал бы еще одним из моих врагов.

Полог раздвинулся, и в шатер вошел скрюченный худой человек в дорожном плаще.

— Вот он. Знахарь, — шепнул Болеслав.

— Тюрк! — окликнула я.

Грек скинул капюшон, мелкими шажками подбежал ко мне и радостно облапил мое лицо дрожащими ладонями.

— Я знал, — забормотал он. — Я знал, что ты очнешся.

— Само собой, знал. Ведь это ты лечил меня… Тюрк замотал головой, опасливо оглянулся и понизил голос:

— Я тут ни при чем. Ты должна была умереть, я лишь боялся говорить об этом Али-конунгу. А прошлой ночью ты вдруг перестала метаться и жар спал. И рана… Я никогда еще не видел, чтоб такие глубокие раны так быстро затягивались. Я не знаю, кто тебя спас-Хотелось бы посмеяться над его словами, но он говорил правду. Я поняла, что должна была умереть в то мгновение, когда шип берсерка вонзился в мою шею… Неужели меня спас Баюн? Нет, невозможно! Белый ствол березы сидящий возле нее шилыхан — всего лишь видение… Я подняла руку и дернула Тюрка за полу:

— Скажи, ты видел битву? Он закивал.

— А того, кто ранил меня?

Он съежился еще больше и опять кивнул. В его ерных глазах заметался ужас.

— Ты знаешь его?

— Это Хаки, — выдавил грек. — Хаки Волк. Я служил ему. Тогда он был совсем молод, очень тяжело болел и тоже был излечен богами.

Хаки, Хаки, Хаки… Сама судьба свела нас на этом Валу! Ну почему я не смогла ответить на его удар?! Почему не сумела отправить его к марам?!

— Он еще жив?

— Да. — Грек немного осмелел и заговорил громче: — Он никогда не умрет. Он не такой, как прочие берсерки. Он настоящий…

— Что значит «настоящий»? Грек сморгнул:

— Он настоящий потомок бога Одина. Он бессмертен. Чушь! Нелепица! Глупый страх раба перед госпо диком… Я покажу этому потомку бога, какова смерть! Я размажу его, разрублю на тысячу кусков, как разрубила Убийцу Бьерна!

Я села и зашарила вокруг. Шею и плечо задергала боль. Тюрк отшатнулся:

—Что ты делаешь.

— Хочу вновь пойти на Вал, — не колеблясь, заявила Я. Грек покачал головой, а Болеслав коротко хмыкнул.

— Ты не сможешь. Мы уже в Сле, далеко от Вала. Оттон проиграл сражение, потерял много воинов и понял, что Вал не взять. Теперь его войско село на корабли и пошло к Йотланду, — опуская голову, признался грек. — На берегу остались лишь ученые люди и раненые. Гонцы говорят, будто Синезубый тоже отправился к Йотланду и там будет новая битва.

— Я поеду туда!

— Все корабли ушли… Тебе не на чем ехать. И еще. Лазутчики утверждают, будто берсерки и Хакон-ярл бросили Синезубого и теперь ждут попутного ветра где-то в Лима-фьорде, далеко от места предстоящей битвы.

Проклятие! Почему я не могу нагнать своих врагов?! Этого омерзительного мальчишку Хаки?! Уж лучше бы мне погибнуть!

Паук вцепился в сердце, и мои руки сами рванулись к ране. Один удар, и с муками будет покончено. Пусть я лишусь души, но избавлюсь от этой изнуряющей боли! Жизнь без возможности отомстить стала кошмаром…

— Погоди! — Тонкие пальцы Тюрка поймали мои запястья, а губы приблизились к уху. — Погоди. Не спеши. Я найду наших врагов… Верь мне!

Я уронила руки. Что ж, может, грек и прав. Нужно быть терпеливее. Старик слепец ждал своей мести много-много лет и все же дождался. Сколько мук за эти годы испытала его душа? Уж верно, больше, чем моя…

Рассказывает Хаки

Я решил принять предложение Хакона и пошел с ним. Возле Вала ярл разделил своих людей.

— Твой хирд останется в лагере, — сказал он, и я не стал возражать. Зачем терять воинов в первом же сражении, если впереди столько боев? Главные почести достанутся лишь тем, кто выживет.

Мой хирд поставил шатры в миле от Вала. Рядом расположились еще несколько сотен из хирда Хакона.Мы простояли всего два дня, а затем войско Отто-кей-сара пошло на приступ. Из восьми сотен воинов Хакон отправил на Вал шесть. С ними ушел и мой брат. Я не ждал его возвращения. Арм поправился и уже мог держать меч, но по-прежнему не годился для настоящего сражения. Однако ему повезло.

Я как раз приторачивал к своему сапогу железный щип и пытался закрепить его на пятке, когда в лагерь вернулся мой братец…

— Что, Хаки? — присаживаясь к костру, ехидно засипел он. Сачала я удивился его голосу, а потом вспомнил, что во время первого похода я сипел точно так же — глотка не выдерживала долгого и громкого крика.

— Сидишь и играешь в веревочки, пока другие защищают твою спину? — продолжал Арм. — А твои хваленые берсерки… — Он окинул взглядом моих воинов. — Они больше похожи на сонных мух, чем на детей Одина!

Я наконец-то закрепил шип и, проверяя прочность завязок, постучал ногой о землю.

— Что ты молчишь?! — возмутился Арм.

— А о чем с тобой говорить? — ответил я. Братец обиделся и перекинулся на Трора. Черного было легко разозлить, и Арм знал это. Ему даже не пришлось стараться. После короткой перепалки Трор встал и решительно направился ко мне.

— Почему мы не идем в бой?! Люди болтают… — начал он, но я перебил:

— А какое мне дело до людей? Пусть болтают. Черный рассердился:

— Как ты не понимаешь?! Мы же стали посмешищем!

Он не договорил и ударил ногой большой чан, над костром. Чан сорвался, отлетел к шатру и угодил в спину ничего не подозревающего Скола. Кормщик только покачал головой и отвернулся. Я приобнял Черного за плечи:

— Вспомни-ка малолеток, которые остались в Море Среди Земель…

— При чем тут они? — горячился Трор.

— А при том, что нынче ты повторяешь их речи.

Черный осекся, задумался и махнул рукой:

— Ладно, Хаки. Что бы ни случилось, первый позор будет твой!

Через два дня после этого разговора воины Отто-кейсара вновь пошли на приступ. На сей раз отбиваться было нелегко. Кейсаровы псы рвались к Валу, словно умалишенные, и в наш лагерь приносили все больше и больше раненых. А к полудню возле моего шатра появился сам Хакон на мохноногом рыжем коне.

— Мне нужны смельчаки, которые не побоятся выйти за ворота и сразиться с врагом! — выкрикнул он.

Я насторожился. Хирдманны стояли за моей спиной и ждали, но я не доверял Хакону. Отвага и глупость — разные вещи. Когда опасность станет так велика, что ярл всерьез испугается, тогда я поведу за Вал своих людей, но не раньше. Мой хирд не скот для бойни! Я покачал головой:

— Мы остаемся здесь, ярл.

— Неужели твои берсерки стали малодушны?

— Неужели ты думаешь, что они поглупели? — ответил я.

Хакон крякнул и обернулся к окружившим мой хирд воинам:

— Кто докажет свою смелость?! — Его глаза пробежали по лицам ратников и остановились на моем брате. Тот побледнел.

— Там, за воротами, люди Али-конунга из Гардарики, — в упор глядя на Арма, сказал Хакон. Он знал, чем зацепить моего брата, а тот оказался слишком глуп для отпора. Желание отомстить убийцам Ингрид толкнуло его вперед.

— Я пойду! — выкрикнул он.

— Я, — поддержал кто-то.

— И я…

— И я!

Отец был прав, когда говорил, что там, где нашелся один дурак, сыщется и сотня… Друг за другое смельчаки подходили к Хакону и горделиво поглядывали на оставшихся. Ярл улыбнулся и ударил пятками в конские бока:

— Покажем вендскому отродью, каковы настоящие воины!

Добровольцы загомонили и беспорядочной толпой двинулись к стенам. Хакон даже не выстроил их, и теперь я был убежден, что они умрут.

— Трус! — проходя мимо, бросил мне Арм.

— Прощай, — сказал я и отвернулся. К чему было спорить с дураком?

В тот миг я думал, что вижу брата в последний раз, но нити Норн непредсказуемы. Мы встретились с Армом еще раз, уже за стенами Датского Вала. Смельчаки так и не сумели отогнать вендов, лишь немного задержали их. Вечером не на шутку напуганный Хакон примчался ко мне за помощью, и на сей раз я не отказал. Время развлечений и легких стычек прошло, пора было зарабатывать славу и деньги…

Мой хирд выстроился у стены. Ворота заскрипели,то, что творилось за ними, больше походило на бойню, чем на сражение. Немногие уцелевшие добровольцы с воем бегали вдоль Вала и отчаянно пытались залезть обратно на спасительную стену. От их былой смелости не осталось и следа. Сзади их подгоняли мечи вендов, а сверху поливали смолой свои. Арма я увидел сразу. Он жался у стены и беспорядочно размахивал слишком тяжелым и непривычным для него мечом. Проклятый Хакон! Знал же, что берет в дружину пахаря! А еще позволил ему командовать смертниками!

Подбадривая хирд, я закричал. Арм услышал мой крик и рванулся к воротам. Стоящий по правую руку Трор глухо зарычал. Его глаза стали прозрачными, как вода. Он почувствовал силу Одина! Я и сам уже видел в небе то золотое сияние, что всегда предшествовало появлению Одноглазого. Однако я сдерживался. Становиться зверем было еще рано — нельзя обрекать хирд на беспорядочную схватку. Я быстро обежал глазами ряды вендов. Настоящих воинов среди них было немного, гораздо больше мужиков-ополченцев в длинных рубахах, меховых шапках вместо шлемов и перевязанных лыком поршнях. Они с ужасом смотрели на истекающий пеной рот Трора и боязливо перекликались. Этих дремучих лапотников стоило лишь хорошенько припугнуть.

Я поднял меч и протяжно, как учил Ульф, завыл. На мой вой хирд откликнулся дружным ревом. Звериное многоголосие полетело над Рвом, взвилось в голубое небо и достигло чертогов Одина. Чуя кровавую забаву, засту, чал копытами Слейпнир[84], закаркали мудрые вороны запели валькирии[85]…

вернуться

84

В скандинавской мифологии небесный восьминогий конь Одина.

вернуться

85

В скандинавской мифологии небесные девы-воительницы.

— Бежим! — взвизгнул какой-то венд. Они попятились, а кое-кто уже побежал, на ходу бросая оружие. Победа была совсем рядом! И тут случилось нечто странное. Из отступающей толпы выскочила одетая воином высокая баба. На ней не было ни шлема ни шапки. Темные с рыжиной волосы блестели на солнце, а голубые огромные глаза полыхали ненавистью. С пронзительным воплем она налетела на Генделя Вепря. Тот попробовал ударить ее мечом, но топор следовавшего за бабой богато одетого воина отразил удар. Словно не заметив грозившей ей смерти, баба пригнулась и проскользнула за спину берсерка. Следить за ней было уже некогда. Венды кинулись в атаку. Вперед побежали даже те, что совсем недавно бросали оружие, но сила Одина влилась в мои руки и укрепила дух. Меч застонал, вонзаясь в чье-то тело… Кровь и грязь перемешались. Мольбы и вопли поверженных врагов полетели надо рвом и вдруг слились в один предсмертный крик.

— Бра-а-ат! — кричал Арм. Я обернулся. Он лежал в грязи у ворот, а венедка-воительница рубила его тело коротким мечом, будто разделывала для пира тушу барана… Я ожидал смерти брата, но чтоб над телом моего родича глумилась баба?! Этого я не мог допустить!

На ходу избавившись еще от парочки врагов, я двинулся к воротам. Опьяневшая от крови венедка продолжала кромсать труп Арма. В ней, в ее отчаянном упрямстве было что-то знакомое, что-то такое…

— Дара! — окликнули ее.

Воительница отшатнулась, но поздно. Мой меч не задел ее, зато шип сапога вонзился точно в основание белой шеи. Не выпуская оружия, она свалилась лицом вниз. Сбоку кто-то горестно взвыл. Может, родич, а может… Воительница была смела и, наверное, красива. Такую многие мечтали бы назвать своей…

Прорубаясь сквозь вражьи ряды, я выбрался к краю рва, и тут в лесочке призывно загудели дудки. Повизгивая, как побитые собаки, венды принялись скатываться в ров. Битва была окончена. Я оглядел своих хирдманнов. Трор тяжело дышал и порывался в погоню, однако Скол крепко стискивал его руки. Бедняга Гендель валялся на земле и судорожно подергивал обрубками ног. Защитник отважной бабы все-таки одолел его…

Я подошел и посмотрел в глаза Генделя. Пересиливая боль, он улыбнулся и покосился на кинжал у пояса — просил о милосердии… Я вложил ему в руку меч и, не отводя взгляда, полоснул кинжалом по шее. Гендель не дрогнул и не перестал улыбаться. Один запомнит такого воина…

— Эй, Хаки! — окликнули меня. Двое воинов пытались собрать оставшиеся от Арма куски мяса. Труп брата не интересовал меня, а вот венедка… Однако ее нигде не было видно. Должно быть, друзья забрали ее с собой. Жаль…

Я задумался. Баба точно кого-то напоминала, но кого? Я не знал такой женщины. Она походила на словенку, но одета была как наши воины и сжимала легкий, сделанный под руку юноши меч. Кажется, венды называли ее Дарой…

Рассердившись на то, что меня так занимает незнакомая баба, я сплюнул и направился к лагерю. Воины принесут тело Арма на большой костер, и тогда нужно будет изобразить печаль, а нынче я слишком устал.

Однако тризновать и произносить речи о храбрости погибшего Арма мне не пришлось. Уже на другой день Отто-кейсар отвел свои войска от Датского Вала. Лазутчики проверили лесок у рва и даже лощину, в которой венды стояли лагерем, но никого не нашли. Должно быть, поняв, что Вал не одолеть, кейсар замыслил что-то иное. После долгих розысков люди Хакона где-то раздобыли одного из вендов. Ярл позвал меня, когда пленника привели в его шатер. Венд оказался худым и грязным парнем, с длинными масляно-черными волосами и разбитым в кровь лицом. Штаны и рубаха висели на его тощих плечах, будто на пугале, а подбородок неудержимо трясся.

— Как тебя зовут? — спросил его ярл. Парень постарался успокоиться. На мгновение его подбородок перестал дрожать.

— Михаил, — ответил он. Хакон засмеялся. Я понял его смех. Михаилом звали одного из помощников бога христиан. Того самого, в которого верил Отто-кейсар.

— Кейсар так хочет, чтоб мы приняли новую веру, что посылает нам своего ангела, Михаила… — сказал Хакон.

— Я не ангел, — возразил пленник.

Ярл перестал смеяться:

— Это я вижу. Скажи, куда пошло войско Отто, и останешься жив.

— Не знаю…

Ожидая смерти, пленник склонил голову, но Хакон лишь отмахнулся:

— Уведите его.

Двое дюжих воинов подняли беднягу и поволокли его прочь. Парень упирался, загребал ногами и что-то кричал, но его никто не слушал.

— Зачем тебе этот венд? — спросил я. Хакон никогда и ничего не делал просто так, и если он не убил пленника, значит, имел на то свои задумки.

Ярл покопался рукой в седых волосах и деланно пожал плечами:

— А не надоела ли тебе эта бессмысленная возня? Надоела? Разве битва может надоесть? Правда, я больше привык нападать, чем обороняться, но на то и война…

— Я ведь знаю, куда пошел Отто-кейсар, — хитро сощурился Хакон. — Его корабли стоят в Сле. Оттуда они двинутся на Йотланд, а там, в обход Вала, прямо в Данию…

— Умно. Кейсар знает, как и с кем воевать. К тому же он упрям. Рано или поздно он сведет счеты с Синезубым, — сказал я.

— Вот и я так думаю, — продолжал Хакон. — Синезубый проиграет, а каково будет нам? Зачем мне терять своих людей в бессмысленной битве? — Поглядывая на меня, Хакон зашагал по шатру. — Но как мне увести людей и не показаться предателем конунгу данов? Может, ты поможешь мне? Синезубый тебе верит. Ты приведешь к нему пленника и скажешь, будто он сознался под пыткой, что Отто-кейсар распустил войска. Мальчишка наверняка ухватится за возможность солгать врагу и с радостью подтвердит твои слова. Если Синезубый поверит, что войне конец, он отпустит нас и вознаградит тебя за помощь. Ты нагонишь меня в Лима-фьорде, а оттуда отправимся домой.

Ах, Хакон, Хакон! Сколько лет прошло с нашей пер-вой встречи, а он ничуть не изменился! Вот и нынче — не сам вез пленного, а посылал меня… А если пленник не пожелает подтверждать мою ложь? Чья голова поле-.тит с плеч? Уж верно, не Хакона! В этом случае ярл все свалит на меня: «Хаки Волк сказал, что битвам конец, и я направился к дому, — а потом горько вздохнет: — Кто бы знал, что сын Орма так доверчив? Поверил словам пленника, всех сбил с толку!»

Гнев Синезубого падет на меня и мой хирд, но для ярла это не важно. К тому же он еще не расквитался со мной за Рангфреда. Так что, как ни поверни, он не останется в накладе.

— Синезубый все равно узнает правду, — негромко сказал я. — И слава богам, коли так, — откликнулся ярл. — Я ему дурного-то не желаю.

— Сколько тебя знаю, всегда дивился твоей доброй душе, —съязвил я.

Хакон пропустил колкость мимо ушей:

— Так поедешь или нет?

— Поеду. Больше некому. Я уверен, что Синезубый проиграет битву, и не хочу понапрасну губить своих воинов.

— Только поспеши, — предупредил ярл. — Я уйду с твоей «Акулой» в Лима-фьорд, но долго ждать не стану.

«Хорошо, коли задержишься хоть на денек», — подумал я, но ничего не ответил.

А уже на другой день отправился к конунгу данов. Он встретил меня на пороге своего шатра как дорогого гостя…

Я соскочил с одолженного ярлом коня и бросил ногам конунга пленного венда.

— Кто это? — поинтересовался Синезубый.

— Мои люди взяли его возле лагеря Отто-кейсара.

Это было неправдой, и пленника поймали воины Хакона, но я решил даже не упоминать о ярле. Синезубый был слишком хорошо знаком с его хитрым и лживым нравом. —Это человек кейсара по имени Михаил. Я допросил его и услышал, что кейсар распустил свое войско. Думаю, это очень важная весть…

— Мои люди говорят другое.

— Не знаю, что говорят твои люди, но войска Отто нет возле Датского Вала!

Сзади угрюмо засопел Трор. Я взял с собой только его, остальные отправились на «Акуле» в Лима-фьорд. . Черный хорохорился, но плохо понимал, о чем идет речь, поэтому выглядел простаком. Синезубый покосился на него и заколебался. Такой парень, как Черный, просто не смог бы соврать конунгу! А что если Отто-кейсар и впрямь решил отступиться? Конечно, в этом случае следовало ждать его послов, но всякое бывает…

— Развяжите пленного, — велел датчанин. Воины подняли одуревшего от страха венда с земли и разрубили веревки на его руках. Карие глаза пленника забегали по чужим лицам.

— Скажи, где стоит войско Отто-кейсара? — спросил Синезубый.

Я замер. Сейчас этот дурень откроет рот и заявит:

«Слова этого человека — ложь. Он просто хочет получить деньги и смотаться подобру-поздорову, а мой император стоит в Сле и собирается ударить с тыла, прямо в твой жирный зад, проклятый дан!» Однако то ли парню не хватило смелости, то ли, наоборот, он сообразил, как выгодна будет для сородичей его ложь, и не колеблясь кивнул:

— Все ушли… Войска больше нет…

— Это правда?! Не лги — ведь я все знаю! — Синезубый занес меч.

Парень сжался и совсем неожиданно заверещал:

— Не надо! Я сказал правду!

Конунг резко опустил меч. Расплескивая по земле дымящуюся кровь, голова венда покатилась к моим ногам. Его глаза все еще моргали. Синезубый вытер клинок о полу короткого плаща и хлопнул меня по плечу.

— Куда ты так спешишь? Останься. Подождем послов кейсара…

— Не могу, — ответил я. — Меня ждут. — И спустя два дня уже был в Лима-фьорде, в своем хирде, на борту «Акулы». При мне были деньги и дары Синезубого. Конунг данов щедро заплатил за помощь в битве. Жаль, что пришлось лгать ему… Зато Хакон не обманул и его корабли покачивались борт о борт с моим драккаром. Причиной столь редкой честности стал встречный ветер. Я узнал это, едва оказался на «Акуле». Хакон не изменил своим привычкам и вовсе не собирался ждать моего возвращения. Ярл дожидался лишь попутного ветра.

Рассказывает Дара

Как и обещал Тюрк, вскоре Болеслав стал подниматься на ноги. Вернее на одну ногу, потому что вторую ему заменяла я. Опираясь на мое плечо, воин прыгал по лагерю и ругал грека. Тюрк давно обещал подыскать мастера, который сделал бы воеводе деревянную ногу, но как раз в это время пришли известия из Йотланда, и грек забыл об обещанном. Известия стоили того. Император Оттон разгромил войска Синезубого. Даны бежали на остров со странным названием Марсей[86], и теперь между конунгом и императором шли переговоры. Оттон настаивал на крещении Синезубого и всех его людей, а конунг данов тянул время и послал гонцов в Лима-фьорд за кораблями ярла Хакона. Поговаривали, будто Хакон-ярл собирался уйти в Норвегию, но из-за сильного встречного ветра не смог этого сделать.

— Ярл подчинится Синезубому, — потирая ладони, говорил грек. — Он пойдет на Марсей.

— А нам-то что? — не разделяла я его радости. — Нам-то туда путь закрыт! Вскоре вернется Олав и заберет меня обратно в Кольел…

От близости врагов и своей полной беспомощности я не могла спать. А что если вместе с ярлом на Марсей придет Хаки? Ох, оказаться бы мне там!

— Не мучься, — думая, что я грущу об Олаве, успокаивал Болеслав. — Вернется твой конунг. Уж кого-кого, а тебя он не оставит. А коли не вернется — пойдешь со мной. У меня и свои земли есть, и свои дома. Будешь жить припеваючи…

Болеслав и не подозревал, что все его земли и дома я променяла бы на одну-единственную встречу с Хаки Волком!

Этой ночью мне не спалось. Я ворочалась с боку на бок и вздрагивала от малейшего шума, словно ждала чего-то. Оказалось — не зря… Под утро в шатер заглянул грек и, пытаясь кого-то отыскать, завертел головой.

— Эй! — шепотом окликнула я. Он пригляделся, а потом махнул рукой и скрылся за пологом. Куда он меня звал и зачем? Может, случилось что-то особенное, ведь недаром предчувствия не давали мне спать?

Я натянула безрукавку, подхватила меч и выскользнула из шатра. Снаружи было сыро и холодно. Лагерь еще спал, а тишина стояла такая, что казалось, шепнешь слово — и услышишь, как тихо откликается на него невидимый кромешник-ведогон[87]. Дева Заря еще не взошла на небо, но, предчувствуя ее появление, ночные тени прятались под ветви деревьев, и блестящими искрами вспыхивала на подмерзшей земле утренняя роса.

Я огляделась и увидела грека. Тюрк был одет в длинный серый плащ с капюшоном и крепкие дорожные поршни, словно собирался в дальний путь.

— Дара! — Похлопывая ладонями, он подошел ко мне и заглянул в лицо. — Хочешь на Марсей?

Еще бы! Глупый вопрос! Да и к чему он? Будто Тюрк сам не ведал моего заветного желания!

— Слушай. — Грек огляделся и понизил голос. — Я провезу тебя на остров. Мало того — помогу пробраться прямо в логово к Синезубому, но с одним условием.

— Да хоть с десятком!

—Не спеши. Подумай.

О чем думать?! Там, на Марсее, может быть Хакон-ярл а с ним мои заклятый враг, убийца матери! Да мне даже жизни не жаль, лишь бы добраться до него!

— А как же Али?

— Что «Али»?

— Завтра его корабли придут за тобой.

Я перебила Тюрка:

— Не беспокойся. Он не станет долго искать. Увидит, что меня нет, и уйдет к жене. Я его знаю.

— Да, но ты останешься совсем одна. Больше некому будет за тебя заступаться. Не придет ли такой миг, когда ты проклянешь свою нынешнюю поспешность и обвинишь в ней меня? Не поднимешь ли на друга свой меч?

— Нет!

— Тогда слушай. В бухте стоит корабль Оттона. На рассвете он заберет из лагеря ученых мужей, которые учат новой вере, и уйдет на Марсей. Я сказал епископу Проппо, что хорошо знаю нравы и речь данов, поэтому могу ему пригодиться. Он позволил мне ехать на остров.

Я знала епископа. Он заметно выделялся из толпы ученых болтунов Оттона. Проппо был уже немолод, однако, когда он говорил о своем боге, его лицо светилось, будто внутри сиял солнечный камень, а морщины разглаживались. Поговаривали, что Проппо избран богом, поэтому не ведает старения и смерти, но я не верила в эти байки. Ни один бог не может дать человеку бессмертия на земле. Там, за кромкой, в ином мире, — другое дело, но на земле — нет! Как-то раз я сама видела беднягу епископа за шатрами. Пугливо озираясь по сторонам, он долго и надрывно кашлял, а потом сплюнул на снег кровавый сгусток, затер его носком сапога, выпрямился и, напустив на себя обычный невозмутимо-добродушный вид, вышел из своего убежища. Я никому не сказала об увиденном, ведь это была не моя тайна… А нынче Проппо собрался на Марсей, и Тюрк тоже, но как грек провезет меня?

— Все просто. — Он усмехнулся. — Епископ, может, и святой, но не всевидящий. Я обманул его. Сказал, будто так долго был в рабстве у данов, что теперь боюсь отправляться к ним без надежной защиты. Сначала он твердил, что нет защиты надежнее Божия слова, но потом позволил взять в охранники любого из оставшихся воинов. «Если от этого тебе будет легче», — сказал он и отпустил меня в лагерь. Теперь дело за тобой: согласишься на мое условие — станешь этим воином, нет — я найду другого.

Я не верила своим ушам! Сбывались мои мечты! Уже заранее соглашаясь со всеми условиями Тюрка, я натянула на голову шерстяную шапочку, которую обычно надевала под шлем, и затолкала под нее волосы.

— Но ты же не знаешь, чего я хочу? — удивился грек.

— Мне наплевать. Я сделаю что угодно, лишь бы оказаться там же, где мои враги. Пошли! — Я была готова идти за ним хоть на край света, но Тюрк не торопился. Его лицо стало серым и безжизненным, как у мертвеца.

— Мы пойдем, но пообещай, что прежде, чем ты станешь искать своих врагов, ты убьешь моего! — хрипло заявил он.

— Ярла Хакона?

— Да. Поклянись, что сделаешь это, и я проведу тебя на корабль.

Убить ярла? Я задумалась. Хакон был слишком известен, чтоб можно было прикончить его незаметно. Если меня поймают, кто отомстит Хаки и Трору? Но если откажусь — грек ни за что не возьмет меня на остров. Он просто заплатит какому-нибудь жадному дураку, и тот с охотой подрядится на убийство. Нет, уж лучше я попробую…

— По рукам!

Тюрк похлопал меня по плечу:

— Отныне ты мой воин и будешь неотлучно при мне. Но помни — не высовывайся.

вернуться

86

Один из островов Дании.

вернуться

87

В мифологии древних славян — незримый, всюду следующий за человеком дух.

Я не высовывалась. Пожалуй, на корабле не было более тихого и спокойного человека. Ученые мужи постоянно спорили и скандалили, гребцы втихаря подсмеивались над ними, а я лишь молча бродила за греком и озиралась по сторонам. Каждый раз, когда мимо проплывали скалистые берега, мне казалось, что эта земля и есть Марсей, однако каждый раз я ошибалась. Только на второй день пути кормщик радостно вскрикнул:

— Марсей!

— Теперь будь осторожна, — оглядывая берег, шепнул мне Тюрк.

Одни боги ведали, чего мне это стоило! Из стоявших в гавани сотен кораблей так хотелось немедленно узнать тот, на палубе которого я прикрывала губы от Тророва сапога и харкала кровью, но зловещего драккара нигде не было видно. Тюрк тоже беспокоился, но старался выглядеть беспечным.

Первым на берег сошел епископ. Ему навстречу поспешили богато одетые даны.

— Который из них Хакон? — подтолкнула я Тюрка. Он огорченно развел руками:

— Ходят слухи, что Хакон-ярл не пожаловал к конунгу данов…

— Как же так?! — С досады я готова была заплакать, но Тюрк упрямо мотнул головой:

— Я знаю ярла! Он явится! Синезубый вот-вот помирится с Оттоном, и Хакон знает об этом. Он не посмеет ослушаться приказа Синезубого! Он явится!

Я кивнула, но не поверила. Теперь мне и впрямь стало одиноко. Драккаров Олава и кораблей Мечислава в гавани тоже не было. Наверное, мы разминулись где-то в бесчисленных проливах…

— Это к лучшему, — не смутился грек. — Никто тебя не признает!

Под его утешения я спустилась на берег и сложила у ног узелки с пожитками. Мимо в окружении служек прошествовал Проппо. Грек проводил его восхищенным взглядом и прищелкнул языком. Проппо и впрямь казался королем, прибывшим в свою вотчину.

— Эй, вы, двое! — окликнул нас худой парень в длинной, подвязанной веревкой рубахе. Парень служил Проппо и выполнял его указы. Тюрк послушно подошел, а я поплелась следом.

— Епископ велел тебе идти в лагерь, — сказал парень греку. — Отдохни хорошенько. Завтра он будет говорить с конунгом данов, и ты можешь понадобиться.

— Большая честь быть полезным епископу. — с по клоном ответил Тюрк, и мы зашагали к шатрам данов.

Эта ночь мало отличалась от прочих. Только вместо родных я видела во сне совсем чужие лица. Они были незнакомыми и очень разными, от молодых и гладких как свежее яблоко, до изрезанных морщинами, словно древесная кора. «Ты — Хакон-ярл?» — спрашивала я каждого, и они пропадали. «Может, ты — Оттон или Синезубый?» — кричала я, но и на этот вопрос не получала ответа.

А утром мы пошли к конунгу данов. В длинной избе собралось много народа. Воины Оттона стояли бок о бок со своими недавними противниками и мирно болтали о погоде, о новом оружии из неломающегося железа и печально известном в северных странах греческом огне. Посреди избы пылал очаг, а перед ним на возвышении сидел немолодой мужик в кожаных сапогах, белой рубахе и добротных штанах. На его поясе красовался широк плетеный ремень с выпуклой золотой пряжкой.

— Синезубый, — шепнул мне Тюрк.

Словно услышав его, мужик поднял голову. По-своему он был красив, этот конунг данов, но его лицо было лицом старика. Не верилось, что этот усталый человек смог собрать войско для обороны Датского Вала. Рядом с ним сидел император Отгон. Не знаю почему, но мне всегда казалось, что он должен быть именно таким — строгим, с прямым, будто вырезанным из камня, носом и тяжелым подбородком.

— Это… — попытался объяснить Тюрк, но я отмахнулась:

— Знаю!

Неожиданно все зашумели. Воины попятились, прижали меня к стене, и в избу вошел Проппо. Он был облачен в сияющие, шитые золотом одежды, а на его голове красовалась круглая красная шапочка. Но особенным были не одежды и не величественная осанка, а лицо епископа. Я никогда еще не видела подобных лиц. Проппо глядел на конунга данов свысока, так, словно одновременно и упрекал, и прощал его. Голубые глаза епископа смотрели насквозь, прямо в души, и Синезубый невольно приподнялся со своего сиденья. Казалось, он хотел шагнуть навстречу гостю, но тяжелая рука императора прикоснулась к его плечу, и, вмиг опомнившись, конунг сел на место. За Проппо чинно прошествовали другие ученые мужи. Бледные и ранодушные, как посланцы богов, они расселись кружком возле очага. Хотя они и были посланцами своего бога…

Длинный слуга Проппо обернулся и поманил Тюрка.

— Оставайся тут, — пробираясь вперед, шепнул грек. Я видела, как он поклонился конунгу данов, а потом присел на корточки возле епископа. Отгон заговорил. Синезубый выслушал его и слегка покачал головой. Я стояла слишком далеко, чтоб расслышать его отвег, но поняла: конунг данов не спешил менягь веру. Тогда заговорил Проппо. Он говорил совсем гихо, чуть ли не на ухо Тюрку, а тот повторял уже громче. Я попыталась подобраться поближе, однако воины так плогно сомкнулись плечами, чго пробиться оказалось невозможно. Не желая привлекать лишнего внимания, я присела у входа. Какая мне, в конце концов, разница, о чем там гово-ряг конунги?! Среди них нег ни моих врагов, ни врагов Тюрка… Я зря сюда приехала. Умный грек ошибся — ярл не пришел, а значит, нужно подумать о том, как выбраться отсюда…

И тут все дружно охнули. Что-то случилось! Я вскочила, приподнялась на носки и вгляделась. Ничего не изменилось, лишь Проппо встал и теперь шел к конунгу данов, протягивая ему что-то в сложенных горсточкой ладонях. На лице того смешались страх и восхищение.

— Бери же! Посмотрим, сумеет ли твой бог уберечь тебя, — громко сказал Проппо.

Дан вздрогнул и протянул руку. Епископ разжал пальцы. Что-то дымное и сверкающее выпало из его пальцев прямо в ладони Синезубого. Мгновение тот сидел, а потом стряхнул дар Проппо на землю и поспешно затоптал его ногой. Только теперь я разглядела, что это было. Угли! Горячие, еще красные от жара угли! Сколько же мужества понадобилось маленъкому епископу, чтоб, не дрогнув, донести их до конунга данов! И ведь как шел! Чинно, будто прогуливаясь…

Усмехаясь, Синезубый подул на ладонь.

— Твои боги не помогли? — засмеялся Проппо.

— А твой? — все еще улыбаясь, спросил дан. Проппо протянул к нему свои руки. Конунг данов хмыкнул, потом неверяще уставился на них, а затем вскочил и отшатнулся. Скамья, на которой он сидел, со скрипом отъехала в сторону.

— Это невозможно! — вскрикнул он.

— С истинной верой возможно все, — невозмутимо ответил Проппо, высоко поднял руки и повернулся к зрителям. Я задохнулась и попятилась. Ладони епископа были чисты и белы, будто только что выпавший снег! На них не осталось и следа от пылающих углей! Даже кожа не покраснела!

Кто-то из воинов Оттона бухнулся на колени и, вознося хвалу своему Господу, громко забормотал молитву. То же самое сделали и ученые мужи. Тихий, монотонный то ли плач, то ли вой разросся, и, подчиняясь ему, принялись опускаться на колени воины Синезубого. Внезапно и мне захотелось поклониться удивительному богу епископа, однако в этот миг дверь за моей спиной распахнулась, и в избу влетел разгоряченный гонец.

— Корабли ярла Хакона встают в Эрка-бухте! — выкрикнул он, а потом увидел стоящих на коленях людей И озадаченно смолк.

Оправившись от потрясения, Синезубый шагнул к епископу.

— Ты убедил меня, святой человек, — громко сказал он. — Я и мои люди будем креститься. То же самое сделает Хакон-ярл со своими людьми. Он повезет рассказ о чуде в Норвегию. О столь всемогущем боге должны знать все!

Он еще что-то говорил, но я уже не слышала. Я забыла о недавнем желании встать на колени и дрожала от возбуждения. Хакон явился! А с ним — мой берсерк! Плюнув на осторожность, я кое-как пробилась к Тюрку и дернула его за рукав:

— Ты слышал?!

— Слышал? — суетливо выталкивая меня из избы, зашептал грек. — Слышал! Пришло время. Нужно поспешить…

Почти бегом он помчался через поселок к шатрам и, нырнув в один из них, вытащил оттуда большой боевой лук и несколько стрел.

— Держи, — впихивая добытое оружие мне в руки, забормотал он. — Я слышал, ты редко промахиваешься, и давно все продумал. Над Эрка-бухтой есть тропа… — Продолжая бессвязно бормотать, грек потащил меня прочь от лагерных шатров, мимо низких земляных изб данов, к покрытым весенней порослью скалам. — Оттуда удобно стрелять… Один или два выстрела — и Хакону конец! А мы уйдем… Никто не узнает, кто убил ярла. Об этом буду знать только я. Я буду знать, что его убила женщина!

Руки грека тряслись, а речь стала сбивчивой и лихорадочной, как у больного.

"Уж не спятил ли? — едва поспевая перескакивать через каменные обломки, думала я. Никогда раньше грек не вел себя так странно. Да и шли мы вовсе не к бухте и не к пристани, где стояли корабли, а куда-то в сторону, вдоль берега, по едва заметной тропе.

— Вот! — Тюрк резко повернул и плюхнулся на землю между двух мшистых валунов. — Вот тут! Я не ошибся!

Да, он не ошибся. Отсюда были хорошо видны выползающие на берег корабли с острыми носами и тянущие их люди.

— Вон он! Вон! — дергая меня за руку, зашептал Тюрк.

Я и сама уже увидела Хакона. Ярл был невысок, но выделялся среди прочих викингов, как медведь среди собак. И он никого не опасался — даже не надел кольчуги.

Я подняла лук и попробовала натянуть тетиву. Стрелять из такого мне еще не доводилось. Он был слишком тяжел и гнулся так туго, что мне приходилось изо всех сил упираться ногами в камень. Однако из моего прежнего лука стрела не пролетела бы и половины расстояния до Хакона…

— Ну что же ты?! Что ты?! — торопил грек.

— Заткнись! — рявкнула я и уложила стрелу на тетиву. Еще не хватало, чтоб грек сбил мне прицел! Вряд ли удастся выстрелить во второй раз-Голова Хакона оказалась чуть ниже полумесяца острия. Тюрк подался вперед и затаил дыхание. Будто чувствуя грозящую ему опасность, Хакон развернулся к скалам и приложил руку к глазам. Сзади что-то хрустнуло. Опять грек!

— Помолчи, — шепнула я, но Тюрк не ответил. Это было странно. Я оглянулась. На земле между валунами безжизненно распласталось тело грека. Над ним склонился незнакомый викинг с худым, изуродованным шрамом лицом. Я быстро развернулась, прицелилась в невесть откуда взявшегося врага, но спустить тетиву не успела. Сверху раздался шорох, глухой звериный рык, и на меня опустилась тьма.

Рассказывает Хаки

Мы еще дожидались попутного ветра, когда в Лима-фьорде появился небольшой драккар с полосатыми парусами. На нем прибыли посланцы Синезубого.

— Конунг и кейсар говорят о мире и зовут тебя, Хакон-ярл, и твоих людей на Марсей, — важно заявил норвежцу толстенький и приземистый гонец.

Весть о примирении саксов и данов так напугала Хакона, что он даже не попытался отговориться от похожего на приказ приглашения, собрал лучших воинов и на шести драккарах отправился в путь. Мой хирд он не взял.

— Конунг данов зовет только моих людей, — прощаясь, сказал ярл. — Тебе лучше остаться тут, ведь ты обманул Синезубого, а он злопамятен.

Я усмехнулся. Меня не звали на Марсей, но и не запрещали ехать туда, и слова ярла ничуть не поколебали моих намерений. Прежде чем отправиться на родину, не мешало узнать, о чем станут толковать датский конунг, норвежский ярл и кейсар саксов. Совсем недавно дни враждовали, но против кого они поднимут мечи после примирения?

Я дождался отплытия ярла и приказал приготовить «Акулу». Мы вышли на день позже Хакона и к вечеру второго дня повернули в Иса-фьорд. Удобные бухточки располагались на северном побережье Марсея, но мы обогнули остров и подобрались с запада. Там море пестрело черными верхушками подводных камней, однако Скол знал эти места и утверждал, будто за Эрка-бухтой есть узкая и неприметная пастушья тропа к лагерю данов. Ею я и собирался воспользоваться. Нынче в лагере много гостей, и никто не обратит внимания на незнакомого воина…

Я подозвал Скола:

— Сумеешь подойти поближе и не налететь на мель? Кормщик усмехнулся:

— И не такое делал.

— Тогда держи к берегу. Где станет слишком опасно — остановись, доберусь вплавь.

Скол неодобрительно покачал головой:

— Не нравится мне эта затея. К чему тебе красться на остров, как вору?

— Хочу поглядеть, что замышляют ярл и Синезубый. А на всякий случай возьму с собой Гранмара…

— А не лучше ли открыто?

— Нет, — отрезал я. — Не лучше.

Хакон мог и ошибаться насчет злопамятности Синезубого, но проверять это на собственной шкуре у меня не было желания. Пожалуй, мне вовсе не стоило соваться в его логово, но кому еще доверить такое дело? Кто заменит мне глаза и уши?

Скол подвел «Акулу» к береговым каменистым россыпям, и я спрыгнул в воду. За мной последовал Гранмар. Старый викинг знал моего прадеда и уже не годился для трудного боя, однако я не представлял, что когда-нибудь на его скамью усядется другой воин. И на Марсей я взял его не случайно. Старик умел держать язык за зубами.

Для ранней весны вода оказалась не такой уж и холодной. Я вылез на берег, отжал мокрую одежду и пошел Искать тропу. Однако первым на нее наткнулся Гранмар.

— Хаки! — указывая куда-то вверх, в каменный разлом, крикнул он.

Я подошел. Тропа, о которой рассказывал Скол, выбегала из-за кустов и извивалась между скалистыми уступами, словно ее. протоптали не козы и телята, а ящерицы. Что ж, придется потрудиться…

Я вздохнул, подтянулся и взобрался на первый валун. Гранмар последовал за мной. Коварная тропа нырнула в пролом, прыгнула вверх, потом скрылась под завалом и неожиданно выскочила намного правее… Рубаха на мне окончательно высохла, а терпение кончилось. Ну зачем мне понадобилось следить за Хаконом? Проклятая подозрительность! Только гоблины и горные карлики могут быть так недоверчивы и упрямы! Наверное, Хакон уже давно пристал в Эрка-бухте и говорит с конунгом данов, а я скачу по кручам, как горный козел, и маюсь в неведении! И чего меня понесло на этот остров?! Узнать планы Хакона? Зачем, когда своих дел по горло? В Свее ждет сожжённая усадьба, а Арм говорил, будто на нее заглядывается Свейнхильд. Поехал бы к ней, продал землю и уже пировал бы за ее щедрым столом! А после пиршества занялся бы драккаром. «Акула» уже давно скрипит, и волокно между бортовыми досками вылезает наружу, словно клочья шерсти из одичавшей собаки. И днище обросло зеленью…

С этими невеселыми мыслями я вскарабкался на высокий каменный уступ, повернул за валун и замер. Внизу блестел округлый залив Эрка-бухты и суетились люди Хакона. Неужели «Акула» обогнала корабли норвежца? Вряд ли… Должно быть, ярл попросту не торопился на встречу к тому, кого уже десятки раз предавал. Но меня удивила не медлительность Хакона, а два воина в вендской одежде. Они лежали на краю скалы и были так увлечены, что не заметили моего появления. Я обернулся к Гранмару, прижал палец к губам и указал ему на одного из вендов — маленького и щуплого. Он все время что-то бормотал на ухо своему приятелю и судорожно потирал ладонями бока. Гранмар кивнул. Если придется драться, он возьмет маленького на себя. Я подкрался поближе. Маленький воин засуетился, вытянул вперед руку, а второй что-то поднял с камня,, встал на колено и принялся притаптывать землю ногой. В его руках что-то покачивалось… Великий Один! Да это ж лук! Боевое, тяжелое оружие с острой стрелой на тугой тетиве! Венд приложил лук к плечу, натянул тетиву и, проверяя ее упругость, слегка отклонился назад. В его намерениях не приходилось сомневаться. Венды замышляли убийство. Подлое убийство из-за угла, когда родичам мертвого не с кого спрашивать виру и не у кого узнать правды. О таких убийцах молчат даже боги…

Я шлепнулся на живот, прополз по гладкой спине валуна к Гранмару и провел ребом ладони по горлу. Старый воин кивнул, спрыгнул с камня и одним ударом свалил на землю тощего убийцу. Второй венд развернулся и вскинул лук. Он целился в Гранмара, поэтому не заметил, как я подбежал к краю валуна и прыгнул на его спину. В последнее мгновение венд понял свою ошибку и попытался обернуться, но не успел. Сорвавшаяся с тетивы стрела пропела над головой Гранмара и застряла в трещине между камнями.

— Ты не ранен? — заботливо потянулся ко мне старый хирдманн.

— Нет. — Я поднялся, отряхнул руки и ткнул сапогом обмякшее тело убийцы. Проклятые венды! И кого они хотели убить? Хотя какая разница? Прикончить их, да и дело с концом. Чего еще заслуживают трусливые, умеющие нападать лишь исподтишка псы?

Мой враг застонал и перевернулся на спину. Шерстяная шапочка съехала с его головы, и красивые, с рыжиной, волосы рассыпались по земле. Какое-то расплывчатое воспоминание помешало мне ударить…

— Что с тобой? — заметил мои сомнения Гранмар.

— Ничего. — Я тряхнул головой. — Ничего… — И услышал стон второго венда.

— Дара… — шептал он в беспамятстве. — Хакон… Этот голос! Когда-то давно он выторговывал у Меня свободу!

— Стой! — Бросив длинноволосого, я подскочил к Гранмару и перехватил его уже занесенную над вендом Руку. — Кажется, я знаю этого человека. Это Тюрк, грек, бывший раб Хакона, а затем мой.

— Да, это он. Хочешь проверить? — невозмутимо подтвердил Гранмар и слегка встряхнул обмякшего грека. Тот раскрыл мутные глаза, удивленно заморгал и опять потерял сознание. Видно, тяжелый кулак Гранмара хорошо приложился к его голове.

— Свяжи его, — приказал я хирдманну. —Сами боги даровали мне эту встречу!

Это было правдой. Хлипкий грек заключил нечестную сделку — она принесла ему свободу, но не спасла моего отца. Боги увидели это и вернули мне раба. Теперь он заплатит за прежние и нынешние козни! Он будет умирать медленно и мучительно и проклянет тот день, когда обрек Орма насмерть!

— А что делать с другим? — скручивая руки грека, поинтересовался Гранмар.

Второй венд еще не пришел в себя. Его белая и нежная, как у девушки, щека была испачкана землей, а губы некрасиво выпячивались вперед. Солнечный луч скользнул по его волосам, вспыхнул золотой искрой и отозвался в памяти далеким вскриком брата. Такие же золотые волосы были у той бабы, которая убила Арма. Ее звали Дара… Дара?! Всемогущий Один! «Дара», — шептал грек. Это же она, та воительница с Датского Вала!

Оттолкнув ногой уже связанного Тюрка, я подошел к бабе, стер грязь с ее щеки и разочарованно вздохнул. Нет, она не была красивой, скорее даже наоборот. Зато до чего смела! Не знаю почему, но мне расхотелось убивать ее…

— Возьми их обоих, — приказал я Гранмару, — и возвращайся на «Акулу». Я приду позже. Если же не вернусь к вечеру — уходите. А пленников отдашь Трору. Но только если я не вернусь.

Гранмар послушно кивнул. Ему еще придется изрядно повозиться, чтоб доставить пленников на «Акулу». Но что делали Тюрк и эта рыжая в скалах? Грек что-то бормотал о Хаконе… Неужели они подкарауливали ярла? Потешно… Знал бы об этом хитрец Хакон — не болтал бы, кому из нас двоих опасней идти на Марсей…

Все еще посмеиваясь, я прошел вниз по тропе, соскочил с валуна, завернул за бугрящиеся зелеными почками кусты и… нос к носу столкнулся с Хаконом. Ярл бежал мне навстречу, а за ним перепрыгивали через валуны двое хирдманнов — Луи и Ренке.

— Ты?! — вылупив на меня круглые от изумления глаза, выпалил Хакон. В руке он держал меч. Отступать было некуда, а отпираться глупо.

— Мы пришли следом за тобой, — честно признался я. — «Акула» стоит у западного берега…

— Но зачем ты хотел убить меня? — убирая оружие, выдохнул он.

Убить? Я — Хакона? Да с чего он взял?

— Видел. — Он махнул рукой вверх. — Поглядел и заметил, что кто-то целится в меня из-за скалы. Наконечник стрелы блестел на солнце. Он выдал тебя.

Теперь все стало понятно. Ярл заметил убийц и. спешил поймать их.

— Ты ошибся. Это был не я.

— Лжешь. — Голубые глаза ярла пробежали по моему лицу, опустились к плечам и замерли на перекинутом за спину луке венедки. — Этот лук…

— Это не мой, — начал было я и осекся. Объяснения были бессмысленны. Хакон никогда не верил словам. А доказывать ему делом — значит отдать грека и венедку. Грека мне было не жаль, а вот венедку… Она нравилась мне. Я дважды видел ее, дважды удивлялся и не собирался отдавать ее Хакону!

— Ты ошибся, — снова повторил я.

— Прощай! — ответил он, отвернулся и пошел вниз по тропе.

— Ты ошибся, но впервые поступил по чести, поэтому я прощаю тебя!

Хакон взмахнул рукой. Он понял мои слова. Он мог схватить меня, отвести к людям и созвать тинг, чтоб судить как подлого убийцу, но не сделал этого. Он позволил мне с честью умереть в бою и, значит, все еще оставался моим другом…

— Ха! — коротко выкрикнул Луи и выпрыгнул на тропу предо мной. Теперь идти в лагерь данов стало вдвое опаснее. Стоит мне попасться на глаза Хакону, как он заговорит. Ярл скажет то, что считает правдой, но, пока все разберутся, что к чему, «Акула» покинет Иса-фьорд… Значит, пришло время подумать о возвращении. Я вытащил топор, отступил и краем глаза заметил взбирающегося на валун Ренке. Он хотел расправиться со мной так же, как недавно я сам разделался с венедкой.

Глупец!

Предчувствие боя защекотало ноздри, а тело напряглось в ожидании звериной силы, но я не собирался прибегать к могуществу Одина. На этих двоих мне до станет собственного умения и сноровки.

Размахивая мечом, словно палкой, Луи бросился вперед. Он нарочно наступал именно так, не давая мне пользоваться ногами. Мое необычное умение сражаться уже давно было известно хирдманнам ярла Хакона. Ктото из них посмеивался, кто-то завидовал, но большинство не понимало и боялось. Луи тоже боялся…

Покачиваясь, как разозленная гадюка, я ускользал от , его меча и отступал все дальше к скале. Луи этого и добивался. Он надеялся подогнать меня прямо под ноги своему дружку. Пусть так и будет. Несколько коротких взмахов топором, шаг назад, еще шаг…

На лицо упала тень. Край скалистого уступа нависал прямо над моей головой. Сверху скрипнул песок. Пора! Я резко развернулся и, отмахнувшись от Луи, ударил ногой прыгающего с уступа Ренке. Он перевернулся в воздухе и отлетел в кусты. Луи не ожидал от меня подобной прыти. Он полагался на Ренке и даже перестал махать мечом, просто смотрел на мой топор и ждал, когда он выпадет из моих ослабевших рук. На миг вся моя сила, все мое желание выжить и победить колючими иглами перекатилось в пятку и обрушилось на грудь бедняги Луи. Словно выплевывая душу, он захрипел и упал.

Ренке вылез из кустов, подбежал к нему, встряхнул за плечи, а потом завыл и бросился на меня. Он потерял меч и готовился удушить меня голыми руками. Это было отчаянно смело, но не умно… Я отбросил его на землю и придавил острием топора подрагивающее горло:

— Слушай. Ты будешь жить лишь потому, что Хакон ошибся. Ты пойдешь и скажешь ему об этом!

— Я ничего не скажу! — выплюнул Ренке. — Ты подлый убийца, и об этом узнают все!

Мне стало жаль его. В воине говорила боль утраты. Должно быть, Луи был ему очень дорог. Ренке совершил глупость и подпустил Луи слишком близко к своей душе, а теперь винил меня в этой боли…

— Ты глупец, — сказал я. — А если б был умен, то одумал, почему убийца не выстрелил в ярла, и догадался, кто ему помешал.

— Но ты убил Луи!

— Мне жаль… — Я покосился на труп и сам удивился. Там, куда пришелся удар, кольчуга оказалась вдавлена внутрь, будто в груди у Луи была большая дыра и железо просто провалилось в нее. — Луи убит в бою. А что до честности этого боя, то тут, пожалуй, не меня следует называть подлым убийцей. Вы были при мечах, топорах, ножах и в кольчугах, а я лишь с легким топориком и бесполезным, чужим луком, однако никто из вас не подумал предложить мне честный поединок…

Ренке молчал. Он не боялся, просто задумался над моими словами. Мне не хотелось, чтоб Хакон затаил обиду. Тем более несправедливую. Ренке докажет ярлу, что убийцей на скале был не я. Возможно, Хакон пошлет туда людей и по следам попробует выяснить, что случилось на самом деле, но в это время «Акула» с пленниками будет уже далеко.

— Так ты передашь Хакону мои слова? Ренке кивнул.

— Хорошо. — Я опустил топор и протянул Ренке лук рыжей венедки: — И еще, отдай это своему ярлу и спроси: «Если Хаки Волк — убийца, то где он мог взять этот лук?» Ты сам видишь, что он не мой. Наверное, люди Оттона сумеют признать его и назвать имя хозяина… А теперь прощай!

Я сунул лук в руки хмурого викинга, отвернулся и не торопясь пошел прочь. Пусть Ренке сам решит — виновен я или нет. Если он выстрелит, значит, мои слова были напрасны и придется прикончить его, но если он не спустит тетиву, значит, есть надежда, что он убедит Хакона. Я не хотел ссориться с ярлом. Мы хорошо понимали Друг друга И мало чем отличались.

За валуном я остановился, облегченно вздохнул и вытер проступивший на лбу пот. Мы с Хаконом останемся друзьями. Ренке не выстрелил…

Рассказывает Дара

Откуда-то сверху на мое лицо капала вода. Я закашлялась и открыла глаза.

Доски… Темные корабельные доски… Откуда они? В памяти возникли расплывчатые образы. Хакон-ярл… Распростертый на земле Тюрк, а над ним викинг со шрамом… Мы попались!

— Дара…

— Тюрк?! — Я повернула голову. Грек сидел возле борта, стискивал прижатые к груди колени и смотрел на меня так печально, словно прощался с жизнью… Я Пошевелила руками. Они были связаны. — Где мы?

— В пекле, — серьезно ответил Тюрк.

— В пекле? — Я неловко повернулась, села и чуть не угодила под ноги незнакомым воинам. Не обращая на нас никакого внимания, они снимали парус. — Кто они? Куда нас везут?

— А ты не узнаешь? — удивился он. — Это ж берсерки. Те самые, которых ты так жаждала увидеть. Люди Хаки Волка.

Полотнище паруса плавно съехало вниз и за ним на носу драккара, я увидела крепкого, светловолосого мужчину. Он стоял спиной ко мне, что-то втолковывал огромному, как медведь, воину и указывал на темную Полоску берега. Огромный послушно кивал.

— Хаки? — Я улыбнулась и покачала головой. — Ты ошибся, Тюрк. Это не Хаки.

Моя память сохранила облик врага. Он был тоцим и нелепым, и меч на его поясе болтался, как седло на корове. А этот предводитель викингов, который стол на носу драккара, выглядел совсем иначе. Он был вождем хевдингом, и это чувствовалось во всем — в его осанке движениях и даже в том, как он указывал на берег. Хаки был не таким. Может, это другой Хаки Волк? Но корабль… В нем было что-то знакомое, что-то заставляющее думать о боли.

— Это Хаки, — равнодушно сказал грек. — Это его дракар и его люди. Раньше это был хирд Орма Белоголового…

Я насторожилась. Орм. Тот светловолосый берсерк, который поднял меч на беззащитную женщину…

Вождь викингов повернулся, оглядел корабль, заметил, что пленники очнулись, и удивленно приподнял ровную, изогнутую дугой бровь. Он оказался невероятно красив. Широкие скулы, светлые волосы, чуть припухшие губы и удлиненные, серые, будто дождливое небо, глаза завораживали странной дикой красотой. Так удивительно привлекательны бывают лишь свободные, сильные и ловкие звери. Хотя недаром же его прозвали Хаки Волк…

Стоявший рядом с ним темноволосый тоже обернулся.

Трор! Эти маленькие, злобные глазки и черную, лоснящуюся гриву я узнала бы среди тысяч! Значит, Тюрк сказал правду и красивый хевдинг не кто иной, как Хаки?!

Мары забили над моей головой темными крыльями и наполнили душу злобным торжеством. Нашла! Наконец-то я нашла своих врагов! «И стала их пленницей, — бесстрастно заметил кто-то внутри, — у тебя связаны руки и даже нет ножа, чтоб разделаться с ними». Слезы подступили к горлу.

— Узнала… — кивнул Тюрк.

Я не хотела, чтоб грек видел мое лицо, и отвернулась.

Еще не хватало плакать из-за этих нелюдей!

Урмане сели на скамьи. Тот, что был ближе ко мне и держал руль, выкрикнул команду, и они дружно налегли на весла. Корабль двинулся вперед. Я откинулась, закрыла глаза и принялась вспоминать все, что рассказывал о берсерках Бьерн, но почему-то ничего не могла вспомнить…

— Дара… — Холодная рука грека прикоснулась к моей щеке и развеяла раздумья.

— Дара… — Лицо Тюрка было каким-то странным — бледным и безжизненным, а кисти рук напоминали выброшенных на берег дохлых рыбин. — Хотел попросить тебя… — выдавил он.

— О чем? Теперь я навряд ли смогу убить Хакона-

Он вымученно улыбнулся:

— Я прошу не его смерти, а своей.

Вот это да! С чего это Тюрк возжелал умереть? Плен, конечно, не совсем приятная штука, но это всего-навсего ловушка, из которой можно удрать. К чему заводить речь о смерти?

— Видишь там берег? — неожиданно спросил грек. По левую руку в тумане темнела земля. — Это Свел родина Хаки. Я слышал разговоры воинов и понял, что они идут туда, в большое селение — Уппсалу. И еще одно — отныне мы оба принадлежим Волку. Мы — его добыча.

Я хмыкнула. Хороша добыча! А добытчик-то каков! Налетел со спины и огрел по голове! Что ни говори, а все-таки годы не изменили трусливого и подлого волчонка. Только росту и силы прибавили, а нутро как было гнилым, так и осталось.

— Ты не понимаешь! — расстроился Тюрк. — Он не сделал этого, и я догадываюсь почему он нас не убил.

— Так скажи мне я внимаю.

Тюрк насупился и заморгал маленькими глазками:

— Мне не до шуток! Когда-то я не уберег от смерти его отца, хотя мог. Теперь он отомстит, и плен станет для меня хуже смерти.

Грек был спокоен, только нервно подергивал уголком рта. Неужели этот жалкий, маленький человечек был повинен в смерти Орма, отца Хаки?! Великие боги, да я готова была расцеловать его за это! Наконец-то проклятому берсерку самому довелось испытать боль! Однако положение Тюрка и впрямь было ужасным. Стараясь не думать о худшем, я отвела взгляд:

— Брось… Он же не только тебе, но и мне сохранил жизнь. Я-то ему чем досадила? Тюрк шевельнулся:

— Ты убила его брата.

— Брата?!

— Ну да. Там, на Датском Валу. Хаки думал, что прикончил тебя и тем расплатился за Арма, а вышло — нет. Вот он и пленил нас, чтоб вдосталь насладиться местью. Для него мы оба — подарок судьбы…

Выходит, тот худосочный урманин, которого я кромсала на куски возле ворот Датского Вала, был братцем этого зверя? Забавно… Один брат истребил весь мой род, другой убил мужа, а мне удалось не только покарать убийцу, но и причинить боль Хаки. Жаль, что не смогла скормить тело его братца одичавшим псам! Но ничего,все еще впереди, когда я доберусь до самого берсерка! Ведь не всегда же мои руки будут связаны…

— Ладно, Тюрк. — Я постаралась успокоиться. — Ты знаешь, что это такое — Уппсала? Ты был там?

— Нет. И не хочу. Не хочу даже думать о том, что сделает со мной Хаки, когда мы окажемся в его владениях. Уж лучше смерть!

Что ж, бедняге греку и впрямь нечего было ждать от судьбы. Только чем ему помочь? Разве что зубами перегрызть ему горло, да и то урмане не позволят.

— Что нужно сделать?

— Я лекарь, — хмуро улыбнулся он и быстро сунул мне за пазуху. — Это сон-трава. Сотрешь ее мне любое кушанье. Я сам не могу. Я ведь христианин… Мой бог не принимает к себе души самоубийц.

Я шевельнулась. Маленький узелок скатился по моей груди на живот и застрял у пояса. Я поморщилась и пообещала:

— Добро, Тюрк, помогу тебе, когда руки станут свободны.

Грек облегченно вздохнул и откинулся к борту. Бедный Тюрк… Он так боялся, что смерть казалась ему милосердней изнуряющего душу страха.

Корабль вошел в узкий фьорд и двинулся вдоль поросших кустарником берегов. Впереди на бугре показалось большое селение. Его жители заметили драккар и с радостными криками устремились к берегу. За их спинами ровными земляными валами вздымались крыши урманских изб. «Должно быть, это и есть Уппсала», —подумала я, однако Хаки не остановился.

— Где ты так долго пропадал, Волк? — крикнул с берега какой-то высокий и худой мужик в шерстяной телогрейке. — Куда идешь?

— К Свейнхильд! Здорова ли она? — отозвался Хаки.

— Сам увидишь! Заходи вечером!

— Лучше ты приходи к Свейнхильд. Она будет рада, я тоже!

Люди отстали, и дома скрылись за ранней зеленью полей, а корабль все еще полз в глубь фьорда. Я отыскала взглядом спину Хаки. Он собирался к какой-то Свейнхильд. Кто это? Его жена, мать или сестра? Раньше я как-то не задумывалась о том, что у подлого убийцы могут быть родичи. Он жил в моей памяти как бы сам по себе. Там он был гнусным, подлым и несомненно ненавидимым всеми, а теперь предо мной оказался красивый и спокойный мужчина, и кто-то радовался его появлению! А в глубине фьорда ждала неизвестная мне женщина…

Из-за крутого поворота вынырнула заросшая кустам лядина. Рулевой повернул весло, и драккар плавно вле бортом на камышовую отмель. Вокруг было тихо и без людно. Кто же такая эта Свейнхильд, что даже не уде сужилась выйти навстречу родичу?

Викинги быстро закрепили драккар, скинули сходи и принялись спускать на берег тюки с каким-то добром. Ко мне подошел тот воин со шрамом, что пленил Тюрка сильным рывком он поднял меня на ноги и подтолкнул к борту.

— Потише ты, урод, — проворчала я. Викинг удивленно вылупил глаза, а потом вновь толкнул меня, но уже со словами.

— Ступай, — буркнул он. — Хаки хочет подарить тебя Свейнхильд. Лисица должна первой увидеть свой подарок.

Хаки собирался подарить меня? А как же месть за брата? И кто такая Лисица? Может, она и есть Свейнхильд?

Еще один толчок сбросил меня в воду. Ругаясь и отплевываясь, я кое-как поднялась и под дружный гогот викингов двинулась к берегу. Сзади плеснула вода. Я оглянулась. Закрыв глаза и нащупывая дно руками, на отмель выбирался Тюрк. Урмане указывали на него пальцами и сгибались от хохота. Грек и впрямь был потешен — мокрый, жалкий, весь увешанный водорослями и с зелеными разводами на щеках.

— Заткнитесь! — приказал Хаки.

Хирдманны примолкли. Хаки шагнул в воду, подхватил Тюрка за ворот и выбросил на берег. Теперь он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание. Одновременно захотелось удрать от врага и вцепиться в его незащищенное горло, но я не сделала ни того, ни другого.

Казалось, берсерк почуял мою ненависть. Он повернулся и как-то странно поглядел мне в глаза. Великие боги, неужели это убийца моей матери?! Нет! Этот мужчина не мог быть тем Хаки! Не мог!

— Ты рассмешил всех, Гранмар, но как я отдам Свейнхильд такой грязный подарок? — беззлобно поинтересовался он у столкнувшего меня викинга.

— А-а-а, эту в семи водах умой — краше не станет, — отозвался вместо Гранмара Трор.

Глаза Хаки вспыхнули опасными искрами.

— Помолчи, Черный! Ты глядишь поверху и не замечаешь, что скрыто внутри, а Свейнхильд увидит, что мой подарок дороже груды золота!

— Ну тогда и не нужно его отмывать! — ничуть не испугавшись, возразил Трор. — Раз Свейнхильд вглубь смотрит…

Я молча переводила взгляд с одного на другого и никак не могла понять, что случилось с теми зверьми, которых я помнила. Они исчезли, а предо мной стояли люди. Обычные люди, которые шутили, ссорились и ничем не отличались от других! А те, что разорили мое печище, даже издали внушали ужас…

— Все равно отмой ее лицо, — приказал Хаки смущенному Гранмару и пошел прочь. За ним, с добычей за плечами, вереницей потянулись остальные.

— А этого?! — выталкивая вперед несчастного Тюрка, крикнул Гранмар. — Этого тоже отмыть?!

Хаки оглянулся и безразлично повел плечами:

— Этого оставь. Он сойдет и таким.

— Тогда иди! — Викинг подтолкнул Тюрка вперед, плеснул мне в лицо пригоршню холодной воды, растер влагу по щекам, а затем отступил на полшага и подтвердил сам себе: — Годится! Ступай, и поживее!

Вскоре мы догнали Хаки. Мне было тяжело идти, мокрая одежда липла к телу, а руки затекали, но я не собиралась жаловаться. Лучше упасть бездыханной посреди дороги, чем показать врагам свою слабость!

Лядина плавно спустилась в редкий березняк, и мы выбрались на тропу.

— Лисица! — крикнул кто-то, и все остановились.

Из приближающегося клубка пыли вынырнули фи4п гуры всадников. Впереди на белой лошади ехала стройная рыжеволосая женщина в убранном мехами наряде. За ней следовали пятеро мужчин. Каждый из них вел на поводу запасного коня. Не доехав совсем немного, рыжеволосая остановилась, соскочила с лошади и с радостным вскриком бросилась к Хаки. И тогда я увидела чудо! Он улыбнулся! По-настоящему, совсем по-человечески улыбнулся! А потом шагнул вперед, взял в ладони руки рыжеволосой женщины и прижался к ним лбом:

— Я вернулся, Свейнхильд…

— Волчонок… — задыхаясь, вымолвила она. — Мой дом всегда открыт для тебя и твоих воинов. Хаки выпрямился:

— Я привез тебе подарок.

Хирдманны расступились, и я вдруг оказалась лицом к лицу с рыжеволосой. Она казалась немолода. Узкое лицо урманки избороздили морщины, а светлые с мелкими, темными крапинами глаза разглядывали меня с настороженным звериным любопытством.

— Как тебя зовут? — негромко спросила она. Я выпрямилась:

— Дара!

— Дара… — Свейнхильд склонила голову к плечу и, повторяя про себя мое имя, задумчиво пошевелила губами. — Это очень ценный подарок, — наконец сказала она Хаки. — И очень странный. — А затем резко отвернулась от меня и засмеялась: — Только ты мог привезти мне такой подарок, Волчонок! Ты и Ульф…

Ее люди спешились и принялись подводить коней к воинам, а ко мне подскочил невысокий резвый паренек с веснушчатым лицом и увязанной ремешком копной желтых волос.

— Ты пойдешь со мной, — сказал он. — Так велела Свейнхильд.

И я пошла. Всадники скрылись вдали и увезли Тюрка, а мы отстали и неторопливо шагали по пыльной дороге.

Я прикинула на глаз силу мальчишки и вздохнула. Ничего не стоило повалить его и кинуться прочь, но что делать дальше? Куда бежать со связанными за спиной руками?

— Хочешь удрать? — спросил парнишка.

Я угрюмо хмыкнула.

— Знаю, — засмеялся он. — Я и сам поначалу хотел, а потом ничего, привык. У Свейнхильд рабы живут не хуже хозяев, а многие уже выкупились и теперь работают на ее земле за щедрую плату. Так что ты не бойся.

— Я не боюсь, — ответила я и опять взглянула на мальчишку. Неужели он тоже раб? Собрату по беде можно и пожаловаться. — Может, развяжешь мне руки? Затекли…

Паренек помотал головой:

— Не могу. Хаки не велел…

Хаки! Хаки! Хаки! Да кто он, в конце концов, такой, этот Хаки?! Он уже не мой хозяин, так нечего слушаться его указок! Парнишка почувствовал мое недовольство.

— Хаки знает, что говорит, — с нескрываемым .восхищением заявил он. — Таких смелых и сильных воинов в Свее больше нет. Даже наш конунг боится его и его людей. В них живет сила Одина. Жаль, что его не было дома, когда люди Али из Гардарики убивали его семью.

Я споткнулась. Что нес этот глупый урманин?! Какие люди Али-конунга?! Какая Гардарика?! Русь? Неужели этот веснушчатый намекал на моего Олава?! Да откуда ему тут взяться?!

— Они всех перебили. Его жену, мать и брата… Правда, только одного брата, а другой убежал, но так и не Вернулся. Эти венды не люди, зверье просто!

— Чушь! Сказки для дураков! — разозлилась я. От гнева у меня даже перехватило дыхание. Мало того что этот кровопийца Хаки убил мою мать, так он еще распустил грязные слухи об Олаве! А если не он сам, так кто-то из его приятелей! И как у них язык повернулся?!

Паренек остановился, посмотрел мне в глаза и вдруг сплюнул под ноги:

— Три года с тех пор прошло, а я помню! Сам все видел! Сам! Еле успел убежать. А потом податься было некуда — родичей убили, все сожгли, разграбили, вот я и пошел к Свейнхильд. А Хаки… Хаки не такой, как этот Али. Он убивает без злобы и умеет прощать. Да что с тобой говорить! — Он успокоился, махнул рукой и за— шагал дальше. — Баба, она и есть баба!

Я едва заставила себя пошевелиться. Как же так? «Бьерн умер у берегов Свей», — когда-то сказал мне Олав. Может, это случилось здесь и родня этого мальчишки погибла от его руки?

Я сердито помотала головой. Нет, нельзя так дума! о Бьерне! Он был добрым, честным и справедливым! О вовсе не походил на ненавистного берсерка! А все, что говорит урманский парень, — грязная ложь! Он — враг. Здесь все — мои враги…

Моего провожатого звали Левеет. Он привел меня в усадьбу и устроил в углу низкого и длинного урманского дома. Садясь на лавку, я задела ее связанными руками-и застонала от боли. Левеет сочувственно покачал головой:

— Потерпи немного. Вечером развяжут… — и скрылся за дверью.

А вечером был пир, и все, даже рабы, ходили с веселыми лицами. Однако мне было не до весель