Бог войны

Мэтью Стовер, Роберт Вардеман

«Бог войны»

Посвящается Скотту и Джен

Роберт Вардеман

Благодарности

Над этой книгой трудились многие, причем они не пожалели времени и сил. Уильям Вейсбаум из «Сони» помогал решать самые сложные задачи, связанные с сюжетопостроением, и вообще умело руководил нашей работой. Острый глаз Марианны Кравчик, ее близкое знакомство с игрой заслуживают высшей похвалы. Спасибо Трише Пастернак, редактору, которому нет равных, и Ворону Ван Хельсингу за помощь посредством YouTube. И наконец, хочу выразить искреннюю признательность литагенту Говарду Морхайму и моему верному соавтору Мэтью Стоверу — за предоставленный шанс поучаствовать в столь значительном проекте.

Роберт Вардеман

Пролог

Словно статуя из травертина, стоит он у самого края безымянной скалы. Жизнь утратила краски: он не видит алых татуировок на своем теле. Не чувствует и боли во вспоротых цепями запястьях. Его глаза черны, как штормовые воды гремящего внизу Эгейского моря, а лицо белее морской пены, что кипит среди острых камней.

Прах, отчаяние и колючий зимний дождь — вот благодарность богов за десять лет службы. Смерть близка; в холоде и одиночестве суждено ему встретить свой конец. Но сейчас хочется лишь одного: забыть.

Его называли Спартанским Призраком, Кулаком Ареса и любимцем Афины. Воином. Убийцей. Чудовищем. Все эти прозвища и справедливы, и нет. Все это о нем и не о нем одновременно. Его имя Кратос, и он знает, каковы настоящие чудовища.

На его руках навсегда остались мозоли не только от меча и спартанского копья, но и от клинков Хаоса, от трезубца Посейдона и даже от легендарной молнии самого Зевса. Теперь эти руки, которые отняли больше жизней, чем сделал вздохов их хозяин, безвольно повисли, горы некогда рельефных мускулов обмякли. Теперь эти руки безоружны, они больше никогда не сожмутся в кулаки, и единственное, что еще способны ощутить пальцы, — это кровь вперемешку с гноем, которая медленно сочится из разодранных запястий.

Руки Кратоса — настоящий символ его службы богам. Жестокий ветер треплет почерневшие лоскуты плоти, а на костях навсегда остались рубцы от цепей, соединявших его в одно целое с клинками Хаоса. Цепей больше нет — сорваны тем же богом, который однажды заключил Кратоса в эти оковы, превратив его в орудие олимпийцев.

Но служба закончена. Кандалы исчезли вместе с клинками. Исчезло все. То, что не отняла у Кратоса судьба, он отринул сам. Ни друзей — его боится и ненавидит весь мир, и ни одна живая душа не взглянет с любовью или хотя бы с привязанностью. Ни врагов — он убил всех до единого. Ни семьи — даже сейчас мысли о ней запрятаны в самый темный уголок его разума.

А как же боги, последнее прибежище потерянных душ?

Боги превратили его жизнь в посмешище, вылепили из него человека, быть которым долее он не в силах. Но сейчас, когда конец уже близок, даже ярость в нем утихла.

— Олимпийцы отреклись от меня.

Кратос подходит к самому обрыву, гравий из-под сандалий с шуршанием катится вниз. Между ним и острыми прибрежными скалами Эгейского моря лишь призрачная сеть грязных облаков, кружащих двумя стадиями ниже.

Сеть? Он качает головой: скорей уж саван.

Он сделал больше, чем мог бы сделать любой смертный. Он совершал подвиги, которые не под силу самим богам. Но ничто не изымет из памяти давнюю боль — от нее не скрыться. Страдание тела и помрачение ума, принесенные ею, стали ему единственными спутниками.

— Кончено, никакой надежды.

В этом мире ее не осталось, однако в пределах грозного царства Аид течет река Лета. Говорят, один глоток ее темной воды стирает память о прожитом, обрекает дух на вечные скитания без имени, без дома… без прошлого.

Мечта о забвении толкает Кратоса на последний, роковой шаг, он падает, разрывая собой облака. Прибрежные скалы вмиг вырастают и обретают четкость, словно взмывая навстречу, чтобы разбить вдребезги его жизнь.

Удар — и все, чем он был, что сделал и что сделали с ним, — все исчезает в одной сокрушительной вспышке мрака.

Перед зеркалом из полированной бронзы в полном боевом облачении стояла богиня Афина. Внимательно наблюдая за собственным отражением, она вложила в лук стрелу и медленно натянула тетиву, затем чуть приподняла правый локоть — малейшее искажение угла, и стрела пролетит мимо цели. Как и подобает богине-воительнице, Афина стремилась к совершенству во всем. Она натянула лук еще туже, чувствуя приятное напряжение в мышцах. Это обостряло чувства, открывало ей не только самое себя, но и все, что происходило вокруг. Полуоборот, контрольный взгляд в зеркало, небольшая корректировка позы — и Афина прицелилась в середину широкого гобелена на дальней стене, изображавшего падение Трои. Выскользнув из пальцев, стрела с безукоризненной точностью поразила вытканную фигуру Париса.

«Тоже мне герой!» — подумалось Афине.

Хорошо, что она выбрала не его. Риск был слишком велик, ведь, когда ее брат Арес вышел из повиновения, судьба Олимпа повисла на волоске. Интересно, а Кратос испытывал эти внезапные сомнения прямо перед тем, как стрела вырывалась из его лука? Колебался ли он? Афину вдруг охватила тревога: а ну как все интриги впустую и он только делал вид, что больше не служит Аресу?

Легкое дуновение заставило богиню обернуться. Золотой лук вновь застонал от натуги. Но затем Афина медленно опустила оружие.

На ее ложе, прямо на пурпурном покрывале, без тени стыда развалился полуобнаженный юноша удивительной красоты. Он шаловливо улыбался, нисколько не боясь стрелы, еще секунду назад направленной ему прямо в лоб.

— Я тоже рад тебя видеть, — произнес красавец. — Празднуешь победу? А знаешь, как сделать ее незабываемой? Сбросить оковы этой твоей вечной девственности. Ну что за мрачный взгляд, не будь такой неприступной! Давай исследуем новую территорию, забыв об условностях. Я по части исследований мастер, так что смогу открыть перед тобой неведомые доселе горизонты.

— Гермес, — сквозь зубы проговорила Афина, — разве я не запрещала тебе шпионить за мной в моих собственных покоях?

— Уверен, так оно и было, — лениво согласился посланник богов, елозя голой спиной по кровати и жмурясь от удовольствия. — Мм, хорошо! Как же чесалась спина, совсем замучился. Вообще-то, дражайшая сестрица, мне досаждает еще кое-что, и только ты способна помочь, что будет весьма справедливо, поскольку причина моих мучений именно ты.

— Неужели? — На мраморном лице Афины не дрогнул ни один мускул. — Может, почесать тебя мечом? — И с этими словами лук в ее руке превратился в жуткий зазубренный клинок.

Гермес откинулся на подушки, заложив руки за голову.

— Ну почему я вечно заглядываюсь на запретное! — с чувством воскликнул он, устремив взор в олимпийское небо, и вздохнул. — Такой жестокий удел должен быть уготован лишь смертным.

Многовековой опыт предостерег Афину: Гермес, влюбленный в себя до опьянения, может кокетничать бесконечно, если не перевести разговор на другую тему. Кончиком меча она указала на его сандалии.

— Ты надел крылатые. Стало быть, это официальный визит?

— Официальный? О нет, конечно! Зевс сейчас ничем не занят, — ответил юный бог и, хитро улыбнувшись, добавил: — Но я не сказал бы «никем». Без сомнения, у него в гостях какая-нибудь очередная смертная. Впрочем, одним паркам известно наверняка. В самом деле, никогда не понимал, что он находит в этих человеческих женщинах, когда любой нормальный бог пожертвует самой дорогой частью тела, а то и двумя ради шанса коснуться пояса Геры.

— Ты хотел что-то сообщить, — напомнила Афина. — Ведь ради этого ты вторгся в мои покои?

— Ах да, вот оно. — Гермес достал свой кадуцей и помахал им в воздухе. — Видишь? У меня есть волшебная палочка! Честное слово!

— Твоя красота способна очаровать. Но твое поведение не дает ей такого шанса.

— О, ты, наверное, шутишь? Да? Я спрашиваю, обожаемая дева-воительница, потому что не ведаю другого способа распознавать твои остроты.

— В таком случае позволь ответить вопросом на вопрос: так ли важно твое сообщение, что мне стоит оставить тебя в живых, хотя ты мне до смерти надоел?

— Да брось! Отец запретил распри между богами… — Юноша запнулся под ледяным взглядом серых глаз Афины. — Моя дорогая сестра, ты же знаешь, я совершенно безобиден!

— Именно это я все время твержу себе. Но чаша моего терпения, кажется, уже переполнилась.

— Я всего лишь хотел позабавиться. Слегка подшутить над любимой сестренкой. Подбодрить тебя, понимаешь? Пожалуйста, не делай этого… ну, ты знаешь, о чем я.

— Знаю. И тебе забывать не следует.

Взор Афины скользнул мимо Гермеса к туалетному столику, где лежал золотой браслет, усыпанный драгоценными камнями. Одна из многих безделушек, жертвенное подношение от какого-то честолюбивого мастера из города, носящего ее имя. Неплохая работа для человека. Наверное, стоило бы даже ответить на его молитвы, вот только Афина не удосужилась запомнить, как его звали. Из-за хлопот с Аресом она совсем забыла о своих смертных почитателях, которые, даже умирая, так уповают на нее. Пора все исправить и восстановить не только разрушенные здания.

— Ах да, и прости за то, что шпионил. Из всех олимпийских богинь ты воистину самая прекрасная. Когда держала натянутый лук, ты была так изящна! Нет, ты была просто совершенна. Это надо было видеть! Любой враг содрогнулся бы, а союзник собрал бы последние силы во имя тебя! — Гермес, встав с ложа, потянулся, чтобы продемонстрировать гибкую юношескую фигуру. — Но согласись, из всех богов самый красивый, конечно, я.

— Будь ты красив хотя бы вполовину от того, что мнишь о себе, ты бы и правда затмил солнце.

— Вот видишь, никто не может со мной сравниться!

— Слышал бы тебя Аполлон.

— Да, он довольно миловиден, — надменно вскинул голову Гермес, — но такой зануда!

— Лучше бы следующая твоя реплика имела отношение к новости, которую ты принес, — заметила Афина, наклонившись к брату и приставив к его груди меч. — Не зли меня, а иначе… Надеюсь, ты уже догадываешься о последствиях.

Посланник богов взглянул на клинок, упиравшийся ему между ребер, потом в немигающие серые глаза богини-воительницы, выпрямился, с подчеркнутым достоинством поправил хламиду и звонко проговорил:

— Речь идет о твоем любимчике.

— О Кратосе? — нахмурилась Афина. Зевс обещал ей самолично приглядывать за спартанцем, а когда придет время — за его памятником. — Что с ним?

— Вообще-то я думал, ты знаешь, принимая во внимание, сколько он для тебя сделал и как ты иногда о нем печешься…

— Гермес!

— Сейчас-сейчас! — Бог слегка вздрогнул. — Вот свидетельство.

Он взмахнул кадуцеем, и в воздухе между ними появилось изображение: необычайно высокая гора, на ее вершине — совершенно отвесный утес, нависший над неспокойными водами Эгейского моря; на краю утеса стоит Кратос и, кажется, что-то говорит, хотя вокруг никого.

— Твой любимец выбрал опасную тропу для прогулок. Она приведет в Аид.

Афина почувствовала, что бледнеет.

— Он хочет лишить себя жизни?

— Похоже на то.

— Он не посмеет!

Непокорный смертный! И куда только смотрит Зевс? Уж точно не на Кратоса. «А может, — вдруг подумалось ей, — отец сказал лишь, что будет поглядывать на спартанца время от времени, а вовсе не приглядывать за ним? Это полностью меняет дело».

Пока Афина рассуждала, как такое могло случиться, Кратос подался вперед, занес ногу над пропастью… и упал. Просто упал. Ни борьбы, ни крика. Ни мольбы о помощи. Он летел головой вниз прямо на камни, навстречу гибели, а его лицо выражало полное спокойствие.

— Разве ты не предвидела этого? — усмехнулся Гермес. — Ну и какая же из тебя богиня-прорицательница?

Афина перевела недобрый взгляд на юношу, и тот поспешил замаскировать усмешку приступом кашля.

— В следующий раз, — ответила она зловеще, — я расскажу, каким вижу твое будущее.

— Я… просто хотел подразнить тебя. — Гермес нервно сглотнул. — Всего лишь подразнить…

— Только поэтому я тебя не трогаю. До поры.

Меч Афины рассек воздух прямо перед носом юного бога, но тот, к его чести, не отпрянул.

Мгновение спустя он стоял уже один и изумленно глядел вслед сестре, которая поспешила из покоев.

Быстрее мысли Афина спустилась с Олимпа к испещренным дождями скалам как раз в тот момент, когда Кратос провалился в рваную пелену облаков.

Посланник богов был прав — ей и в голову не приходило, что спартанец способен покончить с собой. Как она могла быть столь слепа? Как мог Зевс допустить подобное? И что еще важнее: как мог Кратос оказаться таким непокорным?

«Кладбище кораблей!» — осенило Афину.

Вот где на самом деле началось, по всей видимости, падение Кратоса. На кладбище кораблей в Эгейском море…

Глава первая

Корабль стонал и переваливался с борта на борт, задрав нос навстречу свирепому зимнему ветру, как будто здесь, в самом глубоком месте Эгейского моря, его угораздило налететь на мель. По-звериному зарычав сквозь стиснутые зубы, Кратос схватился обеими руками за статую Афины на ростре своего разбитого судна. Вверху шторм так трепал единственный уцелевший прямой парус, что тот оглушительно хлопал, и это походило на удары грома. Над мачтой кружила огромная стая мерзкого вида существ, тощих, напоминавших уродливых женщин с перепончатыми крыльями. Жадные до человеческой крови, они то и дело камнем падали на очередную жертву.

— Гарпии, — проворчал Кратос.

Он ненавидел гарпий.

Пара крылатых чудовищ, перекрикивая вой ветра, устремилась к парусу и принялась рвать его окровавленными когтями. Полотно затрещало в последний раз, его обрывки разлетелись над палубой в разные стороны, будто норовили сбить замешкавшихся гарпий. Одна и впрямь попала под удар и исчезла в штормовых брызгах, другой удалось жуткими когтями вцепиться в волосы замешкавшемуся гребцу. Несчастный кричал и корчился, но тварь без труда унесла его в небо, вонзила зубы в горло и принялась пить кровь, хлынувшую фонтаном из раны.

Заметив Кратоса, гарпия вскричала в неизбывной ярости, оторвала моряку голову и швырнула ее в спартанца, но тот отбил зловещий снаряд небрежным взмахом кисти. Тогда следом был брошен обезглавленный труп, да с такой силой, что мог бы убить обычного человека.

Но в этом воине не было ничего обычного.

Кратос увернулся и схватил мертвого моряка за веревочный пояс. От резкого рывка тот лопнул, тело свалилось за борт и исчезло в пенной морской воде. Тогда гарпия, выпустив когти, ринулась, подобно ястребу, на своего врага, чтобы вырвать ему глаза.

Спартанец инстинктивно закинул руки за голову и нащупал клинки Хаоса, которые носил на спине. Его любимое оружие, пара огромных, причудливо изогнутых и необычайно острых мечей, было выковано богом-кузнецом Гефестом в печах самого Аида. Цепи, тянувшиеся от рукоятей, обвивались вокруг запястий Кратоса и исчезали в его плоти, надежно прикованные к костям предплечий.

Оценив траекторию гарпии, Кратос в последний момент решил обойтись без клинков — противник не стоил такой чести. Он щелкнул веревкой на манер хлыста и накинул ее твари на шею, а сам спрыгнул на палубу, отчего гарпию рвануло книзу. Притянув ее к самому настилу, Кратос наступил ногой на один конец веревки, а другой дернул вверх — вполсилы. Этого оказалось достаточно: голова гарпии отделилась от туловища и взмыла в воздух.

Спартанец поймал ее и окинул грозным взглядом стаю, с криками кружившую над ним.

— Только суньтесь еще! Вот что вас ждет! — заревел он, потрясая добычей, и в подтверждение своих слов швырнул ее с невероятной силой и роковой точностью в ближайшую гарпию.

Снаряд угодил ей прямо в лицо, резко оборвав пронзительный крик. Тварь закувыркалась и подняла тучу брызг в трех локтях от весел левого борта.

Кратос был зол. Убивать эту мерзость даже неинтересно — совсем никакого риска.

Он помрачнел еще больше, когда в сумятице бури на мгновение показался преследуемый купец. Ветер надувал оба уцелевших паруса, и судно уносилось все дальше. Вскоре Кратос понял, почему так отстает его собственный корабль. До смерти напуганные появлением гарпий, гребцы либо забились под банки, либо заслонились от тварей частоколом весел. Издав нечленораздельное рычание, он схватил за шиворот ближайшего и поднял в воздух. Трусов Кратос ненавидел даже больше, чем гарпий.

— Единственное чудовище, которого ты должен бояться, — это я! — проревел он и легким, резким поворотом запястья отправил малодушного за борт. — А теперь — за работу!

Все, кто остался в живых, поспешили налечь на весла с утроенным рвением.

— Ты тоже! — Кратос пригрозил массивным кулаком рулевому. — Если мне самому придется встать к рулю, я скормлю тебя гарпиям! Видишь вон тот корабль? — заревел он так, что моряк съежился. — Видишь?!

— Семь стадий вправо по курсу, — отрапортовал тот. — Но у него паруса в целости! Нам не догнать!

— Догоним.

Хозяин торгового судна, которое Кратос преследовал уже несколько дней, был умелым, опытным моряком. Но хотя за это время он испробовал уже все известные и неизвестные спартанцу уловки, легкая галера Кратоса неотвратимо загоняла купца туда, где не выживало ни одно судно: на кладбище кораблей.

Кратос знал, что его добыча вот-вот должна изменить курс — войти в проклятый узкий пролив не решился бы ни один здравомыслящий мореплаватель.

Впереди, словно зазубренные скалы, виднелись остовы разбитых кораблей, по несчастью ли, по ошибке ли оказавшихся в этом гиблом месте. Никто не знал, сколько их: сотни, а может быть, и тысячи погибших судов покачивались среди непредсказуемых разнонаправленных течений и терлись со скрипом друг о друга до тех пор, пока не рассыпались на множество обломков или не уходили под воду. Но не это было самым опасным. На дне скопилось такое количество жертв кораблекрушений, что почти до самой поверхности Эгейского моря выросли рифы, готовые вспороть дно любому судну, которое забросит сюда судьба. Эти рифы не значились ни на одной карте, потому что не было такого корабля, которому бы посчастливилось выбраться с кладбища. Столь много моряков нашло здесь свою смерть, что от воды исходил отвратительный запах гнилого мяса.

Заметив, что купец свернул паруса и поднял весла, приготовившись к повороту, Кратос довольно кивнул: его расчет оказался верен. Будь они в любой другой части моря, исход погони наступил бы уже скоро. Но судно слишком близко подошло к кладбищу кораблей.

Стоило ему войти в поворот, как неожиданно возникшая из пучины гигантская голова с грохотом обрушилась на палубу. Мускулистой шеей монстр обвил мачту и попытался переломить ее.

Всякий раз, когда ветер стихал на миг, Кратос отчетливо слышал крики и звуки борьбы — команда торгового корабля тщилась перерубить шею гидры короткими мечами и пожарными топориками. Тем временем из воды поднялось еще несколько голов. Кратос приказал рулевому держать курс прямо на них. Мешкать было нельзя: моряки так увлеклись, сражаясь с монстром, что даже не замечали, как их относит к самым рифам.

Повсюду плавали изуродованные корабли; одних боги не сумели защитить, другие их чем-то прогневали. Галера приблизилась к одному такому остову — по всему, судно оказалось здесь совсем незадолго до Кратоса и его добычи. К мачте исполинским копьем было пригвождено с десяток человек. После нашествия гарпий большинство из них представляли собой окровавленные скелеты с висевшими на них лоскутами мяса, и только один моряк, ближний к мачте, был еще жив. Увидев Кратоса, он слабо забился и раскинул руки в немой мольбе.

Но Кратоса больше заинтересовало копье, оно означало, что где-то поблизости может находиться циклоп. Спартанец загородил собой зловещую картину от рулевого.

— Следи за курсом, — приказал он.

— Нам противостоит сам Арес, — сдавленным голосом ответил моряк. — Гарпии, гидра… Это ведь его чудовища, все до единого! Ты хочешь воспротивиться богу войны?

— На купце есть свежая вода. — Кратос врезал рулевому так, что тот повалился на палубу. — Мы должны забрать ее, прежде чем лохань пойдет ко дну. Иначе все подохнем, лакая из моря. Забудь про Ареса, думай лучше о Посейдоне, — добавил он, поставив моряка на ноги и толкнув к рулю. — А если Посейдон тебе не страшен, вспомни, что есть я.

Вода закончилась два дня назад. Язык у Кратоса распух, во рту засуха была пострашнее, чем в пустыне Потерянных Душ. Он с радостью бы заплатил за воду, но сделке не суждено было состояться, ибо хозяин торгового корабля, завидев вдалеке его галеру, счел самым благоразумным сбежать от греха подальше, будто за ним гнались все псы Аида. Кратос решил проучить купца за такое благоразумие.

Спартанец снял с заостренной бородки сгустки крови — человеческой или гарпиевой, он не знал и знать не хотел. Затем осмотрел себя — в пылу сражения можно получить смертельную рану и даже не заметить этого. Удостоверившись, что невредим, Кратос машинально провел рукой по красной татуировке, пересекавшей его лицо, проходившей по обритому черепу и спускавшейся вдоль хребта. Красный цвет сильно контрастировал с алебастровой бледностью кожи.

Кровь и смерть — таковы были вечные спутники Кратоса. Стоило хоть раз увидеть его в битве или даже просто услышать рассказ о его легендарных подвигах, как перепутать этого героя с другим человеком становилось невозможно.

Неожиданный толчок повалил Кратоса на рулевого. Корабль содрогнулся и протяжно застонал. Моряка отбросило на палубу. Схватившись за румпель, Кратос обнаружил, что тот ходит свободно.

— Руль! — воскликнул кормщик. — Нам срезало руль!

Кратос бросил ставший бесполезным румпель и заглянул за корму — галера попалась, как рыба на гарпун. Принадлежавший одному из брошенных кораблей бушприт толщиной с человека пронзил насквозь ее корпус и начисто снес руль.

— Правый борт! Полный назад! — взревел Кратос. — Левый борт! Гребите во имя своих никчемных жизней!

Со скрежетом, от которого сводило зубы, галера снялась с бушприта. Когда ее нос повернулся к торговому судну, Кратос приказал гребцам у правого борта работать изо всех сил.

— Отбивай ритм! Живо! — зарычал он, резко повернувшись к рулевому.

— Но ведь мы тонем!

— Живо! Первый же трусливый червяк, бросивший весла, сдохнет на месте! — пообещал Кратос гребцам.

Команда уставилась на своего предводителя, гадая, не лишили ли его боги рассудка.

— Ну же! Грести!

Хотя корма опускалась под воду все глубже, галера ринулась вперед. Купец был в какой-то стадии, потом в двухстах локтях, потом…

Гигантская волна, созданная коварным подводным течением, едва не перевернула галеру вверх дном. Но, едва начав выправляться, она налетела на сгнивший остов корабля и застряла теперь уже навсегда, и ей остался единственный путь — в пучину.

— За мной, если сумеете, — обратился Кратос к своей команде.

Если не сумеют, значит, спасения они не заслуживают.

Он перепрыгнул через планшир, мягко приземлился на покрытую илом обшивку и заскользил по ней, руками помогая себе удерживать равновесие. Внизу среди обломков дерева бурлило и пенилось море, брошенные суда с каждым набегом волны терлись друг о друга, словно огромные жернова. Падение в эти воды означало бы верную смерть.

Локтях в тридцати покачивался еще один корабль. Мачта была срублена; судя по облепившим дерево рачкам и гирляндам водорослей, он находился в плену кладбища уже многие годы. Впрочем, все, что еще держалось на плаву, было для Кратоса лучше, чем его собственная галера, которая в этот самый момент с оглушительным треском отдавалась во власть моря под аккомпанемент тех, кто не успел ее покинуть. Мгновение спустя вновь слышались только плеск волн и посвист слабеющего ветра.

Перескакивая с одного обломка на другой, Кратос быстро добрался до брошенного корабля, однако взобраться по его высоким и скользким бортам оказалось не под силу даже ему. Он помедлил, чтобы посмотреть, не следует ли за ним кто-нибудь из команды.

Не пойти ко дну вместе с галерой удалось лишь горстке людей, но и те не уцелели — голова гидры, вынырнувшая из глубин, свирепо щелкнув зубами, превратила их в кровавый фарш. В молчании наблюдал Кратос гибель злополучных мореходов.

Снова один. Но ему не привыкать.

Внезапно рангоутное дерево, на котором он балансировал, провернулось. Недолго думая, Кратос подпрыгнул и уцепился за якорную цепь. Приросшие к металлу ракушки больно поранили пальцы, но спартанец лишь зарычал и схватился еще крепче. Нащупав ногой выступ на обшивке, он стал осторожно подниматься по цепи и вскоре ступил на палубу.

Судно бросили много лет назад. Оставшийся от мачты пенек успел почернеть от влаги и ветра. Кратос снова взглянул туда, где еще недавно был его корабль, и не увидел ничего, кроме свинцовой зыби и пены, почти такой же пепельно-белой, как его кожа.

Первым предупреждением стало зловоние разлагающихся тел. Вторым — внезапно раскалившиеся докрасна цепи на его руках. Арес оказался жестоким умельцем. Кратос ненавидел даже мысль о нем, ненавидел за то, что Арес приковал к его запястьям клинки Хаоса.

Цепи жгли так, будто их только что вынули из огня, жар от самих мечей пек спину, однако Кратос не выхватил клинки даже теперь. Он обернулся и резко присел, расставив руки, готовый к схватке. Вонь стала нестерпимой, когда наконец показались те, от кого она исходила.

Это были воины Ареса — три полуразложившихся мертвеца из его легиона. У бога войны теперь остались только такие войска. Глаза легионеров горели ядовито-зеленым огнем, гниющая плоть лохмотьями висела на костях. Не издав ни звука, они набросились на спартанца.

Казалось бы, нежить, но сверхъестественной скорости их движений позавидовал бы любой живой. Один метнул Кратосу в голову копье, рассчитывая, что тот пригнется, в то время как другой попытался спутать ему ноги длинной цепью. Перехватив копье на лету обеими руками, спартанец выставил его навстречу пущенной цепи так, что та обвила древко, затем отбросил чужое оружие в сторону и вонзил руку в склизкие внутренности ближайшего противника. Нащупав бедренную кость, он сжал ее с нечеловеческой силой — послышался треск, и легионер упал. Даже не обернувшись, Кратос перешел в наступление.

Когда другой мертвец снова бросил цепь, Кратос поймал ее рукой. Чем-чем, а цепями Спартанского Призрака не удивишь. Миг спустя он обмотал вокруг шеи легионера собственную цепь, от клинка Хаоса. Рывок — и вражеская голова слетела с плеч. С последним легионером спартанец расправился, раскроив ему череп мощным ударом кулака.

Он огляделся в поисках новых жертв и никого не обнаружил. Но Кратос был не таков, чтобы поверить, будто все чудовища просто исчезли. Он решил не терять времени и пробраться, если получится, между разбитыми судами к торговому кораблю, до которого оставалось не более семидесяти локтей.

Вдруг его взгляд упал на деревянную фигуру, покачивавшуюся на волнах невдалеке.

— Афина!

Кратос поместил ее статую на нос своей галеры в память о тех деяниях, которые совершал ради богов последние десять лет. Он не знал, кого благодарить за помощь — то ли олимпийцев, посылавших его на бесконечные приключения, то ли саму судьбу. Да и какая разница — удача, неудача? Ведь у него есть клинки!

Статуя была примитивной — кое-как обтесанный чурбан, не более ценный, чем прочие обломки на кладбище кораблей. По крайней мере, Кратос думал так до сих пор. У него на глазах деревянная Афина, покачиваясь вверх и вниз, вдруг на три четверти высунулась из воды и наклонилась в направлении нескольких бревен, которые дрейфовали неподалеку, сцепившись друг с другом.

Громкий треск за спиной сообщил Кратосу о том, что не только статуе Афины удалось подняться из водной могилы. Он поспешно спрыгнул в море, едва успев ухватиться за конец одного из бревен, и начал подтягиваться, как вдруг что-то холодное и скользкое коснулось его ноги. Спартанец зарычал, принялся карабкаться с удвоенным рвением, обдирая живот о шершавое дерево, и только ступил на бревно, как рука мертвого легионера впилась в его лодыжку и сильно дернула.

Кратос рухнул животом на бревно, перегнулся через него, используя повисшего на ноге врага в качестве противовеса, и окунул руки в море. От раскаленных докрасна цепей вода нагрелась до кипения, легионер дико задергался, едва не сварившись, разжал хватку и исчез в пучине.

Спартанец снова вскарабкался на бревно. Меньше чем в двадцати локтях от него на волнах все еще покачивалась статуя Афины. Она снова вынырнула — на сей раз почти целиком — и с очевидной настойчивостью наклонилась к торговому судну, словно ее тянула туда какая-то сила.

Другой подсказки Кратосу не требовалось. В несколько прыжков, скользя и буксуя, размахивая руками в отчаянной попытке удержать равновесие, он по обломкам добрался до подтопленного, но относительно целого судна, на котором, должно быть, попытались укрыться от гидры некоторые моряки из экипажа купца. Доски, закрепленные на обшивке торгового корабля, образовывали нечто вроде перекидного моста между судами, и, добравшись до одного, Кратос мог с легкостью перелезть на другое. Но не успел, потому что внезапно перед ним разверзлась бездна.

Откуда-то из глубин, сверкая огненными глазами и саблевидными зубами, вырвалась огромная чешуйчатая голова. Челюсти могли бы превратить в груду щепок самый большой корабль Эгейского моря, заостренные уши трепетали, словно паруса на галере, а из ноздрей валил удушливый холодный дым. Забыв о кораблях у себя за спиной, гидра уставилась горящими зрачками на Кратоса. Затем изогнула мощную шею, наклонилась над Спартанским Призраком и испустила рев, назвать который оглушительным было бы несказанным преуменьшением. От убийственного громоподобного звука Кратос упал на колени. Но лишь на миг.

В следующее мгновение он уже снова стоял на ногах, радуясь, что наконец-то отыскался достойный противник. Гарпий на сегодня довольно — следующей умрет гидра. Зловеще улыбаясь, Кратос потянулся за клинками Хаоса.

Глава вторая

— Зевс, мой господин… — начала Афина, подняв глаза на своего небесного отца. Царь богов восседал на обширном алебастровом троне величественно и непринужденно, с полным осознанием собственной власти. — Зевс, возлюбленный отец мой, — поправилась она, стремясь столь деликатным образом напомнить, что всегда была его любимой дочерью, — неважно, что думает Арес обо мне. Но он сознательно нацелился на моего смертного любимца, а ведь ты запретил подобного рода поведение еще при Трое.

— И даже тогда Арес не воспринял этот указ всерьез. Кстати, ты тоже, насколько мне помнится.

Но отвлечь Афину было не так-то просто.

— Неужели ты позволишь богу кровопролития открыто не повиноваться твоей воле?

— Моей воле? — Смех Зевса эхом прокатился по приемному залу и отразился во всех уголках Олимпа. — Я считаю, ты слишком уж печешься о своем смертном. Как его имя? Ах да, Кратос. Может быть, ты просто начала испытывать к нему… склонность? К человеку?

— Я внимательна к мольбам своих почитателей, и Кратос не исключение, — отозвалась Афина, которая и на сей раз не заглотила наживку.

— Однако он тебя заботит больше, чем остальные. Вижу это по твоим глазам.

— Он… забавный. Вот и все.

— Да, я и сам с удовольствием наблюдал за его подвигами, особенно когда он еще был орудием Ареса и завоевал всю Грецию. О нем слагали легенды. И надо же было ему взять и перечеркнуть всю свою славу одним проступком в твоем маленьком деревенском храме…

— Разве обязательно вспоминать подробности этого единственного в своем роде случая, отец?

— И я не раз подумывал о том, чтобы самолично остановить его, — задумчиво продолжал Зевс, поглаживая длинную бороду из сплетенных облаков и глядя куда-то вдаль. — Но… — его раскатистый бас на миг замер, — каждый раз казалось, что еще не время.

— Отец, он не из тех, кому нужно остановиться. И тебе это известно.

Будучи любимой дочерью, Афина позволяла себе в разговорах с Зевсом некоторую непочтительность, за что любой другой бог немедленно был бы изгнан с Олимпа на землю, где ему пришлось бы век-два уворачиваться от молний Громовержца. Но даже любимица не могла испытывать терпение небесного отца вечно.

Едва заметная гримаса недовольства омрачила чело Зевса и придала серо-багровый оттенок облакам в его бороде и волосах. Над Олимпом грянул отдаленный гром.

— Не пытайся читать нотации старшим, дитя.

Взор Афины был по-прежнему спокоен, лишь слегка дрогнули ресницы.

— Неужто ты сломаешь куклу за то, что тебе не по нраву ее танец?

— Это зависит от куклы, — ответил бог. В уголках его рта притаилась нежная улыбка, и Афина поняла, что угроза миновала. — И от кукловода, конечно же.

— Разве Кратос в моих руках не был всегда приятным увеселением? — спросила она, почувствовав себя увереннее. От скуки небожители страдают больше, чем человеческий род от чумы. — Разве его битвы не развлекают тебя более?

— Он великолепен, дочь моя. Воистину.

— Тогда почему ты позволяешь моему брату Аресу так мучить его? Ты же знаешь, что Арес желает ему смерти.

— Да, да, — кивнул Зевс. — Но ему никак не удается выполнить свое желание. Отрадно видеть, что Кратос показал себя… крепким малым.

— С клинками Хаоса он еще сильнее, чем был от природы. И все-таки, неужели тебе не кажется, что покушаться на жизнь твоего любимца недостойно твоего сына?

— Моего любимца? — Зевс снова задумчиво погладил бороду. — А что, пожалуй, так оно и есть. По правде говоря, Кратос может оказаться мне полезен. Отправь его на Крит во имя меня, пусть займется тамошними неприятностями. Он прекрасно подходит для такой миссии: исправлять то, что идет не так. Да, вот Кратос мне и пригодился. А ты, Афина, будь покойна, я поговорю с богом войны, как только он предстанет перед моим троном, и велю прекратить это преследование. Теперь моя любимая дочь довольна?

Афина скромно склонила голову, пряча легкую улыбку.

— Это все, о чем я могу просить тебя, отец мой. Уверена, Арес не отважится вызвать твое неудовольствие.

— Неужели это все? — Зевс наклонился к ней, упершись руками в колени. — Ты что-то недоговариваешь, маленькая шалунья. Больно скоро успокоилась. Узнаю этот взгляд, такой же, как тогда, когда ты вынудила меня дать согласие на гибель Трои, если троянцы не смогут защитить твою статую… А потом вы кинула этот грязный трюк с Одиссеем и Диомедом. — Верховный бог грустно вздохнул. — А ведь я любил Трою. Несколько моих сыновей — твоих полубожественных братьев! — пали, защищая ее. Не хочу быть обманутым еще раз, дитя мое.

— Обмануть тебя, мой господин? Как я могу помыслить о таком?

«Да и зачем мне это? — подумала Афина. — Ведь правды достаточно».

— Разве я не богиня справедливости, так же как и мудрости? О чем, если не о справедливости, я прошу перед твоим троном, дорогой отец? Кратос уже достаточно пострадал от руки моего брата.

— Справедливость, — пробормотал Зевс. — Справедливость — это оковы, изобретенные слабыми…

— …чтобы заключить в них сильных, — закончила Афина. — Я уже слышала эти твои слова.

«Тысячу раз», — хотелось добавить ей, но богиня решила оставить при себе этот дерзкий комментарий.

— Тебя просит не Кратос. В последний раз он обращался к богам за милостью, когда молил Ареса о спасении, оказавшись лицом к лицу с полчищем варваров. Тебя прошу я, отец. Любой миг может оказаться для него последним, — сказала Афина и направила открытую ладонь на золотой фонтан, который изливался возле трона Громовержца. — Смотри!

Брызги фонтана сложились в очертания штормовых вод Эгейского моря, где повсюду буря разбросала бесчисленные обломки кораблей. В центре изображения было видно, как по огромной чешуйчатой шее морского чудовища упрямо карабкается Кратос, цепляясь клинками Хаоса, словно крюками, высекая огонь и искры из сверкающей стали и все ближе подбираясь к голове рептилии.

— Это что, гидра? — спросил Зевс с хмурым недоумением. — Разве Геракл не задушил эту тварь давным-давно? Она всегда была такой огромной?

— Это уже другая гидра, мой господин, только что родилась. Она — исчадье Тифона и Ехидны, титанов, которых ты сам когда-то победил и заключил в подземелье, гораздо более глубокое, чем даже дно Тартара. Все отвратительные уроды, насылаемые на Кратоса моим братом, суть их отпрыски.

Мрачное недоумение на лице Зевса уступило место отвращению и негодованию.

— Натравливать это существо на Кратоса без моего разрешения — это попахивает произволом со стороны Ареса, однако я вряд ли могу помочь твоему смертному. Море — это вотчина моего брата Посейдона, и если я убью гидру ударом молнии, он может счесть это посягательством на его власть. А ты помнишь, какое у Посейдона чувствительное самолюбие.

— Да, отец, поверь мне, прекрасно помню. Но я прошу не о такой помощи. С этим монстром Кратос справится и без твоего вмешательства.

— Как велика, однако, твоя вера в его способности, — заметил Зевс, подняв бровь.

— Я верю, что он практически несокрушим, мой господин. Но у меня есть планы на него, и он не сможет их выполнить, если будет постоянно отбиваться от полчищ моего брата. Я лишь прошу, чтобы ты запретил Аресу впредь преследовать Кратоса.

Зевс приосанился на троне, обернул вокруг себя сверкающую царскую мантию и повернулся к фонтану.

— Где сейчас Арес?

По водяной пыли пробежали радуги, и в ней показался Арес, шагавший по пустыне. Он был похож на оживший вулкан: в волосах и бороде плясали языки негаснущего пламени, а от черных доспехов тускнело солнце. Каждый его шаг уносил тысячи человеческих жизней, люди гибли под его окровавленными сандалиями, как муравьи.

— Где это он? — спросил Зевс. — Что делает в глухой египетской пустыне?

— Сеет ужас и разрушение.

— Не сомневаюсь, — одобрительно усмехнулся Зевс. — Жаль, что приходится прерывать его забаву.

Владыка Олимпа поднял мощный кулак и вдохнул так глубоко, что траектории штормов изменились по всему Средиземноморью, затем произнес одно-единственное слово:

— Арес!

Было заметно, как сильно вздрогнул бог войны. Он бросил хмурый взгляд через плечо, но ничего не ответил и с нарочитой сосредоточенностью снова принялся давить людей.

— Как он смеет не обращать на меня внимания? — воскликнул Зевс. Он испустил еще один вздох, от которого все вокруг покрылось инеем, а облака осыпали землю мокрым снегом. — Сын мой, на Олимпе требуется твое присутствие.

И снова Арес вздрогнул, но лишь угрюмо опустил голову, как будто не слыша.

— Ты должен немедленно отозвать свою гидру. Мне нужен смертный по имени Кратос. Арес? Арес! Меня нельзя игнорировать, когда я повелеваю тебе!

Брови Громовержца сдвинулись, облака в бороде и развевающейся гриве почернели, как в зимнюю бурю. Афина отошла в сторону — наделенная даром предвидеть будущее, скрытое даже от богов, она ожидала этого момента и не хотела мешать.

Зевс поднял руку ладонью вверх, и на ней появился луч искрящейся энергии, похожий на небольшое копье. Слегка взмахнув кистью, словно отгоняя муху, он запустил молнию. Горящая стрела пронеслась мимо Афины, опалив ее жаром, и сверкнула в небе. Мгновение спустя молния, расплавив камни и превратив песок в стекло, ударила в пустыне, так близко от Ареса, что тот отпрянул.

Бог войны поднял глаза к небу, его лицо исказила гримаса сильнейшего негодования. Афина чувствовала его гнев, доходивший из тех разоренных, опустошенных земель до самого Олимпа.

— Почему мой отец отвлекает меня от работы?

— Ты не в том положении, чтобы задавать вопросы, — загремел верховный бог. — Твой удел — повиноваться. Явись на Олимп, преклони колени перед престолом и моли о прощении.

— И не подумаю, пока эта лживая, вероломная фригидная сучка, которую ты называешь моей сестрой, ошивается неподалеку. Смрад от ее грязных делишек невыносим любому порядочному богу.

Зевс поднялся на ноги. Его чело осветила грозовая вспышка.

— Ты осмеливаешься мне перечить?

— Твоя молния застала меня врасплох. Впредь будет не так легко испугать меня, — пообещал Арес, упершись могучими кулаками в бока. От каждого движения его оружие грохотало, издавая гул сражения. — Я к твоим услугам, но тебе придется слезть с мягкого трона и выйти из своего пропитанного лестью дворца в реальный мир.

— Берегись, Арес, моя молния может поразить даже тебя.

— Думаешь, меня можно напугать вспышками и грохотом? — Арес презрительно вскинул огненную гриву. — Меня? Бога войны? Я же не какая-нибудь трусливая бледноликая дева, пресмыкающаяся перед твоим престолом и ведущая лживые, вероломные речи! Я — Арес. И если ты, отец, собираешься развязать против меня войну, то помни: война — это моя стихия!

— Видишь? — тихо произнесла Афина. — Он именно таков, как я говорила. С каждым днем его безумие усугубляется. Если он осмелился не подчиниться твоему приказу, значит, он способен на все. Отец, возможно, понадобится…

— Нет, — мрачно сказал Зевс. — Нет, Арес не так глуп, чтобы бросить вызов мне.

Афина прекрасно видела, что небесный отец говорит одно, а думает другое. Теперь, когда Зевс готов взять Кратоса под свою защиту, пусть даже на короткое время, у нее появилась отличная возможность.

— Разве неповиновение не карается смертью?

— Я постановил, что войны между богами запрещены. Ни один бог не может убить другого бога. Это абсолютный закон, он касается даже меня. Мы с моими братьями когда-то уничтожили титанов, потому что они постоянно враждовали друг с другом, не могли забыть старых распрей, пока не стало слишком поздно. Олимпийцы же никогда не познают горькой судьбы титанов. И если Аресу суждено… погибнуть, то не от моей руки. И не от твоей, Афина.

— Как прикажет мой господин, — отозвалась богиня, снова склонив голову, чтобы отец не заметил ее улыбки. — Я не жажду крови брата.

— Вот уж не думаю, что он бы сказал то же самое о тебе.

Афина беспомощно развела руками.

— Он никак не может смириться с тем, что Кратос и все человеческие армии теперь в моей власти, а ему остались лишь нежить да гнусные отпрыски Тифона и Ехидны. Хотя его никто не обманывал, с ним поступили по справедливости. Ты же был там, отец. Ты видел состязание и стал свидетелем того, что Арес сам согласился на сделку со мной.

— Да, и я заметил тогда в твоих глазах тот же блеск, что и сейчас. Арес и не предполагал, чем обернется эта сделка, а вот ты прекрасно знала, что он еще пожалеет о ней.

— Мой брат горяч и упрям. Разве я виновата, что кровожадность в нем сильнее разума? Даже если бы я предложила ему тогда свой дар предвидения, думаешь, он бы принял?

Зевс покачал головой, нежно улыбаясь, хотя тема разговора была довольно зловещая.

— Даже владыка Олимпа не в состоянии превзойти в споре богиню стратегии. Что ты предлагаешь?

— Если его убивать нельзя, — осторожно начала Афина, — то можно, по крайней мере, опозорить.

— Неплохо бы преподать ему урок смирения, чтобы впредь он не смел пренебрегать моими приказами столь возмутительным образом, — задумчиво пробормотал Зевс. — И как же ты собираешься это сделать?

— Я неподходящий учитель для Ареса, — сказала Афина, и это была чистая правда. — Но если бы ты, мой господин, поговорил со своим братом Посейдоном и попросил принять и выслушать меня, урок получился бы на славу.

— В самом деле? — Снова лоб Зевса осенила молния, а глаза подозрительно сузились. — Стало быть, ты и это запланировала? Не слишком ли мала будет награда за такие мудреные уловки?

— Я никогда не ставила целью оконфузить брата, — ответила Афина.

И это тоже было правдой, истинной и несомненной. Ни разу в жизни ей не хотелось посрамить Ареса. Но после случая с Кратосом в ее деревенском храме она осознала другую правду, о которой остальные олимпийцы только начали догадываться: Арес был не просто упрям и непослушен, до крайности самолюбив и кровожаден. Бог войны был сумасшедшим.

Богиня мудрости и войны спускалась с Олимпа, и каждый ее шаг сопровождался пением птиц. Вскоре сладкоголосые трели сменились шумом волн, разбивавшихся о скалистый берег. Ее лицо окутала соленая влага, в волосах зажглись созвездия бриллиантовых капель, а бронзовые доспехи засверкали в лучах яркого тропического солнца.

Достигнув береговой линии, уходившей в обе стороны дальше, чем могло видеть даже божественное око, она остановилась. Перед ней до самого горизонта простиралось бескрайнее море.

— О, великий повелитель глубин, внемли богине войны, — произнесла Афина. — Исполни просьбу моего отца и выслушай меня.

Ответа не последовало. Неужели Посейдон до сих нор дуется из-за Трои и решил ее проучить? Или это плод более давней обиды? С тех пор как они повздорили из-за города, носящего теперь ее имя, отношения между Афиной и морским владыкой заметно испортились. Может быть, надо было прихватить какой-нибудь дар?

Наконец океан вдали забурлил. К месту, где стояла богиня, устремился пенный вихрь, а в следующий миг в воздух поднялся водяной смерч, соединяя море с бесконечным небом. В центре водного столба, скрестив мускулистые руки на могучей груди, парил Посейдон. Его корона была покрыта ракушками, а с трезубца стекала кровь и сползали куски человеческих внутренностей.

— Я принесла тебе приветствие с Олимпа, великий Посейдон, — низко поклонилась Афина.

— У меня нет для тебя времени, Афина. — С этими словами владыка океана небрежно указал трезубцем назад. — Я должен быть сейчас далеко за Геркулесовыми столбами.

— Снова Атлантида? — сочувственно кивнула богиня.

— От этого народа сплошные неприятности, — проворчал Посейдон.

— Твое терпение по отношению к нему достойно восхищения.

— Может быть, и так, однако чаша моего терпения вот-вот переполнится. Брат попросил выслушать твою просьбу. Из уважения к нему я здесь. — И повелитель морей наклонился к Афине. — Только покороче.

— Пусть между нами не будет взаимной неприязни, дядя, — начала богиня, протянув ему руку. — Разве время не изгладило из памяти нашу ссору? Вряд ли имеет смысл до сих нор лелеять в сердце старые обиды.

Посейдон выпрямился, став еще выше, и ткнул трезубцем в ее сторону.

— Этот город должен был принадлежать мне! Это я пробил скалу, на которой стоит Акрополь, и создал…

— …великолепный источник морской воды, — благожелательно закончила за него Афина. — Но виновата ли я, что горожане предпочли твоему соленому роднику мое оливковое дерево?

— Афины — что за ужасное название! — угрюмо заметил бог морей.

— «Посейдония» звучало бы мелодичнее, — согласилась дева-воительница. — Однако смею напомнить моему возлюбленному дяде о более существенных знаках уважения к тебе: афиняне — конечно, благодаря твоему великодушному покровительству — считаются самыми лучшими в мире мореплавателями. Их сила во флоте, и ни дня не проходит без того, чтобы они не вознесли хвалу владыке океана.

— Что ж, — пробурчал Посейдон, и в его голосе слышался грохот волн, разбивающихся о голые скалы, — полагаю, это так. Пусть наши разногласия останутся в прошлом, племянница. Что за дело привело тебя сегодня на мой бескрайний берег?

— Я пришла извиниться за брата, мой господин, за смертельное оскорбление, которое он нанес твоему владычеству.

— Что такое?! — воскликнул Посейдон, нахмурив брови из морской пены. Земля под ногами Афины угрожающе загудела. — Кто из братьев?

— Арес, конечно. Какой другой бог позволит себе так дерзко испытывать твое терпение?

— Кроме тебя?

— Я понимаю, последнее время ты так занят Атлантидой. Видимо, это единственное возможное объяснение того, почему монстры Ареса беспрепятственно заполонили твои моря.

— Заполонили мои… — Взор Посейдона устремился вдаль, и его божественное око увидело такое, что владыка морей запыхтел, как кит перед нырком. — Гидра? На моем кладбище кораблей! Какая наглость! Говорил же я Зевсу, причем не раз, что он слишком снисходителен к своим детям! Ареса надо навеки приставить помощником к Сизифу. Я не столь великодушен, как мой брат, я раздавлю этого мерзавца! Где он? Где?!

— Далеко от твоих владений, дядя, скрывается в глухой пустыне.

— Не зря меня называют Сотрясающим Землю! — загремел Посейдон и поднял кулак, отчего все вокруг задрожало.

— Прошу, мой господин! — вскричала Афина. — Не стоит обрушивать свой гнев прямо на него! Нет никакого позора в том, чтобы пострадать от руки великого Посейдона, владыки двух третей всего, что есть. Ни один младший бог не чает выстоять против тебя или твоих братьев. Если ты действительно хочешь наказать Ареса, надо уязвить его гордость.

Дрожь земли утихла.

— Твоя правда, — согласился Посейдон. — Но как лучше это сделать?

— Покажи всем богам, что даже простой смертный способен расстроить планы Ареса и сломить его волю, — ответила Афина с нарочитой небрежностью.

— Хорошая мысль, — сказал Посейдон. — Но кто из смертных? Геракл? Разве дела не удерживают его где-то на Крите? Пирифой в Аиде. Тесей стар, а Персей — кто знает, что еще он натворил? Не думаю, что ему можно доверять.

— Есть еще кое-кто, — проговорила Афина, стараясь ничем не выдать своего волнения. — Слыхал ли ты, дядя, об одном смертном, которого люди прозвали Спартанским Призраком? Его имя Кратос.

— Кулак Ареса? — уточнил Посейдон, с интересом наклонившись к ней.

— Уже нет. Теперь Спартанский Призрак служит мне. Разве ты не был на состязании между богами войны?

— Да-да, конечно, — закивал повелитель океана, припоминая. — Я было запамятовал. Судьба сухопутных армий мало что значит для морей.

— Кратос перестал служить Аресу еще до того, как я выиграла и его, и все человеческие армии на том состязании.

— Точно-точно, теперь вспоминаю… Кратос разграбил какой-то деревенский храм?

— Да, дядя. Проступок этот для Кратоса стал невообразимым кошмаром, который преследует его до сих пор.

— Так, значит, смертный, которого ты имеешь в виду, и есть этот самый Кратос?

— Твоя проницательность воистину легендарна, мой господин. Арес ненавидит Кратоса с такой страстью, которую даже небожители едва ли могут понять, а Кратос живет лишь мечтой когда-нибудь отомстить богу кровопролития. И если планы Ареса расстроит именно Кратос, это будет для моего брата самым страшным позором.

— Как может простой смертный помышлять о том, чтобы одержать верх над полчищами Ареса?

— Как будет судьбе угодно, — сказала Афина, и в ее серых глазах загорелся огонек. — У меня есть идея…

Глава третья

Сражение на кладбище кораблей затянулось на часы. Клинки Хаоса раскалились, они взлетали, падали и выстреливали на всю длину своих цепей, кроша гниющую плоть и хрупкие желтые кости Аресовой нежити, рассекая чешую на головах у гидры, выкалывая глаза, отрезая языки и вспарывая горла. Они рубили и кромсали, кололи и протыкали, и беспрестанно горели неестественным пламенем, как будто заключенные в них огни кузниц Аида, вырываясь наружу, выжигали жизнь из всего, к чему прикасались.

Кратос горел тем же огнем. Каждая жизнь, отнятая клинками Хаоса, перетекала по цепям к нему, придавая силы телу и наполняя сознание неисчерпаемой яростью. Если в какой-то миг он не убивал, то только потому, что спешил к очередной жертве. Он ни разу не остановился. Он даже ни разу не сбавил темп.

Клинки нельзя было сломать, на них не оставалось ни зазубрин, ни трещин, они никогда не затуплялись. Даже черная кровь и разлагающаяся плоть, которые, засохнув, должны пристать к металлу, просто-напросто исчезали, поглощенные странным огнем. Кратос перескакивал с корабля на корабль, балансируя на деревянных обломках. Море кругом бурлило от акул, которые сновали повсюду в голодном угаре, отбирая друг у друга убитых Кратосом врагов. Суда смешались в бесконечную кошмарную круговерть палуб и мачт, парусов и грузовых сетей, и, где бы он ни оказался, везде к нему устремлялись потоки безмозглой нежити, нападавшей с маниакальной кровожадностью, и гарпий, норовивших вцепиться грязными от испражнений когтями.

Кратос уже не понимал, то ли он движется к торговому кораблю, который сам загнал в этот водяной ад, то ли от него. Но это не беспокоило спартанца. Он не думал об этом, как, впрочем, и ни о чем другом. Он отдался своему занятию с радостным упоением вакханки, растворившись в безумии и неистовстве резни.

Он убивал и был счастлив.

Это продолжалось, пока ему не преграждала путь очередная восставшая из глубин голова гидры, причем каждая следующая была больше предыдущей. Когда чудовище, щелкнув челюстями, издавало рык, Кратос чувствовал, как его затягивает в темную, влажную от слюны пропасть. Кроме гигантской пасти и острых как бритвы желтых зубов, прямо перед собой он не видел ничего.

Привычным движением руки нащупали за спиной клинки Хаоса. Гидра ринулась вперед, но Кратос сделал ложный выпад, увернулся от лязгнувших рядом зубов, накинул цепи на длиннющую, причудливо изогнутую шею и стал душить, перекручивая путы с такой силой, что мускулы раздулись от напряжения. Чудовище рычало и дергалось, норовя скинуть с себя человека. Цепи соскользнули вниз вместе с их обладателем, руки которого, цепляясь за чешую, превратились в сплошную кровавую рану.

Кратос стал подниматься обратно. Он отталкивался ногами, извивался и описывал круги вокруг шеи монстра, удерживаясь с помощью цепей. Но в какой-то роковой момент сила его толчка совпала с очередным резким движением чудища, спартанец сорвался, и ему не оставалось ничего другого, как раскачиваться на собственных цепях. В следующий миг гидра поймала его, как жаба — неосторожную муху.

Пасть захлопнулась, и зубы, словно сабли, вонзились Кратосу в предплечья. Любой другой герой остался бы на его месте без рук, но бог войны задумал так, чтобы цепи, прикованные к костям спартанца, было невозможно перерубить. Гидра сильнее сжала челюсти, но лишь раскрошила себе зубы. Тем не менее отпускать добычу она не собиралась.

Изо всех сил пытаясь вырваться из смертоносных живых тисков, Кратос вдруг осознал, что вот-вот может отправиться в объятия Аида. Он остановился и бросил отчаянный взгляд вниз, где неистово бурлило море. Кишевшие там акулы бросались друг на друга, а заодно и на ноги спартанца. Его пронзила боль, когда огромная рыба прокусила ему наголенник, вынудив сражаться на два фронта. Задавшись вопросом, какая из угроз страшнее, Кратос занервничал: смерть манила его и в море с обезумевшими от крови акулами, и в пасть к гидре.

Поняв, что так не высвободиться, он поднял ноги повыше и попытался упереться ими во что-нибудь. Боль из того места, где челюсти гидры с невероятной силой сжимали его руки, растеклась до плеч и до кончиков пальцев. Кряхтя от натуги, он дернул, но зубы монстра вонзились лишь глубже.

Когда гидра принялась мотать головой и человека затрясло, словно он был крысой в пасти охотничьей собаки, Кратос обнаружил, что у него появился шанс. Он подтянул колени к груди и стал терзать наголенниками и сандалиями морду чудовища, которое могло только рычать от боли и ярости.

Кратос молотил ногами сильнее, быстрее. Руки его окоченели, обескровели и больше ничего не чувствовали, зато ноги работали безотказно. Вот он удачно попал гидре в глаз — рычание перешло в рев, челюсти разжались, и Кратоса подбросило высоко вверх. Гидра метнулась вслед за ним с разинутой пастью, как за небрежно брошенным лакомством.

В один миг Кратос испугался и возликовал. Падая, он молниеносным движением вернул клинки Хаоса на место, свернулся в тугой клубок и позволил огромным челюстям сомкнуться вокруг себя. Но прежде чем тварь успела его проглотить, спартанец уперся ногами ей в нижнюю челюсть, а спиной — в скользкие нёбные борозды.

Пасть начала раскрываться. Кратос напрягся, как Геракл, принявший с плеч Атласа небосвод. Гидра со всей своей чудовищной мощью пыталась сжать челюсти снова, но ничто на свете не может сокрушить Спартанского Призрака, когда он собрался с силами.

Выпрямив ноги, Кратос принялся отжимать челюсть гидры могучими руками. Раздался треск, как будто сломалась мачта, но спартанец невозмутимо продолжал начатое дело. Страх улетучился, уступив место спокойному торжеству. Резким движением он распрямил руки над головой — треск сменился истошным мучительным ревом и влажным звуком лопающейся кожи. Пасть гидры разломилась, щеки порвались пополам. Тварь содрогнулась и снова издала оглушительный вопль.

Почувствовав свободу, Кратос спрыгнул на палубу ближайшего корабля. Длинная чешуйчатая шея, увлекая за собой изуродованную гигантскую голову, исчезла в темных водах Эгейского моря, которые бурлили и пенились еще пуще — это ненасытные акулы учуяли запах новой крови. Прежде чем чудовище скрылось из виду, они, словно стая ворон, устремились ему в рот и разодрали безвольно повисший язык на тысячу кусков, а потом жадно вцепились в морду гидры и утащили голову под воду. Им было совершенно все равно, кем был при жизни их обед: человеком или чудищем морским.

Но даже такой огромной головы не хватило, чтобы накормить всех. Повсюду нескончаемо кружили сотни, тысячи акул, разрезая море плавниками, и каждая надеялась отхватить кусок.

Кратос с удовольствием насытил бы своих невольных союзников, но стекавшая с него вода окрашивалась кровью, которая сочилась из ран на ногах. Пора было позаботиться о себе. Он рассудил, что, подцепив на клинки Хаоса пару акул, отнимет достаточно жизней, чтобы эти царапины затянулись. Ухватившись за планшир и свесившись над водой, спартанец уже вынул оружие из ножен, как вдруг акулы куда-то умчались. Их ждало настоящее пиршество… где главным блюдом были они сами.

Куда бы ни глянул Кратос, везде видел остановившиеся черные акульи глаза. Одни трупы только начали распухать, другие уже лопнули и плавали кишками наружу. Даже те акулы, которые набросились на своих мертвых собратьев и попробовали их отравленного мяса, тоже вскоре перевернулись брюхом вверх.

Оказывается, съесть гидру — это так же смертельно, как и быть съеденным гидрой.

Кратос решил осмотреть разбитый корабль — вдруг да найдется бочонок, кадка или какое-нибудь другое вместилище для воды. Даже в опрокинутом ведре могло собраться достаточно дождевой влаги, чтобы утолить его сильнейшую жажду. Но ни на палубе, ни в трюме, куда еще можно было пробраться, не удалось найти ни капли. Вдруг ему на глаза попалась бочка, стоявшая в корме, — вода для рулевого. Кратос шагнул к ней, сразу окунул голову и сделал жадный глоток, но тут же отскочил и стал отплевываться, чувствуя, что его вот-вот вывернет наизнанку. Вода была просто отвратительная.

— Чтоб этот океан обратился в прах! Ничего хуже не пробовал! — выругался он и снова плюнул.

И только эти слова слетели с уст, как невидимые глубины полузатопленного трюма, в котором он стоял, осветились таинственным светом. Там, где только что была лишь грязная гнилая переборка, возникла вдруг арка из алебастра и жемчуга в два раза выше Кратоса и шире, чем он мог раскинуть руки. Арка эта обрамляла гигантский лик, сиявший как солнце, отраженное от водной глади. Борода была из морской пены, а в кудри вплетены сверкающие черные водоросли.

— Неужели ты настолько не любишь мои владения, Кратос? — Голос, в котором слышался упрек, рокотал, словно волны прилива, набегающие на пещеристую скалу. — Десять лет ты путешествуешь по моим морям, ни разу не потерпев кораблекрушения, не попав в смертельный шторм. Разве это не свидетельство моего уважения к тебе?

— Великий Посейдон, — почтительно произнес Кратос, но головы не склонил. — Чем я могу служить владыке океана?

— Гидра, которая отравляет мое прекрасное Эгейское море, принадлежит твоему бывшему хозяину, Аресу. Ее существование оскорбительно, и я желаю, чтобы ты ее уничтожил.

— Я так и хотел поступить.

— Знай, что ты лишь слегка поцарапал чудовище — меньшим головам вроде той, которую тебе удалось сокрушить, несть числа. Гидра едва ли замечает их потерю.

— Но как тогда ее убить?

— Ты должен умертвить главную голову — в ней находится мозг монстра. Главная голова в десять раз больше остальных, а ее могущество почти безгранично.

Кратоса не интересовало могущество твари.

— Как ее найти?

— Я отведу тебя туда. И помогу исполнить поручение. Ты получишь крупицу моей собственной силы.

— Что за сила? — спросил Кратос, чувствуя, что отказ может обидеть морского владыку.

— Ты знаешь, что от моего недовольства сотрясается земля, а ярость порождает такие бури, в которых не выстоит ни один корабль. Пройди через арку, где видишь мой лик, и я подарю тебе силу, доселе тебе неведомую: ты получишь частицу моего гнева.

Чтобы ни означал гнев Посейдона, он не мог причинить больше страданий, чем цепи клинков Хаоса, прикованные к рукам Кратоса.

— Хорошо, — ответил он. — Убьем эту гадину.

Стоило Кратосу войти в арку, как его ослепило вспышкой, а тело наполнил такой жар, что казалось, будто кости раскалились докрасна. Выйдя с противоположной стороны, он погрузился в полный мрак, где пахло сыростью, потом и мочой. По легкому наклону палубы он догадался, что все еще находится на корабле. Когда глаза привыкли к темноте, спартанец разглядел очертания какого-то груза, скрепленного в трюме вдоль бортов. Впереди раздался жалобный голос — мужчина, рыдая словно дитя, умолял освободить его.

Кратос на полусогнутых ногах стал пробираться вдоль прохода, готовый в любой момент отразить атаку. С палубы донеслись крики — судя по всему, владыка морей и впрямь показал себя грозным небожителем. Перед Кратосом снова возник светящийся свод, и оказалось, то, что он в темноте принял за груз, на самом деле были люди — больные, голодные и изможденные настолько, что не могли даже пошевелиться.

Теперь Кратос заметил и зеленоватое мерцание бронзовых кандалов на их лодыжках и понял: эти люди и есть груз.

Это был невольничий корабль.

Наличие рабов означало, что где-то поблизости должна быть пресная вода — люди слишком дорогой товар, чтобы позволить им умереть от жажды. Некоторым даже удалось приподняться, и, когда Кратос проходил мимо, они молили о пощаде. Но спартанец даже не удостаивал их взглядом. Рядом с аркой на короткой цепи был подвешен к потолку невольник, явно за что-то наказанный. Пальцы его ног едва касались пола, а цепь охватывала запястья.

— Прошу… сжалься, не оставляй меня здесь, — рыдал он.

Когда Кратос направился к нему, рыдания перешли в крик.

— Заклинаю всеми богами, умоляю!

— Если я помогу, ты замолчишь? — спросил спартанец, остановившись напротив него.

— Да благословят тебя боги за доброту и милосердие! — Слова застряли у раба в горле, когда он наконец разглядел своего спасителя. — Ты! — воскликнул он срывающимся голосом. — Спартанский Призрак, я узнал тебя! Мне ведомо, что ты натворил! Лучше умереть на месте, чем быть спасенным тобой!

Кратос достал клинок Хаоса и точным движением отсек рабу голову.

— Твоя молитва исполнена.

Невольник и без того уже был на волоске от смерти, так что спартанец отнял у него лишь жалкую искру жизненной силы. Кратос окинул взором трюм, размышляя, много ли целительной энергии он получит, убив всех, но рабы были настолько хилы, что игра не стоила свеч.

Он двинулся дальше. За трюмом находился широкий коридор с несколькими дверьми. Доносившиеся сверху крики стали замолкать, а по громоподобному реву, от которого содрогался весь корабль, стало ясно, что гидра пустила в ход уже не одну голову, и те, кто ей противостоял, по всей вероятности, терпели поражение. Кратос огляделся в поисках кого-нибудь, кого он бы мог убить, прежде чем вернуться на палубу, — ему нужно было как можно больше энергии.

Две двери в конце коридора выглядели не так, как остальные. Сделанные из крепкого дерева и окованные чугуном, они даже для Кратоса оказались бы серьезной помехой. И только он подумал об этом, как цепи на руках нагрелись, по ним побежали искры, приятно покалывая его плоть. Кратос попытался вонзить клинок в дверь напротив — она засверкала тысячей ослепительных молний, не дав оружию даже коснуться дерева, затем потухла, и последние разряды замерцали вокруг глубокого отверстия в той доске, где был замок. Волшебный замок.

«Так, — размышлял Кратос, — значит, эти двери не только неприступны, как крепость, но еще и заперты на волшебные замки, запечатаны магическими заклинаниями и кто знает чем еще. Что за сокровища мог так старательно прятать хозяин невольничьего корабля? Явно что-то поценнее побрякушек из золота».

Что бы это ни было, оно могло оказаться полезным.

На верхней палубе все еще продолжалась бойня. Повсюду, куда бы ни взглянул Кратос, моряки или сражались с мертвецами, или пытались отбиться длинными копьями от голов гидры. Каждая доска на корабле была испачкана кровью людей, гниющей плотью нежити или и тем и другим. Это зловонное месиво, наполненное криками, ужасом и отчаянием, Кратосу напомнило о молодости, проведенной в походах со спартанскими товарищами, в то давнее время, когда еще не присягнул Аресу.

Конечно, тогда им не приходилось сталкиваться с полчищами живых мертвецов, да и гидра была всего лишь спартанской сказкой на ночь, потому что Геракл, хотя и родился по случайности в Фивах, все же заслужил титул героя Спарты тем, что возвел на престол законного царя Тиндарея.

Держа наготове клинки Хаоса, Кратос ступил на палубу. На мертвых легионеров он попросту не обращал внимания, оставив их морякам, которые если не справятся с нежитью, то хотя бы отвлекут ее. Он видел только три чешуйчатые головы, дружно атаковавшие корабль.

Головы, что были по бокам, оказались вдвое больше любой из тех, с которыми Кратос имел дело до сих пор. Но даже они не шли ни в какое сравнение с центральной головой, размеры которой были поистине исполинскими. Глаза ее горели зловещим тускло-желтым светом; нависнув на изогнутой шее над мачтой, она могла бы за раз проглотить корабль целиком. Боковые головы то мерно покачивались, то вдруг набрасывались, как гадюки, на вооруженных копьями моряков, застигая их врасплох.

— Ты что, бог? — раздался голос за спиной у Кратоса. — Похож. А нам бы бог пригодился.

Спартанец обернулся. Из-за штурвала, обмотанного якорной цепью, на него глядел одним глазом прятавшийся там человек. На месте второго глаза был рубец, напоминавший шрам, который пересекал бровь самого Кратоса. Взгляд моряка постоянно блуждал, как будто тот никак не мог решить, куда смотреть.

— Где твой хозяин? — спросил Кратос.

— А что тебе, собственно, от него нужно?

— Чтобы подчинился. — Спартанец окинул палубу презрительным взглядом. — Теперь это мой корабль. Как вы его называете?

— «Плач богов», — ответил моряк. — Думаешь, тебе удастся его захватить?

— Я уже его захватил. Отныне он принадлежит мне и называется «Возмездие».

— Да посмеются боги над тобой, если не покарают за высокомерие!

Этот человек что, сошел с ума? Да как он смеет проклинать Спартанского Призрака? Но, посмотрев на грязную тунику моряка и заметив неподалеку пустой винный бурдюк, Кратос понял, что бедняга слишком пьян, чтобы разглядеть, кто перед ним.

— Так где твой хозяин? — повторил Кратос. — Я не намерен повторяться.

— Вон там, у мачты, — махнул пьяный трясущейся рукой. — С ключом на шее. Видишь?

— Который стоит коленях и молит о пощаде? — Губы Кратоса презрительно скривились.

— Молится, — поправил его моряк. — Просит Посейдона уберечь судно от гидры.

— Его мольбы услышаны.

Пьяный вытаращил глаза:

— Ты собираешься спасти нас?

— Не вас, корабль.

Кратос обернулся, готовый вступить в бой, но в этот момент гигантская центральная голова ринулась к основанию мачты и, щелкнув челюстями, заживо проглотила коленопреклоненного — вместе с ключом. Поднявшись ввысь, она издала победоносный рык, от которого паруса разорвались в клочья.

Спартанец и не думал падать духом — у гидры такая длинная шея, что моряк не скоро попадет к ней в желудок.

Все три головы находились друг подле друга, поэтому он не мог атаковать их по очереди. Если напасть сразу на центральную, придется обороняться от двух других. Если начать с какой-нибудь из боковых, то он окажется беззащитным перед чудовищных размеров челюстями самой большой головы. Ничего другого не оставалось, как прикончить разом все три.

Кратос рванул вдоль палубы, будто выпущенный из баллисты. Ближайшая голова кинулась к нему, желая смахнуть за борт, но спартанец перепрыгнул через шею монстра, рубанув ее клинком. Оружие застряло в сочленении между черепом и рогом, цепь натянулась, Кратоса сильно дернуло вслед за ней так, что он скрутился вокруг шеи гидры. Сделав полный оборот, он соскочил ей на голову, мгновенно выхватил второй клинок и точными ударами вонзил оба меча глубоко в глаза твари. Брызнуло липкое содержимое глазных яблок, голова, потеряв зрение, беспорядочно задергалась из стороны в сторону.

Внезапно небо почернело — словно ястреб размером с дом, к спартанцу устремилась центральная голова. Он ждал. Гигантская пасть распахнулась слишком широко, в ее намерения явно не входило сорвать его с ослепшей боковой головы, которая извивалась все более неистово, стараясь сбросить оседлавшего ее человека. Все произошло именно так, как предполагал Кратос: огромные челюсти захватили боковую голову целиком и сомкнулись вокруг нее; зубы, похожие на таранные клинья боевой галеры, вонзились в непробиваемую чешуйчатую шею, стараясь откусить голову вместе с тем, кто был на ней.

Кратос прекрасно знал, насколько прочна чешуя гидры. И у него было достаточно времени, чтобы проскользнуть между громадными зубами, пока чудовище мотало головой, словно волк, вцепившийся в бедро оленю и пытающийся оторвать кусок мяса. Спартанец всадил гидре клинок в нижнюю десну, выбрался наружу и повис на цепи. Как только удалось зацепиться вторым клинком за чешую в основании головы, он тут же рывком высвободил первый меч. От острой боли чудовище заревело, и полуизжеванная боковая голова рухнула в море.

Он продолжал рубить шею гидры сразу под черепом. Оставшаяся боковая голова то и дело, словно змея, набрасывалась на спартанца сзади, пока не напоролась носом на клинок Хаоса. Она дернулась назад, но зазубренный меч крепко засел в ноздре — никогда еще Кратос не слышал такого пронзительного вопля. Тем временем центральная голова, поняв, что попытки укусить человека бесполезны, со всей силы ударилась шеей о мачту, желая раздавить его о могучее дерево.

В глазах у Кратоса потемнело. Гидра навалилась на него всем своим весом, мачта, как и его кости, угрожающе затрещала, но сломалась первой, издав оглушительный грохот.

Центральная голова снова взмыла вверх, боковая же отчаянно пыталась освободиться, но клинок застрял у нее в носу подобно крючку: чем сильнее она вырывалась, тем крепче он впивался. Другой меч так же надежно засел в горле у средней головы. Клинки Хаоса невозможно было сломать; не существовало и силы, способной порвать цепи, соединявшие их с руками Кратоса. Поэтому, когда одна голова стала тянуть в одну сторону, а другая в другую, между ними оставалось только одно уязвимое звено: сам Кратос.

Чувствуя, что его вот-вот разорвет пополам, он вскричал от нестерпимой боли. Мышцы на могучих плечах надулись, но даже его исключительная сила не могла противостоять титанической мощи гидры. В другой ситуации он бы погиб, но гидра была чудовищем Ареса. Одна только мысль, что он может пасть в борьбе с порождением своего врага, наполнила Кратоса гневом. Даже более чем гневом. Более чем яростью.

Это был божественный гнев.

Совсем как в тот миг, когда он вошел в арку, указанную Посейдоном, спартанец почувствовал, что кости горят огнем, сжигая его изнутри. Кратоса окутала яркая вспышка, погружая все вокруг в тусклую голубизну, и по цепям пробежали к клинкам Хаоса разряды молний. В тот же миг горло гидры, в которое был вонзен один из мечей, взорвалось, как запечатанный горшок, который забыли снять с огня, и огромные куски дымящейся плоти разлетелись в разные стороны.

То, что произошло со второй головой, выглядело еще зрелищнее: от взрыва осколки костей ударили изнутри в глазные яблоки, вытолкнув их наружу, и пронзили ганглий, служивший ей мозгом. Шея обмякла, и Кратос полетел с высоты прямо на корабль.

На лету ему пришло в голову, что гнев Посейдона оказался гораздо полезнее, чем он предполагал. Очутившись рядом с обломком мачты, спартанец зацепился за него клинком и мягко спланировал на палубу. Гидра, заметив его, выгнула шею и разинула пасть, способную перекусить судно надвое.

Кратос с удовольствием отметил, что гигантские размеры средней головы вовсе не говорят о мощном интеллекте, и, забравшись обратно на мачту, которая в месте излома ощетинилась сотней острых как копья крупных щепок, стал размахивать клинками, чтобы привлечь внимание гидры.

Он дождался момента, когда чудовище устремилось вниз, будто падающая звезда, и поглотило его вместе с десятком локтей мачты. Даже будучи целой, та значительно уступала по крепости боковым шеям монстра, и Кратос знал, что гидра справится с деревом за один укус. Теперь, оказавшись у нее во рту — в покрытой слизью пещере, — спартанец вновь позволил гневу Посейдона, который отныне тлел в нем постоянно, выплеснуться наружу.

От взрыва нёбо разлетелось в кровавые клочья, и чудовище принялось дико мотать головой. Кратос зашвырнул клинок наверх, гидре в носоглотку, и сквозь громадную массу соленой слизи пробрался ко дну черепной коробки. Не дожидаясь, пока тварь оправится от предыдущего потрясения, он тремя или четырьмя мастерскими ударами клинков превратил ее мозги в зловонное месиво. Затем соскользнул обратно в горло, которое все еще судорожно сжималось в предсмертных конвульсиях, пока по гигантскому телу разбегались сигналы о том, что мозг умер. В этот момент Кратос понял, куда ему нужно: вниз, по складкам хрящей, туда, куда не попадал свет, проникавший сквозь открытую пасть гидры. Оттуда доносились всхлипывания и слабый голос:

— Прошу… Пожалуйста, кто-нибудь… Молю тебя, Посейдон!..

Спартанец воткнул меч в какой-то продолговатый бороздчатый мускул убитой гидры и спустился на цепи в скользкий сумрак ее глотки. Там, где исчезали последние отблески света, он едва различил темный силуэт. Кратос вынул второй меч и помахал им — тот наполнился огненным свечением, которое позволило наконец разглядеть моряка.

— О, да благословит тебя Посейдон! — ахнул тот. — Да будут все боги Олимпа благосклонны к тебе до конца твоих дней!..

Бедняга отчаянно цеплялся за округлый хрящ, беспомощно болтая ногами над пропастью чрева гидры. У него на шее на тонком кожаном шнурке поблескивал золотой ключ.

Кратос спустился еще немного и протянул огромную руку. Слезы брызнули из глаз моряка.

— Слава богам! — бормотал он снова и снова. — Да воздадут они тебе за то, что ты вернулся за мной!

— Я вернулся не за тобой, — ответил Кратос, резко дернув за шнурок.

Крики оборвал громкий всплеск — моряк упал в бурлящий желудок чудовища.

Даже выбравшись с ключом в руке изо рта мертвой гидры, спартанец слышал, как ее чрево переваривает хозяина судна. Он помедлил возле обломка мачты, за который зацепилась средняя голова, затем несколькими ударами клинков Хаоса срубил ее у самой палубы, и гигантское чудовище соскользнуло в море, навеки исчезнув с глаз людских.

Кратос посмотрел на ключ. Однако пришлось очень постараться, чтобы всего-навсего отпереть дверь. Уж лучше бы игра стоила свеч.

Глава четвертая

— Ты дал Кратосу частицу своего гнева! — Арес яростно вцепился в рукоятку меча, пытаясь совладать с обуревавшим его негодованием. — Помог смертному во вред собственной семье?

— Если ты еще когда-нибудь вздумаешь осквернить мою вотчину порождениями Тифона, их будет ждать такой же конец, — отозвался Посейдон тоном ледяным и мрачным, как величайшие глубины океана. — И ты сам, племянник, не избежишь возмездия. Пусть мой брат и запретил убийства среди богов, но не испытывай мое терпение, иначе пожалеешь. Ты понял?

Арес вынул меч из ножен.

— Словами не защитишься от острого меча.

— Запомни, бог войны: я владыка морей, и любой, кто вторгнется в мои владения, обязан почитать меня. Даже бессмертные.

Невидимые человеческому глазу, огромные настолько, что Фаросский маяк в сравнении с ними выглядел не более чем обычным посохом, два бога стояли на египетском берегу Средиземного моря, исподлобья глядя друг на друга.

— Нам не нужна подобная вражда, — наконец нарушил Арес молчаливое противостояние.

— Твоя гидра…

— Да, моя, — перебил Арес. — Но я не посылал осквернять твои моря.

— Это правда? — прищурился Посейдон.

— Ответь-ка, дядя, кто рассказал тебе о гидре? Бьюсь об заклад, эта подлая интриганка Афина!

— Ну… да, — кивнул Посейдон. — Но…

— А было ли известно о гидре до того, как Афина обманом заставила тебя поделиться силой с ее смертным подопечным?

— Обманом… меня?..

— Ты знаешь, пока отец потакает каждой блажи моей сестрицы, я не частый гость на Олимпе. Поэтому издалека мне не всегда удается пресечь ее наветы, прежде чем они достигнут доверчивых ушей. Спроси себя, дядя, — Арес наклонился к Посейдону так близко, что пламя его волос коснулось бороды бога морей и от нее пошел пар, — задай лишь один вопрос: зачем?

Морской владыка промолчал, на его чело набежала мрачная туча.

— Зачем мне осквернять твои владения? Зачем посягать на твое владычество? Какая мне с этого выгода?

— Ты бы убил Кратоса. Так сказала Афина.

— Если я приказал гидре это сделать, почему она затаилась на кладбище кораблей? Неужто я мог надеяться, что Кратос в один прекрасный день окажется именно там? — фыркнул Арес. — И вообще, чтобы избавиться от Кратоса, едва ли мне нужна гидра. Он не более чем жалкий червяк, и когда я захочу его смерти, раздавлю двумя пальцами. Спартанец еще жив лишь потому, что его страдания забавляют меня.

— Но… если не ты послал гидру в мои владения…

— Я никого не обвиняю, — ответил Арес. — Но кому на руку столкнуть нас? По чьему умыслу ты отвратил от меня свой величественный лик? Кто обманом получил частицу твоей силы, чтобы всего-навсего удовлетворить прихоть смертного?

Посейдон немного отступил и пристально посмотрел на своего воинственного племянника.

— Я не могу отнять у Кратоса подаренный ему гнев.

— Без сомнения, — кивнул бог войны. — Честь для тебя значит так много, что ты никогда не заберешь назад дарованное. Но я об этом и не прошу. Я здесь только из уважения к тебе, дядя. Насколько мне известно, ты по-прежнему имеешь некоторую… привязанность к Афинам.

— К этому месту? — фыркнул владыка морей.

— Зевс запрещает прямые столкновения между богами, но, как ты сам недавно заметил, есть другие способы возмездия. И в этот самый час мои войска движутся на Афины.

— Но зачем ты пришел ко мне?

— Из учтивости, дядя. Я же помню, когда-то ты хотел взять этот город под свою опеку. И если на то будет твоя воля, я не трону его. Если ты решишь, что все сказанное Афиной — правда, а мои слова — ложь, я смирюсь. Все на Олимпе знают, что я отнюдь не такой изощренный лжец, как моя сестра.

Посейдон глубоко вдохнул, а затем выдохнул так, что волны Средиземного моря вплоть до самого Крита побежали в обратную сторону.

— Я не знаю, кто из вас меня обманывает, — наконец произнес он. — Может, вы оба. Но что станет с этим городом — не моя забота. Хоть сожги его дотла и посыпь землю солью, мне все равно.

И он ушел под рев шторма.

Губы Ареса, скрытые огненной бородой, сложились в злую усмешку.

— Как прикажешь, дядя. — И бог войны быстрее ветра унесся в направлении Афин.

А в это время на далеком Олимпе Афина из своих покоев шпионила за братом при помощи волшебной чаши. Она с досадой шлепнула ладонью по окрашенной амброзией воде, словно желая ударить обоих: и Ареса, и Посейдона. Стоило отвлечься на миг, и ее слуха достиг едва слышный плач афинян, которые умоляли свою богиню о заступничестве, видя, как несметные полчища Ареса обступили город.

Сам бог войны шагал среди своих чудовищ и призывал их к бою. И Афина не могла встать на его пути из-за запрета, наложенного Зевсом.

Она поджала губы, гнев овладевал ею все сильнее. У Посейдона не было причин поступать с ней так. По крайней мере, он не стал бы в открытую поддерживать Ареса. Возможно…

«И все же еще есть шанс повернуть дело в мою пользу», — подумала Афина.

Снова использовать спартанца, чтобы сорвать планы Ареса, — такое решение выглядело верным. Если Посейдон не станет вмешиваться, Кратос доберется до ее осажденного города за считаные дни. Иначе Афины могут не продержаться. Какие же страдания бог войны причинит ее смертным!

Афина поспешила из своих покоев. Пройдя уверенным шагом через зал Вечности, она свернула в нужный коридор, по которому уже ступала более мягко и осторожно. Мрамор под ногами сменился аккуратно подстриженной травой, стены все гуще увивал ощипанный молодыми оленями плющ, и вскоре она вышла на просторную лужайку, где царило бесконечное лето. Афина остановилась и терпеливо подождала, пока ее узнают, — Артемида не любила незваных гостей, а ее лук никогда не промахивался.

Наконец миртовый куст неподалеку зашелестел, и показалась Артемида, сразу вся, будто бы она не вышла из-за куста, а появилась из воздуха. Лук на плече, колчан на поясе — так и подобает выглядеть божественной охотнице.

— Приветствую тебя, Артемида, сестра моя, — чинно поздоровалась Афина.

Богиня охоты лишь посмотрела на гостью с любопытством. Она не любила формальностей.

— Я ждала своего брата-близнеца.

— Стало быть, Аполлон неподалеку? Я была бы ему рада. Разговор предстоит серьезный, и мудрость бога просвещения оказалась бы весьма кстати.

— Даже мои звери знают о вашей с Аресом войне за твой город, — заметила Артемида, не спуская с сестры любопытного взора, словно Афина была оленем, в которого она прицелилась.

— Войско Ареса — это скопище зла. Легионы живых мертвецов и лучников из нежити унесут немало жизней, и все же Афины выдержат их натиск. Но остальные — настоящие чудовища, их не победить простым смертным.

Артемида обошла сестру кругом, изучая ее со всех ракурсов.

— На охоте, — неторопливо произнесла она, — каждый знает, кто добытчик, а кто добыча. В этой простоте заключена истина. А между тобой и Аресом все далеко не так просто.

— Я не прошу рассудить нас. Я вообще ни о чем тебя не прошу, сестра. Я здесь только для того, чтобы сообщить печальные вести.

— А любишь ли ты в этом городе хоть что-нибудь, кроме имени, которое он носит?

Лицо Афины стало каменным. Она забыла, что слова Артемиды способны жалить так же сильно, как ее стрелы.

— Конечно же, я люблю своих смертных, — ответила Афина. — А что дорого тебе?

— Арес мне не друг. Его полчища разоряют мои леса, но я не могу открыто противостоять ему, Зевс запрещает. — Артемида схватила лук; стрела с пением прошила воздух и вонзилась в ствол дерева. — Как бы мне хотелось поохотиться на него!

— Твои леса, — вкрадчиво произнесла Афина. — Твои звери… Все это лишь добыча для войска нашего брата.

— Но твои горожане, — возразила Артемида несколько резко, — твои афиняне тоже оскверняют мои владения.

— Они стараются без нужды не трогать ни деревья, ни животных, — возразила Афина. — Арес же их просто уничтожает. Его нежити не надо питаться, чтобы выжить, не надо приносить нам жертвы. Они сеют лишь разрушение на своем пути.

— Это отвратительно, — согласилась Артемида.

— Мой город может устроить праздник в честь дикой природы. Если выстоит, — продолжала Афина. — Мои почитатели уважают тебя и восхищаются тобой. Только в прошлом году на Дионисиях главную награду получила восхваляющая тебя «Трагедия Актеона-охотника».

— Трагедия? — переспросила Артемида. — Я проповедую радость жизни.

Афине тоже всегда казалось, что история Актеона, превращенного в оленя, которого потом разорвали на куски его же собаки всего лишь за то, что он одним глазком взглянул, как моется богиня, — это уж слишком. Но мысль эту она решила оставить при себе. Углубляться в такую тему не следовало.

— Жаль, — лишь заметила она осторожно, — что моей вражде с Аресом нельзя положить конец столь же изящным способом.

— К чему эти слова? Для моих стрел Арес так же неуязвим, как и для твоего меча.

— Зевс никогда не простит даже стрелы, пущенной в минуту гнева, — согласилась Афина. — А тем временем армия Ареса топчет твои священные рощи под стенами Афин. И чудовища, которыми он командует, губят даже самых безобидных зверей.

Афина сложила ладони перед собой и медленно развела их в стороны — в воздухе между ней и Артемидой появилось живое изображение.

— Какая бойня! — При виде бессмысленного кровопролития богиня-охотница не могла сдержать слез.

Афина развела руки шире, и сцена стала еще масштабнее.

— Ручей обагрен кровью — кровью твоих животных. Арес не охотится, не выслеживает добычу ради пропитания или забавы. Смерть приносит ему лишь кратковременное удовольствие. Богу войны нужно само убийство, не требующее ни навыка, ни изящества, одно сплошное умерщвление. В этом ручье кровь твоих ланей, лосей, кроликов и лаже небесных птиц.

Картина увеличилась еще немного, чтобы показать лесные просторы в нескольких десятках стадий от афинских городских стен. Везде, насколько хватало глаз, виднелись изувеченные трупы оленей, лис. Впереди неуклюже шагал циклоп. Он небрежно махал тяжелой дубиной то влево, то вправо, раскраивая черепа лежавшим на земле зверям, хотя те были уже мертвы. Следом за циклопом шли сотни проклятых легионеров, а за ними лучники из живых мертвецов.

— Никакого уважения к лесу и его обитателям, — с чувством заметила Афина. — Бывшим обитателям, — добавила она, выдержав многозначительную паузу. — По пути к городу, где тебя почитают так же, как и меня, войска Ареса сеют только смерть. И там, в Афинах, они будут творить то же самое с людьми. В предстоящей битве столкнутся его и мои подопечные, но ты уже представляешь себе последствия. Мне же хотелось бы сохранить твои леса и обеспечить их неприкосновенность.

— Арес бы так никогда не поступил. Он даже не просил у меня позволения пройти через мою территорию.

— Его интересует только убийство, — повторила Афина. — И ему все равно, какой ущерб наносит его войско.

Она еще раз увеличила изображение, чтобы показать, как отряды Ареса топчут другие священные леса и луга. И, только заметив, что отчаяние на лице Артемиды сменилось гневом, продолжила:

— Ни ты, ни я не можем сражаться с Аресом, так повелел отец. Это позволит нашему брату и дальше безнаказанно уничтожать тех, кто поклоняется нам.

— Ты клянешься, что сохранишь мои священные владения?

— Направь своих лесных обитателей против приспешников Ареса — и моя клятва будет исполнена: я прослежу, чтобы каждый афинянин вознес тебе хвалу в твоем буколическом храме, — с чувством ответила дева-воительница. — Мы не позволим нашему брату осквернять твою главную святыню: леса и их четвероногих и пернатых обитателей.

Артемида отвернулась, вынула из колчана стрелу, натянула тетиву так, что лук застонал от напряжения, и выстрелила. Взмыв далеко ввысь, стрела взорвалась — как будто в небе зажглось новое солнце, почти такое же яркое, как то, что принадлежало ее брату-близнецу. Затем вспышка рассыпалась на множество сверкающих искр.

— Войску Ареса не удастся пройти через леса, где обитают мои подопечные, — мрачно произнесла Артемида и, резко развернувшись, исчезла в глубине рощи.

Уже через секунду там, где она прошла, листья снова были неподвижны.

Афина подумала, что одержала лишь частичную победу. Она приобрела могущественного союзника, но ни Афины, ни, впрочем, сам Олимп не будут в безопасности, покуда Арес жив. Настала пора приступить к следующему этану ее плана: обучить Кратоса и испытать его.

Но главное — спартанца необходимо как следует вооружить.

Глава пятая

Как только Кратос вставил в скважину и повернул добытый с таким трудом ключ, волшебное заклятие исчезло, и из каюты хозяина судна донеслись душераздирающие крики. Он пнул дверь, желая поскорее узнать, что же потребовало таких предосторожностей. И действительно, то, что предстало взору, оказалось сокровищем дороже бирюзы и золота.

Это были три девушки, красивее которых ему видеть не приходилось. Хотя, может быть, такое впечатление объясняется гниющей черной плотью живых мертвецов, вцепившихся в несчастных своими уродливыми руками с длинными, как когти, ногтями.

На мгновение Кратос застыл в недоумении. Как могла нежить проникнуть в каюту? Миновать волшебный замок? Единственный разумный ответ заключался в том, что это его вина. Отперев дверь, он не только снял заклятие, но и освободил от чар мертвых легионеров, заключенных здесь же на случай вторжения незваных гостей. Должно быть, хозяин судна знал, как не допустить их пробуждения, а вот Кратос сплоховал и подверг женщин опасности.

Через миг его смущение уже улетучилось, как в бурю листья с деревьев, — сейчас мешкать было нельзя. Два полуразложившихся воина, размахивая причудливо изогнутыми мечами, набросились на него, и разгорелась новая схватка. Одним движением Кратос выхватил из-за спины клинки Хаоса и рассек обоих мертвецов надвое от макушки до копчика. Затем продвинулся в глубь каюты и следующим ударом отрубил ноги третьему легионеру, который вцепился в шею невольницы. Падая, тот увлекал девушку за собой и продолжал душить ее как ни в чем не бывало.

Кратос отсек ему руки и раскроил череп, однако крючковатые пальцы лишь крепче сжали горло несчастной, отнимая у нее жизнь. С рычанием спартанец наклонился, чтобы освободить девушку от смертельных объятий, как вдруг ее голова неестественно повернулась и шея хрустнула, словно тонкая ветка.

Другой живой мертвец схватил пленницу и, несмотря на ее сопротивление, поднял в воздух перед собой, заслоняясь живым щитом.

— Сталь понадежнее будет, — ухмыльнулся Кратос и вонзил оружие прямо в нее.

Пройдя сквозь женское тело практически без сопротивления, клинок достиг мертвой плоти легионера. Кратос повернул меч, и обе его жертвы рухнули на пол.

— Не дай ему убить меня! Умоляю! — Это были последние слова третьей девушки, перед тем как воин-мертвец, всадив ей в грудь костлявую руку, сжал в кулаке трепещущее сердце.

Мольба превратилась в булькающие хрипы, и невольница упала замертво. В два прыжка Кратос оказался рядом и одним точным ударом прикончил легионера. Тот повалился ничком; сердце в его руке пульсировало все медленнее и слабее и наконец остановилось, умерев так же, как и несчастная, которой оно принадлежало.

Кратос отступил на шаг. Окровавленная каюта, казалось, заплясала вокруг него. Он ухватился за переборку, чтобы прийти в себя, однако все равно чуть не упал.

— Довольно! — свирепо рявкнул он. Собственную немочь было выносить тяжелее, чем слабости других. — Это не… Это не…

Смерть женщин ничем не отличалась от того, что он видел тысячи раз, от того, что он самолично проделывал без тени сожаления. Но каюта стала погружаться во тьму, наполняться видениями.

Клинки перерезают шеи, вонзаются в животы. Крики боли, ужасающий грохот смерти. Фонтаны крови из разрубленных голов. И старуха зловеще хохочет, размахивая костлявой рукой.

— Нет! — вскричал Кратос. — Нет!..

Отрубленные конечности, горы трупов… Вороны клюют невидящие глаза, обращенные к свинцовому небу, черви едят мертвую плоть. Повсюду кровь, каменные плиты храма залиты кровью, тела в крови…

И все тот же сводящий с ума хохот, та же костлявая рука…

— Нет! — Собрав в кулак остатки воли, задыхающийся Кратос открыл глаза.

Он не в храме, и пронзительный смех деревенского оракула — лишь игра воображения! С тех пор прошло десять лет, он сейчас находится на невольничьем корабле, а убитые женщины в каюте — это не…

— Афина! — Резко развернувшись, спартанец опрометью бросился из каюты. — Афина! — Он поспешил к люку, ведущему на палубу.

Едва ступив на залитые кровью доски, Кратос сразу увидел деревянную статую Афины, которая когда-то украшала его потонувшую галеру. Теперь она стояла на носу его нового корабля, на том же самом месте, что и раньше, словно наблюдая бесстрастными деревянными глазами за каждым преступлением своего раба.

— Десять лет, Афина! Я верой и правдой служил богам все эти годы. Когда же ты избавишь меня от кошмаров? Когда? Видения преследуют меня даже наяву!

С мягким серебристым мерцанием, словно лунный свет пробежал по водной глади, статуя ожила. Деревянные глаза теперь смотрели спокойным взглядом богини.

— Ты должен исполнить последнее поручение, Кратос. Тебя ждет величайшее испытание. Мой брат Арес сейчас осаждает Афины.

Кратос застыл, окруженный новыми жуткими картинами. Он чувствовал запах крови и сырого мяса, видел пожары, и разрушение, и поля, заваленные телами. Слышал предсмертные крики и осязал пепел от сожженных трупов. Он зажмурился, но видения не исчезали. Смерть каждого афинянина словно была его собственной, когда дух — его дух — со стоном покидал тело, вырванный не благородным ударом меча или копья, а окровавленными когтями Аресовых монстров.

— Афины на грани уничтожения, — сказала статуя голосом богини. — Арес желает, чтобы мой великий город пал.

Еще более ужасные видения нахлынули на Кратоса, и ему оставалось лишь терпеть.

— Зевс запретил богам воевать друг с другом.

Кратос почувствовал, как воображаемый огонь завладевает им, как его плоть варится прямо на костях, как его пепел кружится в воздухе, подхваченный стремительным вихрем, и наконец узрел с высоты орлиного полета гибель Афин. Затем морок отступил, и спартанец рухнул с сокрушительной силой обратно в свое тело, на палубу невольничьего корабля.

— Вот почему это должен быть ты, Кратос. Только у смертного, ведомого богом, есть шанс сокрушить Ареса.

— А если у меня получится, — спросил Кратос, снова утверждаясь на ногах, как подобает мужчине, — если я смогу убить бога, то мои кошмары… Они прекратятся?

— Выполнишь это последнее задание, и прошлое, которое пожирает тебя, будет прощено. Верь, Кратос. Боги не забывают тех, кто приходит им на помощь.

Глаза статуи закрылись, и божественное мерцание исчезло.

Долго еще стоял Кратос неподвижно, преисполненный совершенно нового, непривычного чувства Удивительного чувства. Он не мог припомнить, испытывал ли прежде что-то подобное.

Не было ли это надеждой?

Некоторое время спустя Кратос уже прохаживался вдоль бортов, прикидывая, насколько поврежден корабль и какой ремонт ему потребуется. В его распоряжении целый трюм рабов, они будут служить ему в обмен на свободу. Поручение Афины состояло в том, чтобы он спас ее город от армии Ареса, от этих порождений Аида. Поэтому после прибытия в Пирей, в гавань Зея, корабль ему будет ни к чему.

Присутствие трех женщин — теперь уже мертвых — в каюте давало представление о том, как бывший хозяин судна коротал долгие часы плавания. Но Кратос поклялся больше никогда не заходить туда, даже если рабы вынесут тела и отдраят помещение до блеска.

Он опасался новых кошмаров.

Но была и другая каюта, тоже запертая на волшебный замок — в двери отсутствовала даже замочная скважина. Если моряк держал наложниц в своем обиталище, то какое же сокровище он счел необходимым спрятать даже от себя самого? Кратос предпочел не тратить время на пустые гадания. Лучший способ узнать, что внутри, — это взломать дверь и войти. В конце концов, если в каюте находится что-то действительно ценное, возможно, ему самому захочется снова ее запереть.

Ни ручки, ни рычага, ни скважины. Кратос для начала просто налег плечом. Бугристые мышцы вздулись, но дверь в ответ лишь тихонько затрещала Потеряв остатки терпения, спартанец с рычанием выхватил клинки Хаоса и ударил — дверь вспыхнула золотистым светом, и мечи ее даже не коснулись.

Его охватила ярость, и из самых костей по всему телу стал разливаться гнев Посейдона, наполняя Кратоса ощущением непобедимости. От вспышки божественного гнева золотое заклятие пало, и дверь отворилась сама. Спартанец замер в изумлении.

Посреди каюты, упершись руками в крутые бедра, стояла полуобнаженная женщина с огненно-рыжими волосами, в сравнении с которыми поблек бы даже рассвет. Кратосу никогда не приходилось видеть такой красоты. Единственная одежда незнакомки — подобие широкого платка — была небрежно обернута вокруг великолепных бедер и открывала взору спартанца высокие пышные груди с призывно торчащими розовыми сосками.

— Ты была здесь рабыней?

— Значит, хозяин мертв? Надеюсь, что да, — отозвалась незнакомка и поманила Кратоса пальцем. — Ты мне больше нравишься.

Внезапно раздался оглушительный скрип, и спартанец огляделся, опасаясь, что судно сейчас развалится на части. Когда он снова посмотрел на пленницу, то заморгал в недоумении: женщина по-прежнему стояла перед ним в той же позе, однако теперь на ней была туника, но не было плата!

— Вот, значит, почему тебя посадили под волшебный замок. Ты, наверное, ведьма?

— Не говори таких обидных вещей. Мы не ведьмы!

— Мы? — Кратос снова заморгал. Перед ним были две одинаковые женщины, только одна голая по пояс сверху, а другая снизу. — Кто же вы такие?

— Близнецы, — хором ответили красавицы.

— Хозяин был жесток, он дал нам один наряд на двоих, — сказала та, что в тунике.

— И мы поделили его как смогли, — добавила другая невольница, надув губки. — Разве он тебе не нравится?

— Нет, я…

— Нет? — в один голос воскликнули они. — Тогда мы выбросим эти мерзкие лохмотья!

Так они и поступили. Кратос не мог не признать, что зрелище от этого определенно выиграло.

— Я начинаю понимать, почему вы сидели под замком. Одинаковые до последней веснушки.

— Неправда, — возразила девушка, стоявшая слева. — У Лоры на левом бедре есть родинка. Вот, посмотри!

Кратос повиновался.

— Мы с Зорой совершенно разные, — добавила вторая.

— И вы все делаете вместе?

Близнецы переглянулись и, явно замыслив что-то, двинулись к Кратосу. Когда они раздели его и подвели к широкой, мягкой кровати, их намерение стало очевидно. Единственное, что его несколько раздосадовало, — это бутылка вина, разлитая им в самый разгар их удвоенной страсти.

Проснувшись некоторое время спустя и обнаружив девушек по обе стороны, Кратос никак не мог вспомнить, которая из них Лора, а которая Зора. Он мог бы заняться поиском отличительного знака, но решил этого не делать, чтобы снова не разжигать в них желание. На палубе его ждала команда, и если верить видению, которое послала Афина, с выполнением ее поручения надо было поспешить.

— Хочу еще вина, — произнес он, перегибаясь через рыжеволосую наложницу, чтобы дотянуться до стоявшей на полу бутылки.

— Мы твои верные рабыни, Кратос, — отозвалась она.

— До тех пор, пока ты нас удовлетворяешь, — добавила вторая.

— Но бывший хозяин судна держал в своей каюте других рабынь, — начал Кратос.

— Да, у него были свои женщины, — с некоторой грустью ответила первая. — К нам он никогда не прикасался.

— Никогда?

— Он не был настоящим мужчиной, — вздохнула другая. — После того как умерли двое или трое членов его команды, он нас запер.

— Умерли? Но почему? — удивился Кратос. — Зачем было вас запирать?

— Затем, что они умерли, развлекаясь с нами, — звонко отозвалась одна из девушек.

Ее сестра весело кивнула.

— Он хотел оградить команду. От нас. Нам было так одиноко.

— Понятно, — медленно произнес Кратос.

— И мы так счастливы, что повстречали тебя… и что ты не умер. Честное слово!

— Взаимно, — ответил спартанец.

Путешествие в Афины обещало быть более интересным, чем он предполагал.

Девушка слева погладила его мощное плечо.

— А ты не…

— …не царь, а, Кратос? — закончила ее сестра справа.

— Я всего лишь воин, — ответил он.

— Великий воин, — сказала одна.

— Лучший, — согласилась другая.

— Боги поручили мне кое-что.

— И похоже…

— …это опасное поручение, — снова договорила одна за другую.

— Мы направляемся в Афины. Там я вас освобожу.

— Но мы не хотим свободы. Мы хотим остаться твоими рабынями, — возразила правая.

— Навсегда, — добавила левая. — Или хотя бы до твоей смерти. Ты такой сильный, господин!

— И такой большой.

Кратос не нашел что ответить.

— И нам никогда не хотелось в…

— …в Аттику. Там страшно. Холод или что-то в этом роде…

— …как мы слышали.

Кратос мысленно проклинал богов. Если бы он только мог, как другие люди, целиком отдаться плотским удовольствиям! Но даже Лора и Зора были не в состоянии отогнать кошмары и усмирить его безумие.

Единственный смысл в его жизни — это обещание Афины избавить от видений, стереть страшные воспоминания, которые преследовали его неотступно. Никогда больше не видеть смерти и ужаса, не чувствовать вины и нестерпимой боли — такая награда гораздо ценнее, чем то, что могли предложить Лора и Зора, какими бы искусницами они ни были.

— Надо вывести судно с кладбища кораблей, — сказал Кратос, спуская ноги с кровати.

Пролитое вино стало липким, как кровь. Он начал вытирать его, но близнецы тут же легко спрыгнули с постели.

— Позволь нам, господин!

Они принялись заботливо мыть ему ноги, но у Кратоса не было на это времени. Гидра повержена, и все же кто знает, какую еще мерзость нашлет на него бог войны? Выяснять это совершенно не хотелось, как не хотелось и застрять навеки в плавучей тюрьме из погибших и брошенных кораблей.

— Вы можете подняться на палубу, — обратился он к девушкам. — Но оденьтесь как следует.

— В этой комнате нет ничего, что мы могли бы надеть, — ответили хором близнецы.

— Поищите, — отрезал он.

Он подумал, что не стоит отправлять их на поиски платья в капитанскую каюту. Без сомнения, на тех трех женщинах, которые остались там, одежды в избытке, но вряд ли близнецам понравится снимать ее с мертвых тел.

— Мы скоро придем, — отозвались девушки.

Кратос поднялся на палубу. До Афин далеко, и там его ждет бог, которого необходимо убить. Даже просто очистить это судно от обломков других кораблей — уже непосильная задача.

Влажный пронизывающий ветер возвещал о близкой буре. Если до ее прихода не выбраться из россыпи дрейфующих вокруг остовов, то один сильный удар — и корпус корабля попросту расколется как орех.

Кратос спустился в полузатопленный трюм и стал разглядывать рабов. Те скулили и умоляли о спасении. Наконец он решил открыть люки и выпустить несчастных. Возможно, свобода напомнит им, что значит быть человеком.

— Я освобожу вас, а вы будете работать, — сказал он. — Работать усерднее, чем вам когда-либо приходилось. Мы идем в Афины.

— Освободи же нас!

— Мне не нужны рабы. Мне нужна команда. Кто-нибудь из вас раньше управлялся со снастями? — Один невольник нерешительно поднял руку. — Ты будешь моим первым помощником. Остальным — подчиняться ему и учиться. Его слово — мое слово. Ослушаетесь одного из нас, и я скормлю ваши потроха акулам. Будете стараться, и я освобожу вас, как только мы достигнем Пирея.

Среди пленных послышался ропот. Наконец тот, которого Кратос назначил первым помощником, вызвался говорить от имени всех.

— Обещаешь освободить всех?

— Клянусь жизнью, — кивнул спартанец.

— Тогда выпусти нас. Корабль качает так, будто сейчас начнется буря.

— Как тебя звать, первый помощник?

— Койус.

— Веди остальных на палубу, Койус, и покажи каждому его место. Насчет бури ты не ошибся.

Тумаками и пинками Кратос выпроводил невольников из трюма. Удивительно, насколько неохотно они покидали свою тюрьму. Когда последний пленник ступил на палубу, вокруг уже завывал свирепый ветер, в воздухе носились колючие капли дождя.

— Поднять паруса! Другого пути с этого проклятого кладбища нет, — загремел Кратос. — Надо опередить бурю, иначе мы погибли.

Он заметил, что Койус умеет обращаться с парусами, ставить их и закреплять, однако научить остальных на таком ветру было невозможно. Один завопил и упал с рея прямо в кипящие волны. Больше его не видели.

Корабль угрожающе кренился; подобно норовистому скакуну, он мог сорваться с места раньше времени. Койус делал все, что мог, но нужно было найти кормчего, который бы справился с ходившим ходуном рулем. Тогда Кратос схватил первого попавшегося раба и потащил его на ют, где был румпель.

— Держи. По команде поворачивай влево или вправо.

Невольник принялся делать, что велели, вцепившись в румпель изо всех сил, словно от этого зависела его жизнь. Впрочем, так оно и было.

Как только Кратос убедился, что раб крепко держит руль и мало-помалу начинает его осваивать, он двинулся дальше. Задержался около статуи Афины — по-прежнему неподвижной и слепой.

— Мы уже идем, — сквозь зубы проговорил спартанец.

Затем принялся медленно вытаскивать огромный якорь, который не давал кораблю сдвинуться с места. Спину ломило от напряжения, надувшиеся вены казались веревками, обвитыми вокруг его рук. Как только тяжелый железный крюк показался над водой, судно, освобожденное от пут, мгновенно выровнялось.

— Лево руля! Закладывай влево! — Громоподобные выкрики Кратоса потонули в порывах ветра, однако новоиспеченный кормчий, видя его жесты, налег на румпель.

Тот не поддавался, и невольнику пришлось удвоить усилия. Затем утроить.

Но корабль не двигался. Паруса надулись от ветра, обшивка трещала, дрожал от напряжения киль, и Кратос не сдержал вопль, поняв, что они зацепились за что-то под водой. Вдруг огромная волна, выросшая прямо перед спартанцем, обрушилась с налету ему на голову. Он катился по палубе, пока его не схватила чья-то сильная рука. Подняв глаза, он увидел Койуса, который глупо улыбался.

— Осторожнее, господин, — сказал первый помощник.

В следующий миг он уже приказывал тем, кто наверху, понадежнее закрепить только что развернутый парус.

Кратос поднялся на ноги и поблагодарил Афину, пославшую ему в помощь опытного и верного моряка. Мощный порыв ветра, казалось, вытолкнул судно из воды, и оно заскользило по самой поверхности со скоростью мысли. Нос перескакивал с одного гребня волны на другой и летел вперед, ни разу не опустившись на подошву.

— Берегите паруса! — приказал Кратос, но его слова поглотил голодный ветер, нещадно трепавший снасти, отчего они начали рваться. — Привяжите их!

— На реях не хватает людей, — крикнул Койус ему прямо в ухо. — Если не убрать паруса, мы пропали. Слишком сильный ветер.

— Оставь паруса как есть, — откликнулся Кратос.

Судно то и дело налетало на обломки, которые на кладбище кораблей дрейфовали повсюду.

— Но мачта сломается. Буря уничтожит нас!

— Полный вперед! — скомандовал Кратос.

Койус начал было возражать, но спартанец оборвал его. Видя, что кормчий мужественно борется с рулем, но сил явно не хватает, спартанец оттолкнул Койуса и устремился на помощь, по пути прихватив одного из рабов.

— Нет, отпусти меня! Мы все равно умрем. Нам не пережить этой бури. Мы все попадем к Посейдону, в его водную могилу!

— Помоги кормчему держать руль прямо.

— Мы все погибнем! — Невольник рухнул на колени. — Заклинаю, спаси нас. Олимпийские боги, молю, избавьте от ужасной гибели!

— Помоги, или прочь с дороги! — С этими словами Кратос отшвырнул раба в сторону.

Тот неловко поднял руки над головой, как вдруг сильный ветер подхватил его и понес по воздуху, словно чайку. Спартанец даже не посмотрел в его сторону — этот человек сам упустил свой шанс.

— Хочешь, чтобы я оказался за бортом, господин? Не думаю, что смогу и дальше сражаться с рулем. — Кормчий, устав держать курс в разгар шторма, повис на румпеле.

— Только если ты не справишься.

Внезапно румпель будто ожил. Рулевой изо всех сил вцепился в него, силясь удержаться на уходившей из-под ног палубе. Кратос поспешил на помощь, и вдвоем они выровняли курс. Корабль трещал так оглушительно, что временами казалось, он вот-вот разломится пополам.

Когда в небе заплясали молнии Зевса, Кратос заметил, как все судно вместе с мачтами и парусами окуталось разноцветными искрами, и понял, что Афина даровала передышку, защитив его и корабль от разгула стихии. И огненные шарики, не способные причинить вреда, были тому доказательством.

Они благополучно избежали объятий вечности, прошли мимо последних плавучих островов кладбища кораблей и оказались в открытом море. Ветер был по-прежнему сильный, но дождь унялся. Не чувствуя рук, с такой болью в спине, будто она была сломана, Кратос опустился на палубу.

— Солнце! Кратос, солнце вышло!

— Слава Аполлону, — отозвался Кратос. — Слава Афине.

Он подумал, что уже как минимум три олимпийских бога благоволят ему. Посейдон отблагодарил его, даровал особую силу и не призвал к себе в водное царство ни корабль, ни команду. Впервые с тех пор, как оказался на этом судне, Кратос не сомневался, что его нога еще ступит на твердую землю. И это случится потому, что он служит богине Афине.

— Держать прямой курс, — приказал он.

— Будет сделано, капитан, даже если мне придется для этого привязать себя к рулю, — заявил кормчий. — Как же я соскучился по земле! Чем скорее мы доберемся до гавани, тем раньше я смогу поваляться в высокой траве.

Кратос оставил его одного, а сам спустился в каюту к Лоре и Зоре. Войдя, он сразу же запер за собой дверь.

— Господин! — вскричали обе в один голос.

Спартанец устал до изнеможения; он мог лишь смотреть на прекрасных близнецов.

— Вы ослушались меня, — произнес он. — Не нашли подходящей одежды.

На девушках были лишь коротенькие туники.

— Тогда мы должны искупить свою вину, господин, — ответили они. — Ведь ты нас накажешь? Накажи нас!

Хотя в постели с близнецами едва ли находилось место отдыху, путешествие в гавань Зея оказалось приятным: благодаря их нежным ухаживаниям кошмары не посещали Кратоса. И лишь за день до того, как великий город показался на горизонте, огромный столб черного дыма возвестил о грядущей опасности.

Афины были охвачены огнем.

Глава шестая

С большой сторожевой башни, которая возвышалась над городскими стенами Пирея, Кратос мог видеть все тридцать с лишним стадий знаменитых Длинных стен, соединявших порт с Афинами. Будучи спартанцем, он всегда почитал афинян за слабый, трусливый и в целом бесполезный народ, однако сегодня почувствовал к ним невольное уважение. Охраняемые лишь городским гарнизоном, эти две параллельные стены до сих пор стояли практически невредимые. Даже в сражении с обычной армией это было бы подвигом. А в борьбе с таким врагом, как полчища гарпий, живых мертвецов, циклопов и еще неведомо какой мерзости, собранной Аресом в самых темных уголках Аида, стойкость афинян вызывала настоящее восхищение. Не наблюдай Кратос этого собственными глазами, он никогда бы не поверил, что подобное возможно.

— Говорят, сам бог войны Арес противостоит нам, — заметил начальник гарнизона, измученный, с провалившимися глазами человек. — Спартанский Призрак, это правда?

Кратос ничего не ответил. Давать этим жалким ополченцам повод сбежать — последнее дело. Его мысли были заняты другим. Он обернулся к морю в надежде бросить последний взгляд на исчезающие за горизонтом паруса корабля, так недолго принадлежавшего ему.

Койус и многие другие на деле доказали ему свою верность. Будь они сейчас рядом, это, конечно, не изменило бы исход сражения, а лишь позволило бы кораблю и его экипажу достойно погибнуть в бою. Пусть уж лучше идут своей дорогой. Впрочем, если не остановить здесь Ареса, уход лишь ненадолго отсрочит их неминуемую кончину.

Перед рассветом, когда Кратос решил незаметно уйти с корабля, статуя Афины снова говорила с ним. Она напомнила, что смерть Ареса будет служить ему искуплением всех грехов — впрочем, он и так думал об этом каждую минуту. Еще богиня упомянула о своем афинском оракуле, который научит, как победить бога войны.

Спартанец снова повернулся к картине битвы за Афины. Основная часть войск Ареса сосредоточилась ваше самого города, однако весьма неравномерно. По какой-то непонятной причине они старались держаться подальше от рощ и пещер, которыми была усеяна местность вокруг Афин. Кратос озадаченно покачал головой — не проще ли сжечь эти рощицы? Но бог войны никогда не отличался тактической изобретательностью.

В отличие от Афины, знаменитой своим тонким искусством ведения войны, Арес предпочитал просто гнать войска вперед, снова и снова, пока наконец эти волны смерти не прорывали вражескую оборону и не уничтожали на своем пути все живое.

Кратос знал это не понаслышке. Многое годы он сам был таким погонщиком, превращавшим армию в гигантский кровавый таран из человеческой плоти. Многие годы он хохотал, словно опьяненный кровью изверг, когда его войско сжигало заживо целые народы. И это продолжалось бы до сих пор, если бы не та деревенька… не тот скромный храм Афины… Если бы не те, кто укрывался там.

Он стряхнул воспоминания. Безумие, беспрестанно тлевшее в глубине мозга, снова грозило поглотить его, подобно зыбучему песку, и утопить в неотступном кошмаре.

Положение у осажденных было тяжелое. По широкой дороге между Длинными стенами двигалась жалкая вереница телег. Судя по тому, как обстояли дела в Пирее, большинство вьючных животных уже зарезали на мясо. Ни одно судно со свежим продовольствием не вошло в гавань, десятки сгоревших корабельных остовов с еще дымящимися трупами моряков, которые выносило за волнорезы, служили красноречивым предостережением для всех, кто хотел причалить. Заметив отливавший красным столб дыма над городом, Кратос понял, что приспешники Ареса нашли способ перебросить через городские стены греческий огонь. А может быть, это гарпии на лету сбрасывали на землю горшки с тлеющими углями.

Если войско Ареса пробьет бреши в Длинных стенах, любая надежда на подкрепление или подвоз будет утрачена. Хуже того, в распоряжении врага окажется широкая мощеная дорога, ведущая прямо к самому уязвимому месту в обороне раскинувшегося на холмах города. Аресова армия быстро доберется до него и уничтожит всех и вся. Афины падут, без сомнения. Опыт подсказывал Кратосу, что это может произойти еще до наступления утра.

— Афина не оставит нас. — Казалось, начальник гарнизона пытается убедить сам себя. — Сероглазая богиня сокрушит эти полчища, она ни за что не позволит своему городу пасть!

— Держите оборону, сколько хватит мужества, — мрачно отозвался Кратос. — Афина слышит ваши молитвы.

— Она… — Воин затаил дыхание, в нем вдруг проснулась надежда. — Она придет на выручку? Когда ждать от нее помощи?

— Спартанец, стоящий перед тобой, — это и есть посланная Афиной помощь, — ответил Кратос и исчез в окне башни.

Мягко приземлившись на гребень стены, следующим прыжком он оказался уже на дороге.

Он двигался той легкой трусцой, которую так часто применяли его воины, меняя позиции во время военных действий. Длинные стены отбрасывали вдоль дороги прохладную тень. Стоявшие наверху лучники осыпали беспрестанным градом стрел врагов, видеть которых Кратосу не было нужды — он их слышал. Рычание, фырканье, животный крик и рев, которые не могли исходить из человеческого горла.

Кратос побежал дальше. Он не видел смысла в том, чтобы сражаться за эти стены, когда любому дураку ясно, что они не простоят до завтра.

В нескольких локтях перед Кратосом на дорогу упал афинский лучник. Его насквозь проткнуло огромное копье, гарпии своими когтями начисто лишили его лица, однако, даже рухнув с высоты на каменную мостовую, он продолжал из последних сил держать свой лук. Кратос с одобрением посмотрел на него — этот афинянин был почти так же силен духом, как спартанец. Точнее, как молодой спартанец, еще не полностью подготовленный. Тем не менее он подошел к умирающему и услышал его последние слова.

— Возьми мой лук. Защити город! — только и успел произнести лучник, прежде чем его дух устремился к берегу Стикса, на встречу с Хароном.

Кратос не без усилия высвободил из окоченевших пальцев лук и забрал колчан, в котором еще осталось с десяток стрел. Хотя предпочтение он отдавал клинкам Хаоса или собственным кулакам, спартанец мастерски владел всеми видами оружия. Он проверил натяжение тетивы — судя по всему, лучник был сильным человеком, и оружие может пригодиться.

Словно в ответ на эту мысль с повозок, ехавших впереди, прилетели пронзительные крики паники. Они перешли в крики боли, когда целый участок стены наклонился над дорогой, а сверху посыпались камни и люди. Участок стены длиной два десятка локтей обрушился в один миг.

Не успев толком подумать, Кратос натянул тетиву и выстрелил, попав точно в мертвого легионера, который норовил пробраться сквозь брешь. Его голову пригвоздило стрелой к еще целому участку стены. Мимо него попытались пролезть два живых мертвеца в бронзовых доспехах, но их ожидала та же участь. Стрелами их было не убить, зато, пришпиленные, они теперь даже для афинян представляли легкую добычу.

— Бегите! — заорал Кратос на водителей повозок. — С дороги!

И без тени сомнения вошел в пролом, отстреливаясь на ходу. Еще шесть стрел попали точно в цель, пригвоздив новых легионеров к их предшественникам. Но нежить все шла и шла: задние просто рвали на куски передних. Тремя следующими стрелами Кратос расправился с пятью или шестью врагами, но когда его начали теснить, размахивая мечами, еще два легионера, обнаружилось, что колчан пуст.

Спартанец отбросил лук — без стрел он стал бесполезен, как евнух.

Эти двое не заслуживали смерти от клинков Хаоса. Кратос шагнул им навстречу и с размаху вонзил кулаки в полусгнившие груди. Схватив каждого за позвоночник, он тряхнул руками и вырвал у мертвецов хребты. Легионеры рухнули на землю, а Кратос принялся орудовать их позвоночными столбами, как цепами, расправляясь с прочей нежитью. Тут ему на помощь пришли лучники. Стоя на стене по обе стороны бреши, они осыпали монстров градом стрел.

Окруженный чудовищами со всех сторон, Кратос почувствовал, как нагрелись цепи на его руках. Тогда он выхватил клинки Хаоса и стал размахивать ими перед собой, чтобы защититься от вражеских копий. Цепи жгли его кости огнем.

Парные мечи, вращаясь на цепях и рассекая мертвую плоть, образовали вокруг своего хозяина два сверкающих огненных круга. Куски обвалившейся стены исчезли под грудой расчлененных трупов. Мертвецы Ареса попятились было назад, но лишь для того, чтобы уступить дорогу циклопу.

Одноглазое чудовище, втрое выше Кратоса и раз в десять тяжелее, неуклюже подбиралось все ближе, размахивая дубиной с железными шипами, такой огромной, что, просвисти она рядом с обычным человеком, даже это сбило бы его с ног.

Циклоп устремился вперед, готовый убить или умереть. Со своим массивным оружием он обращался, словно с ивовым прутом. Схватив дубину обеими руками и подняв над головой, монстр обрушил ее точно на Кратоса, будто хотел забить его в землю, как кол для сбора. Спартанец блокировал удар, скрестив над собой клинки Хаоса, и упал на колени, но лишь на секунду. В следующий миг он снова поднялся на ноги и перерубил клинками, как ножницами, рукоятку дубины. Усаженный шипами конец гигантского оружия улетел далеко, подобно камню, выпущенному из пращи.

Циклоп заревел от неожиданности. Тогда Кратос взбежал по обломкам стены, со всей силой набросился на монстра и, увернувшись от неловкой попытки схватить его, вонзил оба меча в тучный живот. Одноглазый издал ужасающий вопль.

Кратос повернул клинки и загнал их еще глубже в раны, а потом выдернул — вместе с внутренностями. Чтобы вновь избежать смертных объятий циклопа, он юркнул между его ног, обернулся и посмотрел на широкую волосатую спину противника. Затем прыгнул на нее и уцепился за кожаные ремни упряжи, а ногами уперся в неприкрытые участки тела. Чудовище вскричало и забилось, пытаясь сбросить человека с израненной спины, но Кратос карабкался все выше, даже когда циклоп начал кружиться на месте. Добравшись до шеи, он одной рукой схватился за прядь грязных волос, а другой несколько раз ударил противника рукояткой меча по морде. Когда он попал в единственный глаз, циклоп пришел в неистовство.

Вскоре Кратосу удалось вцепиться монстру в нос и нащупать выпуклый раненый глаз, который он вырвал, чувствуя, как сквозь пальцы сочится вязкая жидкость. Если до того циклоп был в ярости, то теперь он воздел руки к небу, запрокинул голову и заревел, жалуясь богам. Кратосу предоставилась отличная возможность положить конец поединку, и в тот самый момент, когда монстр откинулся назад, человек нанес удар: стоя на плечах великана, спартанец поднял над головой клинки Хаоса и всадил их прямо в зияющую глазницу.

Яростное сопротивление циклопа становилось все слабее, из пробитой глазницы хлестала кровь, наконец он рухнул сначала на колени, а потом ничком на землю. Только убедившись, что монстр мертв, Кратос спрыгнул с его широкой спины и стряхнул кровь с клинков.

Столпившиеся на стене афинские воины замерли, не веря своим глазам. Потом один из них издал радостный вопль, который подхватили все, кто сражался на Длинных стенах.

— Смерть чудовищам!

К спартанцу устремились с десяток живых мертвецов, но пернатый град смертоносных стрел растерзал их на куски. И снова по стене раскатился крик радости.

Когда Кратос осторожно вышел через пролом, его взору предстали новые противники: привидения, чахлые монстры, чьи костлявые руки заканчивались невероятно острыми саблями. Ниже пояса тело превращалось в воронку черного дыма. Они двигались с поразительной скоростью и сразу же бросились в атаку, обступив Кратоса с обеих сторон, — тот едва успел выхватить клинки Хаоса.

Для лучников, стоящих наверху, эти существа были неуязвимы — стрелы пролетали сквозь них, не причинив никакого вреда, словно привидения целиком состояли из дыма.

Неистово размахивая своим оружием, выкованным в печах Аида, Кратос отрубал одну руку-саблю за другой, но привидения продолжали теснить его со всех сторон. Единственно верным решением было отступить назад к бреши, где он мог сражаться с ними по очереди.

— О боги, мы остановим их! — На помощь Кратосу, стуча оружием о бронзовые щиты, бросился отряд мечников.

Их мастерство явно уступало мужеству, но сейчас никакая подмога не могла быть лишней.

— Закройте брешь! — прокричал Кратос, хватая чью-то увенчанную клинком руку и ловко отсекая ее от костлявого запястья. — Держите ее, сколько сможете!

Привидения начали откалывать от стены неровные куски, чтобы расширить отверстие. Если они преуспеют, у афинян не останется никакого шанса удержать Длинные стены, да и Кратос будет вынужден постоянно оглядываться по пути в город, чего ему совершенно не хотелось.

— Я не узнаю тебя, — сказал подошедший сзади молодой воин. — Почему ты без доспехов?

— Приведи строителей, болван! Если чудовища пройдут через эту брешь, ты преподнесешь им Афины на блюдечке!

Молодой афинянин принялся выкрикивать приказы, и другие воины с облегчением вздохнули: наконец-то среди них есть тот, кто знает, что надо делать. Одни выстроились вдоль пролома, создав живую стену из щитов и собственных тел, другие подтаскивали тяжелые бревна, камни и все, из чего можно соорудить баррикаду. Но Кратос знал: все это бесполезно. Слишком большой напор испытывала горстка людей, да и заделать стену не удалось бы, потому что привидения и живые мертвецы беспрестанно ломали ее с другой стороны.

Последний афинянин, державший оборону в бреши, упал под натиском лучников-мертвецов. Шестеро из них прорвались внутрь, и их огненные стрелы зазвенели во всех направлениях. Каждая, попадая в цель, вспыхивала ярким пламенем, унося очередную человеческую жизнь. Кратос вновь обнажил клинки Хаоса и искромсал двоих, прежде чем те успели попасть еще в кого-нибудь. Оставшиеся проклятые лучники сосредоточили свой поистине смертоносный огонь на тех воинах, которые бросились заделывать прореху. Когда Кратос справился с ними, привидения уже снова разобрали стену настолько, что через брешь пролез очередной циклоп.

Спартанец двинулся ему навстречу. Пользуясь своей сверхъестественной силой, он схватил монстра за ноги и вынес назад за стену, прямо в толпу привидений и мертвых легионеров. Несколькими ударами огромной дубины, от которых нежить разлеталась на куски, а призраки кубарем катились в разные стороны, циклоп расчистил себе путь и снова направился к Кратосу. К стене подскочили еще несколько легионеров и принялись ее ломать с удвоенным рвением.

Оценив расстояние между собой и противником, Кратос запустил в него клинки. Они полоснули чудовище по горлу с обеих сторон и сцепились у него за шеей. Когда спартанец с силой дернул цени на себя, голова циклопа слетела с плеч и, подпрыгивая, покатилась к ногам Кратоса, а из шеи в небо ударил фонтан крови. Победитель подставил лицо алым каплям, как будто это прохладный весенний дождь. Он вырвал из мертвой головы невидящий глаз, высоко его поднял, а потом пренебрежительно швырнул в приближавшихся воинов Ареса.

— Еще! — крикнул он ордам за стеной. — Сюда! Здесь ваша смерть!

Одним мощным ударом ноги он подкатил тушу убитого монстра к пролому — по такой баррикаде придется карабкаться осаждающим. Со стены посыпались стрелы, пригвождая легионеров к мертвому циклопу или друг к другу.

В прошлый раз победа Кратоса вызвала ликование. Сейчас на это не было времени. Подошедшие к провалу два циклопа принялись расчищать путь для других монстров, отшвыривая в сторону живых мертвецов, которых уже образовалась целая груда. Привидения же, взлетая наверх, своими отвратительными саблями кромсали ближайших лучников.

И снова Кратос подумал о своем незавидном положении. Он не знал, на чем держится вера Афины в то, что он спасет ее город, но в одном был уверен: она уж точно не рассчитывает, что он отдаст жизнь, защищая какую-то дыру в стене, в нескольких десятках стадий от самих Афин.

Спартанец убрал в ножны клинки Хаоса и посмотрел на свои руки. Ярость снова захлестнула его, по жилам побежала божественная энергия, и стало ясно: гнев Посейдона по-прежнему тлеет в нем.

Растолкав сражающихся, он вскарабкался на мертвого циклопа и окинул взглядом сотни тысяч Аресовых убийц, готовых в любую минуту прорваться сквозь брешь в стене, которая все увеличивалась. Кратос выставил вперед руки, будто желая оттолкнуть их. От росшей в нем энергии он пошатнулся, но все же не опустил рук. Сведя локти вместе, закрыл глаза и сосредоточился на том, чего желал больше всего.

Раздался сокрушительный взрыв, и в земле перед спартанцем образовалась длинная борозда, глубже, чем окаймлявший стены ров. Кратос развел руки в стороны, и борозда превратилась в большую воронку. Тогда он направил гнев Посейдона вниз, еще раз в стороны, потом снова вниз, пока наконец, обессилев, не упал на колени.

Тело циклопа исчезло — оно сгорело полностью, не осталось даже дыма. То же произошло и с другими циклопами, привидениями и несколькими сотнями легионеров — со всеми, кто находился поблизости, включая нескольких афинских лучников.

Между Кратосом и остатками войска Ареса зияла огромная яма локтей шестьдесят в глубину и почти столько же в ширину. Теперь, чтобы добраться до дыры в стене, врагу пришлось бы долго спускаться, а затем карабкаться по крутому и скользкому от пепла склону, не имея возможности закрыться от афинских лучников.

Однако монстры, похоже, ничуть не смутились. Они уже спускались по дальнему склону гигантской ямы. Даже если этим презренным существам придется заполнить ее собственными телами, их товарищи вскоре тысячами хлынут через рухнувшую стену на дорогу, ведущую к Афинам. И ничто не сможет их остановить.

Кратос вынул клинки Хаоса, встал возле бреши и погрузился в мрачное ожидание.

Бой будет долгим.

Глава седьмая

Отряд мертвых легионеров устало брел по заросшей лесной дороге, мерно бряцая оружием. Кто-то расчищал себе путь косой, другие размахивали шипастыми дубинками. Это шло подкрепление войску, осаждавшему Длинные стены. Внезапно командир замедлил шаг и поднял костлявую руку. Отряд остановился.

Кусты зашелестели. Легионеры обернулись на звук и достали оружие, как вдруг позади них возник и с рычанием набросился на командира большой серый волк, повалив его на землю. Сильные челюсти сомкнулись на тонкой шее, раздался хруст, и голова мертвеца отлетела в сторону. Волк свирепо огрызнулся, призывая свою стаю, которая тут же выскочила из засады, и приготовился к новому нападению. Отродья преисподней пытались защититься, но коварство и жестокость этих волков удивили бы любого охотника. Некоторые существа успевали лишь дернуться, прежде чем им отгрызали ноги. Другие ухитрялись швырнуть в хищника нож, топор или даже меч, но серый убийца всегда с легкостью уворачивался, а потом возвращался, чтобы вонзить клыки в обезоруженного врага. В сущности, нежить была обезоружена во всех смыслах этого слова.

Когда стая волков растворилась в лесу в поисках новых жертв, снова воцарилась тишина, и на месте схватки появились две богини.

— Твои звери хорошо сражаются, — заметила Афина.

Артемида взглянула в небо — над ними парили орлы и неспешно кружили стервятники.

— Птицы сообщают мне о новых вторжениях, — сказала она. — Наш брат учится медленно.

— Так пусть же получит новый урок, и поскорее, — проворчала Афина. — И даже если всех волков на свете не хватит, чтобы сокрушить его войско, мы сможем, по крайней мере, отвадить его от твоих лесов.

— Мы? — Артемида пристально посмотрела на свою собеседницу.

Прежде чем та успела что-то ответить, охотница исчезла. Афина со вздохом последовала за сестрой на просторную поляну, заполненную воинами Ареса. Монстры явно пребывали в смятении. Командиры кричали и ругались, пытаясь придать отряду подобие боевого порядка. Когда они наконец двинулись дальше, Артемида указала на ряд деревьев, росших не более чем в тридцати локтях от их фланга.

— Смотри!

Из-за деревьев выскочил огромный лось и, опустив рога, врезался прямо в строй лучников. Подняв над землей четверых, он тряхнул головой, отчего куски мертвых тел разлетелись в разные стороны. Гигант замычал и вновь приготовился напасть, но уцелевшие лучники уже зарядили свое оружие. Десяток стрел одновременно зазвенели в воздухе и, вонзившись в грудь прекрасного зверя, вспыхнули мощным пламенем. Лось покачнулся, упал на колени и умер.

Но прежде чем его могучее тело коснулось земли, на поляну со всех сторон устремились стаи волков. Ворвавшись в самую гущу воинов, хищники не давали им возможности перезарядить лук. Клыки вонзались в гнилую плоть, крошили голые кости. Однако чудовищный грохот и треск ломающихся деревьев возвестили о новой угрозе.

— Циклопы, до чего же их много, — заметила Афина, предостерегающе коснувшись руки сестры. — Они опасны даже для моего Кратоса. Волки не смогут противостоять им.

— Им и не придется.

Впереди шли с десяток циклопов, ударами мощных дубин сшибая деревья. Самый большой решил первым атаковать волков, но не успел пройти и половины пути, как вдруг замер, глаз его закатился, и монстр рухнул ничком.

— Зубы и рога — не самое смертоносное оружие в моей вотчине, — произнесла Артемида с мрачным удовлетворением в голосе. — Змея может уложить даже циклопа.

— Воистину.

Пока остальные чудовища, видя, что их вожак мертв, в нерешительности топтались на месте, небо наполнилось грозными криками орлов. Камнем упав сверху, золотые хищники длинными когтями вцепились циклопам в глаза, а кривыми клювами принялись рвать в клочья их морды. Через секунду орлов уже и след простыл.

— Теперь прогоним их, — сказала Артемида и указала на трех здоровенных медведей, вперевалку подбиравшихся к поляне.

И пока волки гнались за живыми мертвецами, медведи набросились на оставшихся циклопов. Страх овладел войском Ареса, существа пустились в бегство, преследуемые свирепыми волками, медведями, орлами и змеями, которые в едином порыве теснили их к Длинным стенам.

— Артемида, сестра моя, — начала Афина. — Ты держишь слово. Моим афинянам теперь стоит…

— Тсс, — предостерегла Артемида и взмахом руки сотворила лук, уже натянутый и готовый выпустить золотую стрелу. — Прячься.

— Прятаться от чего? — нахмурилась Афина.

В тот же миг небеса разверзлись, и на землю ступил Арес. Казалось, пламя его волос готово спалить облака.

Афина подумала, что интуиция сестры так же верна, как и ее рука, и решила последовать совету Артемиды. Грациозно взмахнув дланью, она окружила себя облаком тумана. Когда он рассеялся, никого на месте Афины уже не было.

Арес едва ли заметил что-либо. Нахмурившись, он склонился над испуганной толпой, в которую превратилось его войско.

— Да что с вами такое? — прогремел он так, что затряслась земля.

Затем наклонился и одной гигантской рукой сгреб в кулак медведей, волков и лосей.

— Животные? Жалкие твари гонят вас, как скотину? Сейчас я покажу, как следует поступать с животными! — сказал бог и начал сжимать кулак.

— Не смей, — раздался голос Артемиды.

Арес вздрогнул, словно ужаленный. Но в следующий момент его природная воинственность взяла верх.

— Кто дерзнул указывать богу войны, что делать?

Артемида вышла из-под лиственного покрова. Ростом с обычного человека, она держала брата, в десять раз превосходившего ее ростом, на прицеле своего натянутого до предела лука.

— Аккуратно, очень аккуратно верни моих зверей на землю, брат.

— С чего бы это? — Арес фыркнул, глядя сверху вниз.

— Моя рука уже не так верна, как раньше, — спокойно отозвалась Артемида. — Как же будет неловко объясняться перед отцом, почему мои пальцы соскользнули именно тогда, когда стрела по чистой случайности была направлена тебе в лицо.

— Ты не осмелишься. Слово Зевса запрещает…

— Убийство, — закончила за него Артемида. — Однако стрела, выпущенная под таким углом, доставит тебе лишь некоторое неудобство. Вряд ли ты ослепнешь на один глаз дольше, чем лет на десять — двадцать.

— Ты пойдешь против меня, чтобы помочь этой лживой сучке Афине?

— Чтобы защитить свои владения и тех, кто в них живет, — ответила Артемида, не спуская ясного взора с брата. — Опусти на землю моих животных и иди своей дорогой.

— Ты не причинишь мне вреда. Не имеешь права. Пока я угрожаю только смертным. — С этими слонами Арес сжал кулак так сильно, что между пальцев показалась кровь. — А я могу раздавить любую из этих лесных тварей, и ты мне ничего не сделаешь.

— Ты поднял руку на моих питомцев, — проговорила Артемида, опуская лук. — Смотри же, как я отплачу тебе тем же.

С этими словами она быстрее молнии выпустила стрелу, затем другую, третью. Целый поток стрел хлынул в разные стороны, и казалось, что поляна затянулась золотистой дымкой, которая звенела и жужжала, как потревоженное осиное гнездо.

Всего мгновение спустя Артемида опустила лук и взглянула снизу вверх на Ареса.

— Итак?

Бог войны посмотрел на свое войско: все, чье сердце билось еще секунду назад, теперь лежали на поляне замертво, нежить была изуродована до неузнаваемости. Волки, медведи и лоси стояли нетронутые. Повисла тишина которую нарушал лишь далекий насмешливый крик орла.

— Возможно, я поторопился, — наконец произнес Арес.

— Возможно.

— А если моя армия уйдет из твоих лесов?

— Тогда ни у меня, ни у моих животных не будет причин нападать на твое войско.

— Договорились.

— Да, — кивнула богиня-охотница. — Договорились.

Афина, которая затаилась под сенью деревьев, разочарованно вздохнула и покачала головой. Она очень не любила, когда члены семьи мирились между собой, пусть даже малейшей провокации было достаточно, чтобы снова поссорить Ареса с Артемидой. И все же сестра кое в чем успела ей помочь: эта стычка в лесу, должно быть, отвлекла часть вражеских сил от Длинных стен и позволила Кратосу добраться до города. Конечно, истребление монстров — дело благородное, не говоря уже о том, что приятное, но оно ни к чему не могло его привести.

Богиня-воительница глубоко вздохнула, наслаждаясь ароматом хвои и запахами трав, затем закрыла глаза и погрузилась в легкий транс, который позволял ей заглянуть в будущее. Однако увиденное заставило ее ахнуть и распахнуть глаза. Взяв себя в руки, Афина осознала, что, даже с такими союзниками, как Артемида и могущественный владыка морей Посейдон, в борьбе с богом войны ее ждет поражение.

Арес стал чересчур силен. Но что гораздо хуже, он вконец обезумел, и от его деяний обратятся в прах Олимпийские столпы. А у нее связаны руки, потому что Зевс никогда не отменит своего распоряжения. Афина понимала, что пока весь Олимп, включая самого Громовержца, повязан его словом, Арес и не подумает повиноваться.

Тщеславие и помешательство — смертельная смесь. Поэтому если она не может убить Ареса, то Кратос просто обязан это сделать за нее. Но каким образом? Как смертному сокрушить небожителя? Необходимо, чтобы спартанец поговорил с оракулом — это единственный способ найти решение, ибо оракул обладает знанием, скрытым даже от богов, и может поделиться им с Кратосом. Афина надеялась, что этого будет достаточно.

Покончив с раздумьями, она в мгновение ока перенеслась на Олимп. Миновав свои покои, богиня направилась в зал Вечности. Если Кратосу надлежит отыскать оракула, необходимо, чтобы он получил еще один могущественный дар.

Несколько шагов по холлу, и перед Афиной предстал сводчатый проход, задрапированный прозрачным душистым тюлем. Она решительно вступила в царство наслаждения, где все убранство дышало соблазном и чувственностью. Висевшие повсюду бронзовые, медные и серебряные зеркала отражали облик богини-воительницы даже более лестным образом, чем любимое зеркало в ее собственных покоях. В бассейне с сиреневой водой, тянувшемся вдоль низкой кровати, она видела себя с другого ракурса.

— Добро пожаловать, Афина, — раздался мягкий, чувственный голос, нежный и зовущий, как любовная ласка.

— Госпожа Афродита. — Афина повернулась вправо и низко поклонилась гобелену, который изображал пятьдесят способов соития между богами и людьми.

Где же еще, если не за ним, могла затаиться богиня любви?

Между ними — покровительницей секса и девой-воительницей — всегда были натянутые отношения, к тому же усложненные неочевидностью их родственной связи.

Афродита появилась из гениталий Урана, которые его сын Кронос, оскопив батюшку, выбросил в Средиземное море. Капли крови превратились в фурий — и в этом Афина всегда видела определенный смысл, — а остальное переродилось в самую желанную из богинь. Вышедшая из морской пены, Афродита, таким образом, могла быть причислена к членам семьи только благодаря браку с Гефестом, братом Афины. И с этой точки зрения богиня любви приходилась ей невесткой.

Если же учесть, что Афродита появилась на свет в результате действий Кроноса, отца Зевса, то тогда она получалась сестрой Громовержца, Посейдона и Аида, что подразумеваю совсем другую степень почтения к ее персоне.

Наконец, то, что она происходила из члена Урана, дедушки Зевса, делало ее тетей верховного бога.

Сама Афродита отказывалась вникать в генеалогические сложности, а Афина, со своей стороны, старалась по возможности избегать встреч с богиней похоти. Уж очень они были разные.

Гобелен бесконечного соития колыхнулся, и из-за него покаталась Афродита. Она словно согревала комнату своей красотой, да и весь Олимп как будто наполнился мягким чувственным зноем.

— Судя no тону, твой визит не случаен, но к моим прямым обязанностям он не имеет отношения, — сказала Афродита.

Афина кивнула.

— Я принесла печальные вести.

— Неужели тебе настолько приятно будет сообщить их мне, что ты не могла послать Гермеса? — удивилась богиня любви, опускаясь на невероятно мягкое ложе и принимая томную позу. — Гермес… Он был здесь недавно… и ничего не сказал.

— Возможно, его что-то отвлекло, — предположила Афина, для которой не было секрета в том, что объединяет Афродиту и посланника богов.

Гермес часто посещал ее покои, и все знали, что развлекал он ее не только новостями.

— Допускаешь, что простые плотские удовольствия могли отвлечь его от обязанностей?

— Я ничего не допускаю, — невинно ответила Афина. — Но та молодая пара, которую ты с таким удовольствием обучала…

— Из Микен?

«Почему бы и нет?» — подумала Афина.

Она не имела в виду никого конкретно, лишь знала, что Афродита всегда печется о тысячах и тысячах влюбленных.

— Ходят слухи, что они очень раздосадовали своими утехами Медузу, — произнесла она, рассудив, что слух, только что ею придуманный, не перестает от этого быть слухом. — И та вроде бы поклялась обратить в камень не только их, но вообще всех твоих последователей, а может быть, даже и твой олимпийский облик.

— Не думаю, что Медуза представляет угрозу, — пренебрежительно махнула рукой Афродита. — Она всего лишь злая старая ведьма.

— Не ведьма, а горгона, — поправила Афина. — У нее может возникнуть желание уничтожить всех, кто встал на твой… путь наслаждений.

— Ты до сих пор сердита на нее, — заметила Афродита насмешливо. — Так и не простила ее за встречи с Посейдоном в твоем карфагенском храме?

— Похождения моего дяди меня не интересуют.

— Не интересуют? Возможно. Но зато какая была неожиданность. — Афродита даже не попыталась скрыть усмешку. — О, если бы ты только знала, сколько раз и в скольких местах мы с ним…

— Речь о Медузе, — перебила ее Афина, сделав такой жест, будто отрубила мечом предыдущую ветвь разговора. — Она может быть очень опасна для твоих почитателей.

— Зачем ей это? Она, как и ее сестры, ограничена в возможностях.

— Да, их круг общения ограничен слепыми. Один неосторожный взгляд — и любимый превратится в камень. И это продолжается веками. Так долго тлевший гнев теперь готов поглотить Медузу, ведь она во всем винит тебя.

— Я поговорю с ней. Мы сможем…

— Постой, Афродита. Есть еще кое-что. Медуза способна навредить тебе, уж очень она зла. Ведь ты потеряла многих почитателей за последнее время.

И снова расчет Афины оказался верен. Война всегда приносит потрясения и смерть. В своем городе она лишилась сотен прихожан за один день; можно предположить, что Афродита понесла подобные же потери, пусть и по вине Ареса, а не Медузы.

— Но она не пойдет на это, не посмеет. Иначе Зевс сурово накажет ее.

— Вряд ли ты порадуешься этому наказанию, будучи навечно заточена в преисподней.

Богиня любви в раздумье ходила по комнате. Афина не обращала на нее внимания, увлекшись своим отражением в бесконечном ряду зеркал. Афродита с любовником смотрелись бы здесь неплохо. У Афины не было любовника, но ей хватило и вида собственной персоны, чтобы оценить всю прелесть этих покоев.

— Я не могу убить Медузу, ты тоже. Зевс запретил подобные дрязги.

Афина чуть не рассмеялась, услышав, что Афродита называет дрязгами предложение убить другого небожителя.

— Это так, но никто не сказал, что смертный не может убить горгону.

— Такого никогда не бывало.

— Но это не значит, что такое в принципе невозможно. Нужен лишь подходящий исполнитель.

Афродита покачала головой.

— Нет-нет, это неправильно. Медуза не должна умереть насильственной смертью. Мы и так сможем уладить наши разногласия, каковы бы они ни были с ее точки зрения.

— Медуза завидует твоей красоте, — сказала Афина. — Она жаждет любовника, хотя бы такого, которого ты примешь не более чем на одну ночь. Она считает, — добавила богиня тише, — что ты украла у нее Гермеса.

Афродита залилась смехом.

— Гермес спит, где ему вздумается, — заметила она с легкой улыбкой. — Здесь ему всегда рады, однако я не могу представить его в постели с Медузой, даже с завязанными глазами.

— Гермеса вдохновляет красота, а уродство, конечно же, оскорбляет его чувства. Но Медуза в его природных склонностях винит тебя.

— Как она может требовать, чтобы он пошел против природы? — недоумевала Афродита. — Так в мир, где должна царить только любовь, проникает зло.

— Такова ее зависть, такова ее ненависть.

Афина заметила, что ее собеседница выпрямилась, что говорило о принятом решении.

— Не могу примириться с мыслью, что горгона представляет опасность для Гермеса.

— А мне нестерпимо осознавать, что Медуза строит козни против тебя, дорогая Афродита. Вот что мы можем сделать…

Вскоре Афина покинула покои Афродиты, уверенная, что теперь у Кратоса будет возможность закалить характер и отточить навыки до совершенства перед последней схваткой с Аресом. Главное, чтобы он добрался до оракула и узнал секрет, который позволит ему убить бога.

Глава восьмая

Взобравшись на гору трупов, Кратос наблюдал, как подходят к концу работы по восстановлению стены. Строители укрепили ее массивными поперечинами и вкопали глубоко в землю ряд опорных столбов. Ремонт был выполнен грубо, на скорую руку, но, по крайней мере, теперь приспешникам Ареса не удастся так просто проникнуть за Длинные стены. Убедившись, что можно больше не опасаться лучников-мертвецов, Кратос решил поспешить в город. Он спрыгнул на дорогу и, не сказав никому ни слова, побежал по направлению к Афинам.

На город опустилась ночь. Отовсюду поднимались многочисленные столбы дыма, пронизанные сполохами пожаров. Сквозь пелену Кратос то и дело замечал фигуру самого Ареса, которая возвышалась над Акрополем подобно горе. Вот, оказывается, кто разбрасывал наугад по всему городу огромные снаряды греческого огня!

Дорога стала заполняться беженцами. Они хватали самое ценное и, пока есть возможность, устремлялись прочь из города, предоставляя воинам самим защищать и укреплять его. С каждой стадией толпа становилась все плотнее — она могла бы задержать спартанца, если бы он попросту не прорубал себе путь клинками Хаоса. Отсеченные части тел летели направо и налево, и любой, кто это видел, предпочитал уступить дорогу.

Кратос ни секунды не печалился об этих несчастных — он здесь не затем, чтобы спасать мирное население, да и клинки Хаоса напитывались с равным успехом кровью как врагов, так и невинных людей. Каждое убийство придавало ему сил, и быстрее, чем сейчас, он бежал бы, только если бы на нем были крылатые сандалии самого Гермеса.

Ближе к разрушенным городским воротам черный дым приобрел тот самый неприятный запах, память о котором навсегда поселилась в мозгу Кратоса, — запах сгоревших трупов. Сколько раз после сражения у него не было возможности выкопать могилы для всех, убитых всегда оказывалось больше, чем лопат и тех, кто мог держать их в руках. И Кратос приказывал сложить тела вместе и поджечь. Погребальный костер становился братской могилой для сотен, и так продолжалось годами.

Городские ворота лежали в руинах. Через обломки пробиралась небольшая группа горожан, как вдруг их настиг Аресов огонь. Вскоре их ужасные крики стихли. И только караульный дом стоял нетронутый, качалось, что он заброшен. Однако, когда Кратос проходил мимо, его окликнули из темного окна:

— Эй ты! Стой!

Голос был слабый и хриплый. Обернувшись, спартанец увидел перед собой тощего согбенного человека, который, казалось, едва держался на ногах под грузом доспехов.

— Назови свое… Уф, что ты тут делаешь?

— Ищу афинского оракула, старик.

— Оракула? — Пожилой караульный близоруко сощурился. — А зачем?

— Где она? — спросил Кратос, теряя остатки терпения.

— Она живет в комнате в Парфеноне, на восточной стороне Акрополя, но… — Старик горестно покачал головой. — Там все в огне, все пылает. Оракула, скорее всего, уже нет в живых. С тех пор как началась война, никто ее не видел. А знаешь, как-то раз она предсказала мне будущее. Давно это было! Пришлось пожертвовать ей…

Кратос с трудом переборол внезапное желание снести голову старому дураку.

— Как добраться до Акрополя? — буркнул он.

— Здесь ты не пройдешь.

— Что?

— У меня приказ от начальника гарнизона. Я получил его как раз перед тем, как в ворота попал огненный снаряд и они рухнули. Велено никого не пропускать ни через них, ни через то, что от них останется. Вот так! — Караульный сжимал в дрожащей руке кинжал. — И вообще, зачем тебе туда идти? Там полным-полно живых мертвецов, там бродят циклопы и еще кто похуже. И я своими глазами видел Минотавра!

Кратос покачал головой, вспомнив о битве за Длинные стены. Пустая трата времени! Войско Ареса уже в городе.

Он оставил старика бормотать себе под нос и углубился в паутину темных улиц, освещенных лишь сполохами далеких пожаров.

Кратос бежал по сумеречному городу, на ходу расправляясь с бесчисленными воинами Ареса и даже не замедляя шага. Клинки Хаоса со зловещим свистом как сквозь масло проходили сквозь тела мертвых легионеров, разрубая их на куски. Лучники-покойники пускали ему вслед горящие стрелы, но ни одна не оставила даже царапины. Он ловко уворачивался от разъяренных циклопов и разгонял привидений одним взмахом руки.

Он проклинал себя за глупость. Все было зря. Бессмысленным оказалось и сражение у Длинных стен. Орды бога войны атаковали их вовсе не ради того, чтобы проникнуть в город, а просто потому, что там находились люди. Убийство — вот в чем смысл существования Аресовых легионов. И если бы афиняне вздумали разбить лагерь в Пирее, то эта мерзость двинулась бы туда. Проникнуть за Длинные стены никогда не было их целью. Кратос сам видел, как нечисть появлялась прямо из-под земли, как будто врата самой преисподней отверзлись, чтобы выпустить своих исчадий на улицы Афин. И ругал себя за то, что не учел нечеловеческой природы своих противников.

Он больше не тратил на них времени. Зачем? Расправляясь с монстрами, он не защитит Афины и их жителей — войско Ареса уничтожить невозможно. Каждую тварь, которую прикончил спартанец, бог войны мог воскресить в любой момент, в любом месте. Единственная польза от этих убийств заключалась в том, что они питали энергией клинки Хаоса, энергией, в которой Кратос не нуждался. К черту схватки! Главное — отыскать оракула, узнать секрет и выполнить миссию.

Как и следовало поступить с самого начала.

Из-за угла послышались фырканье, и рычание, и голоса мужчин, которые кричали словно дети. Затем оттуда в крайнем ужасе, побросав щиты и оружие, выбежали два афинских воина.

— Уноси ноги! Они сейчас будут здесь! — завопили дезертиры, заметив Кратоса.

Мгновение спустя он увидел того, кто так напугал афинян: грозное существо с головой и копытами огромного быка и телом человека.

Минотавр, чудовище с острова Крит, якобы убитое Тесеем. Кратос усмехнулся. И почему он не удивлен, обнаружив Минотавра живым?

Тесей был афинянином!

Минотавр держал в руках громадный лабрис, двусторонний критский топор, одно только лезвие которого было величиной с человека и раза в два тяжелее. Могучий зверь поднял оружие высоко над головой и с неимоверной силой швырнул его в сгущающийся мрак.

Один из воинов, опасливо оглянувшись, заметил летящий в него лабрис и увернулся, а второй не успел. Топор отсек ему голову и полетел дальше, крутясь с той же скоростью, прямо в лицо Кратосу.

Спартанец дождался нужного момента и шагнул вперед, чтобы поймать лабрис не за окровавленное лезвие, а за рукоять. Для обычного человека удар был бы смертелен. Кратос даже не моргнул.

— Беги! — кричал оставшийся в живых афинянин, проносясь мимо. — Надо бежать!

— Спартанцы бегут навстречу врагу, — презрительно отозвался Кратос.

Минотавр фыркнул, опустил свои раскидистые рога и пошел в наступление.

— Хочешь заполучить его обратно? — спросил Кратос, подбросив топор и снова поймав, а затем запустил его в монстра.

Минотавр резко остановился, зарычал и попытался повторить ловкий трюк противника, но это оказалось сложнее, чем выглядело. Он ошибся на полшага, и клинок отсек ему сначала руку, затем нос, затем раскроил череп и исчез в дымной мгле.

Наполовину обезглавленный труп все еще стоял, покачиваясь. Кратос поднял с земли отрубленную голову афинянина и швырнул ее как камень в Минотавра. Получив удар в грудь, огромное чудовище рухнуло навзничь.

Кратос усмехнулся, поглядев на мертвого воина, а проходя мимо трупа Минотавра, покачал головой и презрительно фыркнул.

Тесей. Тот еще герой! Только афиняне могут назвать героем человека, убившего такую жалкую скотину. Все-таки хорошо, что Кратос здесь не для того, чтобы спасать их. Он на дух не переносил афинян.

Однако еще даже не зайдя за угол, Кратос понял, что ошибся: Минотавр был далеко не единственным в своем роде. Навстречу спартанцу, громко стуча копытами, с топорами наперевес устремились еще три высоченных человека-быка. Не замедляя шага, он нехотя потянулся за клинками Хаоса. Еще одна бессмысленная задержка. Надо было уходить с улиц.

Минотавры выстроились в шеренгу, чтобы преградить ему путь, но Кратос мчался стремительнее бегового скакуна, что и дало ему необходимую инерцию. Оказавшись в десяти локтях от чудовищ, он кинул вверх клинок, и тот зацепился за ограду нижнего балкона Когда цепь натянулась, спартанца резко подняло в воздух, прямо над головами изумленных минотавров. Второй клинок Кратос забросил на балкон, который находился этажом выше, и вскоре таким образом добрался до крыши.

Оттуда был прекрасно виден не только Парфенон, но и простиравшийся до неба силуэт бога войны, который по-прежнему забрасывал город пригоршнями жидкого огня.

Передышка оказалась недолгой. Уже через минуту Аресовы монстры снова обнаружили Кратоса. Над крышей кружила стая гарпий, из близлежащих домов выплыли привидения, а когда по стенам начали карабкаться минотавры и циклопы, здание заходило ходуном.

— Арес! — рявкнул Кратос, потрясая раскаленными клинками Хаоса.

Бог войны обратил в его сторону глаза, пылающие как две кровавые луны. Скрытые за огненной бородой, губы сложились в жестокую усмешку. Он поднял окутанную огнем руку так высоко, что мог бы спалить облака, и запустил в спартанца горящий снаряд размером больше, чем дом, на крыше которого тот стоял. Огненный шар приближался с катастрофической скоростью, но Кратос успел подумать, что, пожалуй, привлекать внимание бога войны было несколько самонадеянно.

Одним мощным прыжком он вырвался из толпы врагов, оттолкнулся от стены соседнего, более высокого здания и стремительно полетел через просторную площадь. Врезавшись в большую расколотую колонну, Кратос прильнул к ней на мгновение, чтобы оглянуться на крышу, с которой спрыгнул. Увиденное привело его в замешательство.

Здание превратилось в одну пылающую массу. Гарпии, циклопы и минотавры — все горели, издавая истошные крики, завывая и мыча. Внезапно пришел его черед взреветь от боли — по спине прокатился горящий сгусток. Руки Кратоса разжались, он начал сползать, а потом и вовсе свалился вниз, корчась в муках. Он катался по земле, пытаясь погасить пламя, но против горящей смолы это не помогало.

В него летел еще один снаряд, а площадь заполонили монстры. Превозмогая нескончаемое жжение в спине, стиснув зубы, Кратос бросился бежать. К Парфенону. К храму Афины. Боль еще никогда не останавливала Спартанского Призрака. Он должен найти оракула и узнать, как можно убить бога.

Кратос бежал, когда мог, и убивал, когда приходилось. Спотыкаясь, плутал по улицам, взбирался на крыши и даже забрел в лабиринт подземной канализации, соединяющий бесконечные катакомбы. Нечистоты обжигали нестерпимо, гораздо сильнее, чем он ожидал, однако клеймо Ареса на спине уже саднило меньше. Теперь спартанец чувствовал себя так, будто его кожу высушили и натянули на барабан. Но он по-прежнему мог двигаться и сражаться. Казалось, что прошли дни, прежде чем он наконец отыскал широкую улицу, ведущую от Акрополя к Парфенону. И там его ждало новое препятствие.

Дорогу охраняли кентавры. Дикие и неукротимые, эти гигантские люди-кони славились лютым нравом, о котором Кратос знал не понаслышке. Он и раньше имел дело с этими существами и всегда видел в них грозных противников. Однако их жизнь обычно была коротка. По крайней мере, тех из них, кто вставал на пути у Спартанского Призрака.

Ближайший кентавр заметил его сквозь пелену дыма, с воинственным ржанием встал на дыбы, развернулся и без колебаний бросился в атаку.

Расставив ноги, Кратос ждал, а кентавр, стуча копытами по мостовой, мчался прямо на него. Спартанец осознал, что убежать не удастся — кожа на спине трещала при каждом движении, вызывая нестерпимые муки. В последний момент он отскочил в сторону. Как и все четвероногие, кентавры не умели менять направление движения в момент атаки, однако, в отличие от животных, обладали человеческим туловищем, которое могли поворачивать. Именно это и сделал противник Кратоса. Только мгновенно подставленный клинок спас того от ужасного ранения копьем.

Человек-конь присел на задние ноги, чтобы затормозить и развернуться, но кентавру сложно сделать это быстро. Кратос воспользовался промедлением и набросился на врага сзади. Если бы в этот момент кентавр смог оторвать от земли копыта и лягнуть его, атака бы провалилась.

Клинки Хаоса описали круги, каждый из которых был для кентавра смертельным: правый меч глубоко врезался ему в шею, тогда как левый вспорол бок, отчего на городскую площадь посыпались внутренности.

Поскользнувшись на крови, Кратос потерял равновесие, неловко повалился и какое-то время мог лишь лежать в багровой луже. Затем он заставил себя подняться на ноги и, почувствовав, что силы возвращаются, потянулся, насколько позволяла обожженная кожа на спине. Спартанец огляделся — все так, как он и опасался: Арес переправил в город немалую часть своего войска. И сейчас прямо на Кратоса мчались еще два кентавра.

Один сжимал в мускулистой руке увесистое копье, другой размахивал железной булавой. Когда они набросились на спартанца, тот распластался на земле. Булава пронеслась над его головой, не задев, а копье пронзило предплечье, и только благодаря цепи, прикованной к кости, он не потерял руку. Кратос не замедлил с ответным броском. Если бы он не был ранен, если бы мышцы слушались как прежде, он бы достиг желаемого результата. Но он промахнулся. Кентавр несся мимо — клинки даже не коснулись его. Тогда Кратос, стоя на коленях, словно кающийся грешник, крутанул руками в разные стороны так, что клинки прошелестели над мостовой и отрезали обоим кентаврам по передней ноге. Монстры покатились кубарем, оставляя кровавые следы. Кратос встал и еще одним взмахом клинков снес врагам головы.

Спартанец стряхнул кровь с мечей и огляделся в поисках новых врагов — новых жертв, — но обнаружил лишь пламя и кровопролитие. Пожары снедали город подобно ужасным сорнякам.

Кратос вновь двинулся к Парфенону, с каждым шагом чувствуя себя все сильнее. Клинки Хаоса, отнимая жизнь, питали своего обладателя энергией и залечивали его раны. Только спина по-прежнему ныла, напоминая о безрассудной попытке раздразнить бога. Порой, когда дорога круто поднималась в гору, Кратос опирался на свои мечи, как на посохи. Караульный сказал, что оракул живет в храме напротив Парфенона. Величественное здание теперь было черно от копоти и освещалось лишь сполохами городских пожаров.

Внезапно спартанец услышал нарастающий свист, который ему был слишком хорошо знаком. В мгновение ока он нырнул за какую-то невысокую стену. В следующий миг огненная лава очередного снаряда расплескалась поблизости. Горящие брызги пронеслись над головой, и Кратос поспешил во двор, надеясь укрыться под черепичным карнизом, — еще одного попадания он бы не выдержал. На его счастье, там оказался фонтан, весь заросший тиной. Кратос прыгнул в него и, недолго думая, окунулся в зловонную жижу. Застойная вода пахла хуже гнилой рыбы, однако ему удалось смыть приставшую к коже едкую смолу.

— О боги! — сквозь зубы проговорил спартанец, превозмогая последний приступ боли.

Затем встал, снова готовый сражаться — за честь, за Афину и просто потому, что ничего другого он не умел.

Вернувшись на мощеную улицу, Кратос столкнулся с новыми трудностями. Один за другим на дорогу падали огненные снаряды, и она до самой вершины холма превратилась в сплошную реку пламени. Казалось, что Арес угадал, куда направляется его враг, и отрезал все пути.

Кратос выругался и снова пустился бежать, на сей раз вокруг Акрополя, в надежде обнаружить разрыв в огненном кольце. Вскоре он очутился в относительно спокойном квартале, куда еще не пришли сильные разрушения. Люди испуганно таращились на него из окон, но такого, чтобы на улицах валялись трупы, Кратос не видел. Впрочем, этого ждать недолго — по соседству он встретил отряд живых мертвецов.

Тощие монстры гордо шествовали по дороге, размахивая косами, которые, казалось, с легкостью рассекли бы надвое колонну самого Парфенона. Спартанец заметил, что эти легионеры облачены в доспехи, которые почернели от копоти, но не имели других признаков близкого знакомства с огнем. Эти доспехи защищали живых мертвецов от снарядов Ареса — как раз то, что было нужно Кратосу.

Он побежал быстрей и довольно скоро догнал легионеров, но, видимо, какой-то темный инстинкт возвестил им о приближающейся опасности. Мертвецы резко обернулись, готовые пустить кровь спартанцу своими длинными, неимоверно острыми косами. Кратос парировал первый удар левым клинком — полетели искры, как если бы в костер кинули сосновую лапу, — ловко проскочил мимо атаковавшего и прикрылся им и его доспехами от остальных.

Легионеры обступили спартанца со всех сторон, они совершали все новые выпады, заставив его уйти в глухую оборону. Кроме того, он не хотел попортить доспехи — то единственное, ради чего была затеяна схватка.

Каждый раз, когда их оружие сталкивалось, во все стороны разлетались языки пламени. Дом за спиной у Кратоса загорелся, но тот даже не обратил внимания — он увидел возможность для атаки. Прыгнув вперед, спартанец в этот же момент отпустил клинки Хаоса и ухватился за рукоятку косы, которую держал ближайший к нему мертвец. В следующий миг Кратос почувствовал, как из-за жара, что исходил от горящего дома, его голая израненная спина покрывается волдырями. Как же ему нужны доспехи!

Кратос не вырывал оружие из рук легионера, вместо этого он подставил противника под удары других. Сразу несколько острых кос вонзились в тело чудовища и застряли там на какое-то мгновение. Спартанец выхватил клинки Хаоса. Один смертельный взмах, и головы живых мертвецов слетели с плеч быстрее выпущенных из катапульты камней. Тела продолжали инстинктивно размахивать оружием, но уже вслепую — они стали легкой добычей.

Кратос методично расчленил их, отрезав руки и ноги. Эти сухопарые монстры не шли ни в какое сравнение со спартанцами — чтобы соорудить доспехи для Кратоса, потребовалось бы соединить вместе как минимум трое лат, снятых с мертвецов. Отшвыривая ногой отрубленные части тел, спартанец выбрал наименее поврежденные доспехи, снял их с убитого и приладил к спине; другое, лишь чуть более помятые, закрепил спереди. Конечно, амуниция оставляла желать лучшего, но ведь спартанец собирался защищаться не от армии Ареса, а только от его смертоносного огня.

Передернув плечами, Кратос придал доспехам максимально удобное положение и уже вознамерился было продолжить путь, но вдруг увидел, как в соседний дом заходит еще один легионер.

Хорошо, что спартанец успел надеть доспехи — на него набросились еще два живых мертвеца. И в руках у них были волшебные щиты! Получив отпор, Кратос издал гневный вопль — клинки Хаоса отскочили от щита первого чудовища, и он вынужден был податься назад. Этой мгновенной растерянности оказалось достаточно, чтобы легионеры, держа высоко золоченые щиты, снова кинулись в атаку.

Кратос начал опасаться за свою жизнь. Волшебные щиты не только выдерживали удары клинков Хаоса, но и отнимали у него энергию. Каждый удар лишал его толики сил. Он отступал до тех нор, пока не уперся спиной в шершавую каменную стену. Легионеры разделились, чтобы атаковать с разных углов. С яростным криком спартанец бросился вперед, в промежуток между щитами, и, перекувырнувшись, встал на ноги. Кратос и его противники поменялись местами, теперь он прижимал их к стене.

Ему по-прежнему угрожали два меча из-за щитов, непроницаемых — губительных! — для его собственного волшебного оружия. Спартанец бросил клинки Хаоса, позволив им волочиться по земле, и низко присел. Один из мертвецов уже хотел обрушить на него горящий магией щит, но Кратос, предвидевший это, в последний момент увернулся. Ударившись о землю, щит ослепительно вспыхнул. Тогда спартанец дотянулся и схватил легионера за лодыжку.

Прижатый к стене, мертвец уже не мог отступить, и Кратос, изо всех сил сжав кулак, раскрошил ему кость ноги. Тогда легионер нанес удар копьем. Острие вонзилось спартанцу в предплечье, но неглубоко — цепи клинков Хаоса предохраняли его руки от серьезных повреждений.

Кратос крякнул, выпрямился, перевернул противника вверх тормашками и размозжил ему голову ногой. Но тут сзади с копьем подоспел второй легионер. Спартанец присел, и оружие воткнулось в каменную стену. Вступать в близкий бой с обладателем щита, отнимающего силы, Кратос не желал, поэтому он подобрал щит первого своего противника и запустил его, словно диск, в легионера, пока тот пытался вынуть копье из стены.

Щит перерезал мертвецу обе ноги — он рухнул на землю рядом со своим приятелем. Кратос несколько раз ударил его кулаком по затылку, пока голова не разлетелась на мелкие кусочки.

Отшвырнув ногой волшебные щиты, спартанец уже собрался идти дальше, но крики, доносившиеся из дома, заставили его заглянуть в открытую дверь. Там, прижавшись друг к другу, стояли мужчина и женщина, а на них надвигался живой мертвец с двумя ножами наперевес, позвякивал ими, явно получая удовольствие от ужаса жертв.

Кратос громко стукнул рукояткой меча по дверному косяку. Легионер оглянулся, потом опять посмотрел на афинян. Обернувшись к Спартанскому Призраку во второй раз, успел лишь заметить клинки Хаоса, которые в следующий миг рассекли его от шеи до копчика.

Спартанец отступил на шаг, и куски тела упали на пол.

— Воистину, боги любят нас! — воскликнул мужчина. — Ты принес спасение!

— Вы не спасены, всего лишь получили небольшую отсрочку. — Кратос уже хотел уйти, но почему-то добавил: — Лучше потратьте силы на то, чтобы бежать отсюда.

— Мы платили дань Афродите, — объяснила женщина, показывая небольшую резную шкатулку, наполненную пузырьками с ароматическими маслами.

— Не время. Лучше бы вы защищали город.

— Всегда есть время для подношения, — ответила она, глядя на мужа, который был ремесленником, а не воином.

— У вас — возможно, — пробурчал Кратос и вышел вон.

Но не успела его нога коснуться мостовой, как Афины исчезли. Мир вокруг засверкал тысячей искр, и Кратос почувствовал, будто поднимается в небо.

Яркий свет уступил место величественным, неземным очертаниям Олимпа, и навстречу ему из этого великолепия вышла женщина, чье абсолютное совершенство поразило его так, как еще не удавалось ни одному врагу.

Не в силах произнести ни слова, Кратос откашлялся.

— Госпожа Афродита!

— Здравствуй, спартанец. Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты спас моих учеников.

— Моя богиня, — с трудом выговорил Кратос, склонив голову. — Служить тебе — великая честь. — Он снова кашлянул. — Все, что прикажешь.

— Кратос, — нежный голос Афродиты был сродни любовной ласке, — Зора и Лора рассказывали о твоих способностях.

— Зора и Лора? — Спартанец удивленно посмотрел на нее. — Близнецы… Они общаются с тобой?

— Не так часто, как следовало бы, — промурлыкала богиня любви. — Но, думаю, каждый родитель может пожаловаться на это.

— Так ты их мать?

Это разом объясняло многое, и Кратос не нашел, что еще сказать. Но Афродита нежно провела изящным пальцем по его губам в знак того, что любые слова излишни.

— Афина попросила одарить тебя чем-нибудь, что помогло бы в твоей миссии.

— Единственное, что мне нужно, чтобы закончить дело, — это свобода.

Смех богини звучал, как хор серебряных колокольчиков.

— То, что тебе действительно нужно, спартанец, так это научиться быть благодарным за все, чем боги решили одарить тебя. — Афродита нежно прикоснулась к его щеке, но пальцы были холодны. — У меня есть задание для такого храбреца.

— Но мне уже поручили…

— Ты должен уничтожить главную из горгон.

— Но почему ее? — нахмурился Кратос. — И почему теперь?

— Ты так восхитителен, — мягко отозвалась богиня, — что я не стану наказывать тебя за дерзкие вопросы. Но только в этот раз. Убей Медузу и принеси мне ее голову. Мой дар тебе — это сила горгон, способность обращать людей в камень!

Сказав это, Афродита взмахнула рукой и унеслась на спокойный Олимп.

Кратос пытался что-то сказать, но было нечем дышать, пытался что-то разглядеть, но вокруг царила кромешная тьма. Даже пошевелиться он не мог, потому что не понимал, то ли этот безумный хаос кружится в его сознании, то ли наяву. А может, и то и другое.

Он обнаружил себя скрючившимся в холодной темноте, где слышалось лишь змеиное шипение.

Спартанец выпрямился. Чем быстрее он исполнит волю Афродиты, желающей горгоне смерти, тем скорее ему удастся вернуться в Афины и найти оракула.

Повсюду во мраке скользили змеи. Кратос прошлепал наугад пару шагов по воде, которая доходила ему до лодыжки, и нащупал скользкую каменную стену. Он стоял некоторое время, приложив ухо к стене, в надежде уловить какую-нибудь дрожь.

Кратос вздохнул. А чего он, собственно, ожидал? Что Афродита шевельнет пальцем и заставит Медузу появиться прямо перед ним?

Когда глаза привыкли к темноте, он осмотрелся. Богиня перенесла его в место пересечения трех низких туннелей, вырубленных в скале. Ни в одном из туннелей не было светильников, различать предметы помогало слабое сияние, исходившее от мха, который цеплялся за неровности стен.

Туннель, ведший прямо, оказался тупиком. Кратос сердито толкнул стену, вставшую у него на пути. Опять потеря времени. А между тем жрица Афины в опасности или того хуже, если Арес добрался до нее. Спартанцу не было бы дела до судьбы оракула, если бы не хранимый ею секрет.

Кратос вспомнил разговоры у костров, которые вели его воины перед сражением: некоторые нечестивцы утверждали, будто людское поклонение необходимо богам так же, как деревьям — солнечный свет. Сможет ли бог существовать без своих почитателей? Судя по тому, как развиваются события в Афинах, спартанцу вскоре предоставится возможность узнать, так ли это.

Ослабнет ли власть Афины? А может, богиня попросту исчезнет? Зевс запретил небожителям убивать друг друга, но, возможно, Арес, который всегда предпочитал хитрости грубую силу, теперь изменил тактику и нашел способ обойти этот указ. И хотя жестокой осадой Афин бог войны явно отыгрывается за прошлые обиды, у него может быть и другой план. Уничтожая горожан, он лишает Афину почитателей. Убив многих, заставит оставшихся бросить свою покровительницу и подчиниться другому богу — а кто подходит на эту роль лучше, чем он, победоносный Арес?

В изменчивом мире демонстрация силы всегда привлекала людей в храмы бога войны. Кратос и сам не раз использовал этот прием, он был чуть ли не земным воплощением Аресовой власти, а его воины верили, что бог, утративший почитателей, просто сгинет, словно туман с восходом солнца. И если Афину ждет такая участь, то надежда Кратоса отомстить бывшему хозяину испарится вместе с ней. И кошмары будут преследовать его до тех пор, пока не сведут с ума.

Еще несколько ударов в стену показали, что она выстоит даже против недюжинной силы спартанца. Он пошел обратно, но не успел дойти до развилки, на которой его оставила Афродита, как вдруг по воде прокатилась зловещая рябь. Кратосу пришлось согнуться в три погибели, чтобы достать из-за спины клинки Хаоса. Наконец он выставил их перед собой — как раз вовремя.

Из темных вод, сверкнув клыками, выскочила огромная змея — ее голова была больше, чем его кулак. Яд, стекавший с зубов, дымился во мраке, а вода в том месте, куда он канал, закипала. Кратос защитился одним мечом, а другим ударил в ответ — и голова вместе с обрубком шеи взмыла в воздух. Змеиное тело забилось в конвульсии, но отсеченная голова продолжала атаковать, злобно сверкая черными глазами. Тогда Кратос вонзил в нее оба клинка и не вынимал до тех пор, пока эта мерзость не сдохла.

Взглянув вперед, спартанец заметил еще несколько змей. Они приближались, держась под самой поверхностью темной воды, и деваться от них было некуда. Одна тварь впилась зубами ему в наголенник, явно надеясь прокусить толстую бронзу. Кратос решил не испытывать судьбу и ударом клинка раскроил хрупкий череп, однако зубы вместе с костью челюсти так и остались у него на доспехах. Вода вокруг забурлила от кишевших там змей, им не было числа. Кратос принялся с остервенением молотить мечами, создавая перед собой смертельный щит, и двинулся к развилке. Вскоре вода, смешавшись со змеиной кровью, покрылась багровой пеной, и все стихло. Слышалось лишь тихое журчание капель, стекавших по стене.

Кратос посмотрел в воду и заметил какое-то движение, но это были не змеи. Он топнул, желая раздавить того, кто бы там ни находился, но вдруг нога провалилась в какое-то углубление. Не понимая, что происходит, спартанец проделал то же самое второй ногой и нащупал еще одно углубление. Он замер, прислушиваясь к ощущениям, а когда двинулся вперед, почувствовал легкую вибрацию, которая, поднимаясь по его телу, заставляла дрожать цепи на запястьях.

Спартанца заинтриговал светящийся мох, который рос на стенах. Когда он вынимал ногу из углубления, мох гас. Стоило вернуть стопу на место, как он загорался снова.

Кратос протянул руку к ближайшему кусту, но мох, извиваясь, словно змея, увернулся от пальцев. Спартанец тихонько зарычал с досады — это был единственный звук, за исключением слабого журчания воды.

В конце концов, кроме мха, здесь не было ничего примечательного. Кратос наугад ткнул пальцем, и на этот раз мох не увернулся, а беспокойно зашевелился вокруг того места, на которое приходился нажим. А вот это уже интересно… Кратос нажал посильнее — на этот раз ничего не произошло.

Тогда он выбрался из углублений, заставив мох погаснуть, и пошлепал в конец туннеля, но наткнулся лишь на очередную глухую стену. Дальнейшие поиски показали, что выхода из системы подземных туннелей действительно нет, по крайней мере, Кратос его не нашел. Он потянулся было за клинками Хаоса, но остановился.

— Обе руки. Должно быть что-то, для чего потребуются обе руки.

Спартанец опять вставил ноги в подводные углубления и принялся водить пальцем по стене справа от себя, пока мох снова не закружился вокруг определенной точки. Кратос нажал на нее. Ничего.

Он дотянулся до противоположной стены и повторил те же движения — светящийся зеленым мох сложился в такой же узор, который, однако, располагался значительно выше. Кратос нажал одновременно на обе точки.

— Зевс всемогущий, — прошептал он, с изумлением наблюдая, как часть потолка пошла вниз.

В другой раз он бы отскочил и приготовился обороняться, но теперь оставался на месте до тех нор, пока потолок не опустился участок за участком, превратившись в лестницу, ведущую наверх. Отняв пальцы от стен, спартанец поспешил к ней и вспрыгнул на первую ступень как раз в тот момент, когда лестница начала складываться обратно. Поднявшись наверх, Кратос оказался в помещении, где пол находился в локте над тихо журчавшим ручьем, русло которого было выложено из плотно пригнанных друг к другу камней. Спартанец отряхнулся от воды и кончиком меча содрал с наголенника останки змеи, подивившись ее цепкости.

Впрочем, эти ядовитые водяные твари не шли ни в какое сравнение с той, по чью душу явился Кратос. Ему предстояло не только встретиться с чудовищем, неосторожный взгляд в лицо которому мог превратить его в камень, но и отыскать нужную горгону. Медуза — главная из сестер, но как отличить ее от остальных, не будь у нее на голове короны, а в руках скипетра?

Из сухого коридора, что начинался прямо перед Кратосом, донеслись шаркающие шаги — кто-то приближался. Спартанец выхватил клинки, однако, повинуясь какому-то инстинкту, решил не драться. А вдруг и на сей раз, как и в случае с секретным люком, к победе должна привести смекалка? Кратос отступил назад и почти целиком скрылся в нише с пустыми полками. В стенах комнаты он заметил еще несколько таких же ниш, но там на полках стояли разные предметы. Можно было ожидать, что вошедший захочет что-то отсюда взять, а значит, даже не заглянет в нишу, которая, по его мнению, пуста.

А если нет, то на этот случай у Кратоса есть клинки. И кто бы ни вошел сюда, он найдет быструю и кровавую смерть.

Вошли двое. Первый, горбун, вел старика, у которого на глазах была грязная повязка. Они принялись доставать с полок разные коробки. Горбун нагрузил на слепого вдвое больше, чем взял сам.

— Как ломит спину! — жаловался он. — Возьми одну из моих.

— Я едва стою на ногах, Юрр, но что же делать, давай. Мы не успеем сходить дважды. Если опоздаем, госпожа Медуза накажет обоих.

— Опять, — добавил Юрр. — Каждый день побои, это невыносимо. От них у меня уже гноится спина.

И обременил спутника еще несколькими тяжелыми коробками, а сам взял всего пару легких.

Кратос проводил их взглядом: слепой едва плелся под непомерным грузом, тогда как горбун шагал довольно бодро. Впрочем, спартанцу это было безразлично. Он лишь отметил, что в этом подземелье, очевидно, есть два типа людей: те, кто делает всю работу, и те, кто может видеть. Он принадлежал к последним и был весьма этим доволен.

Кратос последовал за слугами, лишь тихонько хлюпая мокрыми сандалиями и оставляя отметки на светящемся мхе. Надо позаботиться о том, чтобы выйти отсюда, если все получится. Может быть, Афродита просто перенесет его обратно в Афины, но не исключено, что сначала ему придется вернуться туда, откуда он начал свой путь. Необходимо быть всегда готовым к предательству. Особенно со стороны богов.

— Эй ты, гадкий червяк, неси обед! — раздался новый голос из освещенной комнаты прямо по коридору.

Кратос замер в сумраке, вжавшись в стену перед сводчатым проходом. Голос был низким и грубым, как грохот камней в медном кувшине, но по интонациям ему показалось, что принадлежит он женщине.

Если это так, то неосторожный взгляд может навечно обратить Кратоса в каменное изваяние — на потеху горгонам.

— Сию минуту, госпожа Медуза, — ответил зрячий слуга по имени Юрр. — Я принес все, что нужно.

— Ты? — изумился слепой. — Это же я принес…

— Тсс!

— Закройте поганые рты, и за работу! Мы с сестрами с каждой минутой все голоднее. И злее, — добавила Медуза, и в ее тоне появились опасные нотки. — Мне хочется кого-то наказать.

— О нет, — едва слышно захныкал слепой. — Да поразит меня Зевс, прежде чем она прикоснется ко мне еще раз!

— Ты-то хоть ничего не видишь, счастливый сукин сын, — также тихо огрызнулся Юрр. — Эти зеркала, эти проклятые зеркала в ее спальне! Куда ни глянь, везде ее мерзкое отражение.

Послышалось бряканье посуды и треск разжигаемого огня. Кратос решил, что самое время осмотреться, и одним молниеносным взглядом окинул всю кухню. Пока слепой перекладывал какую-то снедь в стоявший на печи котел размером с ванну, Юрр разводил под ним огонь. Похоже, старшая горгона отдавала предпочтение мясу молодого барашка.

Внезапно Кратос понял, что это вовсе не ягнятина, и в животе стало холодно.

Это человеческие младенцы!

Спартанец сжал кулаки, готовый разнести вдребезги кухню, где готовится такая ужасающая пища. Дети. Такие же, как его дочь, его обожаемая дочь…

Он шагнул вперед, но тут же заставил себя вернуться в укрытие и дождаться подходящего момента. Гнев, закипевший в нем при виде людоедства, убедил в том, что горгон надо уничтожить. И пусть снести голову Медузе приказала Афродита — это задание он выполнит с удовольствием!

Вскоре слепой вывалил рагу из младенцев на огромный деревянный поднос и зашаркал через маленькую кухню в направлении темного коридора. Юрр дождался, пока он выйдет, затем на цыпочках подкрался к котлу, схватил половник, зачерпнул бульона и понюхал.

— А этот старый слепой негодник, похоже, учится готовить, — пробормотал Юрр, поднося черпак ко рту.

Но прежде чем он успел отведать тушеных младенцев, огромная рука схватила его за шею и вздернула кверху.

Горбун уронил половник в котел и попытался закричать, но смог издать лишь писк. Он лягался и кусался, однако пепельно-белая кожа казалась тверже бронзы. Через миг он уже стоял лицом к лицу со Спартанским Призраком. Вытаращив глаза, полузадушенный Юрр хрипел.

— Медуза, — прошептал Кратос. — Где она? Просто покажи. Покажи, и я отпущу тебя.

Горбун принялся бешено размахивать руками, показывая, что спальня старшей горгоны находится за первой справа дверью по коридору.

Кратос кивнул и сдавил шею Юрра, таким образом избавив себя от его жалких стонов. Он поднял горе-повара над огромным котлом, где кипело рагу, и, верный своему слову, отпустил.

Спартанец знал, что самым опасным будет первый миг его пребывания в покоях Медузы. Если вместо одного из отражений перед ним окажется настоящая горгона, другого шанса ему не выпадет.

«Фортуна покровительствует смелым», — подумал Кратос и направился к выходу.

В два прыжка он оказался возле спальни Медузы, сразу за спиной у слепого слуги, который, держа поднос в дрожащей руке, другой открывал дверь. Услышав шаги, старик обернулся.

— Юрр?..

Больше он ничего не успел сказать, потому что спартанец схватил поднос и мощным пинком вытолкнул слепого на середину комнаты.

Кратос не сводил глаз с потолка. Юрр не лгал, однако он не сказал и половины правды. Сплошь зеркальными были стены покоев, зеркала от края до края покрывали потолок. В них Кратос увидел, как слепой человек налетел на отвратительную тварь. Прежде чем кто-нибудь из них успел оправиться от неожиданности, змеи, которые росли на голове Медузы вместо волос, дружно набросились на старика. Они впились в его тело так же крепко, как водяная змея — в наголенник спартанца. Пока бедняга корчился в предсмертных судорогах, змеи поднесли его к лицу Медузы. Глядя в зеркала, Кратос почувствовал, что его вот-вот вывернет наизнанку, и решил: медлить больше нельзя.

Три быстрых шага — и он уже за спиной у горгоны, которая, гневно крича, пытается отодрать несчастного раба от своего лица. Когда это наконец удалось и Медуза подняла глаза, она увидела в зеркале собственную смерть. Кратос подпрыгнул и ударом обеих ног повалил чудовище ничком, а миг спустя клинки Хаоса, сверкнув во встречном движении, разрубили Медузе обе лопатки и верхние ребра.

Кратос убрал мечи и запустил руки в рану. Нащупав в скользких внутренностях горгоны хребет, он одним мощным усилием оторвал ее голову от тела. Змеи кусали его, но очень слабо, весь их яд был потрачен на слепого старика.

Спартанец помедлил с минуту, рассматривая в зеркале смертельный взгляд Медузы, ее страшные глаза, ее клыки, ее волосы-змеи.

Снова Кратоса внезапно подхватила невидимая сила и потащила вверх. Из тускло освещенного подземелья он перенесся в ослепительную белизну.

— Ты замечательно справился, мой спартанец.

«Никакой я не твой», — подумал он, но вслух спросил:

— Госпожа Афродита?

Прикрыв свободной рукой глаза от яркого сияния, он с трудом различил прозрачный шелк, соблазнительно прильнувший к божественному телу. Афродита взялась за испустивших дух змей и забрала из рук Кратоса отрубленную голову.

— Госпожа Афродита, теперь я свободен?

— О да. Ты выполнил мое поручение, и осталось лишь вознаградить тебя. — Она протянула ему голову Медузы, предусмотрительно отвернув ее лицо в сторону. — Бери за змей. Вот так. Осторожно, не смотри в глаза. А теперь перекинь ее через плечо тем же движением, каким убираешь в ножны эти громадные мечи, что ты носишь за спиной.

Кратос сделал, как велела богиня, но вдруг почувствовал, что змеи исчезли из его ладоней.

— Что случилось? Куда она пропала?

— Она будет всегда при тебе. Просто скинь руку за спину, и она тут же появится, уже повернутая в нужном направлении и готовая обратить твоего врага в камень.

— Но как это действует?

— Волшебным образом. И вот что еще ты должен знать: Медуза мертва, а значит, не так могущественна.

— Люди не обратятся в камень?

— Еще как обратятся. Но ненадолго.

Кратос смотрел на Афродиту в упор, ожидая полного разъяснения.

— У тебя будет десять секунд. И что бы ты ни делал, не потеряй ее. — Богиня любви внимательно посмотрела на него и добавила: — Когда закончишь, она будет нужна Афине. То ли для щита, то ли для плаща… Впрочем, неважно. Ты уничтожил старшую горгону, и теперь ее сила принадлежит тебе!

В мгновение ока Афродита выросла до небес, и казалось, что она волосами касается луны. Когда богиня снова заговорила, ее голос звенел, как бронзовый колокол.

— Обездвиживай и сокрушай своих врагов взглядом Медузы. Ступай, Кратос. Вперед, во имя Олимпа!

Не успел спартанец открыть рот, как вновь оказался в Афинах. По-прежнему над Акрополем высилась фигура Ареса, который разбрасывал во все стороны горючие снаряды величиной с дом.

Оглядевшись, Кратос сообразил, что вернулся в тот же тихий квартал, из которого Афродита его забрала, — позади Акрополя, вдали от храма Афины, а значит, и от оракула.

Он опустил голову и пустился бежать. Он несся, как лев, преследующий косулю, быстрый, как сокол, неутомимый, как ветер. Вперед! Так много времени потеряно, и на что? На силу, в которой спартанец не нуждался, силу, которая не поможет ни отыскать оракула, ни сокрушить бога войны. Если бы Афродита действительно хотела быть полезной, она бы доставила его прямо к дверям храма Афины и посадила жрицу ему на колени.

Ох уж эти боги, до чего же он устал от их игр. Когда Арес будет повержен — больше никаких олимпийцев с их безумными поручениями.

И больше никаких кошмаров ни во сне, ни наяву. Никогда.

Глава девятая

По склонам Акрополя сползал дым — черная плотная туча, в которой задыхался весь Парфенон и спирало дух у Кратоса. Толстые доспехи, снятые с живых мертвецов, защищали его от убийственного жара и закрывали обожженную Аресом спину, но дышать не помогали. Спартанец вынужден был повернуть назад, чтобы поискать другой путь на вершину.

В ту часть города, где он находился теперь, не попал ни один огненный снаряд, зато здесь уже скопилось немало отрядов Ареса, состоящих из чудовищ всех мастей: минотавров с кентаврами в качестве кавалерии, циклопов вместо тяжелой пехоты, лучников-мертвецов, легионеров, гарпий, привидений… А это еще кто?

Существа были похожи на уродливых женщин, и не просто уродливых: вместо ног длинный змеиный хвост, голову венчает шевелюра из живых змей, а из глаз бьют яркие зеленые лучи. Судя по всему, смерть царицы выгнала всех горгон на битву.

Каждый грек знал, что есть всего три горгоны: Стено, Эвриала и, конечно же, недавно погибшая Медуза. Тем не менее Кратосу встретилось уже с десяток отвратительных созданий, и он не сомневался, что по городу их разгуливает еще больше. Убивая горгон, он бы несколько утолил свой гнев и ненадолго отвлекся от кошмаров, которые постоянно жили в глубинах его сознания. Но это была бы лишь пустая трата времени, так необходимого и спартанцу, и жрице Афины. Впереди ждало окончательное избавление от видений. Нужно найти годный путь к оракулу.

Кратос нырнул в переулок и вскарабкался на бочку с дождевой водой, чтобы оттуда прыгнуть на балкон и, миновав пару этажей, оказаться на крыше.

Афины пылали.

Весь город, за исключением нескольких окрестных кварталов, был охвачен огнем. То тут, то там сквозь дым проступали очертания Длинных стен. Яркие вспышки, время от времени бросавшие отблеск на обнаженное оружие, говорили о том, что афиняне по-прежнему кладут жизни в бессмысленной попытке удержать стену, которая уже не защищала город.

«Впрочем, — рассуждал Кратос, — каждый находит где-нибудь свою смерть. И если, отстаивая не нужный долее рубеж, они чувствуют, что умирают за благородное дело, то кто я такой, чтобы порицать их тщетный героизм? От моих клинков люди гибли и за меньшее».

Кратос медленно шел по крыше, отыскивая путь на вершину холма. Надо было двигаться с осторожностью, чтобы не привлекать внимания гарпий, которые сновали туда-сюда сквозь облака дыма. Старик караульный сказал, что комната жрицы находится в восточной части Парфенона. На склоне Акрополя проглядывали тонкие коричневые линии, похожие на тропинки, но определить, куда они ведут, в дыму было практически невозможно.

Когда спартанец подошел к краю крыши, чтобы осмотреться, возле его уха пропела стрела. Он отпрянул, слушая, как над ним проносятся другие стрелы. Быстро глянув вниз, он обнаружил на ближнем балконе нескольких лучников-мертвецов, которые устроили там наблюдательный пункт. Затем Кратос увидел, как афинянин, едва выйдя на улицу, получил стрелу в живот; та взорвалась, и кишками несчастного забрызгало весь фасад его дома. Лучники прекратили стрельбу только тогда, когда для них не осталось целей.

Стадиях в трех, примерно там, где, но его представлению, поворачивала дорога, ведущая к вершине Акрополя, рванул очередной огненный снаряд. В сознании Кратоса нарисовалась довольно мрачная картина.

Обнаружив, что на приступ идет сам бог войны, почитатели Афины, скорее всего, побежали к Парфенону. Арес же залил огнем весь город и не тронул лишь этот квартал, через который проходит дорога на Акрополь. Естественно, афиняне устремились сюда, как мухи на мед. И тогда он выпустил на улицы монстров.

Кратос понял: бог войны специально направил самую благочестивую и преданную паству Афины в этот небольшой квартал, специально сделал так, чтобы единственный путь к храму богини казался еще и самым безопасным. И афиняне, вместо того чтобы спасаться в сельской местности, где даже Аресовым прихвостням будет нелегко их выследить и убить, соберутся там, где их проще всего уничтожить. Всех разом. Не гоняясь за ними по лесам, не выкуривая из горных пещер. Афинские граждане повели себя в точности как скот, который сам спешит на бойню. Жестокий план, но очень действенный.

Кратос подумал, что на месте Ареса он бы и сам поступил так же.

Внезапно ему пришлось схватиться за голову — казалось, она вот-вот взорвется. Видение пекло его мозг сильнее, чем солнце.

Нет! Не может быть… Те, кого он убил в храме Афины… Виновен! Убийца…

Задыхаясь, Кратос отогнал ужасную картину прочь. Каждый раз это становилось все труднее, но сейчас нельзя сдаваться — это не облегчит путь к Парфенону. И если победить кошмар спартанцу удалось — пусть ненадолго, — то предстояло еще разобраться с чудовищами, которые заполонили ближние улицы с явным намерением преградить ему путь. Да и лучники на балконе вряд ли забыли о нем. Пора двигаться дальше. И побыстрее.

В три прыжка Кратос оказался на краю крыши, с силой оттолкнулся и перелетел на соседнюю. Мертвые лучники не успели выпустить ни единой стрелы. Услышав на бегу мычание минотавра, спартанец понял, что его маневр заметили снизу.

За следующим прыжком последовал град огненных стрел, просвистевших, правда, в отдалении. Кроме того, Кратос увидел, как параллельно ему по улицам скачут кентавры с оседлавшими их живыми мертвецами. Еще один прыжок, еще одна крыша, и к погоне присоединилась стая гарпий. Спартанец перескакивал с дома на дом, приседая и уворачиваясь, но не сбавлял скорости. Там, где расстояние было слишком велико, он пользовался клинками в качестве крюков; там, где одолевали гарпии, он вращал оружием над головой.

Через несколько крыш гарпии отстали, однако крики и мычание внизу приближались. Даже Кратос не мог превысить скорость звука. Когда же он спрыгнул с последнего дома, находившегося в тихом квартале, и снова окунулся в огонь и дым, за ним устремилось еще больше монстров Ареса.

Одному минотавру пришла в голову блестящая мысль: он крикнул всем циклопам, кентаврам и своим рогатым собратьям, чтобы те перестали гоняться за Спартанским Призраком. Вместо этого пусть рушат стены горящих домов, чтобы на его пути не осталось строений.

Борясь с удушающим дымом и обжигающим пламенем, Кратос прыгнул на очередную крышу, но та проломилась под его весом. Он принялся неистово карабкаться по разбитой черепице и поспешил закинуть наверх клинок Хаоса, который нашел прочную зацепку. Только это спасло от неминуемого падения. Кратосу достаточно было глянуть вниз, на бесчисленных врагов всех мастей, чтобы угадать, чем бы оно закончилось.

Он устремился дальше, зная, что каждая следующая крыша будет менее прочной, чем предыдущая. И даже если он ухитрится продержаться наверху вплоть до самого подножия Акрополя, потом все равно придется слезть и либо перебить преследователей, либо умереть вместе с никчемными афинянами. Кратос подумал, что было бы лучше бесславно погибнуть во чреве гидры на кладбище кораблей, чем разделить братскую могилу со злейшими врагами спартанцев.

Он продолжил свой путь вдоль подножия Акрополя, параллельно каменной дороге. Здесь дома были крепче, потому что опирались задней стеной о скалу. Кроме того, Кратос огибал холм по меньшему радиусу, чем его преследователи.

Туда! В просвете между облаками густого дыма прямо перед ним мелькнули широкие дорожные плиты. Кратос припустил с удвоенной энергией, но за три дома до вожделенной дороги черепица под ним раскололась, и все четыре обгорелые стены обрушились. Но что еще хуже, обожженная, покрытая волдырями спина предала его. Корчась от боли, спартанец ослаб и не уберег себя от падения. Когда он поднялся на нош и отряхнулся от обломков, преследователи были уже рядом.

Размахивая мечами, на него накинулись мертвые легионеры, но, встретившись с клинками Хаоса, лишились сначала рук, а потом и голов. Однако уже напирала новая нежить, и Кратос принялся сквозь нее прорубать себе путь, словно мертвецы были землей, он — рудокопом, а его мечи — киркой и лопатой.

Презрительно перешагивая через расчлененные трупы, спартанец вышел на просторный двор, где его встретил еще один отряд легионеров. На этих ушло чуть больше усилий, но вскоре Кратос разделался и с ними, жалея о каждой секунде, потраченной на бессмысленные победы.

У ворот его поджидали новые чудовища. Три циклопа с ревом подняли свои гигантские дубинки, готовые разбрызгать его мозги по всей улице, но пока что Кратоса это не беспокоило. В итоге они промахнулись, проделав огромные дыры в стенах дома, отчего и без того хрупкое строение угрожающе зашаталось. С крыш, окружавших двор, доносился топот — это лучники-мертвецы спешили занять позиции, чтобы потоком горящих стрел отрезать ему путь назад.

Быстрого взгляда через плечо оказалось достаточно, чтобы понять серьезность ситуации: на помощь циклопам явились шесть минотавров и встали так, чтобы закрыть все лазейки.

Они пришли за ним. Все разом.

Кратос видел, что зажат в тиски между лучниками и смешанным отрядом из циклопов и минотавров, и не находил выхода.

Но умирать он не собирался.

— Ну же! — взревел он. — Выходите и принимайте смерть!

Минотавр замахнулся топором. Блокировав удар, Кратос сделал выпад и перерезал подколенное сухожилие одному из циклопов. Монстр захромал и попятился, пропуская вперед двух собратьев.

Кратос увернулся от очередного сокрушительного удара дубиной и ушел в глухую оборону. Минотавры поменяли свои лабрисы на длинные копья, которыми могли орудовать, не мешая циклопам. Они атаковали слаженно, как хорошо обученные, опытные воины, — одно неверное движение, и спартанец стал бы похож на решето.

Единственный смертный против полчища отродий Аида, Кратос перешел в атаку.

— Прочь с дороги, или умрете на месте! — прогремел он и тут же приступил к выполнению своей угрозы.

Проскользнув между циклопами, он вонзил оба меча в грудь ближайшему минотавру. Жизнь человека-быка утекала через клинки, наполняя Кратоса новой силой и мощью. Он хотел полоснуть под коленом еще одного циклопа, но одноглазый монстр оказался на диво проворным: парировал удар гигантской дубиной, затем отбросил ее и сдавил спартанца в стальных объятиях. Кратос слышал, как трещат его ребра; в глазах потемнело.

Циклоп издал победный рев, но тут его единственный глаз покосился на лицо спартанца. Кратос улыбался.

В следующий миг клинки Хаоса вошли с обеих сторон чудовищу в основание шеи и, сложившись в багровую букву V, встретились там, где билось сердце монстра. Кратос отпустил оружие, схватил голову циклопа, в глазу которого застыло изумление, и вместе с обрубком позвоночника швырнул минотаврам на копья.

Когда обезглавленный гигант, вздрогнув, повалился на землю, спартанец соскочил в небольшой зазор между трупом и каменной стеной.

Но как бы проворно ни расправился Кратос с циклопом, минотавры все же успели его окружить. Сделав полный оборот, он насчитал десять быкоголовых монстров — это было чересчур даже для клинков Хаоса. Если он набросится на одного или двух, то остальные без труда зайдут со спины. Кольцо сжималось. Кратос притаился за грузным телом циклопа и скинул руку за спину — в кулаке зашевелились змеи. И когда минотавры устремились к нему со всех сторон, спартанец выставил перед собой мертвую голову Медузы.

Из смертоносных глаз горгоны выстрелил изумрудный поток энергии, обращая недругов в холодный серый известняк. Один минотавр, застигнутый в середине прыжка, повалился на бок, сбив с ног другого. Оба ударились о землю и раскололись, словно глиняные горшки.

Кратос взялся за дело — у него было только десять секунд.

Клинки засверкали в воздухе, кроша статуи на куски. Спартанец запрыгнул на плечи последнему циклопу и принялся топтать окаменевшего монстра; вскоре тот рухнул, погребая под собой двух оставшихся минотавров.

Когда сила Медузы иссякла, каменные осколки вновь обратились в плоть и кровь. Улица напоминала скотобойню.

— Госпожа Афродита, — пробормотал Кратос. — Мне не следовало сомневаться.

— Возможно, когда-нибудь я позволю тебе извиниться, — раздался у самого уха спартанца шепот, в суматохе пожара едва отличимый от легкого ветерка.

Он закинул голову Медузы обратно за спину, убрал клинки Хаоса в ножны и ринулся вперед, будто все силы Аида бежали за ним по пятам.

Впрочем, так оно и было.

Уклоняясь от новых схваток, Кратос карабкался в гору. Выбранный путь к Парфенону оказался не из легких: огонь охватил уже почти весь Акрополь, вершина его пылала как солнце.

— Гелиос! — удивленно воскликнул спартанец. — Ты присоединился к моим врагам?

Если Афина заручилась поддержкой могущественных союзников, то почему бы Аресу не поступить так же? И хотя олимпийские интриги были загадочны и грозили смертью любому замешанному в них человеку, Кратоса это мало волновало. Десять лет назад он поклялся уничтожить всех, кто бы ни встал на его пути мщения, будь то смертный, чудовище или небожитель. Любой, кому дорога жизнь, пусть лучше сойдет с его дороги.

Спартанец свернул в узкую улочку, которая его чем-то привлекла. Внезапно перед ним сгустилось облако тумана. Кратос попытался разогнать его правым мечом, но дымка стала лишь гуще. Тогда он выхватил второй клинок и приготовился к схватке — какой бы враг ни скрывался за пеленой, он будет уничтожен, как и все остальные. Когда туман принял форму тонкой колонны, спартанец рубанул по ней что было сил — меч прошел насквозь, оставив после себя лишь легкое завихрение.

Пока Кратос раздумывал, чем лучше воздействовать на туман: гневом Посейдона или взглядом Медузы, перед ним материализовалась высокая красивая женщина. Вместо одежды на ней была лишь тонкая шерстяная шаль, обернутая вокруг тела в один слой. И если прозрачная ткань по-прежнему напоминала дымку, то сама незнакомка выглядела все более реальной.

Суккуб? Сирена? Какая разница, если теперь она вроде бы предстала перед ним во плоти. Спартанец полоснул так, что будь на месте женщины настоящий человек, его разрезало бы надвое.

— Не бойся, Кратос. — Казалось, она даже ничего не почувствовала. — Я афинский оракул, я помогу тебе сокрушить Ареса. Мое гадание способно открыть тайны, недоступные даже небожителям. Иди на восток, найди мой храм, и я покажу тебе, как убить бога.

— Оракул! Стой! — Кратос уронил мечи и воззрился в пустоту, где только что стояла женщина.

Затем перевел взгляд на вершину холма куда указала жрица. Неясный жест на изменчивом ветру… Как его понять?

Дорога быстро сужалась, но он продолжал карабкаться. Добравшись до середины пути и оглянувшись на Афины, он в смятении покачал головой. Сражение подходило к концу. Преисполненный злорадства, Арес хохотал и изрыгал пламя, подобно вулкану, наблюдая, как его войско хлынуло на улицы.

— Бог войны, — сквозь зубы проговорил Кратос, — я не забыл про тебя. За то, что ты сотворил сегодня ночью, этот город станет твоей могилой!

Центр Афин содрогнулся от землетрясения. Кратосу пришлось расставить ноги, чтобы не упасть. Через небольшой просвет в дыму, струившемся от горящих зданий, он увидел самого Ареса.

Огромный бог перешагнул через Длинные стены и двинулся по мощеной дороге, наступая на тех, кто оказался слишком медлителен. От его рыка сотрясались и небо, и земля. Он наклонился, поймал какого-то воина и щелчком сбросил его с руки, как букашку. Слабые крики несчастного раздались в вышине и замерли, когда он разбился о крышу храма, посвященного Зевсу. Арес же принялся яростно топтать всех, кто попадался ему на глаза.

Он рвал и метал, крушил дома и расшвыривал ногами людей, находившихся на площади. Город всецело зависел от его милости, но разве можно надеяться на милость бога войны? У Ареса не осталось ни сострадания, ни самообладания. Это была страшная ночь для афинян.

Кратос был спартанцем. И он бы ни за что не согласился стать афинянином даже на час.

Повернувшись к Аресу спиной, он двинулся дальше, к Акрополю. От очередного землетрясения рядом обрушилась каменная стена, и не удержавшийся на ногах Кратос вынужден был кувырком спасаться от обломков. Поднявшись, он снова посмотрел на город.

Арес достал меч длиной в десять военных кораблей, поднял его над головой и обрушил с такой силой, что ударной волной уничтожило здания в нескольких кварталах вокруг. Бог войны замахнулся вновь, но для Кратоса это уже не стало неожиданностью — он продолжил свой путь к Парфенону.

— Они идут сюда! Они уже почти здесь! — закричала женщина на крыше ближайшего храма, затем стала спускаться по шаткой лестнице к входной двери.

Один из лучников, преследовавших Кратоса, выпустил огненную стрелу. Женщину пришпилило к деревянному проему, и он загорелся.

Услышав хорошо знакомое хлопанье крыльев, спартанец нагнулся и рванул в сторону, однако на сей раз гарпия выбрала себе другую жертву. Она спикировала к женщине, бежавшей по улице с ребенком на руках, вцепилась в беззащитную ношу и взмыла в воздух. Мать кричала, бросала камни, но тварь была уже высоко. Затем она разжала когти.

— Нет! — в бешенстве возопил Кратос.

Он сделал шаг и вытянул руки, желая спасти ребенка. Но тщетно. Перед глазами возник образ любимой дочери, а затем — кровь. Снова кровь.

Женщина бегала с распростертыми руками, отчаянно пыталась поймать свое дитя, но ребенок упал на крыльцо храма, забрызгав мозгами каменную кладку. Гарпия вновь нырнула к земле, на сей раз за матерью. Несчастная отбивалась от крылатого монстра, пока не споткнулась о разбитую плиту.

Кратос бросился к ним и прыгнул что было сил. С крыла пальцы соскользнули, зато удалось ухватиться за когтистую ногу. Гарпия кричала, пытаясь вырваться, но Кратос, взбешенный смертью ребенка, дернул вниз так резко, что отвратительная тварь шлепнулась на землю всего в двух локтях от места гибели маленького афинянина.

Спартанец перекатился, вскочил на ноги и принялся молотить гарпию кулаком по лицу. Он остановился, только когда от головы чудовища осталась бесформенная масса. Задыхаясь, Кратос схватил труп за тощую шею и отбросил прочь, чтобы проклятая кровь монстра не смешалась с невинной кровью младенца.

— Помоги мне! — крикнула несчастная женщина Кратосу. — Внутри есть потайной ход, там безопасно. Если поможешь, святилище твое!

Увидев, какая участь постигла их сестру, гарпии решили, что женщина станет более легкой добычей, чем спартанский воин, и дружно направились к ней. Но отвращение к тем ужасам, которые творили чудовища, не позволило Кратосу остаться в стороне. Взмахнув клинками Хаоса, он бросился в атаку. Первым ударом лишил гарпию крыла, вторым отсек когтистую ногу, а двойным ударом наотмашь снес ей голову с покатых птичьих плеч.

— Беги, — велел он женщине. — Найди убежище.

Два раза повторять не пришлось. Афинянка пустилась наутек, но тут еще одна гарпия с криком устремилась к ней, как сокол к утке. Кратос подпрыгнул и запустил клинками в чудовище, но до него было слишком далеко. Вспоров грязными когтями женщине спину, гарпия резко махнула крыльями и выдрала хребет. Безжизненное тело рухнуло на землю.

Кратос пустился вдогонку, вскочил на опрокинутый ящик и в порыве безграничной ярости прыгнул вверх. Один клинок рассек твари лицо от рта до уха, второй, как сквозь масло, прошел сквозь ее грудную кость, обнажив нечеловеческое сердце. Черная кровь полилась на мостовую. Спартанец приземлился в кувырке, дернул за цепи, и клинки Хаоса со свистом вернулись в руки хозяина.

— Туда! Вон он! Убить его! Убить во имя Ареса!

К нему бросились около дюжины минотавров, за ними — шестеро циклопов и с полсотни мертвых легионеров. Позади них виднелось еще больше врагов. Они заполонили улицу, их было столько, что спартанцу нипочем бы не удалось пробиться. Похоже, его миссию ждал скорый и кровавый провал.

Кратос достал клинки. Он спартанец. И пусть шансов победить не осталось, это не означает, что пришло время сдаться.

Глава десятая

Афина не отрываясь смотрела в волшебную чашу у подножия трона Зевса. В ней то и дело пробегала рябь от гулявших по Олимпу ветров. Одним движением богиня успокоила воду, которая стала теперь прозрачнее неба, и наклонилась, чтобы лучше разглядеть, как Кратос высвобождает взгляд Медузы.

— Твой смертный сражается достойно.

Афина подняла голову. На троне снова восседал ее отец и, подавшись вперед, тоже сосредоточенно вглядывался в чашу. В голосе Зевса слышалось удовлетворение или Афине это показалось? Даже ей не удавалось ничего прочесть по лицу владыки Олимпа, но она решила все же попытаться.

— Я не заметила, отец, что ты следишь за битвой, — сказала она, отойдя немного в сторону, чтобы одновременно видеть чашу и наблюдать за выражением его лица.

— Кровопролитие чрезвычайно занимательно, — ответил Зевс. — Уже давно у нас не было такого прекрасного и бессмысленного смертоубийства.

— В мой любимый город его принес Арес, — сказала Афина прерывающимся голосом. — И своей жестокостью Кратос обязан тоже Аресу. Он — произведение моего брата.

— А может, и более того, — пробормотал владыка Олимпа. — Знаешь, разорение Афин начинает обретать поэтические формы. Почему бы тебе не попросить Аполлона, пусть сочинит в честь такого события, например, оду. Необязательно что-нибудь столь же сложное, как поэма Гомера о Трое, — в конце концов, Троя противостояла всей Греции десять лет. А Афины пали, не прошло и десяти дней. Однако многие из твоих воинов погибли геройской смертью. А тут еще этот спартанец. — И верховный бог указал на волшебную чашу, которая сейчас отражала схватку Кратоса со стаей гарпий. — Его яростный путь мщения. Ничтожный человечишка бросает вызов богу войны? Какая прелесть, честное слово. Лучше бы и я сам не придумал.

— Высокая похвала, мой господин, возможно, самая высокая из всех, что мне доводилось получать.

Афину заставили задуматься его слова. Зевс встал во главе Олимпа не в последнюю очередь благодаря своим стратегическим способностям. И теперь ей хотелось понять, откуда у отца такой интерес к происходящему и не вынашивает ли он собственные планы.

Но как бы там ни было, Кратос играл ключевую роль.

— Отец, мне отрадно видеть, что ты так внимательно следишь за сражением. Будет ли дерзостью спросить, в чем причина?

— Моя дорогая дочь, ты здесь ни при чем. Мне нравится наблюдать, как твой смертный противостоит ужасным Аресовым ордам, этим подонкам Аида. То, что Кратос до сих пор жив, делает эту историю более интересной, нежели казалось некоторым богам.

— Ты благоволишь Кратосу?

Зевс задумался, поглаживая пальцами облака своей бороды. Напрасно Афина старалась угадать его мысли по выражению глаз. Когда Громовержец медленно заговорил, видимо тщательно подбирая слова, она затаила дыхание.

— Мой сын выказывает все большее неуважение, и это меня огорчает. Он убивает твоих почитателей в Афинах, чего, впрочем, следовало ожидать.

Афина принялась было объяснять, что Арес отбирает почитателей и у самого Зевса, разрушая его храмы и уничтожая жертвенники, но осеклась, видя, что отец уже понял это.

— Гордыня Ареса растет с каждой победой. Если Кратос способен расстроить его планы, делай все возможное, чтобы помочь своему смертному.

— Но так моего брата не остановить, — возразила Афина и тут же пожалела о своих словах, чувствуя, что страсть помешала ее истинным намерениям. — Я бы предпочла действовать не столь явно. Каждый олимпиец знает, что я поддерживаю доблестных воинов, столкнувшихся с непреодолимыми трудностями. Но они редко побеждают — вспомним бедного старика Леонида при Фермопилах, его в конце концов предали… А вот если фортуна уже на их стороне… Что ж, даже владыка Олимпа знает, как чествовать героя.

— Ну так что, выйдет Кратос победителем или нет? Что ты предлагаешь?

— Ничего особенного, — ответила Афина. — Всего лишь позволить Кратосу пользоваться божественной помощью в его борьбе.

— Я не буду в открытую противостоять Аресу, как бы дерзко он себя ни вел.

Зевс трепал бороду все более нервно, между облаками заплясали молнии, запрыгали от пальца к пальцу. Афина пыталась уловить его настроение, и снова у нее ничего не получалось. Когда он опять заговорил, в ней зажглась надежда.

— Меня всегда тревожило, почему оракулы знают больше, чем могу узреть даже я, владыка Олимпа?

— Может быть, так лучше? — предположила Афина.

— Лучше для кого, дочь моя, лучше для кого? — Зевс вновь обратил взор к волшебной чаше, которая отображала неимоверный ущерб, нанесенный Аресом жителям Афин и самому городу. — Сейчас будет самое интересное, — оживился владыка Олимпа, наклоняясь поближе.

Когда на поле боя появился Арес и принялся давить афинян ногами, у Афины перехватило дыхание. Тогда Зевс махнул рукой, и чаша показала Кратоса, который бежал по улице к вершине Акрополя. Невдалеке какая-то женщина пыталась защитить от гарпии своего ребенка, но не смогла. Другая гарпия впилась когтями в саму несчастную.

— Женщина — из твоих почитательниц! — указала Афина на истекавшую кровью жертву. — Ты это видел?

— Действительно, — нахмурился Зевс. — Она моя жрица. Вон то небольшое здание — это ее гостиница, посвященная одному из моих воплощений, Зевсу Филоксеносу.

— Ты правда думаешь, отец, что Арес намеренно убивает только моих подданных и смерть жрицы случайна? — проговорила Афина. — А вдруг он имеет виды на твой престол?

— Пожалуйста, милое дитя, не надо. — Зевс коснулся изображения женщины в тот самый момент, когда гарпия вырвала из нее позвоночник. Владыка богов вздохнул и отнял палец, на котором осталась капля воды из чаши. Он подбросил ее высоко в воздух, в солнечных лучах она превратилась в радугу, а затем исчезла. — Вот так, — удовлетворенно добавил он. — Теперь она получит хороший жребий от Эака у врат преисподней.

— Но почему ты заступаешься за простого смертного, а мне не дозволяешь защитить тысячи?

— Потому что это мое право, — ответил Зевс, сверкнув глазами.

Он не спускал с Афины пристального взгляда до тех пор, пока она не потупила взор, затем снова увлекся картинами, которые показывала чаша.

— Видишь? Он только что убил гарпию, но теперь все эти монстры загнали его в угол! Великолепно!

— Разве?

— Скажи-ка мне, сколько чудовищ у Кратоса на сегодняшнем счету?

— Почти четыреста, — нахмурилась Афина. — А что?

— Всего четыреста? — раздраженно переспросил Зевс. — Так ему никогда не добраться до оракула.

Но богиня верила в доблесть Кратоса, и эта вера была бы крепче, если бы Зевс не чинил ему препятствий.

Глава одиннадцатая

Чудовища надвигались со всех сторон.

Из группы собратьев вышел минотавр и, раскручивая над головой булаву, с оглушительным ревом бросился в атаку. За ним спешили еще с дюжину минотавров, шесть циклопов и тяжелая пехота — полсотни живых мертвецов.

Мгновенным ударом клинков Хаоса Кратос перерубил цепь на оружии минотавра, и тяжелый металлический шар, отлетев прочь, угодил, как и рассчитывал спартанец, прямо в глаз ближайшему циклопу.

Минотавр подошел почти вплотную, но Кратос, просчитавший движения врага до мелочей, встретил его клинками, вращая ими в противоположных направлениях. Одним перерезал монстру горло, другим — вспорол живот и вылущил печень. Ноги у минотавра подогнулись, он качнулся и упал ничком в лужу собственной крови, дергая конечностями и мотая рогами в предсмертных конвульсиях. Кратос вонзил оба меча ему в череп и мощным усилием расколол его надвое, так что мозгами забрызгал сородичей человека-быка.

К нему двинулись циклопы с тяжелыми дубинками наперевес. Кратос пронырнул между полусогнутыми ногами недавно ослепшего гиганта. От громовых ударов, которые обрушились со всех сторон, застонала земля. Один удар пришелся слепому циклопу по левой ноге — раздался хруст, и в воздух взмыл фонтан крови. Раненый схватился рукой за раздробленную ногу — другую руку он не отнимал от кровоточащего глаза — и запрыгал на месте, истошно воя. Кратос, который не мог упустить неожиданного преимущества, продолжал вертеться вокруг здоровой ноги циклопа, вынуждая его собратьев наносить ему все новые удары, от которых слепой вопил еще надрывней. Наконец монстру удалось перехватить чью-то дубину, которой он и принялся неистово размахивать вокруг себя, избивая других циклопов.

Кратос прицелился и атаковал. Первый клинок поразил чудовище в сердце, тогда как второй своей зазубренной стороной прошелся под коленом. Циклоп повалился прямо на спартанца. Как бы ни был проворен Кратос, выбраться из-под массивного тела, которым его припечатало к земле, не было никакой возможности.

Он слышал, как беснуются Аресовы монстры, и чувствовал себя совершенно беспомощным. Пытался вылезти из-под бьющейся в смертных судорогах горы плоти и не мог. Потом стало нечем дышать — циклоп, казалось, выдавил из легких спартанца последний воздух.

Попытки пошевелиться ни к чему не привели. Туша монстра была словно из песка, она перетекала, заполняя все пространство вокруг Кратоса, у которого уже начали гореть легкие. Со страшным ревом он попытался сбросить с себя циклопа — бесполезно.

Гнев поглотил спартанца, как минуту назад его поглотила плоть чудовища. Он вгрызался в душивший его волосатый живот и рвал пальцами мягкие ткани, пока не вскрыл брюшную полость. На Кратоса хлынула жидкость, и он едва не захлебнулся. Воздух в легких стремительно заканчивался. Он снова впился зубами в кишки и принялся рвать внутренности, продвигаясь вверх, словно паразит, который завелся в животе у циклопа. Наконец, отплевываясь и напрягая спину, он залез в мертвое тело по плечи. Голова кружилась, в глазах темнело, но спартанец еще раз попытался встать. Ударившись о толстое ребро, он повернул в сторону, последний раз вонзил зубы в какую-то мышцу и, полумертвый, сполз обратно.

Но тут его носа достиг зловонный воздух. Кратос хватал его ртом, фыркал и отплевывался от крови. Через дыру, которую он прогрыз в теле циклопа, виднелось небо.

Извиваясь, он сначала выпрямил плечи, потом высвободил руку, ухватился за ребро и подтянулся. Полтела было позади. Весь в крови и желудочном соке, спартанец устремился наверх. Наконец, кубарем скатившись с мертвого циклопа и тяжело дыша, он распластался рядом.

Глупо было надеяться, что Аресовы головорезы его не заметят. Едва успев подняться на ноги, Кратос увидел перед собой пятерых минотавров. Измученный до дрожи в коленях путешествием по внутренностям циклопа, он понимал, что на эту схватку его удали не хватит. В отчаянии спартанец закинул руку за спину и вновь почувствовал прикосновение змеевидных волос Медузы. Он резко выставил голову горгоны перед собой, ее глаза зажглись изумрудным огнем, но минотавры успели отвести взгляд.

Тогда Кратос набросился на ближайшего минотавра и ударил его ногой в ухо — тот стал падать вперед и рогом уткнулся в стоявшего рядом товарища. Спартанец оставил их разбираться друг с другом, а сам, ловко перекувырнувшись, оказался в ногах у следующего противника, схватил его за копыта и дернул. Если бы вся сила Кратоса была сейчас при нем, то минотавр остался бы лежать со сломанными ногами. Вместо этого он лишь больно шлепнулся о землю, но Кратос с ним еще не закончил.

Он встал, зажал голову врага под мышкой и потащил за собой, затем резко развернулся — тело минотавра занесло, шея не выдержала и сломалась. Остальные люди-быки двинулись в наступление, поглядывая на Кратоса искоса, уверенные, что успеют отвернуться, если он снова достанет голову Медузы. Для спартанца же меч был лучше любой магии.

Он выхватил клинки Хаоса, и минотавры отпрянули.

— Трусы, — прорычал он и обнаружил, что в сражение вступила нежить, вооруженная копьями.

Колючий стальной дождь обрушился на Кратоса. Его единственным спасением был дом с потайным ходом, о котором успела сообщить несчастная афинянка.

Истекая кровью, он попятился к сводчатому входу в гостиницу. Мысль об отступлении жгла спартанца хуже раскаленного добела железа, но это было не простое отступление. Он не бежал с поля боя; он делал все возможное, чтобы выполнить свою миссию, найти оракула и узнать у нее секрет. Кратос вошел, ногой захлопнул за собой дверь и запер ее на засов. В тот же миг она затрещала под градом ударов, которые наносили своими огромными топорами минотавры. В окно влетело копье и воткнулось в стоящий невдалеке стол.

В каменном очаге до сих пор весело потрескивали дрова. Если забыть о торчавшем из стола копье и отвлечься от звуков, которые доносились с улицы, здесь можно было бы скоротать пару приятных часов. Быстро окинув взглядом помещение, Кратос убедился, что действительно находится в гостинице. Повсюду на стенах были изображения Зевса с распростертыми объятиями. За очагом у жертвенника стояла даже статуя владыки Олимпа, ее руки тоже были гостеприимно разведены в стороны, как и на фресках. Женщина говорила о потайном ходе, но Кратос нигде не заметил и намека на него: ни ковров, ни напольных плит, под которыми мог бы скрываться лаз.

Спартанец покосился на очаг. Раз гостиница посвящена Зевсу Филоксеносу, богу гостеприимства, то, быть может, вторая половина здания подобным же образом посвящена Зевсу Катахтониосу, защитнику подземелий?

Вынув клинки Хаоса. Кратос нагнулся к очагу, который выглядел так же, как и во всех гостиницах: круглый, сложенный из камней посреди комнаты на толстой известняковой плите, которая предохраняла деревянный пол от возгорания. Несмотря на все усилия Кратоса, и сам очаг, и плита под ним производили такое впечатление, что их невозможно сдвинуть, поднять или опустить.

Удары топоров и молотов о тяжелую дверь внезапно ужесточились, через пробитые в ней дыры уже просвечивало зарево пожаров. Кратос понял, что на поиски потайного хода осталось всего несколько секунд. Иначе снова придется обороняться.

— Зевс… Зевс… — бормотал Кратос под нос, снова оглядывая помещение. — Укажи мне путь!

— Я с тобой, Кратос.

Спартанец вздрогнул и резко обернулся. Он действительно слышал эти слова или померещилось? Выяснять не было времени, вдобавок он заметил кое-что, ускользнувшее при первом беглом осмотре.

На запястьях статуи были цепи, почти такие же, как у самого Кратоса. Теперь он увидел заполированные стыки там, где раскинутые в гостеприимном жесте руки соединялись с сильным торсом, как будто их суставы отличались от человеческих.

Кратос вернулся к жертвеннику, снова подпрыгнул и ухватился за цепь, затем раскачался и схватил вторую. Чтобы потянуть за обе цепи разом, ему пришлось неимоверно напрячь руки и спину — мышцы вздулись буграми. Он понял наконец, почему женщина не смогла сама воспользоваться потайным ходом и увести туда ребенка. Чтобы сдвинуть с места эти рычаги, потребовалась бы сила трех-четырех мужчин.

Или одного Спартанского Призрака.

Руки Зевса опустились и соединились ладонями вверх; пальцы указывали на очаг за спиной у Кратоса. Этот очаг приподнялся над полом, опираясь на толстые бревна, а под ним виднелось темное отверстие.

Натяжение цепей не исчезло, а это означало, что стоит Кратосу их отпустить, как очаг с грохотом упадет на место. Но спартанец и раньше имел дело с такими устройствами. Он уперся ногами в бедра мраморного Зевса и прогнулся что было сил, затем бросил цепи и стремительно прыгнул головой вперед. С таким звуком, словно от скалы откололся огромный валун, каменная плита обрушилась, едва не попав Кратосу по пяткам.

Он приземлился, больно ударившись о сырые камни. Вокруг царил кромешный мрак. Опасливо поглядев наверх, Кратос не нашел ни единой щели, сквозь которую бы проникал свет. Минотавры ни за что не догадаются, куда он подевался, — они не настолько умны и вряд ли страстно возжелают его отыскать.

Однако это не означало, что можно почивать на лаврах. Оракул ждет.

Кратос встал, но почти сразу рухнул на колени — страшно кружилась голова. Снова стало нечем дышать, а обожженная спина заныла с новой силой. Если бы у него было немного времени, чтобы залечить раны…

Но времени не оказалось вовсе. Спартанец услышал, как минотавры наверху стучат топорами по статуе Зевса. Скорее всего, им не удастся найти потайной ход, но как-то ведь они догадались о способе исчезновения Кратоса! Правда, не придумали ничего лучше, чем разрушить статую.

Кратос провел рукой по лицу и вдруг расхохотался. Минотаврам не нужна смекалка, чтобы пойти за ним, достаточно следов, которые он сам оставил! Ведь он же весь в крови циклопа. Кровавые пятна привели минотавров к статуе Зевса, а отпечатки рук на цепях показали, что он сделал, чтобы сбежать. Еще пара минут, и они будут здесь.

Спартанец снова попытался встать, но ноги не слушались. Он сел, все еще задыхаясь от напряжения, от усталости. Но откуда-то из глубин его сущности, из самого сердца пришла решимость. Он — спартанец. Он был Кулаком Ареса.

Внезапно он вскрикнул, снова одолеваемый кошмарами.

Храм. Старуха и те, кто внутри… Женщина и ребенок… И он их…

Мощным рывком Кратос поднял себя на ноги, опираясь о стену. Закрыв глаза, он медленно поворачивался кругом, пока не ощутил лицом легкого дуновения, затем неуверенно двинулся в ту сторону, откуда шел сквозняк, и только через несколько десятков шагов, ни разу не наткнувшись на стену, решил открыть глаза. Они уже привыкли к темноте, и Кратос вскоре заметил слабый свет в дальнем конце узкого, низкого туннеля.

Он не спеша зашагал по направлению к свету, высматривая ловушки. Спартанцу подумалось, что если бы он сам прокладывал этот туннель, то непременно вырыл бы яму, чтобы чужак провалился в нее и сломал ногу. Если же строитель проявил изобретательность, то здесь вполне могут оказаться натянутая проволока, подвешенные молоты и прочие опасности, о которых хозяева знают, а вот для незваных гостей они будут неприятным сюрпризом.

Тем временем свет становился ярче и манил к себе, а ловушек не было. Кратос ускорил шаг. Он почти бежал, когда вдруг кто-то позвал его:

— Кратос.

Спартанец подумал, что Арес обнаружил туннель и лично явился за ним. Сжав в дрожащих руках клинки, он повернулся к маленькой точке, светившейся в темноте.

— Покажись. Мы можем все решить здесь и сейчас.

Мышцы Кратоса подрагивали от усталости, но если он наконец встретился со злейшим врагом, то готов умереть как спартанец.

Внезапная вспышка вынудила его прикрыть глаза рукой. Щурясь, Кратос увидел, как из мерцающего облака, похожего на ярко-голубое летнее небо, искрящееся солнечными отблесками, ему навстречу шагнул крупный мускулистый человек. По серым кудрям из грозовых туч и такой же бороде спартанец мгновенно узнал, кто перед ним. Он догадался бы, даже если бы не видел его статую несколькими минутами ранее.

— Мой господь Зевс! — Кратос поклонился. — Я удивлен. Думал, это Арес.

— Мой сын по-прежнему неистовствует на другом краю Афин, — ответил Зевс.

По его тону невозможно было понять, одобряет верховный бог действия Ареса или нет. Кратос решил не уточнять.

— Чем могу служить владыке Олимпа? — спросил он.

— Кратос, ты становишься все сильнее с каждым новым испытанием. Но если хочешь победить, тебе понадобится моя помощь.

— Какова воля Зевса?

— Я дарую тебе силу величайшего из богов, верховного бога Олимпа. Силу самого Зевса, — сказал Громовержец. — Дай мне свои руки.

Кратос отправил клинки Хаоса в ножны. От сияния, наполнившего весь туннель, его плоть, казалось, вот-вот сгорит прямо на костях. Спартанец шагнул к Зевсу.

— Возьми мое оружие, Кратос! — воскликнул бог. — Возьми мою силу и уничтожь своих врагов!

Крыша туннеля распахнулась, и взору открылось синее небо, все в облаках. Сверху прямо в вытянутые руки Кратоса ударила молния — он отпрянул, испытывая страшную боль, как будто окунул кисти в котел с расплавленным железом.

Кратос удивленно рассматривал свои руки — кожа была невредима, хотя от нее исходил запах жареного мяса. На правой ладони он заметил крошечный белый шрам в виде молнии, который сиял как солнце.

— Твоя молния? — Спартанец поднял глаза, но никого уже не было.

Небо с облаками тоже исчезло. Вокруг виднелась только земля с проросшими сквозь нее корнями растений. Он по-прежнему стоял в туннеле.

Но шрам на правой руке так и сверкал, призывая немедленно испробовать новое оружие.

Кратос завел руку за плечо, словно бросая копье. Когда в ней появилась твердая молния, он даже крякнул от неожиданности. Затем кинул снаряд вперед — он полетел с невероятной скоростью. Молния взорвалась, дальний конец потайного хода обрушился, и вверху показался краешек ночного неба над Акрополем. Кратос уже собрался бежать туда, но снова голос Зевса зазвучал не то у него в ушах, не то в черепе:

— Возвращайся в бой!

— Но оракул… — Кратос остановился, все еще чувствуя усталость от предыдущих схваток.

— Уничтожь еще триста монстров, и она дождется тебя.

Кратос, измотанный блужданием по подземелью и едва способный держаться на ногах, готов был захныкать как ребенок. Он снова завел руку за плечо и выбросил вперед — в другой конец туннеля устремилась новая молния. На сей раз она разнесла бревна, на которых держался каменный очаг. Упав, он разлетелся на куски, а по полу рассыпались горящие угли.

Спартанец довольно кивнул. Ему понравилось пользоваться молнией, она даже частично избавила его от слабости в мышцах, настолько целительна была божественная энергия. Пришла пора возвратиться и проверить, насколько хорошо оружие Зевса в схватке с реальными врагами.

Глава двенадцатая

Убивать приспешников Ареса за пределами гостиницы оказалось веселее, чем ожидал Кратос. Видимо, наградив его силой молнии, Зевс заодно пополнил весь запас дарованного спартанцу волшебства: гнев Посейдона действовал более смертоносно, чем прежде, взгляд Медузы обращал монстров в камень десятками, а сама молния Зевса дробила окаменевших врагов на мелкие кусочки.

И что самое отрадное: благодаря магии, мощным потоком устремлявшейся по руке, когда Кратос выпускал молнию, залечивались его раны. Спина, изувеченная Аресовым огнем, больше не болела ни при наклонах, ни при поворотах. После нескольких ударов молнии чудовища обратились в бегство, дав спартанцу возможность искупаться в фонтане и смыть с себя запекшуюся кровь циклопа. Закончив омовение, Кратос почувствовал, что сможет справиться с любыми ужасами, какие бы ни приготовил ему Арес.

Наилучший эффект приносила такая последовательность действий: сначала Кратос бросался в самую гущу монстров и пробуждал гнев Посейдона, затем выхватывал голову горгоны — оглушенные вспышкой божественной ярости, монстры не понимали, что надо отвести глаза; затем он мчался в середину другого отряда чудовищ, выпускал оттуда молнию в окаменевших врагов, а потом снова призывал гнев Посейдона, чтобы расправиться подобным же образом со свежим мясом.

Еще Кратос научился обращать в камень пролетавшую мимо гарпию — упав с неба, она могла придавить полдесятка живых мертвецов. Кроме того, он заметил, что бронзовые доспехи мертвых легионеров обладают интересным свойством: если чудовища стоят кучно и молния попадает в одного, то искры от нее перескакивают от монстра к монстру, зажаривая их, как каштаны на костре.

Кратос стоял, довольно глядя на свое очередное произведение, как вдруг до него донесся стук копыт по булыжной мостовой. Он обернулся, рассчитывая увидеть перед собой одного кентавра, но на площади появился целый табун полулюдей-полуконей. Они быстро выстроились напротив него.

Каким-то образом кентавру удалось подойти к спартанцу сзади, пока внимание того было приковано к остальным. Кратос почувствовал, как сильные руки поднимают его высоко над землей. Перед глазами оказалось небо; он силился достать какое-нибудь оружие, но не мог. Вмиг осознав, что так у него драться не получится, спартанец перекувырнулся назад, выскользнул из рук противника и приземлился ему на круп. Кентавр издал яростный крик.

— Ты тот, кого ищет господин Арес! — Кентавр повернулся к спартанцу и попытался ударить кулаком по голове.

Кратос ловко пригнулся, затем обернул вокруг шеи противника цепь-удавку, один конец которой был прикован к его кости, а другой крепко зажат в кулаке. Клинки Хаоса он оставил в ножнах.

Откинувшись назад, Кратос принялся душить кентавра. Напрасно тот пытался ослабить цепь на горле, тщетно вставал на дыбы в надежде сбросить наездника. Спартанец прильнул к цепи, как будто это была узда, а не удавка. Он продвинулся ближе к человеческому торсу монстра и с силой ударил ему пятками по животу. Кентавр рванул вперед, в гущу собратьев, именно туда, куда направлял его Кратос.

В последний момент он отпустил цепь, вскинул правую руку и метнул молнию Зевса, но не в самих врагов, а в землю под их ногами, которая немедленно расплавилась. Испуганные монстры взвивались на дыбы, наскакивая друг на друга. Недовольный результатом, Кратос выстрелил следующей молнией им по подковам. Как и бронзовые доспехи легионеров-мертвецов, металлические подковы раскалились и вспыхнули — никто из целого табуна не остался на четырех конечностях, некоторые кентавры лишились всех ног, сражаться они были тем более не в состоянии.

Кратос спрыгнул с оседланного им чудовища, но прежде чем он успел достать клинки Хаоса, кентавр унесся прочь, испустив напоследок пронзительный панический вопль.

В полной мере оценив мощь оружия Зевса, Кратос понял, что пора заняться поисками оракула. Он не вел счет убитым чудовищам, но теперь сражаться стало не с кем, улицу в обоих направлениях покрывали трупы в три слоя. Несмотря на уверения Зевса, спартанец чувствовал, что более нельзя терять времени. Он быстро двинулся вверх по склону, на ходу обдумывая разные варианты действий, но всегда возвращаясь к мысли об оракуле и ее таинственном секрете: как смертному сокрушить бога.

Он так погрузился в раздумья, что, поворачивая за какой-то угол, врезался в мертвого легионера. Кратос отпрянул, а бронированный скелет свалился на землю. Его кости так громко стукнулись о меч и щит, что эхо разлетелось по всему Акрополю. Спартанец, который оправился быстрее мертвеца, выхватил клинки Хаоса и отсек врагу череп.

«Никто не устоит против Спартанского Призрака», — подумал Кратос и засмеялся.

Увидев еще десяток живых мертвецов, привлеченных шумом и теперь спускавшихся ему навстречу по дороге, он расхохотался. Эти легионеры были вооружены до зубов и закованы в хорошие доспехи. Через щели в бронзовых шлемах, украшенных черными перьями, из впалых глазниц на него смотрели горящие как угли глаза. Воины имели круглые щиты, усаженные медными шипами; кое-кто был с косой, но большинство держали в руках мечи. Шли легионеры плотным, хорошо организованным строем.

И одного удара молнии хватило, чтобы все они разлетелись на куски.

Хищный разряд бил во все стороны, рисуя зигзаги не хуже, чем молния с самого Олимпа. Три передних легионера взорвались, за ними следующий ряд, а потом еще один.

Кратос осторожно переступил через чадящие кости. У дороги лежал бронзовый шлем, черные перья на нем дымились так же, как и череп, застрявший внутри. Вокруг валялись оплавленные мечи и расколотые доспехи.

Спартанец с удивлением посмотрел на белый шрам на ладони и тут же торопливо убрал руку, чтобы случайно не пустить молнию себе в лицо — такая смерть была бы мгновенной и унизительной.

Он снова пустился быстрой трусцой, которой всегда поднимался по крутому склону. Кое-где паломники заботливо высекли в скале ступени, чтобы помочь тем, кто слабее. Будто во сне, Кратос взбирался уже не на Акрополь — Парфенон остался далеко внизу, — а на стадии выше по извилистой горной тропе. Стало труднее дышать, а ноги, для которых пятьсот стадий в день были обычным делом, заныли от напряжения.

Вскоре Кратос увидел перед собой мост через глубокое ущелье. Но нему шагало полсотни афинян, все с большими плетеными корзинами для жертвоприношений. Они направлялись в храм Афины. Теперь Кратос понял, как храму удалось выдержать атаки бога войны: он находился вовсе не в Парфеноне, а на вершине горы, куда вела волшебная тропа. И только истинно верующие могли увидеть ее и пройти по ней!

Он заторопился к мосту, как вдруг воздух заполнился страшным свистом. Спартанец посмотрел наверх и увидел, как с небес летит огненный шар. Тут ему пришло в голову, что даже если Арес не может видеть волшебную тропу или храм, то его-то он видит по-прежнему.

Кратос припал к земле и откатился в сторону. На сей раз липкий огонь не задел его, но зато расплескался по всему мосту. Десятки афинян закричали в один голос. Несколько человек, пылая, как маленькие солнца, прыгнули с моста и разбились о скалы внизу. Те, в кого попал греческий огонь, теперь не могли пошевелиться, заключенные в угольный панцирь, еще недавно бывший их собственной кожей. Кратос слышал душераздирающие вопли; каждая из последних секунд жизни обернулась для этих бедняг вечными мучениями.

Но кто-то решил сжалиться над несчастными — то ли Афина, то ли сам Зевс, — ибо в следующий миг с пронзительным скрипом бронзы о камень мост обрушился. Обожженным афинянам была дарована смерть на скалах.

Миновав последний поворот, Кратос устремил взор через пропасть. Раньше ему казалось, огненный снаряд Ареса уничтожил весь мост, но теперь он видел, что уцелело больше половины. Однако оставшаяся часть поднималась, отдаляясь от спартанца. За гигантской лебедкой на противоположном краю ущелья стоял невысокий крепкий человек и пытался удержать рукоятку на месте.

— Остановись! — крикнул Кратос. — Опусти мост! Мне нужно в храм!

— Проваливай! — отозвался смотритель моста. — Повсюду снуют монстры, вслед за тобой поднимаются их отряды. Если любишь богиню, то поможешь мне уничтожить мост!

— Я служу Афине! Она поручила мне найти ее оракула! Опусти мост! — Кратос подошел к самому краю обрыва.

— Ну и что, если опущу? Треть моста разрушена! Как ты собираешься перебраться на другую сторону? Может, умеешь летать? Тогда зачем тебе мост?

— Опусти! — рявкнул Кратос. — Последний раз прошу.

— Да я умру за богиню!

— Хорошо, — кивнул спартанец и достал из-за плеч молнию.

На другой стороне пропасти смотритель прищурился.

— Эй, погоди, погоди, — неуверенно сказал он. — Что это у тебя в руке?

— Сам посмотри.

Молния вырвалась из руки Кратоса и разнесла в щепки платформу, на которой стоял афинянин. Его крики разносились по ущелью даже после того, как изуродованное тело ударилось о скалы.

Закончив препираться со смотрителем, Кратос все же не решил задачу преодоления бездны. Он хмуро покосился на лебедку. Как бы сейчас пригодилась ручная гарпия или хотя бы сова. Если бы Афина в самом деле хотела, чтобы он добрался до оракула, она бы могла одолжить пару своих священных птиц. Но кругом не было ни дружелюбных гарпий, ни олимпийских сов.

Кратос потянулся за следующей молнией и метнул ее в лебедку. Та мигом превратилась в груду обломков, и под скрежет огромных цепей подъемный мост упал. Грохот, который он при этом издал, наконец-то заглушил собой эхо, повторявшее предсмертные крики смотрителя.

Спартанец помедлил, прикидывая расстояние до края моста. Двадцать локтей, не больше, но ошибка грозила смертельным падением на скалы.

Он сделал несколько шагов для разгона и прыгнул, но не успел долететь до неровного края моста, как в небе послышался новый свист. В следующий миг Кратос сделал кувырок и выпрямился на небольшом расстоянии от края моста. Затем оглянулся на крепнущий рев — прямо в него летел очередной снаряд греческого огня. Спартанец рассудил, что, даже если он увернется, мост все равно будет уничтожен. А падать вслед за смотрителем, чтобы увеличить гору трупов внизу, ему совершенно не хотелось.

Времени на раздумья не было, он выхватил молнию и послал ее сквозь ночную мглу прямо в огненный шар — и грянул взрыв. Кратос едва успел отвернуться от горящих смоляных брызг, на лице и так красовалось достаточно шрамов. Другие капли упали на деревянный настил моста и заскворчали, жадно пожирая топливо.

Кратос бросился бежать, надеясь оказаться на безопасной скале раньше, чем разгорится пожар. Но внезапно мост под ним зашатался, а затем и вовсе обрушился. Карабкаясь по горящим доскам, как по лестнице, спартанец едва успел выбраться на каменистую тропу, и в тот же миг мост разломился на части и сгинул в ущелье.

Оглянувшись на пропасть между скалами, Кратос подумал, что теперь смотритель, должно быть, доволен: ни одна тварь, если только у нее нет крыльев, здесь не пройдет.

Вскоре крутая тропа превратилась в ступени, которые вели прямо к вершине горы. Там возвышалось огромное, но изящное многоярусное здание из мрамора, покрытого чистым золотом, раза в три-четыре шире Парфенона и в десять раз выше.

Пока Кратос поднимался по ступеням, послышался лязг — наверху мечи бились о мечи. Он выпрямился, достал из ножен клинки и медленно зашагал по висячей лестнице — его оружие зашипело, заискрилось. Быстро и бесшумно спартанец поднялся в храм, стараясь не выдать себя, пока наконец не определил, откуда доносились звуки битвы.

Весь пол просторного молельного зала в центре храма был залит свежей кровью. За статуей Афины, стоявшей в дальнем конце зала, топтались двое воинов, отчаянно пытаясь отразить атаку пяти или шести тяжелых пехотинцев Ареса.

Кратос понимающе кивнул — ну конечно, раз бог войны узнал, где находится храм, теперь отродья Аида будут материализоваться прямо здесь, пусть даже это святая святых Афины.

Он неслышно пересек зал и отрубил ноги четверым мертвецам прежде, чем они узнали о его присутствии. Еще несколько быстрых взмахов клинками — и полегли остальные. Один афинянин упал, проливая последнюю кровь на девственно-чистый пол, другой мрачно кивнул Кратосу в знак благодарности и с воинственным криком исчез за статуей Афины.

Миг спустя оттуда выкатилась его голова.

Кратос нехотя признал, что, похоже, не все афиняне трусы.

Из-за статуи показался тот самый монстр, который только что отправил в Аид доблестного воина. Этот живой мертвец был ростом выше минотавра, одет в непробиваемую броню, а руки его вместо кистей заканчивались смертоносными косами. Зловещие огоньки, мерцавшие в глазницах, глядели на Кратоса в молчаливом вызове. Отвратительное создание бросилось в атаку с неожиданным проворством.

Еле успев отвести в сторону острое как бритва лезвие, Кратос отступил назад, в центр зала, где мог свободно сражаться. Мертвец устремился за ним, но тут же остался без ноги. В следующий миг на пол со звоном упали обе руки-косы. Кратос смерил взглядом обезоруженного врага, взмахнул клинком в последний раз — и к косам присоединилась отрубленная голова.

При всей его грозной наружности противник оказался так себе.

— На помощь! — крикнули из-за статуи. — Сюда, если любишь Афину!

Еще один афинский воин в одиночку дрался с двумя мертвыми легионерами. Он не отступал, несмотря на многочисленные раны — некоторые были довольно глубоки, а одна, похоже, смертельна.

Кратос поспешил на выручку. Он так редко встречал храбрых афинян, что счел своим долгом помочь этому парню остаться в живых. Оттеснив мертвецов назад, он понял, почему все сражения происходят за статуей: там за сломанной потайной дверью находился узкий коридор. Спартанец предположил, что он-то и ведет в комнату жрицы.

Эта нежить показала себя не лучше своего старшего брата. Кратос уже почти отправил легионеров на тот свет, как вдруг мир вокруг взорвался.

В крышу храма ударил огненный шар, прожег ее насквозь, так что стало видно небо. Крупный сгусток греческого огня упал прямо на афинянина, мгновенно убив его. Оба противника этого смельчака ярко вспыхнули и тоже отправились в Аид. Погиб даже тот легионер, с которым дрался Кратос, — комок смолы размером с кулак попал ему на шлем, и на плечах мертвеца не осталось ничего, кроме лужицы расплавленной бронзы.

Доспехи, которые Кратос снял со своих жертв, тоже горели. Быстрым движением клинков Хаоса он перерезал импровизированные завязки и сбросил латы на пол, где они и расплавились. Но спартанец уже забыл о них.

Он перешагнул через дымящийся труп афинянина и вошел в коридор.

— Я Кратос из Спарты, — назвался он. — Богиня велела мне поговорить со своим оракулом.

Перед ним предстал тот самый призрак, что являлся в Афинах, но на сей раз это была женщина из плоти и крови. От ее красоты у Кратоса перехватило дыхание. Юбка из воздушного зеленого шелка притягивала взор, то скрывая, то обнажая ноги до самых бедер. А полупрозрачная ткань, обернутая выше талии, подчеркивала каждый изгиб ее тела.

— Ты пришел, — едва слышно произнесла она голосом, который успокаивал и возбуждал одновременно. — А я успела потерять надежду.

— В храме небезопасно, — предупредил Кратос. — Аресовы отродья уже внутри.

Жрица закрыла глаза, ее пышная грудь поднялась и снова опустилась от тяжелого вздоха.

— Все, кто меня защищал, погибли. Да обретут их души вечную радость, когда они воссоединятся со своими любимыми на Елисейских полях.

Спартанец подумал, что это маловероятно, но придержал язык.

— Остался лишь ты, Кратос. — Она открыла глаза, похожие на чаши с лунным светом, пристально посмотрела на него, и на секунду спартанец забыл, что вокруг кипит сражение. — Ты — все, что у меня осталось.

— И я — все, что тебе нужно, — добавил Кратос, стряхнув с себя оцепенение. — Поспеши.

Он оглядел небольшую комнату, где ютилась прорицательница: только кровать и кое-какие личные вещи. Она вела простую, чистую жизнь, свободную от суеты и обмана.

Но для обороны хуже места и придумать нельзя. Низкий потолок, маленькое расстояние от стены до стены — если Аресовы приспешники ворвутся сюда, то Кратос даже не сможет как следует сражаться клинками Хаоса. Что уж говорить о божественном оружии, использование которого здесь — чистое самоубийство. Хуже того, коридор, ведущий в храм, — единственный выход отсюда, а значит, если противников будет достаточно, Кратоса и оракула попросту поймают, как мышей в мышеловку.

— Нам надо поговорить наедине. — Жрица указала Кратосу на трехногий табурет возле кровати. — Я расскажу тебе все, что ты должен знать.

— А почему сама Афина не сказала мне всего, что я должен знать, чтобы убить Ареса?

Жрица жестом велела ему замолчать.

— Я открою тебе то, что видела. Иногда мои видения точны, а иногда я как будто смотрю сквозь вуаль. Точнее, сквозь саван.

Ее лицо, до того тревожное, обрело неземное выражение. Кратос почувствовал, насколько силен ее дар. Или, быть может, это проклятие?

— Мне открываются тайны, недоступные богам, — продолжала прорицательница. — Ибо, как бы ни была велика их мудрость, кое-что скрыто даже от них.

Кратос почувствовал себя беззащитным под ее пристальным взглядом, который словно пронизывал его насквозь.

— Видения наполняют каждую минуту моей жизни, мои сны, мою явь. Они говорят мне, что ты должен сделать. — Ее голос стих до шепота. — Я знаю, как умертвить бога.

По храму эхом разлетелся хорошо знакомый пронзительный крик, мгновенно вернувший Кратоса к реальности.

— В этой комнате мы как в ловушке. Арес хочет твоей смерти. Бежим, я спасу тебя, — пообещал он и, выхватив клинки, бросился обратно в храм.

Он остановился возле статуи Афины, чтобы оглядеться. В зале было тихо и пусто, не считая трупов на залитом кровью полу. Но, подняв глаза к пробитому потолку, он увидел целый рой отвратительных гарпий.

Спартанец вышел на открытое пространство, где ему ничто не мешало использовать всю свою мощь. Одна из гарпий с воинственным криком бросилась на него, словно орел на ягненка, — Кратос встретил ее ударом меча в грудь. Из раны хлынула кровь прямо ему в глаза, но он даже не закрыл их, отсекая чудовищу конечность за конечностью. Затем принялся размахивать клинками в воздухе, это давало возможность спокойно проморгаться.

Все больше крикливых тварей роилось вокруг него. И хотя они то и дело попадались под его мечи, Кратос был весь исцарапан когтями.

Когда он наконец очистил глаза от гарпиевой крови, то увидел, как раненые твари удирают по полу храма, опираясь на кожистые крылья и оставляя за собой влажные следы. Одна из них, заметив, что он смотрит, злобно закричала, а остальные яростно защелкали уродливыми зубами.

Кратос в последний раз вытер глаза и принялся добивать чудовищ.

— Кратос!

Испуганный голос оракула заставил его обернуться к статуе Афины. Женщину держали в своих мерзких когтях две гарпии. Спартанец бросился к ним с клинками наготове, он слишком хорошо знал, как быстро может расправиться с человеком даже одна такая тварь, — ненависть закипела в нем при воспоминании о ребенке, сброшенном с высоты на булыжную мостовую. Но похоже, у гарпий были другие планы в отношении пленницы.

Громко хлопая крыльями, они резко подняли жрицу в воздух и со злорадными криками устремились прочь, унося в своих губительных когтях оракула.

— Кратос! — позвала жрица ослабшим от отчаяния голосом. — Кратос, спаси меня!

Кратос прыгнул что было сил, но одна из гарпий, угадав намерение, кинулась ему на спину. Он взревел, закружился на месте и ударом клинка Хаоса отсек ей крыло и полголовы. Еще не осознав, что смертельно ранена, тварь с яростным воплем вцепилась в него когтями. Следующий взмах клинка — и они упали на каменные плиты храма.

Но даже это секундное промедление стоило слишком дорого.

Не успел Кратос снова подготовиться к прыжку, как гарпии, пленившие оракула, несколько раз взмахнув сильными крыльями, в сопровождении остальных чудовищ улетели через дыру в крыше храма. Спартанец беспомощно наблюдал, как они вместе со своей добычей исчезают в ночном небе.

Оставшись в храме один, он посмотрел в равнодушное лицо статуи Афины и развел руками.

Он не молился богам, он проклинал их. Потом стал ломать голову над тем, как спасти оракула.

Глава тринадцатая

Не дождавшись вдохновения от богини, Кратос понял, что ему придется, как обычно, разрабатывать план самому.

Он посмотрел через дымящуюся дыру в потолке храма, надеясь увидеть гарпий и оракула. Тщетно.

Спартанец бросился наружу и обежал храм кругом, лихорадочно соображая. Даже если он нападет на след жрицы, как ее спасти, если она будет в воздухе? Молния Зевса поджарит оракула вместе с гарпиями. Взгляд Медузы может оказаться полезен, но надо быть готовым поймать женщину, когда она станет падать. Возможно, ей не удастся вырваться из когтей парализованных гарпий; не исключено, что она и сама обратится в камень, — ни то ни другое не добавляло плану привлекательности. Чтобы использовать гнев Посейдона, придется ловить этих гадин чуть ли не руками. А попади они ему в руки, уже никакая магия не потребуется.

«Лук, — подумал Кратос, с грустью вспомнив о прекрасном тугом луке, который отдал ему умирающий афинянин у Длинных стен. — Лук и две стрелы».

Двух стрел достаточно, чтобы ранить, ослабить, заставить спуститься.

В отчаянии рыская взглядом по небу, Кратос не сразу услышал скрежет, доносившийся со стороны храма. Обогнув здание, он увидел свежевырытую могилу и едва успел отскочить от летевшего в него из ямы кома земли. Спартанец осторожно подошел ближе, не понимая, что происходит, и когда из ямы появилась чья-то рука, выхватил клинки Хаоса, готовый немедленно ими воспользоваться. Но над краем могилы, кряхтя и бормоча что-то себе под нос, показался тощий пожилой мужчина в грязных лохмотьях. Он посмотрел потухшими от старости глазами на Кратоса, бросил лопату рядом с кучей земли и, упершись обеими руками, попытался выбраться из ямы.

— Ну что, поможешь пожилому человеку или так и будешь пялиться?

Кратос не спускал с него удивленного взгляда. Как мог смертный, что уж говорить о древнем старце, вырыть яму прямо в скале?

— Ну же?! — рявкнул дед. — Неужто Спартанский Призрак испугался? Разве ты не видишь, что я старше, чем пыль в бороде у титана?

Убрав мечи, Кратос протянул руку — старик, казалось, не весил ровным счетом ничего.

— Ты меня знаешь?

— Конечно знаю. У тебя парные клинки и белая, как луна, кожа! Ты тот самый парень. А раз так, то, может, Афины и выстоят! — засмеялся могильщик. — Но будь осторожен, не хочу, чтобы ты помер до того, как я закончу рыть яму.

— А зачем рыть могилу в разгар битвы? Для кого она?

— Для тебя, сынок! — И старик окинул взором Кратоса с бритой головы до подошв сандалий. — Ох, сколько еще копать! Узнаешь все в свое время. А когда будет казаться, что битва проиграна, я помогу тебе, Кратос.

— Оракул, — произнес спартанец. — Ты ее видел? Ее схватили гарпии.

— Ой, точно, я видел ее. — Могильщик поднял лопату и воткнул ее в землю с неожиданной силой. — Я бы мог тебе много чего порассказать о ней, но я еще не выжил из ума.

— Мне нужно лишь узнать, куда ее несут. — Кратос подумал, что если бы этот старик и в самом деле выжил из ума, их разговор уже давно закончился бы.

Могильщик повернулся лицом к Спартанскому Призраку, в глазах плясали огни афинских пожаров, а голос утратил даже намек на старческое дребезжание.

— Куда, спрашиваешь, ее несут гарпии? — презрительно переспросил он. — Разве ты не знаешь самого главного о гарпиях?

— Я знаю, как их уничтожить.

— Это, сынок, самое последнее, что надо знать о гарпиях! Главное — то, что они любят питаться там же, где убивают. И еще: для ночлега они выбирают места повыше!

И могильщик расхохотался, запрокинув голову. Кратос гневно посмотрел на него; тогда старик замолчал, отвернулся и устремил взор на разбитую крышу храма. И тут спартанец услышал вопли гарпии и женские крики…

Выхватив клинки, он бросился обратно в храм, но сразу поскользнулся в луже крови и проехался по холодному мраморному полу на одном колене. Высоко над ним, всего на один-два яруса ниже самой верхней точки храма, ссорились две гарпии. Одна хотела унести оракула в какое-нибудь безопасное место, где можно было бы насладиться обедом, не опасаясь клинков Хаоса. Другая же, по-видимому, решила пренебречь формальностями и съесть женщину прямо здесь.

Жрица отбивалась, насколько хватало ее человеческих сил и воли: молотила тварей кулаками, рвалась из когтей, глубоко вонзенных ей в плечи. Гарпии не оставались в долгу, и по груди, по бокам женщины, а затем с пальцев ног заструилась кровь. Жрица стала слабеть.

Кратос опустил мечи в ножны. Единственным оружием, эффективным в этих условиях, была молния. Если попадет, она сожжет всех троих, а если промахнется… Но это вряд ли. Хотя, может быть, ему бы и стоило промахнуться, но с умом.

Снова ощутив в руке твердую молнию, Кратос запустил ее. Снаряд пролетел в локте от гарпий, изрядно их напугав, и ударил в балкон, который находился точно над ними. Куски белого мрамора посыпались на тварей, и те, смекнув, что блюдо им не по зубам, свернули дискуссию, отпустили оракула и громко захлопали крыльями в поисках укрытия. Мгновенно оценив скорость, с которой женщина падала, Кратос понял, что у него есть время еще на один выстрел, которым в следующий миг он и превратил обеих гарпий в дымящиеся куски мяса. Затем бросился туда, куда должна была упасть жрица. Но не упала.

— Помоги мне! — Женщина держалась за канат, свисавший с подъемного механизма на крыше храма.

То ли Аресовым греческим огнем, то ли молнией самого Кратоса что-то в нем было повреждено, и она могла в любую секунду упасть на храмовый двор, пролетев перед этим десятки локтей. Хуже того, канат беспорядочно раскачивался, грозя сбросить оракула. Спартанец понимал, что в этом случае вся его сила не будет стоить уже ничего. Он оглядел двор в поисках чего-нибудь, что позволило бы подобраться к ней поближе, — годился только покосившийся деревянный сарай, почти доходивший до верхнего яруса.

— Кратос, спаси меня! Скорее же! — кричала женщина.

«Сейчас или никогда», — пронеслось в голове у Кратоса.

Он постарался запрыгнуть как можно выше на статую. Мягкий мрамор не зря полюбился скульпторам; именно его податливость оказалась решающим свойством и теперь, когда Кратосу потребовалось подняться наверх. Снова и снова в мраморные ноги богини вонзались клинки Хаоса — достаточно глубоко, чтобы он мог, цепляясь ими, как крючьями, забираться все выше. Когда же спартанец выдергивал меч, в месте удара оставалось удобное углубление для его ступни. Таким способом он в считаные секунды добрался до подноса с дарами, который богиня держала в руках.

— Кратос! Я больше не могу!

— И не надо. — Спартанец в три шага разогнался и, оттолкнувшись от самого края подноса, прыгнул.

В последний момент канат качнулся в его сторону, и Кратос врезался плечом в женщину, словно в противника по панкратиону. От удара она разжала пальцы, и оба полетели вниз. Тогда спартанец одной рукой обхватил ее тонкую талию, другой вцепился в канат — какой-то миг ему казалось, что они спасены. Но тут веревка стала выскальзывать из катушки.

Кратос, крякнув, сильно дернул так, чтобы вверх пошла волна — канат соскочил с катушки, зацепился за крюк, и их закачало, как на маятнике. Мало-помалу ослабляя захват, спартанец соскользнул вместе с ношей. Когда оба уже стояли на твердом полу, он отпустил жрицу.

— Кратос! — сказала та, пристально глядя на него. — Все случилось, как и предсказала Афина. Но ты опоздал, возможно, тебе уже не спасти город. — Она подошла к нему почти вплотную, встала на носки и приложила теплые ладони к его вискам. Кратос попытался вырваться, но не мог: ее руки неожиданно оказались сильны. — Постой, разве ты не для спасения Афин явился?

— Нет! — крикнул Кратос. — Я…

Он вздрогнул и зажмурился. Хотел отскочить назад, но было уже поздно. Власть оракула неуклонно овладевала его сознанием. В голове кололо все сильнее и сильнее, легкий зуд перешел в невыносимую боль; казалось, голова вот-вот взорвется. Когда Кратос открыл глаза, он был уже совсем в другом месте.

Он сидел верхом на коне и, держа высоко над головой меч, воодушевлял свое войско на кровавую битву с варварами.

— За мной, спартанцы! Нас пятьдесят, но мы будем драться, как тысяча! Убьем их! Убьем всех до единого! Никакой пощады! Никаких пленных!

Дыхание обжигало ему ноздри, сердце стучало, словно молот Гефеста. Он до костей пропитался запахом крови и смерти. Сегодня на его счету — только его одного! — будет тысяча убитых! И он первым ринулся в атаку…

…во главе тысячи воинов, которые только и ждали его команды. Теперь он герой, человек-легенда. Спартанцы соперничали между собой за честь служить знаменитому Кратосу. С каждой его победой их все больше становилось под его знамя. Теперь он брал в сражение два меча. Затупив о кости и плоть врагов первый меч, бросал его и брался за второй, который после сотен убийств постигала та же участь. Тогда он подбирал оружие павших или бежавших противников, лишь бы кровопролитие не прекращалось и даже не ослабевало. Его доблестные воины смотрели на него и ждали — ждали знака от своего легендарного предводителя. Что ж, он дал им урок, который усвоил сам. Он показал им, как надо убивать.

— Никакой пощады! Никаких пленных!

Поле брани стало для него не более чем сценой. Он убивал ради бога войны, ради славы Спарты и просто ради удовольствия — любил смотреть, как умирают люди под его мечом. Кратоса боялись все: и союзники, и враги…

…Все, кроме его жены.

Спокойная и терпеливая, она была единственным человеком, имевшим мужество противостоять его ярости.

— Сколько смертей будет довольно, Кратос? Когда это закончится?

— Когда слава Спарты прогремит на весь мир!

— Слава Спарты, — передразнила она с язвительной усмешкой, отмахиваясь от его слов, как от назойливой мухи. — А что это значит, ты понимаешь? Или это просто красивые слова, которыми ты оправдываешь свою кровожадность? — Она закутала дочь в свой подол, вспышка гнева уступила место смиренной грусти. — Нет, ты сражаешься не за Спарту. То, что ты творишь, — это ради себя самого.

Прежде чем Кратос успел ответить, он увидал, как жена меняется, стареет и… из ее глаз текут кровавые слезы и загораются, сбегая по щекам. А там, где они упали, между Кратосом и его супругой вспыхивает огненная стена — точно такой же огонь зажигали его воины, когда гнали перед собой врагов под горестные причитания их женщин. Пламя ослепило его, обожгло его плоть.

Но его жена! Она была с другой стороны…

Жрица Афины отдернула руки от головы Кратоса и посмотрела на него. В ее лице не было ни кровинки.

— О боги! Зачем Афина прислала такого изверга?

— Держись подальше от моей головы! — Спартанец схватил ее могучей рукой за горло.

В ушах звенели боевые трубы, слышались крики страха и отчаяния. В этот миг ему больше всего на свете хотелось сломать эту прекрасную шею. Наконец он отшвырнул жрицу в сторону.

Она упала на мраморный пол. Затем села, опершись на руки, и пристально посмотрела на него.

— Выбирай себе врагов с умом, Кратос, — сказала она, вставая и без тени страха глядя в лицо Спартанскому Призраку.

И направилась к стене, в которой тот с трудом различил очертания двери. Жрица остановилась у эмблемы, изображенной рядом.

— Чтобы сокрушить Ареса, одной грубой силы недостаточно. — С этими словами она прислонилась к эмблеме, и дверь открылась. — На свете есть только одна вещь, которая поможет тебе победить бессмертного.

От яркого света, ворвавшегося в храм через проем, Кратос зажмурился; даже пришлось прикрыть глаза огромной рукой. Его опалило жаром, как будто хлынувшим из открытой печи. То, что виднелось за дверью, сбило его с толку: вместо окутанных мглой утесов, окружавших храм, там гуляли песчаные вихри, освещаемые полуденным солнцем.

Жрица же явно не усматривала в происходящем ничего странного или опасного.

— Ящик Пандоры — далеко за стенами Афин. Боги спрятали его на востоке, в пустыне, — сказала она со спокойной уверенностью. — Только получив в распоряжение его силу, ты сможешь одолеть Ареса.

Она отошла в сторону и вновь устремила на спартанца загадочный взгляд, и тот, кто не страшился ни людей, ни богов, отвел глаза. Жрица Афины проникла в запретные уголки его сознания и стала свидетельницей его позора.

— Будь осторожен, Кратос. Искать ящик Пандоры ушли многие, не вернулся никто, — предупредила она и указала на проход. — Иди сквозь Пустынные врата, здесь начинается путь к кладу. Иди и найди его. Только так ты победишь Ареса и спасешь Афины. Только так, Кратос. Только так. — Ее голос понизился до шепота, едва различимого в завывании вихрей.

Спартанец выбежал из храма. Несколько минут он двигался вдоль защитного вала священной горы, затем перед ним возникли покосившиеся ворота, охраняемые лишь огромной статуей гоплита. Не замедляя шага, он открыл створку, и сильный порыв ветра словно крошечными бритвами хлестнул по лицу. Когда Кратос обернулся, чтобы бросить последний взгляд на Афины, города уже не было. Кругом расстилалось лишь бесконечное царство песка.

Он был одинок, как никогда в жизни.

Глава четырнадцатая

— Осталось так мало. Не хочешь поспорить, сколько пройдет времени, прежде чем твой город восстановят в честь Ареса? — Гермес порхал вокруг волшебной чаши, наводя ветром от сандалий рябь на ее поверхность, отчего вид разрушенных Афин все время расплывался.

Потом нагнулся и ткнул пальцем в воду — от прикосновения рухнуло уцелевшее здание.

— Прекрати, — прикрикнула на него Афина.

— Почему? Я бы сказал, налицо безусловная победа Ареса, — широко улыбнулся посланник богов. — Неужели ты думаешь, этот дом пережил бы его нападение? Бог войны не оставил тебе почти ничего, а теперь оставит и того меньше.

От неожиданного появления Зевса по залу прокатился гром. Засунув руки в складки тоги, он хмуро посмотрел на Гермеса.

— А он справился лучше, чем я ожидал. — Верховный бог выглядел разгневанным. — Обычно Арес громит все, как минотавр в посудной лавке.

— Лучше, чем ты ожидал? — переспросила Афина. — Ты решил поддержать моего брата?

— Нет, — ответил Зевс еще более злым тоном. — Он разрушает слишком много моих святынь. Такое ощущение, что намеренно выбирает их. Хотя, возможно, я ошибаюсь. Ведь его главная цель — твои почитатели, Афина.

Богиня лишь сердито посмотрела на отца.

— Ах, мой господин и отец, — весело вмешался Гермес. — Уж ты-то пока только изящно выигрываешь от этой переделки.

Афина пристально посмотрела на Гермеса.

— Что ты имеешь в виду? — загремел Зевс, и в бороде заплясали молнии.

— А разве Кратос не твой смертный? — спросил Гермес, потихоньку упархивая вверх — похоже, оробев.

Он глянул на Афину в поисках поддержки, но тщетно — ее волновало, что Гермес мог догадаться, зачем Кратос отправился в пустыню Потерянных Душ, и рассказать об этом Аресу, просто чтобы разогнать скуку, вызвав очередную неприятность.

— Он любимчик Афины, а не мой, — отозвался Зевс.

— Да, конечно. Я ошибся, предположив, что ты помогаешь ему. Однако кто-то в Афинах стреляет в подручных Ареса молниями, похожими на твои.

— Ты точно это знаешь или опять потихоньку клевещешь, пытаясь настроить одного бога против другого? — спросила Афина.

— Ты обвиняешь меня — меня! — в разжигании гражданской войны на Олимпе. Никогда! — воскликнул Гермес и снова повернулся к Зевсу. — Мой господин, я твой верный подданный и сын! Я никому не желаю зла, я лишь держу всех в курсе.

— И в тонусе, — добавил Зевс. — Ты пойдешь на все, чтобы не заскучать.

Гермес кивнул и улыбнулся. Взлетев повыше над волшебной чашей, он глубоко поклонился в воздухе.

— Моя преданность не знает границ, о владыка. Повелевай, — серьезно произнес посланник богов, выразительно взмахнув рукой.

— Очень хорошо. — Зевс скрипнул зубами. — Отправляйся к Аресу и скажи, чтобы он перестал уничтожать мои храмы и паству.

— К Аресу? — На лице Гермеса отразилось такое смятение, что Афина с трудом удержалась от смеха.

Вдруг она осознала всю серьезность положения. Арес никогда не пойдет навстречу желаниям Зевса. Более того, он с удвоенной энергией примется убивать не только ее последователей, но и почитателей Громовержца.

— Отец, Гермесу необязательно отвлекать Ареса. Бог войны лишь следует своей природе. — Серые глаза Афины встретились с почерневшими очами Зевса и выдержали их взгляд.

Если владыка Олимпа отправит Гермеса с этим поручением, тот непременно пронюхает о Кратосе и ящике Пандоры. Афина слишком хорошо знала посланника богов: он не откажет себе в удовольствии тонко намекнуть Аресу, что знает кое-что, чего не знает сам бог войны. А в следующую секунду Арес узнает все, что она так хотела от него скрыть.

«Ящик Пандоры, — повторяла про себя Афина. — Кратос должен найти его прежде, чем Арес почувствует опасность».

Следующие слова Зевса поразили богиню и обрадовали Гермеса.

— Не нужно ничего сообщать Аресу, — распорядился Громовержец.

— Я могу быть полезен чем-нибудь еще, отец мой? — пролепетал Гермес, довольный полученной отсрочкой.

Обычно его, не вникавшего в суть дела, подобные распри забавляли, но не в случае с Аресом, который был готов убить всякого, даже посланника, вопреки запрету Зевса.

— Отец, — заговорила Афина, тщательно подбирая слова, — больше всех от гнева моего брата страдают смертные. Если бы Гермес предупредил наших жрецов и жриц, подсказав им, где лучше скрыться, они могли бы спастись.

— Ну, тогда приступай, — велел Зевс Гермесу. — А я посмотрю, чем дело кончится, — проворчал он, поглаживая бороду, и обратился к Афине: — Дочь моя, ты, часом, не подстрекаешь ли своего брата к тому, чтобы он губил мои святыни, тем самым унижая меня самого?

— Нет, отец, что ты! Я бы никогда не приложила руку к разрушению собственного города!

— Даже ради спасения своего любимого смертного?

— Мне нет дела до Кратоса, — проговорила Афина, изо всех сил стараясь казаться совершенно спокойной.

Опасаясь, что Арес начнет охоту за Кратосом, она вместе с тем не хотела, чтобы за ним следил Зевс. Поди угадай, как владыка Олимпа отреагирует на то, что ее смертный собирается убить не просто какого-то бога, а самого Ареса, родного сына Зевса.

— Ступай же, — приказал Зевс Гермесу громовым голосом.

Посланник богов сделал круг по залу, чтобы набрать скорость, и крылатые сандалии унесли его в облака над Олимпом.

— Я думал, он никогда не уйдет, — произнес Громовержец, с довольным видом опускаясь на трон. Когда он снова посмотрел на дочь, его взгляд был торжественно серьезен. — Я не хотел говорить этого при Гермесе, ты знаешь, как он болтлив, но я беспокоюсь за тебя, Афина. Арес нанес тебе колоссальный ущерб. Еще неделя или две, и ты останешься без почитателей.

— Он выиграл битву, но я это предвидела, — вздохнула богиня. — Зато я по-прежнему могу выиграть войну.

Она взглянула на отца, надеясь уловить хоть намек на желание помочь.

— Можешь ли? — спросил Зевс с грустью. — Я верю в твои силы, дочь моя, но до сих пор ты даже не попыталась нанести ответный удар.

Афина понимала: если она сознается в бездействии, Зевс начнет что-то подозревать, ибо это так не похоже на нее. Но волнение в голосе отца казалось искренним, и богиня решилась. Конечно, она опасалась, что отец начнет мешать Кратосу, узнав о том, что смертный способен убить бога. Но был шанс, что Зевс не станет препятствовать ее отважному герою или даже поможет ему.

— Скоро ситуация изменится. — Афина покосилась на колесницу Гелиоса, застывшую в вечном летнем олимпийском зените. — Если все идет по плану, то мой афинский оракул только что отправил Кратоса в пустыню Потерянных Душ.

— А что ему там делать?

Афина снова замолчала, зная, как силен ее отец, и опасаясь его возможной реакции. Затем набросила на себя покров уверенности и назвала то, что открылось оракулу в предсказании, и то, за чем отправился Кратос.

— Ящик… — повторил дрогнувшим голосом Зевс.

— Да, отец, — подтвердила Афина с мрачным удовлетворением. — Ящик Пандоры.

Глава пятнадцатая

Кратос блуждал по ослепительно-белой пустыне, не зная, куда идти.

Глаза слезились так, что если бы не песок во рту и не забившая нос пыль, то он бы уже давно плавал в море слез. Наклонив голову, спартанец упорно шагал вперед. Он надеялся на успех, хотя прекрасно понимал, что из бесконечного множества направлений верное только одно.

Впрочем, даже в этом спартанец не мог быть уверен.

Прорицательница вызвала к жизни картины, преследовавшие его в кошмарах, и отвращение от увиденного было ясно написано на ее прекрасном лице. Вполне вероятно, что она решила навсегда избавить человечество от такого злого и безнравственного смертного, каким Кратос знал себя. Потому и послала его в эту ужасную пустыню на верную погибель.

Хуже того, она могла послать его сюда на пожизненные муки.

Он не раз слышал истории о титанах, осужденных на вечное пребывание в Тартаре. Бескрайняя пустыня, постоянный вихрь колючего песка, нескончаемая жара и неизбывная жажда — сейчас все выглядело совсем как в тех легендах.

Кратос устало тащился вперед и проклинал богов, а потом прибавил к ним и оракулов. Если бы в песчаной метели случались просветы, сквозь которые проглядывает солнце, он бы мог судить о течении времени. По крайней мере, он бы понял, существует ли в этом ужасном краю время вообще или он попал в вечность. А пока все, что он знал наверняка, ограничивалось крепнущей жарой и непрекращающейся песчаной бурей.

Неожиданно завывания ветра заглушил пронзительный крик. Кратос схватился за клинки, медленно повернулся и осторожно пошел на звук. Арес мог спрятать в такой буре сотню ловушек, мог попытаться сбить спартанца с верного пути. Но Кратос понимал, что единственная надежда для него сейчас — это найти источник звука. Никакой другой подсказки его жалкая душа, бредущая сквозь бурю, не получила.

В воздухе появилась яркая точка, потом вторая, потом перед ним словно зажглось новое солнце. Кратос ускорил шаг — что бы ни ждало его впереди, хуже слепого блуждания по пустыне ничего быть не может. Приблизившись, он выяснил, что две яркие точки — это глаза статуи Афины.

— Богиня! — сказал спартанец сердито, глядя прямо в них. Он чувствовал себя отвергнутым, а она была последней из олимпийцев, кто использовал его, а затем бросил. — Зачем ты отправила меня сюда?

— Кратос, — заговорила статуя, — предстоящий тебе путь опасен, но ты должен его одолеть, если надеешься спасти Афины.

— Жрица говорила о ящике Пандоры. Так, значит, это не сказки?

— Ящик существует. И это самое могущественное оружие, доступное смертному.

— С ним я смогу победить Ареса?

— С ящиком многое становится возможным. И поэтому он надежно спрятан в самом сердце пустыни Потерянных Душ.

На миг в песчаной пелене образовался просвет, и Кратос увидел горизонт. Но потом все снова стало как прежде.

— Существует безопасный путь через смертоносные пески, но пройти по нему может лишь тот, кто слышит пение сирен, потому что только сирены приведут тебя к титану Кроносу. Зевс обрек его на вечные скитания по пустыне с храмом Пандоры на спине — муки эти не кончатся, пока песчаные вихри не сорвут с его костей последнюю плоть.

— Как его найти?

— Следуй за пением сирен, Кратос. Твой путь начинается здесь. Молись, чтобы он привел тебя обратно в Афины, с ящиком Пандоры. Помни: всегда стремись к вершине, ибо внизу ждет смерть. Без ящика отсюда не выйти.

— Как противостоять пению сирен? — спросил Кратос, но статуя не ответила.

Подойдя ближе, он увидел, что ее глаза снова превратились в безликий мрамор. Дух богини покинул статую, покинул и его.

Спартанец подавил нарастающий гнев. Намеки, одни намеки.

Кратос стиснул зубы и побрел дальше. Смертным не дано знать причины божественных деяний. Как часто он слышал подобное от матери, пока в семь лет его не разлучили с ней! И всегда считал, что это значит одно: замолчи и делай, что тебе велят!

Через несколько шагов спартанец заметил, что статуя изменилась: теперь ее правая рука была поднята и указывала направление. Он повернул в ту сторону и вновь услышал слабый крик. Ветер дул прямо в лицо, и Кратос немного выпрямился. Он знал: это пение пустынных сирен.

По своему обыкновению, Афина отправила его в путь, даже не намекнув, как справиться с препятствиями, и Кратос решил, что она верит в его способность самостоятельно разобраться с сиренами. А если не хватит ума, то он всегда может положиться на свой свирепый нрав и клинки Хаоса.

Одиссей когда-то залил своей команде уши воском, а себя приказал привязать к мачте корабля. Кратосу же было нечем защититься от неумолчных чарующих звуков. Даже на таком расстоянии его сердце билось чаще, откликаясь на зов сирен. Если он поддастся, то достанется им на обед.

Он пытался хлопать руками по ушам, чтобы заглушить блазнящее пение, но это не помогало. Кратос с удивлением обнаружил, что идет быстрее, буквально рвется через песчаную бурю к этим существам, хочет встречи с ними так, как не хотел ничего в жизни.

Тяжелые взмахи крыльев заставили его посмотреть вверх. Сквозь облака пыли он увидел гарпию, которая держала в когтях чей-то труп. Повернув, она исчезла из виду, но Кратос понял, что тварь песет добычу сиренам.

Однажды, на поле боя невдалеке от Спарты, ему пришлось иметь дело с двумя сиренами. Тогда, увидев, как они вцепились в погибшего воина и пируют, жадно пожирая человеческое мясо и размазывая по себе кровь, он приказал своим людям напичкать их стрелами. Этот приказ стоил Кратосу жизни трех первоклассных лучников: предсмертные крики чудовищ были так пронзительны, что у воинов взорвались головы. В отместку спартанец распорядился искрошить трупы сирен на такие мелкие кусочки, чтобы даже вороны от них отворачивались, и рассеять по ветру, обрекая их души на вечные скитания по земле.

Кратос яростно прижал ладони к ушам — пение сирен манило все сильнее. Буря ослабла, и коварные звуки наполнили его непреодолимым желанием. Вскоре среди барханов он заметил развалины древнего храма — возможно, именно там жили сирены.

И тут спартанец увидел их: четыре высоких призрачных существа парили над площадкой перед входом в разрушенный храм.

От их обольстительного пения Кратос ослаб. Сильнейшая похоть влекла его вперед так же неотвратимо, как зов Харона влечет в его лодку тень умершего. Шаги стали медленными, неверными, почти неосознанными. Одна из сирен заметила спартанца, повернулась к нему и, привлеченная запахом человеческой крови, запела громче.

Кратос попытался вынуть мечи, но не нашел в себе сил — разве можно поднять клинки Хаоса на таких прелестных созданий? Сирена, заметившая пришельца первой, соскользнула по склону навстречу ему. Она улыбалась, и ее лицо светилось невыносимой прелестью. Острые желтые зубы, обрамлявшие разинутую пасть, ничуть не смущали Кратоса; приблизившись, она стала еще красивей и желанней.

— Иди ко мне, любимый! Я хочу тебя так же сильно, как ты меня, — выводил ее голос песню сирен.

Спартанец знал, зачем она поет, знал, что слышит свою предсмертную мелодию, но ничего не мог поделать. Невероятным усилием воли он заставил себя закинуть руку за спину и коснуться пальцами рукоятки. Сирена не смутилась, она прекрасно знала, насколько могущественны ее чары.

— Не нужно, милый. Приди ко мне и люби меня. Я хочу заключить тебя в объятия.

Не способный долее сопротивляться, Кратос шагнул навстречу самой прекрасной женщине на свете, обвил ее руками и прижал к себе. Но внезапно вздрогнул, почувствовав зубы.

— Нежное любовное покусывание, дорогой мой, — поспешила успокоить его сирена. — Тебе же это нравится. Ты хочешь еще, я знаю!

Спартанец ощущал, как по груди из раны на шее струится кровь, но он знал, что сирена его любит, и желал ее больше всех других. Больше, чем дочерей Афродиты, больше, чем Лору и…

Он отпрянул и попытался освободиться из жарких объятий ангела смерти.

— Нет, — пробормотал он. — Я не могу…

И снова его окутало пение, пронзительное вначале, но потом столь мелодичное, что Кратос заплакал. Навязчивая песня любви и желания звучала для него и только для него одного.

— Еще один поцелуй, — проворковала сирена.

Кровь потекла с другой стороны шеи, и он вновь отстранился.

«Кровь. Ее проливают в битве, а не в объятиях любовницы».

Кратос резко оттолкнул сирену — та гневно вскрикнула, моментально разрушив чары, и он увидел ее без прикрас. Но она снова запела, так сладко, так маняще, что все сомнения растаяли: она хотела его больше всех на свете.

«Но она не моя жена… А где жена с дочерью?» Воспоминания нахлынули на Кратоса с такой силой, что он более не ощущал укусов. Удовольствие уступило место боли. Страшной боли, давней боли — не позволявшей думать ни о чем, только о жене и о дочери, мертвой дочери у его ног…

Он снова оттолкнул сирену, но услышал другие голоса.

— Поделись! Жадина!

— Мы тоже голодны! Отдай его теперь нам! — прервали сладкозвучное пение резкие крики.

«Моя жена! Моя дочь! — Кратос выхватил из-за спины молнию Зевса, чувствуя приток сил. — Но поразить ею возлюбленную, такую нежную и прекрасную… Не могу!»

Разноголосые вопли, требующие его плоти, заглушили пение сирены. Кратос погрузился в себя и в видениях — в кошмарах — почерпнул утраченную было решимость. Молния вырвалась из его ладони, и силой, доселе неведомой, его подбросило высоко в воздух. Несколько раз перекувырнувшись, спартанец упал на песок в полном ошеломлении. Когда он поднял глаза, то увидел разбросанных по округе бездыханных сирен.

Он встал и отряхнулся, зная, что оружие Зевса поразило не всех. К нему устремились еще три существа. Кратос не видел никого прелестнее и милее, но он уже был нечувствителен к их чарам. В следующий миг стало понятно почему.

Сначала вырваться из любовного транса помогло кошмарное видение, потом спартанца частично оглушило громом, сопровождавшим удар молнии. И пусть не было под рукой воска, как у Одиссея, зато Кратос изобрел свой способ уберечься от коварного соблазна.

Пока сирены дрались за него между собой, спартанец нащупал на шее кровоточащие раны от укусов. Слух почти вернулся. Так чего же он ждет?

Кратос снова поднял правую руку, но тело не слушалось, мятежная плоть отказывалась схватить молнию. Сирены принялись успокаивать его, упрашивали отдохнуть и не прикасаться к оружию. Они любили его, а он хотел их так, как никогда ничего в жизни не хотел.

Собрав волю в кулак, спартанец выхватил оружие Зевса, однако ослабевшая рука повисла плетью, и молния выстрелила в песок прямо перед ним. От ударной волны и грома Кратос зашатался, отступил на два-три шага назад, затем выпустил новую молнию.

— Ну ладно, — сказал он, не слыша сам себя, и неспешным шагом двинулся навстречу пустынным монстрам.

Сирены попятились, беспокойно переглядываясь и недоумевая: как может этот человек противиться их власти? В следующий миг они уже засомневались и в человеческой природе Кратоса. Потом принялись выть на разные лады: одно созвучие должно было его воспламенить, другое — ослепить, от третьего его голове надлежало лопнуть, как каштану в костре.

А Кратос все наступал. Он даже не вынул из ножен клинки Хаоса. Тогда существа рассредоточились, намереваясь окружить его. Но он уже имел дело с сиренами, а его нынешние противники, на их беду, никогда не имели дела со Спартанским Призраком. Ни разу не видев его бегущим, они даже не представляли, с какой скоростью сильные ноги способны перемещать это мощное тело. Кратос позволил им приблизиться, а затем молниеносно, как тигр на козу, набросился на сирену.

Он схватил ее за длинные вьющиеся волосы, другой рукой ударил с такой силой, что раздробил грудину и сломал обе ключицы, а затем оторвал верхнюю часть хребта вместе с головой. Раскрутив, как цеп, запустил ее прямо в лицо ближайшей сирене. От мощного толчка все лицевые кости ее черепа разлетелись вдребезги, и тварь замертво рухнула на песок. Последняя сирена хотела спастись, но Кратос снова размахнулся оторванной головой своей первой жертвы и швырнул ее, словно молот, вдогонку убегавшей. Снаряд попал между лопаток и сломал позвоночник, а осколки костей, вонзившись в легкие, положили конец отвратительным крикам. Пару секунд Кратос постоял над умирающей без тени жалости на лице, затем одним ударом сандалии размозжил ей череп.

Покончив с сиренами, спартанец поспешил в разрушенное здание. Странно, но, хотя храм напоминал развалины, вдоль лестниц и в коридорах везде горели факелы. Кратосу не пришлось искать дорогу, он просто шел, куда вели эти огни…

…и в итоге снова оказался там, где было светло и без факелов: на высоком балконе. Оттуда, с головокружительной высоты, он мог смотреть на бесконечные песчаные бури, гулявшие по всей пустыне Потерянных Душ. Кратос помедлил, чтобы вглядеться в грубые изображения, высеченные на стенах по обеим сторонам балкона. Первый изображал богов, повелевающих Пафосу Вердесу Третьему построить огромный храм, где будет храниться величайшее на земле и на Олимпе оружие. На другом был виден храм, прикованный цепями к спине Кроноса, — даже если вспомнить, что титан пытался съесть Зевса, едва тот появился на свет, владыка Олимпа все же обошелся со своим отцом весьма непочтительно. В дальнем конце балкона стоял прикованный к каменной стене рог — гигантский, выше даже Кратоса. По всему рогу переплетались причудливые узоры, а его устье было украшено драгоценными камнями. Спартанец подошел к узкой стороне инструмента, приложил к нему губы и дунул.

Вылетевший из другого конца рога оглушительный рев рассек надвое песчаную бурю, образовавшийся в ней просвет чудесным образом не исчезал, и в его конце Кратос заметил другое здание. Оно было побольше и выглядело довольно странно. Спартанец прищурился, чтобы разглядеть детали, как вдруг исполинский храм начал двигаться прямо на него. И тут у Кратоса перехватило дыхание: он увидел Кроноса. Титан наклонился, отчего храм Пандоры на его спине с грохотом шатнулся на цепях, затем встал на четвереньки и подошел к краю балкона, на котором стоял спартанец.

На раздумья времени не было, пришла пора действовать. Рядом качнулась толстая цепь, свисавшая вдоль бока титана. Оттолкнувшись изо всех сил, Кратос прыгнул и едва успел ухватиться за огромные звенья. В следующий момент его резко мотнуло в сторону — Кронос развернулся и снова ушел в глубь песчаной бездны.

Глава шестнадцатая

Спустя три долгих дня Кратос наконец взобрался на спину титана. Его руки ныли и кровоточили. Все последние сутки он уже не карабкался по коже Кроноса, а прорубал себе путь вверх по горе, прикованной к его спине. В первые два дня удалось даже поспать урывками, привязавшись сбоку к титану, но долгое и трудное восхождение по скале пришлось совершить без перерывов на отдых. С каждым часом он все больше страдал от голода и жажды. Вначале Кратосу казалось, что титан движется медленно, но чем выше спартанец забирался, тем яснее понимал, что на самом деле Кронос мчится. Да, он полз на четвереньках, но каждое его движение было настолько гигантским, что встречный ветер не раз угрожал сорвать наездника.

Подув в рог, спартанец вызвал из сердца пустыни Потерянных Душ этого бессмертного исполина, на чьем лике, иссушенном зноем и песком, отпечаталась вечная печаль.

На спине Кроноса покоилась гора размером почти с него самого. Добравшись наконец до ее самого верхнего выступа, Кратос столкнулся нос к носу с громадным коршуном, который увлеченно выковыривал глаз у мертвого воина.

Кратос нахмурился. Что здесь делал этот воин?

Спартанец встал на ноги и огляделся. Если бы не вечная буря, царившая в пустыне Потерянных Душ, то с этакой высоты было бы видно на много десятков стадий вокруг. Но сейчас его больше интересовали окрестности.

Невдалеке виднелась массивная, но низкая ограда из песчаника с довольно грубыми воротами из дерева и бронзы, позади которых стоял величественный храм. Его золотые стены и вымощенная бриллиантами площадка оставили равнодушным Кратоса, которого никогда не интересовало богатство. Он здесь лишь затем, чтобы забрать из храма самое главное.

Заметив в небе гарпию, которая описывала над его головой большой круг, спартанец инстинктивно выхватил клинки Хаоса и приготовился к бою. Но крылатое чудовище направилось в сторону храма.

Кратос побежал следом.

К его удивлению, целые стаи гарпий носились вокруг храма Пандоры, как летучие мыши вокруг колокольни. Внизу на широкой каменной платформе горел огромный костер, от которого поднимались клубы густого черного дыма. Порыв ветра принес хорошо знакомый запах — топливом для костра служили трупы людей.

Последние локти подъема оказались не из простых. Кратос долго возился, прежде чем нашел несколько камней, на которые можно было опереться. Выбравшись на ровную поверхность, он обнаружил, что перед ним отнюдь не погребальный костер. На огне стоял очаг из бронзы и камня, огромный, высотой с двух Кратосов.

Когда спартанец подошел ближе, его внимание снова привлек резкий крик гарпии. Подняв глаза к небу, он увидел, как мерзкая тварь, разжав когти, бросает в очаг еще одного воина. Бронзовые доспехи сверкнули в лучах послеполуденного солнца и, когда тело упало, зазвенели, как тарелки.

— Рано или поздно на его месте окажешься ты. И спорю, что скорее рано, чем поздно.

Кратос резко обернулся, сжимая в руках клинки. К нему ковылял, опираясь на длинную, обугленную с одного конца клюку, живой мертвец, настолько дряхлый, что не удержал бы ни меча, ни косы. У него был почти голый череп, одна рука заканчивалась неровным обломком кости, а правая нога ниже колена и вовсе отсутствовала. Под ребрами Кратос заметил кое-какие органы: кожистые легкие и черное сердце, которое билось так же медленно, как ходил его обладатель.

— Ты кто? — нахмурился спартанец.

Он не знал, что делать с нежитью, которая не пытается его убить и к тому же разговаривает.

— Когда-то был воином, а теперь вот, — мертвец мотнул головой в сторону очага, — присматриваю за этим.

Послышалось громкое хлопанье крыльев, и гарпия, подлетев, сбросила очередной труп.

— Здесь все заканчивают свой путь в этом костре. — Единственный глаз истопника сверкнул тем же огнем, какой горел под громадной посудиной. — Все, кроме меня.

— Все? — нахмурил брови Кратос. — А что, здесь есть кто-то еще?

— В живых? Пожалуй, нет. Хотя кто знает.

— Я проделал немалый путь…

— А к цели не приблизился. Вообще. Зевс так запрятал ящик Пандоры в этом проклятом храме, что никому из смертных до него не добраться. И все же год за годом я открываю ворота все новым и новым искателям. А потом сжигаю их трупы.

Снова раздался крик гарпии. Крылатое чудовище сбросило вниз свежий труп, но промахнулось, и тело повисло на краю очага. Вместо того чтобы исправить оплошность, гарпия лишь раздраженно завопила и улетела. Поймав восходящий поток от нагретых солнцем скал, она взмыла ввысь и исчезла над крышей храма.

— Помоги-ка мне. — Истопник, сплюнув черную слюну, подвел Кратоса к очагу и протянул ему свою клюку. Чтобы не упасть, он прислонился обломком кости к раскаленной бронзе. — Сбрось этого мерзавца внутрь.

Спартанец клюкой столкнул тело в огонь, подумав, что теперь он, по крайней мере, знает, почему она с одного конца обуглена.

— Ты говорил, что открываешь ворота.

— Они открываются по моему сигналу.

— Так дай сигнал!

— В свое время, спартанец. Думаешь, что сможешь одолеть храм богов? Это еще никому не удалось. В один прекрасный день гарпии принесут мне на сожжение твои останки. Я бы на твоем месте ушел прямо сейчас.

— Я уйду, — ответил Кратос. — Но только с ящиком в руках.

— Ну, тогда удачи, — усмехнулся мертвец. — Хочешь воды? Еды? Может, доспехи нужны? Тут немного, но возьми сколько нужно.

— Но почему?

— Почему я тебе помогаю? — Истопник пожал костлявыми плечами. — А почему бы и нет? Мне от всего этого никакого проку. — Он указал обрубком руки туда, где вместо желудка, печени и кишок зияла дыра. — Кровожадные коршуны давным-давно выклевали мои внутренности.

— Где ты берешь еду?

— Там, — махнул рукой дряхлый мертвец. — Я граблю мертвецов.

— Зачем? И что ты у них забираешь?

— Все, что у них есть. В основном ради забавы. Это единственное развлечение в моей жизни. Никогда не знаешь, что найдешь.

Кратос поднял полупустой мех для воды. Оттуда дурно пахнуло.

— Пей, — сказал истопник. — А вот немного приличного мяса. Всего-то несколько личинок. Только вчера забрал его. Или третьего дня? Или пятого? Здесь теряешь счет времени. Сегодня то же, что вчера, то же, что и всегда.

Спартанец попил воды и съел что мог. Червяки оказались вкуснее, чем само мясо. Слизнув с пальцев остатки жира, он попросил добавки, затем допил воду из мешка. Мертвец не возражал, да и с чего бы? Наконец Кратос взял из кучи бронзовые доспехи, надел их и хмуро поглядел на истопника.

— Любопытно, да? Хочешь узнать мою историю. Вопросы, вопросы… Всегда одно и то же, — вздохнул тот. — Безумец ищет власти, а дурак ищет славы. Видишь, что от меня осталось? — Он указал на свое искалеченное тело. — Мне повезло не больше, чем остальным. Даже меньше. Они, по крайней мере, сгорели, и их души отправились в царство теней. А мне досталось… вот это. — И старик обвел клюкой груду отобранных у покойников вещей и огромный очаг.

— Ты пытался похитить из храма сокровище?

— Пытался. Теперь жалею об этом. Я был первым человеком, вошедшим в него. И первым погибшим. В наказание за самонадеянность Зевс приставил меня к этому зловещему костру навечно. Или до тех пор, пока ящик не выкрадут, что почти одно и то же, ибо ни одному человеку это не по силам. — Со свистящим вздохом истопник кивнул на ворота. — Архитектор, который построил храм, был фанатиком. Он жил только ради служения богам и в награду получил то же, что и все мы: вечное безумие. Говорят, он до сих пор жив, сидит внутри и все пытается умилостивить богов, бросивших его много веков назад.

Кратос подошел ближе и уставился на огонь, в котором скворчал жир и лопалась кожа.

— Хочешь знать, скольких в день я сжигаю? Давай, спроси. В первые годы я пытался считать, но через десять лет бросил. Пятерых? Десятерых? Знаю твои вопросы наперед, ведь я их уже слышал. Всем ли приходилось убивать пустынных сирен и дуть в рог, чтобы попасть сюда? Пришлось ли мне?

Спартанец крякнул и посмотрел мимо мертвеца, на ворота из бронзы и дерева, размышляя, как их открыть. Если не получится, то можно взобраться рядом, по стене, но это опасно — вокруг летают вечно голодные гарпии.

— Не ломай голову, — сказал истопник. — Только свихнешься. Хотя, раз ты здесь, ты уже свихнулся. — И он загадочно рассмеялся. — Правильно, что не доверяешь мне. Я знаю, ты слишком доверял богам, и знаю, чем это для тебя закончилось.

Внутри у Кратоса все сжалось. Он напряженно смотрел на истопника.

— Тебя зовут Спартанским Призраком. — Пустая глазница мертвеца тускло светилась, как будто оттуда исходил пристальный взор. — И я знаю, почему твоя кожа бела как пепел.

Кратос набросился на истопника и схватил его за горло.

— Для существа без руки и без нога твоя работа нелегка. Представь, каково будет еще и без головы.

— Тебе не удастся попасть в храм при закрытых воротах, — насмешливо произнес живой мертвец, ничуть не страдая от хватки Кратоса. — Подумай, Спартанский Призрак. Разве ты можешь снова бездумно пойти на поводу у своей кровожадности? После того, что случилось в прошлый раз?

Рыча от досады, Кратос швырнул истопника на землю. Тот, посмеиваясь, резво встал и поскакал к лежавшему неподалеку черепу, поднял его и с проворством и точностью, удивительными для такого калеки, запустил в торчавший над ним выступ скалы. От удара о камень череп разлетелся вдребезги, напугав сидевших поблизости двух гарпий. Они спорхнули к какому-то механизму, закрепленному сверху на массивных воротах. Кратос не мог разглядеть, что они там делают, но вскоре гарпии неистово захлопали крыльями, и ворота стали медленно подниматься. Наконец они замерли в верхнем положении.

— До скорой встречи, Спартанский Призрак! — крикнул истопник. — Увидимся, когда гарпии бросят тебя ко мне в печку!

Кратос, не оглядываясь, уже шагал через ворота.

Глава семнадцатая

Перед тяжелой, похожей на божье око дверью, верхний изгиб которой украшали загадочные символы, лежала открытая книга. При ближайшем рассмотрении она оказалась лишь высеченной из камня скульптурой, имитацией книги на постаменте — ни один настоящий манускрипт не выдержал бы тысячи лет на ветру пустыни Потерянных Душ.

Но материал не имел значения, самое главное выражали слова, высеченные на каменных страницах:

Этот храм построен в честь могущественного Зевса и по его приказу. Только храбрейший из героев разгадает загадки святилища и преодолеет заключенные в нем опасности. Один человек получит безграничную власть, остальные же найдут свою погибель.

Пафос Вердес Третий, главный архитектор и верный слуга богов.

Прочитав эти строки, Кратос нахмурился. Так значит, храм Пандоры специально построен для «храбрейшего из героев»? Он фыркнул с отвращением. С таким грузом кровавых убийств на совести героем он себя не считал, но погибать здесь тоже не собирался. Ненависть к Аресу и обещание богов прогнать кошмары приведут его к победе. Кратос обернулся — массивные двери захлопнулись у него за спиной. Теперь, даже пожелай он вернуться, путь назад отрезан.

Спартанец огляделся. Из помещения вела единственная дверь, тоже обрамленная множеством непонятных резных символов. В четырех местах круглого дверного проема, наверху, внизу, справа и слева, располагались крупные самоцветы, блеклые и безжизненные, несмотря на падавшие из-за спины Кратоса солнечные лучи. Он коснулся того, который походил на алмаз, но тут же отдернул руку, почувствовав вибрацию.

Развернувшись и выхватив клинки Хаоса, спартанец увидел перед собой высоченного, в семь локтей, живого мертвеца в тяжелой броне. Он едва успел скрестить свое оружие над головой и блокировать мощный удар огромного меча, от которого даже упал на колени. Но вместо того чтобы подняться, Кратос резко убрал клинки и кувырком прокатился между ног противника, схватил его за лодыжки и повалил на пол лицом вниз. Затем вскочил и изо всех сил полоснул врага по шее. В результате произошли два события: как и предполагалось, голова мертвеца слетела с плеч, а кроме того, алмаз на дверном проеме ярко засиял.

Кратос перешагнул через убитого и приложил к раскаленному камню мозолистую руку, потом дотянулся до следующего самоцвета, который по-прежнему был холодным, — в тот же миг позади него появился циклоп. Началась яростная схватка, но вскоре спартанцу удалось отвлечь врага обманным выпадом ноги. Гигант наклонился вперед и тут же получил смертельный удар: клинок в левой руке Кратоса глубоко вонзился чудовищу в единственное око, и наружу хлынула липкая внутриглазная жидкость вперемешку с мозгами. Тем временем самоцвет над дверью зажегся рубиново-красным.

— Так-так, — зловеще улыбнулся Кратос. — Вот каков ключ к твоей двери, архитектор! Кровь!

И проворно нажал на два оставшихся камня, разом вызвав обоих монстров. Теперь, зная секрет, он без усилий отправил их обратно в Аид. Самоцветы засияли: турмалин — зеленовато-желтым, а сапфир — ярко-синим светом. По круглому дверному проему пробежала молния, и дверь в храм Пандоры открылась.

Кратос вошел в длинный кривой коридор, по обеим стенам которого виднелись двери. Здесь тоже повсюду висели факелы, скорее всего волшебные, как и все в этом храме. Но вряд ли они могли быть делом рук архитектора — зачем освещать помещения, если хочешь отпугнуть незваных гостей? В кромешной темноте любое испытание потребовало бы двойных усилий, и каждому охотнику за ящиком Пандоры пришлось бы покончить со всеми трудностями, пока не выгорела его масляная лампа.

Внезапно Кратос расхохотался, пораженный новой мыслью. Свет нужен архитектору для того, чтобы пришедший в этот лабиринт видел чудовищ, его поджидающих, а видя — терял мужество; чтобы ужас сковал его члены, приближая неминуемую смерть. Храм Пандоры задуман не только для того, чтобы защитить ящик от желающих его заполучить, он должен вселять панический страх в тех, кто зашел так далеко. Арес любит повторять: суть войны не в том, чтобы убить врага, а в том, чтобы убить, предварительно сломив его дух.

Первым делом спартанец тщательно осмотрел коридор — каждый закуток мог в любой момент превратиться в поле боя. Поглядев в обе стороны, он обратил внимание на кривизну стен и понял, что коридор образует довольно большое кольцо. Затем побежал по кругу… Вернувшись на прежнее место, Кратос обнаружил, что дверь, через которую он вошел, закрыта. Все попытки снова ее открыть оказались тщетны, но спартанец не расстроился. Отступать — это не в его характере. Победа или смерть — и так было всегда.

Двинувшись вновь по коридору, он обнаружил, что закрытый сводчатый проход, замеченный им минуту назад, теперь открылся. Галерея за ним выглядела многообещающе: через каждые несколько локтей массивные участки покрытых шипами стен сталкивались друг с другом так, что дрожал каменный пол. В этом месте архитектор потрудился на славу, чтобы отпугнуть незваных гостей. Кратос решил начать свой путь именно отсюда.

Он рассчитал последовательность ударов и прошел галерею от начала и до конца без единой царапины. Затем оглянулся, отметив про себя, что первое испытание позади. А сколько их еще будет? Много.

Теперь Кратос попал в просторное помещение, стены которого были покрыты теми же загадочными символами, что он видел снаружи. Но сейчас было не до них — здесь кишмя кишели монстры! Выхватив клинки Хаоса, спартанец метнул их на всю длину цепей и закружился волчком. Острые как бритвы мечи описали зловещий круг, и на землю, лишившись ног и потеряв способность сражаться, упали два легионера-мертвеца. С остальной нежитью так быстро расправиться не получилось.

Спартанец подобрал клинки и принялся методично убивать врагов. Мастерство, опыт и вспыхнувший при мысли об Аресе гнев — все это придавало силу и точность его ударам, и до противоположной стены удалось добраться практически невредимым. Там был очередной проход, с виду вполне безобидный. Но Кратос приблизился к нему с осторожностью, держа мечи наготове. Когда комнату наполнил низкий, похожий на жужжание звук, он отпрянул.

Посреди помещения загорелся круг, источавший чистый белый свет, а в сводчатом проходе появилось изображение из живого огня. Это было лицо богини, не такое чувственное, как у Афродиты, но и не такое суровое, как у Афины. Оно выражало невинное любопытство вечной юности, присущее только одному божеству.

— Госпожа Артемида, — приветствовал ее Кратос, склонив голову в знак искреннего уважения.

— Кратос, боги ждут от тебя большего!

Спартанец кивнул. Боги всегда требовали большего.

— Многое зависит от твоего мастерства, — продолжала богиня-охотница. — Ты научился ловко обращаться с клинками Хаоса, но этого недостаточно, чтобы выполнить миссию до конца. Я вручаю тебе тот самый меч, которым сокрушила титана. Прими этот дар и воспользуйся им, чтобы завершить свой путь.

Кратос подставил ладонь, и в нее легло оружие. Тяжелое и неуклюжее, оно по длине превышало рост спартанца и не было похоже на привычные спартанские мечи. Клинок шириной в его руку несколько выше рукояти имел серповидный изгиб, как у хопешей, столь любимых египетскими язычниками.

— Благодарю, госпожа Артемида.

— Ступай с богами, Кратос. Иди вперед во имя Олимпа! — Изображение богини-охотницы исчезло, и сводчатый проход в глубь храма открылся снова.

Чувствуя холод меча Артемиды в руке, спартанец подошел ближе к проходу. В некоторых символах он узнал знакомые буквы, но большинство выглядело странно, чуждо, и расшифровать их он даже не пытался, хотя, возможно, это помогло бы узнать что-нибудь о будущих испытаниях. Кратос заглянул в следующее помещение, но никого там не нашел. Сама же комната напоминала покой, предваряющий царский зал приемов. Ее довольно богатое убранство тем не менее уступало мебели, скульптурам и коврам, которые он привык требовать от побежденных врагов во славу Спарты.

Из комнаты вела единственная лестница. Идя по ней, Кратос заметил, что чем выше он взбирается, тем ближе друг к другу стены. На самом верху стало так узко, что он задевал шершавый камень стен своими могучими плечами. Коридор, которым закончилась лестница, тоже сужался. Наконец Кратос вышел на высокую площадку посреди зала, наполненного звуком вращающихся шестерен и отдаленными криками боли. В тусклом свете он разглядел лишь силуэт гигантского существа, которое преграждало ему путь к подвесному мосту.

Великан воинственно заревел и пошел в атаку. Тяжелой кувалдой, бывшей у него вместо левой руки, он ударил в пол — мост угрожающе закачался. Кратос вооружился клинками Хаоса, но вскоре обнаружил, что его противник не только силен, но и хитер. Обычный прием спартанца — ослабить врага, а потом перерезать ему горло — не работал. Великан ловко уворачивался даже от самых быстрых выпадов, а его сокрушительные удары кувалдой, каждый из которых сулил смерть, то и дело вынуждали Кратоса отскакивать назад. Хуже того, монстр, похоже, вознамерился разрушить подвесной мост, чтобы незваный гость не смог пройти дальше.

— Клянусь богами, а ты особенный, — вырвалось у Кратоса.

В глазах под выпуклыми надбровными дугами он заметил проблеск ума. Затем великан снова напал: правой рукой нацелился Кратосу прямо в глаза, чтобы отвлечь внимание от стелющего удара кувалдой. От кулака спартанец легко увернулся, но его противник затеял более изощренную атаку. Рукояткой молота он преградил путь клинкам Кратоса и приблизился на шаг.

Попытка схватиться с человеком врукопашную позволила великану нанести лишь мощный удар головой — будь Кратос на палец ближе, он бы лишился глаза. Спартанец ответил единственным доступным способом: головками мечей врезал противнику по покатым плечам. Тот отскочил с легкостью, какой спартанец не видывал у порождений Аида.

Они закружились, отыскивая друг у друга слабые места и выбирая момент для атаки. По щеке Кратоса текла кровь, напоминая о том, что перед ним опытный противник, который тщательно планирует нападение. По этот противник лаже не догадывался, на что способен Спартанский Призрак.

Наконец спартанец с рыком бросился вперед, на шаг оттеснил великана, затем резко упал и принялся работать ногами. Одним бронзовым наголенником, затем другим он ударил монстра по коленям, так что тот зашатался. Не довольствуясь результатом, Кратос развернулся и обеими ногами с размаху подсек великана. Пришло время заканчивать схватку.

Потерявший равновесие противник балансировал на краю площадки. Тогда Кратос раскрутил на цепи клинок и запустил в спину великану — тот сорвался и полетел вниз. Его долгое падение сопровождалось ревом, который оборвался вместе с глухим ударом.

Заглянув за край площадки, Кратос не почувствовал ликования. Великан с кувалдой был достойным противником, но не более того. Это всего лишь одна из помех на пути к ящику Пандоры.

Спартанец окинул взглядом подвесной мост: узкий, немногом шире его сандалии, он покачивался над полом, где теперь лежало тело великана, на высоте локтей шестьдесят. Кратос без колебаний ступил на мост и уверенными шагами дошел до островка посередине зала, на котором был закреплен какой-то рычаг. Оглядевшись, он понял, что до арки, которая виднелась в стене зала тридцатью локтями ниже, добраться можно только по тросу, протянутому через весь зал от стены до стены. Чтобы попасть на трос, Кратос мог бы спрыгнуть, но если он неправильно рассчитает траекторию прыжка или руки соскользнут, ему конец.

Но тут стала вырисовываться альтернатива. Подойдя к механизму, управляемому рычагом, и взглянув наверх, спартанец узнал, что с его помощью на цепи опускается вниз тяжелая гиря. Если встать на нее, держась за цепь, то можно спуститься к тросу, ничем не рискуя. Правда, потом придется довольно долго перебирать руками — механизм находился в противоположной стороне от арки. Но Кратос отбросил сомнения прочь и дернул за рычаг — большие шестерни и ролики закрутились, и гиря начала опускаться.

Как только она прошла мимо, спартанец прыгнул следом и ухватился за цепь. На миг он заволновался, потому что из-за его веса что-то в механизме нарушилось. Но гиря благополучно дошла до нужной высоты, Кратос с силой оттолкнулся от нее ногами, вытянул руки вперед и снова прыгнул… Удача! Теперь он держался за толстый трос, который лишь немного провис под его тяжестью.

Он принялся торопливо перебирать руками, двигаясь к дальнему концу зала и стараясь не смотреть вниз, где щелкали и скрежетали огромные шестерни, готовые размолоть спартанца в фарш, случись ему сорваться. Где-то посередине пути Кратос вдруг почувствовал, что трос провисает больше, чем прежде. С легкостью обезьяны он развернулся и глянул назад.

По тросу следом за ним, щелкая клыками, с которых капала слюна, гнались два цепких монстра. Их ловкости и проворству спартанец мог только позавидовать. Он повис на одной руке, другой выхватил клинок Хаоса и решил было перерезать трос, чтобы отсечь преследователей, а самому потом по оставшейся части каната вдоль стены добраться до арки.

Но не успел. Чудовища рванули вперед, перелезая друг через друга в кровожадной гонке. Кратос едва успел отпрянуть от острых когтей и в первый момент даже успешно отбивался от монстров ногами. Но стоило выпрямиться, как монстры набросились на него. Спартанец попытался ударить клинком — угол оказался неудачным, и меч едва коснулся ближайшего врага. Зато на руке Кратоса, сжимавшей клинок, появились длинные, глубокие раны от когтей, и от боли он чуть не выронил оружие.

Второе существо повело себя еще коварнее и вцепилось зубами, чуть не откусив острыми зубами палец, в другую руку, которой спартанец держался за трос. Кратос взревел от ярости, в нем закипела та жажда крови, которая, впрочем, ни на миг не покидала его последние десять лет. Схватив монстра между ног, он сорвал его с троса, затем просто разжал кулак, и чудовище полетело вверх тормашками. Внизу оно повисло на зубьях огромной шестерни и затем испустило дух в недрах мощного механизма, как будто специально созданного для подобных целей.

Оставшийся на тросе монстр отвлекся, чтобы поглазеть на смерть сородича, — роковая ошибка, которой Кратос не мог не воспользоваться. Отпустив клинок, он вцепился пальцами врагу в горло с такой силой, что надулись вены на руке. Тот обмяк и замер, но спартанец подождал, пока его кровь, струящаяся из глубоких ран на предплечье, испачкает мертвеца. И, только убедившись, что монстр получил его метку, Кратос швырнул врага вниз, где тот разделил участь своего товарища.

Попытка развернуться в нужном направлении едва не стоила спартанцу жизни — обе руки стали скользкими от крови, которая текла из ран и царапин. Он не ослаб, но удержаться стало практически невозможно, как будто трос был смазан маслом. Правая рука сорвалась, и Кратос ненадежно повис на одной левой, понимая, что вытирать ладонь бесполезно, поскольку кровь сочилась и сочилась.

Тогда он сложился вдвое и зацепился за трос ногами. Остановить кровотечение это, конечно, не помогло, но зато теперь у него было меньше шансов отправиться вслед за чудовищами. И так, вниз головой, Кратос продолжил путь, стараясь добраться до арки как можно скорее. Затем, перекувырнувшись, ухватился за выступ стены под ней, вытер от крови поочередно обе руки и подтянулся.

Заглянув в арку, спартанец увидел короткий коридор и поспешил по нему, рассчитывая в конце обнаружить ящик Пандоры. Но вскоре убедился, что там ничего нет.

Глава восемнадцатая

— Узнаю меч, — пробормотал Зевс, глядя в волшебную чашу. — Это оружие — одно из самых могущественных за всю историю мира. Как тебе удалось выманить его у Артемиды?

— Выманить, отец? Мне? — Афина покачала головой. — Сейчас между ней и Аресом что-то вроде перемирия, но Артемида собственными глазами наблюдала вспышку его безумия. Не думаю, что она так легко уступила бы меч Кратосу, если бы не хотела выразить свою поддержку.

— Я тоже видел, насколько кровожаден мой сын, — мрачно буркнул Зевс. — Почти целиком сровнять с землей Афины! Уцелели только несколько зданий вокруг главной площади и храмы на вершине Акрополя. Даже твой Парфенон почернел от копоти пожаров и развалился.

— И твоих святынь разрушено много. Для жестоких убийств он выбирает твоих почитателей наравне с моими.

— Война всегда губит без разбора, — сказал Зевс. — Однако Арес снова отказался явиться и объяснить, почему он так беспощаден к моей пастве. Одно дело — сжечь Афины дотла, а другое — сделать из этого оскорбительное для меня представление. Если только, — задумчиво добавил он, — страсть к войне не превратилась в болезнь, пожирающую его мозг.

— У него свой расчет. — Как обычно, Афина четко и решительно повернула разговор в нужное ей русло. — А что с Кратосом, отец? Твою поддержку он получит?

Зевс не спешил с ответом, что было для него нехарактерно.

— Интересно, моя милая дочь, — наконец произнес он, глядя на ее отражение в волшебной чаше. — Я заметил, что ты зашла довольно далеко в стремлении поддержать и защитить своего любимца.

— Он — последняя надежда Афин.

— Неужели? Тогда почему же, ходатайствуя сейчас передо мной, точно так же как и перед другими богами, ты не просишь за своих почитателей, за город, за жрецов? Говоришь, что Кратос — их надежда, а ты, надо полагать, — его надежда. Так не лучше ли употребить твой дар убеждения и склонность к манипуляциям на то, чтобы помочь им более простым способом? Гефест, например, способен погасить все эти пожары одним взмахом руки. А Аполлон исцелил бы всех раненых. Я сам мог бы…

— Да, отец, я знаю. Ты совершенно прав. Как всегда, зришь в корень.

Афина глубоко вздохнула, поняв, что настал поворотный момент. И решила, что для ее целей самое лучшее сейчас — сказать правду.

— Мой отец и господин, истинная цель Ареса — не я и не мой город.

Зевс выжидающе смотрел на нее, и его лицо не выражало ничего.

— Отец, он стремится заполучить твой трон!

— Значит, все твои старания направлены исключительно на то, чтобы защитить меня?

— Прости мне мое предположение, — добавила Афина, — но я опасалась, что твоя знаменитая любовь к детям не позволит тебе трезво оценить поступки Ареса.

— Или что моя знаменитая любовь к детям не позволит мне трезво взглянуть на тебя. — По интонации Зевса по-прежнему нельзя было угадать его мысли, но богиня все же уловила нотку огорчения от того, как Арес обошелся со святынями Зевса в Афинах. — Стало быть, ты лишь пытаешься спасти меня от самого себя? Потому что я забыл уроки собственной жизни?

— Весь Олимп будет радоваться смерти Ареса.

— Ты считаешь? А может, боги сбились в кучку, надеясь урвать себе клочок власти, когда на Олимпе свершится отцеубийство?

— Ты сам, победив в титаномахии, предпочел обречь своего отца на вечное ползание в пустыне Потерянных Душ, вместо того чтобы убить его, — сказала Афина. — Ты слишком хорошо знаешь, к чему приводит убийство внутри семьи, и потому постановил, что между олимпийцами такому не бывать. Но Арес, возможно, уготовил тебе, отец, такую же участь, какая постигла Кроноса. Вечные мучения, цепи, которые нельзя разорвать, — и это в лучшем случае, если он сможет одолеть свое безумие и проявит выдержку.

— И как давно ты знаешь о намерениях Ареса? Когда ты задумала убить брата, используя Кратоса как орудие уничтожения?

— В тот день, когда он хитростью заманил обезумевшего от жажды крови Кратоса в мой деревенский храм, — ответила Афина, и снова это была чистая правда. — Именно тогда я поняла, что помешательство Ареса не знает границ, что его высокомерное тщеславие беспредельно. Какую судьбу он, по-твоему, уготовил для Кратоса? Почему наделил смертного раба почти олимпийской силой и выносливостью? Зачем приковал к его запястьям клинки Хаоса, того самого Хаоса, первоначального мира, завоеванного и упорядоченного твоим дедом Ураном? — Афина выпрямилась и повернулась к отцу. — Кратосу уже тогда была отведена роль богоубийцы. Но вот что заставляет мое сердце холодеть от ужаса: этим богом, жертвой Кратоса, должен был стать ты, отец. Арес пестовал его с той же целью, что и я теперь: сокрушить бога и избежать при этом вечного проклятия Геи, которое падет на любого, пролившего родную кровь. Отец, ты должен помочь Кратосу! Он не надежда Афин, он — надежда самого Олимпа! Мой господин, я видела будущее в своих самых страшных кошмарах. Если падет Кратос, то падет и Олимп.

Задыхаясь и чуть не плача, богиня предвидения и хитроумных стратегий исчерпала свой арсенал. Остались только правда и любовь.

— Отец, умоляю…

— Мой указ останется в силе. Один бог не может убить другого.

На это Афине сказать было нечего.

— Кратос может добраться до Арены воспоминаний и пройти последнее испытание. Но этим все не кончится, — продолжал Зевс, мрачно посмотрев на нее. В его бороде между грозовыми фронтами вспыхивали сотни молний. — С этого, моя дорогая дочь, все только начнется. До тех пор ему придется одержать много побед, в том числе и над собой. И если он справится — я подчеркиваю: если! — я признаю его достойным.

— Достойным чего, отец мой?

Зевс не ответил.

Глава девятнадцатая

Коридор вел сквозь гору, извиваясь и резко сворачивая, и внезапно закончился обрывом. Кратос взглянул наверх: над ним нависала скала, и, чтобы забраться выше, необходимо было обогнуть выпуклость, цепляясь за любые уступы и неровности, какие удастся найти.

Что внизу его не ждет ничего, кроме смерти, стало ясно с одного беглого взгляда. Кратос еще раз вытер ладони о бедра, чтобы удалить с них остатки крови. Полученные раны уже затянулись — каждое новое убийство не только наполняло его энергией, но и ускоряло заживление. Так продолжалось с того дня, как Арес ответил на молитву поверженного варварским вождем Кратоса: раны заживали быстро, но последствия того дня были изнурительны, ибо в здоровом теле жил отнюдь не здоровый дух.

— Никакой жалости! — приказал он своим воинам, когда они подошли к деревне, на дальнем краю которой стоял храм Афины.

Какая гнусность это святилище! Все, что оскорбляло великого бога Ареса, возмущало и его верного слугу.

Кратос первым зажег факел и швырнул его на соломенную крышу. Огонь, превративший ночь в день, был не более чем тлением огарка свечи по сравнению с гневом и жаждой крови, которые пылали в его душе.

— Убить всех! — вскричал он и выхватил клинки Хаоса, чтобы показать своим людям достойный пример.

Двигаясь через деревню, он убивал без остановки. Клинки описывали привычную смертельную дугу, отнимая жизнь и у тех, кто пытался защититься косой или кузнечным молотом, и у тех, кто молил о пощаде.

Кратос не знал жалости. И не собирался щадить ту старуху, что ковыляла из храма навстречу ему. Он отпихнул ее в сторону. Все, кто находится внутри, падут от его меча.

— Берегись, Кратос, — крикнула она дребезжащим от старости голосом. — В храме тебя ждут опасности, о которых ты и не догадываешься!

Он резко засмеялся. Кого и чего может испугаться он, Кратос? Неужели слабых шлепков служки? Огромные клинки Хаоса снова закружились и принялись резать, рубить и кромсать, и вскоре вокруг не осталось ничего, кроме алой кровавой пелены.

И тут он увидел прямо под ногами два тела, две последние жертвы его кровожадности. Кратос уставился на них и закричал.

Храм заполнился равнодушным голосом Ареса:

— Ты целиком оправдываешь мои надежды, спартанец…

При мысли о том, как подло обошелся с ним Арес, Кратос снова задрожал от гнева, затем глубоко вздохнул и не позволил темной волне захлестнуть себя. Видения останутся с ним навеки, если он не выполнит задания Афины. А если выполнит, бога сотрут его кошмары, его память, и он сможет жить в мире с самим собой. Все, что нужно теперь сделать, — это перебраться через отвесную часть скалы.

Кратос вылез наружу, вставил ногу в небольшую щель и потянулся к выступу, который находился почти вне досягаемости. Почувствовав пальцами искомую неровность, он нашел упор для второй ноги. Так началось медленное восхождение по каменной поверхности. Ему нередко приходилось взбираться на скалы, чтобы обойти врага, так что это было дело привычное.

— О боги, только не это! — пробормотал спартанец, заметив, как один из выступов прямо перед ним начинает расти.

Наконец камень с силой вылетел наружу, из отверстия вылезло существо величиной с человека и со скорпионьим хвостом и преградило ему путь.

Защититься клинками Кратос не мог — для этого требовалось устойчивое положение. Найдя очередную опору для руки и ноги, он прыгнул и схватил скорпиона за горло. Тот принялся бить хвостом, но спартанец держал чудовище крепко, повернув так, чтобы смертоносное жало не могло причинить ему вреда. Кряхтя, он изо всех сил старался проломить скорпиону трахею. Наконец хитиновый панцирь треснул, чудовище дико задергалось, еще неистовее хлеща хвостом. Кратос едва успел отпрянуть, когда жало просвистело в воздухе, нацелившись ему прямо в глаза. Капля яда попала на лоб и, нестерпимо обжигая, скатилась к брови; она разъела волосы и грозила попасть в глаз. Кратос отпустил скорпиона и поспешил вытереть яд, но рука оказалась испачкана кровью. В сражении такое случалось не раз: кровь словно застилала зрение темной пеленой. Спартанец старательно заморгал, чтобы избавиться от нее. Все же это было лучше, чем яд, ослепляющий навсегда. Однако, когда снизу послышался стук когтей о камень, различие показалось не столь значительным.

Сброшенный скорпион пролетел с десяток локтей и теперь возвращался, чтобы довершить начатое. И Кратос не мог видеть его.

Он зажмурился так сильно, что глазам стало больно, затем вызвал в памяти образ двух тел в храме Афины. От бессильного гнева брызнули слезы, и зрение вернулось. Тем временем скорпион подобрался уже совсем близко и, подняв хвост с ядовитым жалом, приготовился нанести смертельный удар. Кратос бросился к нему, опять схватил за шею и резко дернул вбок — хвост пронесся дугой над головой существа и врезался в скалу, всего в нескольких пальцах от своей жертвы.

С громким криком, в котором выразилось все его напряжение, вся его ярость, Кратос доломал шею горному чудовищу. На сей раз он держал тварь на весу до тех пор, пока она, слабо дернувшись, не сдохла, затем отбросил. Труп несколько раз ударился о камни и скрылся из виду.

Кратос стер с руки кровь и продолжил свой путь, частым морганием стараясь полностью восстановить зрение. Было пройдено всего несколько локтей, он еще не добрался даже до самого выпуклого места скалы, откуда смог бы двинуться прямо вверх, когда снова послышался скрежет, возвещавший о приближении новых скорпионов.

— Афина, ты много от меня хочешь, — сказал Кратос, стараясь проворнее карабкаться по намеченному пути.

И только он достиг переломной точки, как его догнали два монстра, перебиравшие ногами по отвесной скале, словно это была ровная земля.

Нащупав очередной выступ, спартанец встал на него обеими ногами. Держась только левой рукой, правой он отковырнул увесистый камень и что было сил швырнул в ближайшего скорпиона. Тот инстинктивно выбросил вперед загнутый смертоносный хвост — именно этого Кратос и ждал, чтобы запустить второй камень, который попал существу точно в голову. Скорпион попытался отразить атаку хвостом и ужалил сам себя.

Кратос не стал дожидаться, пока умирающий монстр упадет со скалы, и сбил его третьим камнем. Остался последний скорпион. Выгнув спину, он принялся крошить скалу под собой — осколки полетели во все стороны. Кратос закрыл лицо от известковой щебенки и одновременно попытался нащупать новый камень, но тщетно. Тогда он взглянул наверх, прикинул кратчайший маршрут и снова начал карабкаться. Скорпион шел по пятам, причем гораздо быстрее, чем мог двигаться по такой ровной скале Кратос.

Всего в двух локтях от вершины он сорвался и упал прямо на своего преследователя. Мгновенно развернувшись, спартанец поймал ядовитый хвост, прежде чем тот успел вонзиться в него. С кончика жала скатилась капля желтоватого яда. Скорпион был так ошарашен внезапным падением человека себе на голову, что его ноги одна за другой начали срываться. Как только Кратос понял, что едва держится на скале, он резко дернул хвост, окончательно лишая скорпиона опоры, оттолкнулся ногами от скалы и попытался зацепиться за что-нибудь руками.

Скорпион полетел в пропасть следом за своими сородичами, а Кратос повис на одной руке под маленьким пыльным выступом. Мало-помалу пальцы соскальзывали, он посмотрел вниз — не для того, чтобы увидеть, куда упадет, а чтобы найти опору для ног. Не обнаружив ни трещин, ни бугров, спартанец изо всех сил пнул скалу — пронизывающая боль растеклась по ногам, зато в камне появилась выбоина, в которую можно упереть стопу.

Эта и другие такие же выбоины, столь нелегко достававшиеся Кратосу, помогли ему наконец взобраться на вершину скалы, где, преклонив колени, он вознес богам беззвучную молитву, благодаря их за помощь, хотя в чем она заключалась, было загадкой. Спартанец выжил лишь ценой собственных усилий и намеревался впредь рассчитывать тоже только на себя.

Впереди виднелся проход внутрь горы, откуда доносился шум работающего механизма и грохот непонятного происхождения. Вынув клинки Хаоса, Кратос вошел в туннель, направился вперед и остановился у горизонтальной ленты, уходившей под каменную стену. Спартанец ударил мечами по шероховатой поверхности камня, однако даже заключенная в них сильная магия не возымела никакого действия. Тогда он посмотрел туда, откуда появлялась быстро движущаяся лента, и увидел источник страшного грохота: огромные каменные плиты, покрытые длинными шипами, которые периодически сталкивались друг с другом.

Единственный путь отсюда лежал в направлении, противоположном движению ленты, сквозь эти мерно раскрывающиеся и захлопывающиеся каменные челюсти. Кратос вернул клинки в ножны, некоторое время понаблюдал за движением смертоносных плит, затем вспрыгнул на ленту.

Не рассчитав поначалу темп, он вскоре ударился спиной о каменную стену, но сразу же с воплем отскочил. На первый взгляд она была ничем не примечательна, но от малейшего прикосновения к ней по всему телу разбегались волны нестерпимой боли. Кратос пустился бегом и наконец уравнял свою скорость со скоростью ленты, что позволило ему оставаться на месте. Затем прибавил ходу и приблизился к первой паре каменных челюстей, за которой виднелось еще несколько. Стоит только начать, и вернуться он уже не сможет; впрочем, нельзя и споткнуться. Малейшая оплошность — и его проткнет торчащими из плит шипами. Если уступить конвейеру в скорости, то Кроноса снова отнесет к стене, от соприкосновения с которой боль пронзает все его существо.

Вооруженный такой мрачной перспективой, Кратос разогнался и благополучно миновал первую пару плит. Чувствуя себя между Сциллой и Харибдой, он целиком сосредоточился на ритмично сталкивающихся каменных челюстях и лишь раз получил небольшое ранение — последняя пара плит двигалась хаотически.

Кратос почувствовал, как сквозь бицепс прошел тонкий нож, который теперь удерживал его на месте. Осознав, как опасно промедление, он с силой дернул рукой, оставив на ноже кусок собственного мяса, и поспешил к каменному выступу в конце конвейера, где можно было спокойно сойти. Звук работающих механизмов не стихал. Напротив, он становился тем сильнее, чем дальше продвигался Кратос вперед по туннелю. Наконец он оказался в помещении, которое убедило его в том, что архитектор на службе у богов действительно свихнулся.

Пол был расчерчен на квадраты глубокими двойными желобами, по которым без остановки катались колеса, снабженные торчавшими с обеих сторон лезвиями. Сверкающие ножи были настолько остры, что, когда одно такое колесо промчалось мимо, Кратос с опаской покосился на них. В конце помещения находились железные ворота, преграждавшие путь дальше, но спартанец понял, как их можно открыть: из центрального квадрата торчал рычаг. Повернуть его — и ворота поднимутся. Однако, чтобы добраться до центра зала, требовалось больше времени и бесстрашия, чем для прохождения сквозь каменные челюсти по ленточному транспортеру. Колеса с ножами не останавливались ни на миг и грозили изрезать Кратоса на лоскутки, соверши он один неверный шаг.

Он высоко прыгнул, перелетел через колесо, благополучно приземлился в середине ближнего квадрата и, выпрямившись, подождал, пока сбоку и сзади не пронесутся два других зловещих колеса. Рассчитав скорость механизма прямо перед собой, спартанец пропустил его и сразу же перебрался в следующий квадрат, располагавшийся ближе к рычагу, как вдруг заметил, что и без того бешеный темп смертоносных колес вырос еще. Чем ближе он подбирался к рычагу, тем быстрее они катились.

Кратос потянулся за клинками Хаоса, вознамерившись уничтожить любой адский механизм, который попадется ему на пути, но передумал. Неужели архитектор не предусмотрел подобного вмешательства? Серебристый металл, из которого были сделаны колеса, имел такой блеск, какого спартанец никогда не видел. И хотя клинки Хаоса были выкованы магическим образом, хотя Арес никогда не говорил ему, что их можно сломать, Кратос решил послушаться внутреннего голоса, который подсказывал, что привычные мечи здесь использовать не нужно. В его распоряжении было и другое оружие, но ему хотелось сокрушить Ареса именно клинками Хаоса. Не кто иной, как бог войны, приковал их к запястьям спартанца, и десять долгих лет он убивал во имя Ареса. Кратос решил, что будет справедливо, если Спартанский Призрак вонзит клинки в божественное тело и Арес умрет от собственного подарка.

Оставив мечи в ножнах, он ринулся вперед, уворачиваясь от смертоносных колес и надеясь лишь на точную координацию движений и природную ловкость.

Добравшись до центрального квадрата, Кратос споткнулся, но быстро вернул себе равновесие, затем что было сил потянул рычаг на себя. Результат оказался именно тем, которого он ждал: металлические ворота в дальнем конце зала загремели и начали со скрежетом подниматься. Спартанец помедлил несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, затем вновь принялся перепрыгивать через колеса с ножами, спеша покинуть это помещение, как вдруг ворота пошли вниз.

— Однако ты жесток, — заключил Кратос, прибавив с полдюжины изощренных ругательств в адрес архитектора.

Оказалось, что ворота находятся в верхнем положении всего несколько мгновений. Пришлось еще дважды дергать за рычаг и считать секунды, чтобы понять, сколько у него времени на то, чтобы пересечь ползала, по которому во всех направлениях катаются колеса со смертоносными косами.

Немного. Но достаточно.

Кратос собрался с силами, потянул за рычаг и тут же прыгнул в соседний квадрат. Разогнавшись, он перескакивал дальше, еще дальше, потом осознал, что время на исходе, а впереди еще два квадрата. Он рванул вперед, за что поплатился неглубоким порезом под ребрами, но скорость не потерял, закружился, в высоком прыжке одолел последнее колесо на своем пути и, перекувырнувшись, в последний момент проскользнул под воротами, от нижнего края которых до пола оставались считаные пяди.

Какое-то время он лежал на спине, глядя в низкий потолок, и отдыхал. Затем, оставляя позади лязг и звон металла, двинулся дальше по туннелю и некоторое время спустя вышел к огромной круглой каменной двери. В самой ее середине зияла щель, и, приложив к ней глаз, Кратос увидел освещенный ярким пустынным солнцем алтарь. Никакие, даже самые отчаянные усилия не помогли ему взломать дверь, несмотря на трещину. Это была настоящая издевка: показать, куда надо идти, но не показать, как справиться с последним препятствием.

Кратос развернулся и окинул взором просторное помещение. Он догадался, что видел это место раньше. Высоко над ним располагалась галерея, в которой спартанец заметил статую Атласа, державшего на мощных плечах вселенную. Так вот куда привели его все испытания — в святилище титана! Встав точно под галереей, находившейся в дюжине локтей, осмотрев зал еще раз и собрав воедино все детали, он понял, что нужно делать.

Атлас согнулся под весом вселенной — необходимо облегчить его бремя. Кратос подошел к коленчатому рычагу, расположенному перед статуей, и с некоторым колебанием взялся за него. Рукоятка поддалась совсем чуть-чуть, а потом пошла настолько туго, что он засомневался, стоит ли крутить дальше. Когда же в галерее обнаружился второй рычаг, решение было принято, и Кратос налег на рукоятку.

Мало-помалу она поддавалась. Спартанец напрягся и провернул рычаг на целый круг, затем, прилагая еще больше усилий, истекая потом и кряхтя от натуги, сделал второй оборот. Теперь статуя с земным шаром на плечах стояла наполовину выпрямившись. Похвалив себя за сообразительность, Кратос выгнул спину, как следует уперся мощными ногами в пол и принялся методично вращать рычаг по кругу. С каждым оборотом шар поднимался все выше, пока статуя наконец полностью не выпрямилась.

Кратос изо всех сил пытался повернуть рычаг еще раз, но теперь он не поддался ни на пядь. Тогда спартанец отступил на несколько шагов, посмотрел назад на мост, тянувшийся через просторное святилище, потом на другой рычаг. Сильные ноги вмиг доставили его по ступенькам вверх, на галерею, и теперь он стоял на уровне глаз Атласа. Несмотря на то что лицо титана было высечено из камня, Кратосу показалось, что сын Япета, брат Прометея и Эпиметея смотрит на него с облегчением.

Спартанец подошел к рычагу на галерее — на сей раз усилий потребовалось гораздо меньше. Заметив, что статуя поднялась несколько выше и толкнула огромный шар прямо на него, Кратос отпрянул. Но деваться было некуда, и он стал ждать неминуемой смерти.

Но земной шар, подпрыгнув пару раз, прокатился под галереей, врезался в круглую каменную дверь, которую спартанцу не удалось открыть, и вынес ее. Диаметр шара идеально вписался в диаметр дверного проема.

Кратос, не отрываясь, глядел на алтарь, где в лучах солнца сверкал саркофаг из кованого золота. Затем спрыгнул с галереи, спеша узнать, какую новую ловушку приготовил ему архитектор.

Глава двадцатая

Стоило Кратосу выйти на залитую солнцем пустыни террасу, как его обдало жаром. Он медленно поднял голову, подставляя лицо лучам и наслаждаясь теплом после долгого пребывания в плену мрачного лабиринта, и набрал полные легкие сухого жгучего воздуха. Рана на боку почти зажила, и Кратос сделал несколько круговых движений руками, чувствуя, как мускулы наливаются новой силой. В его теле не осталось даже следов яда, угрожавшего зрению, а временное ослепление превратилось в неприятное воспоминание — одно из тех, от которых он скоро освободится.

Однако медлить было нельзя — мысль о том, что творит Арес с Афинами, и ненависть к богу войны не давали Кратосу расслабиться. Афина предупреждала, что времени мало, — значит, он не может долго греться на солнце, как ящерица.

Он подбежал по мощеной дорожке к основанию алтаря, где стоял, сверкая на солнце, большой саркофаг. Щурясь от ярких золотых отблесков, Кратос взобрался на гроб, чтобы рассмотреть крышку. Похоже, в этой чересчур богато украшенной могиле лежала очень важная персона. Он уцепился за крышку и, пустив в ход свою недюжинную силу, сорвал ее. Внутри лежал иссохший труп.

— И это все? — обратился Кратос к небесам, разводя руками. — Все, что вы мне ниспослали?

Он наклонился, схватил скелет за голову и дернул — череп оторвался без усилий, испустив облако пыли, бывшей когда-то спинным мозгом. Кратос замахнулся и бросил его, будто желая в знак презрения зашвырнуть эти останки на Олимп.

Череп взмыл вверх, затем, в точности следуя своей траектории, упал обратно в руки спартанцу. Тот швырнул еще раз — наружу, однако упрямый снаряд, сверкнув на солнце, описал круг и снова вернулся. Кратос был уже готов к следующему броску, но гнев в нем наконец уступил место здравому смыслу: если от черепа так трудно избавиться, может быть, стоит его сохранить?

Спрыгнув с гроба, спартанец нащупал выгравированную на боковой стенке надпись. Мало-помалу буквы сложились в слова — Кратос отпрянул и потрясенно воззрился на череп, который по-прежнему держал в руке.

— Сын архитектора? Отец положил в эту шикарную усыпальницу твой жалкий труп? Но зачем… — Не успел он договорить, как за спиной раздался скрежет, и в основании алтаря открылся люк.

Кратос запрокинул голову и зарычал, не желая повиноваться, но выбора не было — он прыгнул. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он больно ударился о дно ямы. Оглядевшись, он убедился, что до Аида еще далеко, а другого пути, кроме как по коридору, нет.

— Ты бывал здесь раньше? — спросил спартанец, подняв череп и заглянув в пустые глазницы. — Твой отец предал тебя так же, как Арес предал меня?

Ответа не последовало. Впрочем, Кратос его и не ждал.

Готовый в любой момент отразить вражескую атаку, он бежал по обветшалому коридору, пока не уперся в массивную дверь с изображением черепа. Кратос нажал на нее плечом, однако никакого действия это не возымело. Тогда он засунул пальцы под дверь и попытался ее поднять, но чуть не надорвал спину. Тяжело дыша, спартанец понял, что сила здесь не поможет. Но как тогда быть?

Он отошел на два шага и несколько минут разглядывал узор на двери. Наконец ярость, вечно тлеющая в нем, вырвалась наружу — молниеносным движением он выхватил клинки Хаоса и обрушился на камень, преграждавший ему путь. Бешеная атака результатов не принесла, лишь воздух наполнился едким запахом каленого металла. Кратос взревел и бросился на дверь с удвоенным рвением, однако вскоре опустил клинки — гнев его не стих, но в мысли закралась тень рассудка.

— Череп! — воскликнул спартанец. — На двери изображен череп.

Подняв с земли голову сына архитектора, он приложил ее к знаку на двери, подошел ближе и увидел, что выпуклости черепа полностью соответствуют углублениям в камне. Кратос слегка нажал — в первую секунду ничего не произошло, но потом он почувствовал, как мертвая голова выскальзывает из его руки и исчезает в каменной толще, оставляя на поверхности прежние очертания.

Кратос нагнулся и вновь дал волю гневу. На этот раз дверь поддалась и стала медленно, пядь за пядью, подниматься. Когда ее нижний край оказался на уровне груди, спартанец присел, перекувырнулся и встал на ноги уже по ту сторону прохода. Дверь с грохотом захлопнулась, и Кратос вскричал в безумной ярости — в храме, сражаясь с воинами Аида, он еще мог сдерживать свои мрачные видения, но здесь, где кошмарная реальность словно окутывала его погребальным саваном, у него не было шансов.

Спотыкаясь, врезаясь в стены и ничего не видя вокруг, он бросился вперед по туннелю, словно старался убежать от настигавших его видений. Прямо посреди дороги лежал, распластавшись, труп воина в доспехах, похожих на афинские. Несчастный все еще сжимал в безжизненной руке меч. Единственным признаком битвы была зловонная кровь живых мертвецов, которая покрывала его с головы до ног. Переступив через тело, Кратос увидел, что по всему полу туннеля, плавно ведущего наверх, к сводчатому проходу, разбросаны человеческие кости.

Когда же он заглянул в следующий зал, его взору предстала ужасная картина: помещение освещалось кострами из мертвых тел. Поднимавшийся от них черный дым смердел еще хуже, чем кровь нежити. В центре зала, по стенам которого плясали красноватые блики, создавая кошмарную иллюзию жизни, высилась пирамида из черепов.

Из тысячи черепов.

Кратос точно знал количество — он сам строил подобные пирамиды в прошлом, когда служил тому самому богу, который теперь был его злейшим врагом. Именно такие пирамиды его воины сложили из голов варварского войска в тот день, когда Арес ответил на его мольбу.

Как ни старался, Кратос был не в силах долее сопротивляться видениям. Воспоминания нахлынули на него, словно океанские волны, прорвавшие дамбу. Зал, храм, поиски ящика Пандоры — все стерлось из его сознания, уступив место картинам прошлого. Это были хорошие годы: он, самый молодой командир Спарты, вел свое постоянно растущее войско от победы к победе…

На поле боя царила тишина — смертельная тишина. Слышались лишь отдаленные крики ворон и стервятников, обожравшихся свежей плотью павших воинов. Ни одного другого звука. Ни одного стона, который бы испустил раненый, но все еще живой человек.

Выживших не было, потому что он приказал так. Только смерть.

Никакой пощады. Никаких пленных. Никакой жалости.

Его войско атаковало более слабую армию, а когда неприятельский предводитель попытался сдаться, Кратос приказал убить его гонцов на месте. Тяжелораненым, неспособным самостоятельно покинуть поле, мародеры из спартанского обоза за вознаграждение перерезали горло и в качестве трофея отрезали ухо. Кратос расплачивался с ними за каждого убитого.

Земля пропиталась кровью. Ходить между горами трупов было сродни шлепанью по грязи после проливного дождя. Разница заключалась лишь в том, что земля раскисла не от небесной влаги, а от человеческой крови, что истекла из десяти тысяч рубленых и колотых ран, нанесенных в бою, и из глоток, перерезанных после.

На миг Кратос почувствовал головокружение и уже в следующую секунду увидел себя скачущим верхом, размахивающим окровавленным мечом.

— В атаку! — слетела с его губ команда, и все войско пришло в движение.

Пригнувшись к шее коня, Кратос на ходу косил врагов мечом, оставляя после себя горы трупов. Где бы он ни пронесся, воины умирали один за другим. Он хохотал, пока его спартанцы мчались к…

…поражению.

Кратос лежал на спине, устремив взор в грязно-синеватое небо. Над полем боя клубились тяжелые тучи, и варвары не знали пощады. Отовсюду доносились предсмертные крики его лучших воинов. Он пытался сесть, но не мог — руку пригвоздило к земле вражеское копье. Кратос дотянулся до него и выдернул.

Но над ним уже нависла фигура вождя варваров, сжимавшего в мускулистой руке огромный шипастый боевой молот. Он улыбался, обнажая зубы, которыми перегрызал горло спартанцам. Шагнув к Кратосу, враг поднял не знающее пощады окровавленное оружие, чтобы обрушить его на голову величайшего полководца Спарты…

Даже в кошмаре Кратос не мог заставить себя молчать, и с его губ слетели те самые слова, которые он выкрикнул в тот черный день десять лет назад.

— Арес! Бог войны! — прозвучало одновременно в ушах и в памяти. — Сокруши моих врагов, и моя жизнь будет принадлежать тебе!

Вождь варваров замер с поднятым молотом, увидев, как кровавую бойню осветила яркая вспышка. Он обернулся, затем поднял глаза вверх… и закричал от ужаса.

Небеса разверзлись, и на землю спустился огромный, как гора, бог войны, его волосы и борода горели живым пламенем. Он сделал жест — и находившиеся поблизости варвары вытаращили глаза, изо рта и ушей полилась черная кровь, а через миг они замертво рухнули на землю. Потом то же самое произошло с другими вражескими воинами, пока наконец все враги Спарты — как и просил Кратос — не полегли.

Внезапно он вскричал от боли — обвившись вокруг запястий, цепи клинков Хаоса вонзились ему в предплечья и приросли к костям. Кратос в недоумении посмотрел на сверкающие мечи, выкованные в самом сердце Аида, затем, недолго думая, ринулся в атаку, размахивая клинками перед собой, и в следующий миг шею вождя варваров украсила кровавая буква V. Кратос резко отдернул мечи, издав победный вопль, — и вражеская голова, слетев с плеч, покатилась по полю боя.

Тень Ареса упала на нового любимца…

Придя в себя, Кратос обнаружил, что все еще находится в храме Пандоры с мечом Артемиды наготове.

Трясущейся рукой он стер со лба пот. Слава богам, что видения оборвались именно в этот момент. Кто знает, какие еще воспоминания овладели бы им? Этот вопрос он не осмеливался себе задать.

— Афина, ты обещала стереть мою память и избавить от видений, — пробормотал он едва слышно. — Ты не можешь подвести меня.

Впереди мелькали сполохи, а запах горелой плоти снова привел Кратоса в замешательство. Запах этот, слишком хорошо знакомый со времен его службы богу войны, к счастью, не вызвал новых кошмаров. Пригнувшись, спартанец скользнул в сторону, держа огромный, светящийся голубым клинок острием вниз, но готовый к бою.

Невдалеке слышались сопение и чавканье, как будто где-то пировал обжора. Кратос неслышно обошел груду оторванных голов и высунулся, чтобы взглянуть на гурмана.

На корточках, обгладывая не что иное, как человеческое бедро, сидел циклоп. Вот он разгрыз обломанными пожелтевшими зубами кость и принялся с шумом высасывать мозг. Закончив, монстр небрежно отшвырнул изуродованные останки и потянулся за очередной мясистой конечностью. Но стоило циклопу оторвать у трупа вторую ногу, как некий животный инстинкт подсказал ему, что рядом кто-то есть. Существо подняло голову, щурясь единственным глазом; из открытого рта свисали куски человеческой плоти, застрявшие между гнилых зубов.

Кратос поднял меч Артемиды и двинулся к циклопу, который походил скорее на животное, не то что его былые собратья, великие искусники в зодчестве и других ремеслах. Этот тупица вряд ли мог знать, что такое пирамида, не говоря уже о том, чтобы построить ее. Он явно был не один.

— Где же твои сотрапезники?

Вместо ответа циклоп вскочил на ноги и схватил преизрядной длины железный прут. Просвистев в воздухе, прут ударился о божественный меч прямо над рукоятью. Спартанец резко повернул клинок и отрубил от оружия противника большой кусок, который звякнул об пол.

Чудовище вытаращило глаз и пустилось наутек. Но для Кратоса бегущий враг был лишь врагом, которого он еще не убил. Размахивая мечом над головой, он пустился вдогонку и резанул циклопа по правому плечу. Лезвие без труда прошло сквозь плоть, и огромная мясистая скрюченная рука шлепнулась на землю.

Кратос не дал монстру осознать всю серьезность ранения. Следующий удар сверкающего голубым меча пришелся в основание шеи. Мышцы и кости словно расступались перед волшебным клинком. Он легко прошел сквозь хребет, ноги перестали слушаться своего хозяина, и тот с шумом рухнул на землю ничком.

Когда Кратос подошел к входу в следующее помещение, вдвое больше того, где пировал циклоп, ему едва не опалило бороду волной горячего воздуха. Казалось, почти весь зал занимала огромная яма с костром — спартанец уже видел похожий перед воротами храма. Над ямой на длинной цепи висела клетка, внутри которой он заметил тело. Цепь медленно удлинялась, отчего клетка опускалась все ниже в огненную яму.

Кратос шагнул вперед и тут же замер, почувствовав ногой небольшое сопротивление. Он провел кончиком меча вдоль тонкой проволоки, за которую зацепился, — та тянулась к небольшой каменной колонне, поддерживавшей глухую стену. Перед тем как убрать ногу, спартанец осторожно опустил на проволоку меч Артемиды, чтобы не ослабить возникшее натяжение. Затем подошел к колонне и присмотрелся. Проволока уходила в крошечное отверстие в ее основании. С обратной стороны Кратос заметил углубление, внутри которого помещался закрытый пробкой глиняный кувшин. Конец проволоки был обмотан вокруг этого кувшина.

Если бы Кратос продвинулся еще на палец-другой, устройство сработало бы. Спартанец решил, что будет невредно узнать, чем грозит это приспособление. Он вернулся к входу и дернул за проволоку. Пробка выстрелила, и из горла кувшина вылилась густая черная жидкость. Кратос покачал головой и усмехнулся — что за жалкая ловушка! Будь черное масло даже смертельным ядом, любой, кто споткнется о проволоку, уже успеет уйти далеко.

Но смех Кратоса оборвался, как только он увидел, что черная жидкость задымилась и прожгла камень. Мгновение спустя соседняя стена накренилась и с убийственной силой обрушилась, а та часть пола, куда попытался бы отскочить ловкий человек, превратилась в черную дымящуюся лужу. Вещество, способное за секунды уничтожить камень, — что бы оно сотворило с живой плотью?

Кратос предпочел не знать этого.

Над бурлящей черной поверхностью клубился газ, который выделялся при соприкосновении загадочной жидкости с камнем. Небольшое облачко поднялось вверх и коснулось руки спартанца — кожа в этом месте почернела, покрылась волдырями и загорелась. Кратос решил не выяснять также, что будет, если он вдохнет этот газ.

Вдруг пол под ним качнулся и стал тонуть в кипящем черном масле.

Сбоку в шести-семи локтях от него стояла другая колонна, которая поддерживала один из вечно горящих факелов. Спартанец бросил клинок Хаоса на всю длину цепи и дернул назад, чтобы он закрутился вокруг факела. Затем прыгнул изо всех сил, чтобы приземлиться на каменном полу по ту сторону черного болотца. Но факел оказался слишком уж ненадежной осью вращения, он выдвинулся из колонны на десяток пальцев, когда Кратос всей своей массой повис на цепи.

В отчаянии спартанец запустил второй меч в каменный потолок — он воткнулся под таким углом, что мог выдержать вес хозяина пару мгновений. С нечеловеческой силой дернув на себя цепь, обмотанную вокруг факела, Кратос выворотил его из стены целиком и смог избежать падения в черную жижу. Но полетел прямо в горящую яму в центре зала.

Каждый спартанец в десятилетнем возрасте подвергался ритуалу хождения по углям, чтобы в будущем, став воином, владеть своим страхом и не позволять страху овладеть им. Любой человек на месте Кратоса, повинуясь инстинкту, постарался бы не угодить в костер, но вокруг не было ничего, кроме черной вязкой смерти и жгучего газа. Приземлившись на угли, спартанец тут же оттолкнулся, прыгнул вверх и ухватился за прутья клетки. Раскаленное железо обжигало пальцы, но зато клетка стала раскачиваться, давая ему возможность соскочить на противоположную сторону ямы.

Кратос ненадолго остановился, чтобы перевести дух — его легкие горели от ядовитых паров. Он оглянулся было назад, но тут же с удивлением обнаружил, что высохший человек, лежавший в клетке, свернувшись клубком, неожиданно поднялся на ноги.

— А знаешь, будет еще труднее. Стена, масло — это только начало, — произнес он, держась за прутья и пристально глядя на Кратоса. Скрипучий голос старика вполне убеждал в том, что несчастный время от времени был вынужден дышать ядовитыми парами. — Послушал бы совета и возвращался. Ведь ты мог бы быть на моем месте, если бы меня не угораздило попасться первым.

Кратос подтянулся на железных прутьях клетки и выпрямился во весь рост, нависнув над тощим узником. У того были опалены волосы, а одежда черна, как сажа от сожженных под ним тел.

— Я бы не попался, как крыса.

— В самом деле? Ну, тогда нечего и медлить. Здесь наверняка полно ловушек для горячих парней вроде тебя. Как бы там ни было, вернешься ты очень скоро, — кивнул старик на огни, тлевшие в яме.

Кратос посмотрел на костер, от которого отходили и исчезали в стенах закрученные спиралью трубы. Каково их предназначение, он не понимал, а это незнание могло стоить жизни.

— Скажи, что это за штуковина.

— Я здесь уже так давно, что времени на ее изучение и раздумья было достаточно, — ответил узник. — Огонь кипятит воду, а пар приводит в движение большие механизмы вроде тех, что построил один герой из Александрии.

— Эолипил? — спросил Кратос. — Но кто им управляет?

— Всем храмом Пандоры управляет антикифера.

— Я слыхал о паровых машинах, но об антикифере — ни разу. Получается, если огонь потухнет, она перестанет работать?

— Наверняка здесь много таких же ям, — ответил старик, но Кратос заподозрил, что это копченое подобие человеческого существа лжет. — Как только ты проникнешь в самые недра храма, уже будет неважно, перестанет подаваться отсюда пар или нет.

— Куда мне идти?

— Туда, если не боишься! — Узник указал на огромную запертую дверь, украшенную знаком Зевса.

На сей раз спартанец решил, что это правда, по крайней мере частично.

— Теперь, когда я помог тебе, освободи меня.

Немного подумав, Кратос понял, что следует делать, и принялся раскачивать клетку.

— О, благодарю богов! И буду вечно благодарен тебе!

— Утешься тем, что твоя жертва послужит богам. — Кратос спрыгнул на край ямы и снова почувствовал под ногами надежную опору.

Заметив рядом большой деревянный рычаг, регулирующий положение клетки, он повернул его от себя, и клетка, покачиваясь, повисла над серединой огненной ямы.

— Нет, ты не можешь! Я всего лишь хочу жить.

— Богам нужна живая жертва, — ответил Кратос.

Насколько он мог судить, только такое подношение откроет ему путь в другую часть храма.

— Пожалуйста, не надо! Умоляю!

Но спартанец уже дернул рычаг на себя. Топка внизу вспыхнула, и вверх устремились волны опаляющего жара. Узник кричал, пока клетка совсем не исчезла во всепожирающем огне.

— Мой господин Зевс, прими от меня жертву, — нараспев произнес Кратос. — И следи за моим продвижением.

Не обращая внимания на предсмертные вопли, доносившиеся из ямы, он направился к двери, чтобы поскорее покинуть эту комнату пыток. Ящик Пандоры был почти в его руках. Он уже чуял запах Аресовой крови.

Глава двадцать первая

— Он принес жертву, чтобы заслужить твое расположение, мой господин, — заметила Афина. — Ты будешь к нему благосклонен?

— Кратос дерзок, — отозвался Зевс, поглаживая бороду из облаков, затем перевел взгляд с Афины на волшебную чашу. — Он недостаточно почтителен по отношению ко мне.

— Может быть, и дерзок, — сказала богиня, отметив про себя, что отец не ответил на ее вопрос. — Но признайся: его дерзость тебе по душе?

— Мне не по душе твоя дерзость, дочь моя, — сердито произнес Громовержец.

Видя, с каким выражением лица Зевс смотрит в чашу, Афина была готова закричать от радости. Кратос превзошел ее ожидания — богиня не думала, что он так скоро достигнет этого помещения в храме Пандоры. Впереди ждет еще столько опасностей, но он показал себя молодцом. Особенно ее радовало, что спартанец научился сдерживать гнев и все чаще работает головой. Ловушки архитектора были рассчитаны на безрассудных и самоуверенных, но Кратос, иногда с большим трудом, преодолевал их и неуклонно шел к цели — ящику Пандоры.

— Если подумать, его жертва мне действительно приятна. Арес убил столько моих почитателей, — задумчиво проговорил Зевс, нахмурившись. — Кратос демонстрирует свой истинный характер.

— Значит, человек в клетке был слугой Ареса?

Громовержец ничего не ответил, но Афина слишком хорошо знала своего отца. Стало быть, Арес послал в храм Пандоры своего прислужника. Замыслы брата, как выясняется, гораздо честолюбивее, чем она представляла себе. Да, он хочет уничтожить Афины, но присутствие его человека в храме лишний раз доказывает, что заносчивость Ареса взлетела до самого Олимпа. Бог получил бы огромную власть благодаря ящику Пандоры, но только афинский оракул увидела, что он дает возможность сокрушить бога. Нельзя, чтобы Арес узнал этот секрет раньше, чем придет момент, когда Кратоса будет уже не остановить. Афине казалось, что при всем своем проворстве и ловкости спартанец продвигается слишком медленно.

— Твой смертный держится достойно. Видела это? — Зевс подозвал ее к себе, чтобы вместе посмотреть, как Кратос проходит одну за другой хитроумнейшие смертельные ловушки. — У него талант, — заметил бог, задумчиво глядя в чашу. — Жаль, что с ним случаются приступы умопомрачения. Эти ужасные видения — просто удивительно, как ему удается столь долго их выдерживать.

— Он надеется на избавление. Отец, мы это обсуждали, помнишь? Ты сам тогда сказал, что если Кратос пройдет испытание, его грехи будут прощены. А прощение освободит его от кошмаров, разве нет?

Зевс сделал неопределенный жест, увлеченно наблюдая за тем, как спартанец крошит очередной отряд живых мертвецов, горгон и минотавров сначала выкованными в Аиде огромными клинками, а потом мечом, что подарила ему Артемида.

— Целую вечность так не развлекался!

— Отец, я о кошмарах Кратоса… Их…

— Смотри, смотри! — Громовержец снова указал на чашу, и Афина поняла, что ответа насчет судьбы Кратоса не получит.

«Моего Кратоса», как она теперь мысленно называла его.

Вскоре богиня, как и отец, увлеклась развернувшейся битвой и больше не проронила ни слова.

Глава двадцать вторая

Стоило Кратосу переступить порог, как дверь за ним захлопнулась. Он уже привык чувствовать себя пленником в храме Пандоры — архитектор был чертовски изобретателен, — но на сей раз в нем закипела ярость. Обманут! Он снова в кольцевом коридоре, с которого начал! Неужели все усилия впустую? Спартанец в гневе ударил кулаком по стене и отступил в замешательстве — перед ним открылся проход в следующий коридор. Стены здесь были более округлые, а значит, он приближался к центру храма. Осознав, что испытание движется к завершению, Кратос мигом успокоился и вошел в открывшуюся дверь, которая, по обыкновению, сразу же захлопнулась за ним.

Этот коридор ничем, кроме изгиба стен, не отличался от предыдущего. Кратос принялся обдумывать всевозможные способы найти ящик Пандоры. Он чувствовал, что уже близок к цели. Потом почувствовал кое-что еще: дрожь под ногами.

Обернувшись, спартанец увидел, как ему навстречу сначала медленно, потом все быстрее движется огромный, от стены до стены, каток. Быстро сообразив, что этакую махину ему остановить не под силу, Кратос пустился бежать.

По обеим стенам коридора он заметил деревянные лестницы, которые манили, обещая легкое спасение. Но беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: это ловушки. Как только человек взберется повыше, ступени сломаются и каток тут же раздавит упавшего.

Кратос рассудил, что из замкнутого круга, в котором он оказался, обязательно должен быть выход. С какой стати сомневаться в обещании архитектора, высеченном в камне перед входом в храм? Подбежав к лестнице, он вскочил на нижнюю ступень, и каток лишь содрал с его руки лоскут кожи. Спартанец посмотрел наверх, но подниматься дальше не решился, а вместо этого засек время — ровно через минуту каток опять со скрежетом пронесся мимо.

Спрыгнув на землю и устремившись следом, Кратос по-прежнему не находил выхода. Нельзя было отставать ни на шаг, иначе каток, неумолимо приближаясь со спины, в конце концов просто раздавит его. Взбежав по каменным ступеням на внутреннюю стену, он обнаружил в центре круга большой бассейн с водой, но интуиция говорила, что его путь лежит не там. В противоположном конце коридора виднелся перекидной мост, исчезавший в центре храма.

Добраться туда было непросто — Кратос подозревал, что ступени, которые вели к мосту из коридора, наверняка окажутся такими же ненадежными, как и остальные деревянные лестницы. Снова рядом прогремел каток — спартанец хитро улыбнулся и, когда смертоносное орудие вернулось, перескочил на него.

К вращающемуся камню под ногами требовалось приноровиться. Лишь когда каток сделал полный круг, Кратос перебрался на его край и, поравнявшись с перекидным мостом, прыгнул. Но как ни сильны были его ноги, спартанец не смог дотянуться до моста. Падая, он в отчаянии ухватился за деревянную лестницу и убедился в своей правоте: ловушка! Ступени обрушились под его тяжестью.

Кратос мгновенно выхватил из-за спины клинок Хаоса и швырнул его вверх — конец меча воткнулся в каменную стену. Пролетев еще пяток локтей, спартанец повис на прикованной к запястью цепи, затем уперся в стену ногами и стал подниматься. Каток возвращался, причем быстрее, чем раньше. Одним могучим рывком Кратос перенесся на перекидной мост буквально за долю секунды до того, как грохочущий колосс промчался мимо.

Миновав мост, спартанец свернул в туннель, который длинной вереницей ступеней вел вверх. Дуновение ветра подсказало, что Кратос движется из храма. Он замедлил шаг, затем остановился, пытаясь понять, могли не заметить другой выход из кольцевого коридора, который бы вел в глубь храма. В следующий миг всякая надежда на возвращение растаяла. Наверху раздался оглушительный рев. В тускло освещенном туннеле, размахивая мечом, показался мертвый легионер. Повернуться спиной к нечисти для Кратоса было немыслимо.

Он бросился вверх по ступенькам, создав перед собой смертельную завесу из вращающихся клинков Хаоса. Наткнувшись на длинный меч легионера, клинки отскочили. Мертвец нанес удар снизу, метя Кратосу в грудь, но тот ловко увернулся. Новая атака легионера сопровождалась отвратительными криками. Яростно отбиваясь, спартанец понемногу вытеснил его из туннеля на открытое пространство. На широкой площади не было ничего, кроме огромного ящика, вдвое превышавшего его по высоте. Сердце Кратоса екнуло — неужели это ящик Пандоры? Он усилил натиск, однако живой мертвец оказался храбрым противником, хитрым, быстрым и даже смертельно опасным — спартанец понял это, когда легионер рассек ему ногу и, зацепившись за наголенник, повалил на землю.

Зазубренный меч застрял в бронзовых доспехах, что позволило Кратосу развернуться, с силой наступить на вражеский клинок и обезоружить легионера. Спартанец вскочил на ноги — меч все еще торчал из его наголенника — и едва успел защититься клинками Хаоса от яростных ударов костлявых кулаков и бронированных локтей. Мертвец норовил выпотрошить Кратоса прикрепленными к локтям длинными шипами, но тот ловко ушел от удара, получив лишь кровавую царапину на животе.

Легионер попытался ухватиться за свой меч, чтобы снова повалить человека, но тщетно. Кратос предпочел клинкам собственные кулаки, и вскоре его противник рухнул на колени. Ничего другого спартанцу и не требовалось. Увернувшись от шипастого наплечника, он подошел к легионеру со спины, схватил его облаченную в шлем голову за подбородок и мощным рывком сломал шею.

Наклонившись, Кратос вытащил из наголенника застрявший меч и отшвырнул в сторону, потом внимательно посмотрел на доспехи поверженного противника. Они были лучше, чем та импровизированная амуниция, которую спартанец бросил в Афинах. Стирая с открытых участков тела засохшую кровь, он прикоснулся к своей красной татуировке — отличительному знаку спартанских полководцев. Снова вокруг начала сгущаться тьма. Кратос с трудом контролировал себя, однако сумел отогнать воспоминания прочь — только нечеловеческое усилие воли помогло ему противостоять глубокому отчаянию и ужасным кошмарам. Он надел крепкие доспехи из бронзовых пластин и с удовлетворением обнаружил, что они сидят на его могучей фигуре лучше, чем большинство из тех, которые ему доводилось носить, не считая амуниции, изготовленной специально для него. И только потом подошел к огромному ящику.

— О боги, возможно ли это?

Кратос приложил руку к гладкой стенке ящика, надеясь почувствовать энергию, которую наверняка излучает столь мощный артефакт. Ничего. Тогда он подпрыгнул, зацепился руками за верхний край ящика и подтянулся. Крышка закрывалась на простой крюк, и, откинув ее, Кратос увидел, что ящик пуст! Боги издевались над ним, сначала подарив надежду, а потом отняв! Но не успел спартанец послать в их адрес проклятия, как в его только что обретенные доспехи врезалась горящая стрела. Поначалу он пытался сохранить равновесие, но затем понял, что лучше этого не делать, и упал позади ящика. В следующий миг уже десяток огненных стрел пронеслись над его головой. Там, куда они попадали, от небольших взрывов камни разлетались во все стороны. Кратос оглядел вмятину на доспехах — стрела едва не пробила их.

Проклятый легионер находился под прикрытием отряда проклятых лучников.

Спартанец рискнул на миг выглянуть из-за ящика и заметил на выступе, над дорогой, обвивавшей гору, шестерых живых мертвецов с луками.

— Вперед, — пробормотал он. — Ради самого Зевса, никогда не отступать!

Уперевшись ногами в землю, Кратос изо всех сил толкнул ящик — тот со скрежетом передвинулся на пять пальцев, потом застрял, но наконец под непрерывным натиском спартанца поддался и поехал быстрее. Стрелы одна за другой вонзались в переднюю стенку ящика и взрывались. Выйти под такой огонь без защиты означало бы неминуемую смерть.

Кратос продвигался все ближе к выступу, откуда в него били лучники. Когда ящик врезался в скалу, скрываться за ним стало практически невозможно, кроме того, скрываться было не в характере Спартанского Призрака. Он выхватил клинки Хаоса и бросил правый на всю длину цепи. Меч никого не ранил, но вынудил одного из лучников отпрянуть и выпустить стрелу прямо под ноги остальным, а они, в свою очередь, выстрелили мимо цели и принялись перезаряжать луки одновременно. Кратос воспользовался секундной заминкой и ринулся в атаку. Цепляясь клинками, он взобрался по стенке ящика, прыгнул в самую гущу лучников и закружился юлой. Смертоносные мечи на цепях, описав стремительный круг, отсекли несколько рук и ног, после чего спартанец предпринял направленную атаку.

Двое лучников упали замертво, за ними третий. Остальные отстреливались с весьма небольшого расстояния. Одна из стрел, попав Кратосу в доспехи, взорвалась и повалила его на землю. Еще один мертвец выстрелил, но промахнулся. В том положении, в котором он оказался, спартанец не мог воспользоваться клинками Хаоса. Защититься от стрел ему тоже было нечем.

Тогда он схватил голову Медузы. Лучники, пригвожденные к месту ее взглядом, вмиг обратились в камень. Но Кратос знал, что в его распоряжении всего несколько секунд. Он вскочил на ноги, размотал цепи и снова описал клинками яростный круг, чувствуя, как они врезаются в окаменевших врагов. Затем встал на одно колено, убрал мечи за спину и окинул поле боя быстрым взглядом бывалого воина. Такую картину он часто видел раньше, может быть, даже слишком часто.

Повсюду были разбросаны останки его врагов, тут рука, там нога; неподалеку валялась отрубленная голова. Два лука стали похожи на щепки для растопки. Только Кратос остался в живых.

Он побежал вверх по дороге, высеченной в склоне горы, что держалась на спине Кроноса. Вскоре горная тропа снова превратилась в туннель, ведущий внутрь горы, и спартанец увидел на своем пути минотавра. Вместо левой руки у него был боевой молот. Чудовище угрожающе ударило им по земле — гора загудела, а дрожь от удара отозвалась у Кратоса в коленях.

— Если попробуешь меня задержать, то умрешь, — крикнул Кратос.

Он не надеялся напугать минотавра — чудовище могла остановить только смерть. Спартанец прислушивался к эху собственного голоса, чтобы оценить размеры комнаты, находившейся за спиной огромного противника, готового размозжить ему голову, сделай он еще хоть шаг.

Расставив ноги пошире, он ждал неизбежного. В следующий миг минотавр набросился на Кратоса — тот увернулся, но противник оказался проворнее, чем можно было ожидать. Высоко прыгнув, он обрушил бы свой молот прямо на голову спартанцу, не обладай тот мгновенной реакцией.

Кратос перекувырнулся, и тяжелая кувалда пронеслась на волосок от его черепа. Развернувшись, он взмахнул клинком, но лишь слегка поцарапал человека-быка. И снова минотавр показал себя более грозным противником, чем его обычные собратья, опасные и непредсказуемые. Кратос вынужден был постоянно уклоняться от молота и пользовался малейшей возможностью ранить своего врага: полоснуть по запястью, под коленом, по ребрам. В какой-то момент ему удалось отсечь черный как смоль рог минотавра, но тот тряхнул головой так, что спартанцу пришлось отпрянуть. Как ни старался Кратос, он не смог нанести ни одного смертельного ранения.

Они кружились, уворачивались и отскакивали друг от друга. Понемногу противник начал уставать. Избежав очередного удара тяжелого молота, Кратос было улучил момент, чтобы вонзить меч чудовищу в живот, но вместо этого почувствовал, как ему самому в плечо впился острый рог. Хлынула кровь, тело начало неметь, и клинки Хаоса выскользнули из ладоней.

Минотавр решил, что пришло время прикончить человека, и, наклонив голову, ринулся в атаку. Но откуда было монстру знать, что Кратос, хоть и не может защититься выкованным в Аиде оружием, вовсе не безобиден. Спартанец же, ловко избежав натиска, приблизился вплотную и левой рукой обхватил врага за шею — тот попятился, мотнул головой и попытался вырваться, но Кратос вцепился в него мертвой хваткой, держась за обрубок рога. Затем, закинув правую руку за покатое плечо противника, он дернул что было сил, но это только разозлило монстра.

Минотавр отнюдь не выглядел травмированным, он даже снова попытался воспользоваться молотом, однако попал не в спартанца, а самому себе в плечо. Это позволило Кратосу еще крепче сжать мускулистую шею противника правой рукой, а левой схватить его за невредимый рог. Он выгнул спину в неимоверном усилии.

— Заклинаю богами, умри, умри, умри!

Кратос перекувырнулся в воздухе и врезался в стену, но тут же вскочил на ноги, готовый сражаться дальше. Этого не потребовалось — он сломал минотавру шею голыми руками. Гигант лежал на полу, жалобно мыча и подергивая конечностями, пока наконец не затих, отдавшись в объятия смерти.

Тяжело дыша, Кратос переступил через труп и вошел в комнату. Беглый осмотр показал, что отсюда есть только один выход — круглая каменная дверь, украшенная знаком Посейдона, словно насмехалась над ним. Спартанец толкнул — дверь не шелохнулась. Попытался откатить ее в сторону — никакого эффекта. Тогда он просунул пальцы под низ и попробовал поднять. Мало-помалу это ему удалось. Когда нижний край двери дошел ему до пояса, спартанец, крякнув, подбросил ее вверх и кубарем покатился вперед. Как только Кратос встал на ноги, тяжелая плита с грохотом упала на место, в специальную щель, и с этой стороны открыть ее было уже невозможно.

Но это не заботило Кратоса. Его путь вел вперед.

Он побежал по узкому туннелю, уходящему в глубь горы, и вскоре заметил в его дальнем конце еще одно помещение, освещенное факелами. Когда он вошел, просторный зал мгновенно залился ослепительным сиянием, ярче, чем колесница Гелиоса в полдень. Кратос прикрывал глаза огромной рукой, пока свет не поблек настолько, что можно было посмотреть по сторонам. И снова перед ним была массивная дверь со знаком Посейдона, а перед ней — сверкающая металлическая рукоять, уходившая в каменный пол.

— Трезубец Посейдона, — проговорил Кратос, подходя ближе, и на всякий случай обернулся.

Осторожность спасла ему жизнь, ибо комнату пронзили красные лучи, и он едва успел отскочить. Перекувырнувшись, встал на ноги и лицом к лицу столкнулся с привидением.

Кратос потянулся за клинками Хаоса, но неожиданно для себя выхватил из-за спины меч Артемиды, широкое лезвие которого позволяло отразить красные лучи. Куда бы ни упал отброшенный импровизированным зеркалом взгляд привидения, он испепелял все на своем пути, и спартанец понял, что его плоть зажарилась бы прямо на костях, задержись этот взгляд на нем дольше, чем на миг.

С воинственным криком, от которого у врагов кровь стыла в жилах, он бросился в атаку. Привидение отшатнулось, волоча за собой хвост черного дыма — из этого дыма состояла нижняя половина его тела. Тогда Кратос взмахнул мечом Артемиды там, где чудовище должно было оказаться, а не там, где оно находилось в данный момент, — божественный клинок рассек чернильное облако, и раздался пронзительный вопль.

В глубине глаз привидения снова вспыхнул зловещий багровый свет. Кратос повернулся кругом, держа меч в руке. Массивный клинок внезапно вытянулся, извиваясь, словно змея, но при этом сохраняя твердость металла. Острие вонзилось призраку в руку, отчего тот завыл еще пронзительней. Тем временем Кратос замахнулся еще раз — привидение взметнулось вверх, пытаясь перехитрить противника, но меч Артемиды разрезал нечисть надвое. Пока останки привидения падали на пол, спартанец успел повторно взмахнуть мечом и рассечь их еще пополам, после чего они обратились в дым и исчезли. Кратос одобрительно посмотрел на источавший голубоватое свечение клинок, поняв, что это мощное оружие сокрушит не только материальных, но и бесплотных врагов. И пригодится в сражении с Аресом.

Он быстро огляделся, но больше противников не обнаружил и решил осмотреть воткнутый в пол трезубец. Рукоять сверкала так, что Кратос зажмурился. Затем осторожно прикоснулся, опасаясь какой-нибудь магической защиты, но почувствовал только холод металла. Крепко ухватившись за рукоять, он попытался выдернуть трезубец, но силы, способной поднимать огромные каменные двери, оказалось на этот раз недостаточно.

Уперевшись ногами в пол по обе стороны трезубца, Кратос предпринял последнюю попытку, потянул изо всей мочи — никакого результата. Тогда он отпустил рукоять и возобновил осмотр комнаты. Кроме огромного символа морского владыки и трезубца на алтаре Посейдона справа находилась каменная плита. Кратос запомнил ее размеры и, обойдя комнату кругом, нашел за одной из колонн ящик, габариты которого полностью соответствовали форме плиты. Зайдя с дальней стороны, он наклонился и толкнул свою находку — ящик легко заскользил по полу в направлении алтаря. Последним усилием Кратос надвинул ящик на плиту. На секунду он осветился ярко-желтым, после чего под его тяжестью слегка опустился пол.

Кратос снова подошел к трезубцу, взялся за рукоять и медленно потянул вверх. Теперь оружие Посейдона вышло из камня, словно нож из сырной головы. Спартанец торжественно потряс им в воздухе, осмотрел с интересом, затем отправил за спину, к остальным божественным дарам. Подняв глаза на алтарь Посейдона, он подумал, что вряд ли трезубец — новый подарок владыки Океана. Его взор упал на белый шрам на правой руке — конечно, благодарить следует Зевса.

— Спасибо тебе, Зевс, — произнес он и добавил с теплотой в голосе: — Спасибо и тебе, Афина. — И сразу задумался, в правильном ли порядке выразил свою признательность.

Впереди еще столько испытаний! Кратос расправил ноющие мышцы и приготовился к следующему, в чем бы оно ни заключалось.

Он подошел к каменному диску с печатью Посейдона и попытался его сдвинуть, но никакие усилия не помогали. От клинков Хаоса, кроме крупных голубых искр, разлетевшихся по всей комнате, тоже не было никакого эффекта, и Кратос начал сомневаться в благосклонности богов. Но тут он заметил прямо на уровне глаз три небольших отверстия, выхватил из-за спины трезубец и воткнул его в камень так, что каждое острие попало в предназначенное для него отверстие.

Огромная дверь сразу же поднялась, но стоило Кратосу вынуть трезубец, как она стала опускаться. Спартанец, пригнувшись, проскользнул под тяжелым камнем и поспешил к краю круглого бассейна. Никакого другого выхода из крошечной комнаты, в которой оказался, он не видел, а вернуться все равно не получится — Кратос знал, что дверь с этой стороны не откроется. В храме Пандоры существовал только один путь: вперед.

На сей раз это означало, что придется нырнуть в прозрачную воду. Для начала спартанец, встав на колени, смыл с себя следы многочисленных схваток, мрачно ухмыляясь при мысли, что в основном это не его кровь. Затем выпрямился и потянулся, оценивая свое физическое состояние — чувствовал он себя гораздо лучше, чем иной раз перед битвой. Опустив голову под воду и попытавшись определить глубину колодца, Кратос забеспокоился. Задержать дыхание настолько, чтобы добраться до самого низа этого казавшегося бездонным бассейна, едва ли кому-нибудь под силу. Единственное, что оставалось спартанцу, — это испытать собственные легкие, а потом уже думать, как быть дальше.

Он сделал глубокий вдох и нырнул в бодрящую прохладу, мощными гребками продвигаясь все глубже и глубже. В доходившем с поверхности тусклом свете он заметил, что на стенах высечены те же загадочные символы, что и повсюду в храме, и вновь пожалел, что не может прочесть их. А вдруг они бы подсказали, как проще заполучить ящик Пандоры?

Почти у самого дна Кратос заметил длинный кривой туннель, уходивший неизвестно куда. Спартанец выпустил из носа несколько пузырьков и поплыл вперед по туннелю, на ходу прикидывая, успеет ли он выбраться на поверхность — от недостатка воздуха легкие начали гореть. Однако вскоре понял, что думать об этом следовало перед тем, как погрузиться в бассейн, ибо, стоило ему развернуться, как появившиеся из стен железные прутья полностью перекрыли обратный путь.

Кратос попытался проскочить, но не успел. К тому моменту, когда он доплыл до железной преграды, ряды прутьев уже надежно вошли в стены бассейна с противоположной стороны. В один из небольших квадратных просветов в железной решетке он просунул руку и почувствовал, как она вышла из-под воды. Но какой от этого прок — ведь дышал спартанец носом, а не кончиками пальцев! Кратос изо всех сил налег на прутья плечом, но они не поддались. Тогда он подплыл к краю бассейна, уперся в стену и попробовал снова — никакого эффекта. Решетка под его напором даже не шелохнулась.

Чувствуя, что легкие вот-вот не выдержат, спартанец выпустил еще несколько пузырьков воздуха, и они издевательски лопнули прямо у него над головой. По жестокому замыслу архитектора решетка преграждала пловцу путь к спасению всего в пяди от поверхности.

Пытаясь достать из ножен клинки Хаоса, Кратос невольно перекувырнулся под водой. Из легких вышло еще немного воздуху, в глазах потемнело, а уши наполнил рев океана.

Рев океана. Морской владыка. Посейдон.

Трезубец Посейдона!

Едва не захлебываясь, Кратос неуклюже шарил за спиной, пока пальцы не нащупали рукоять трезубца. Сначала спартанец хотел сломать им железные прутья, но внезапно последний воздух вырвался наружу, и в легкие устремилась гибельная жидкость.

И едва они заполнились чистой водой, мучения, которые испытывал Кратос, прекратились. Зрение прояснилось и как будто даже обострилось, ведь предметы больше не искажала водяная толща. Спартанец чувствовал, как его легкие ритмично вбирают и выталкивают воду, словно он стал рыбой. Или самим богом морей. Трезубец превратил его в обитателя подводного царства.

Кратос вернулся к железным прутьям: тряс их, толкал, пытался выдернуть из гнезд, но тщетно. Как и все остальные проходы в храме, этот не предполагал возврата. Но теперь, с трезубцем в руке, спартанец знал, что нужно делать. Мощно отталкиваясь ногами от воды, словно это была твердая земля, он ушел на глубину, поплыл по извилистому туннелю и вскоре оказался в другом бассейне. Затем поглядел наверх, резким движением ног вытолкнул себя из воды и приземлился на плитчатый пол. Встав на ноги, Кратос испугался, что задохнется — ведь его легкие приспособились дышать под водой. Он поспешил закинуть трезубец обратно за спину, тут же закашлялся, выплюнул остатки жидкости и почувствовал, что обычное дыхание вернулось к нему.

— Так, значит, вот что такое быть богом! — вслух удивился Кратос.

Ему не слишком понравилось пользоваться трезубцем, но только так он мог приблизиться к цели.

Комната, в которой он оказался, была не больше предыдущей. Пройдя в ее дальний конец, туда, где за узкой расселиной в стене виднелся длинный спуск, Кратос услышал странный стрекот, временами тонувший в журчании воды. Он коснулся ногой наклонного пола, чтобы проверить свое подозрение. Так и оказалось: ступив раз на скользкую поверхность, он уже не сможет вернуться обратно в эту комнату — принцип, общий для всех проходов внутри храма.

Но что это за звуки, влекущие и отталкивающие одновременно? Совсем не похожие на пение сирен, они таили в себе что-то другое.

Кратос шагнул через расселину, и твердь моментально вырвалась из-под ног. Он упал, затем, скользя вниз ногами вперед, вытянулся в струну и вскоре снова целиком погрузился под воду.

Отовсюду послышались охотничьи крики наяд. Через миг они взяли спартанца в кольцо.

Глава двадцать третья

Наяды были прозрачны, как медузы, и двигались в воде с той же изящной легкостью. Кратос сжал в руке трезубец и приготовился обороняться, но широкий хоровод светящихся существ покачивался вокруг на безопасном расстоянии. Одна из наяд приблизилась и поманила его. Спартанец принялся отпугивать ее трезубцем, но потом передумал, не зная, чего от нее ожидать, и видя, что она не вооружена. Возможно, у нее, как и у медузы, есть жала, от соприкосновения с которыми он умрет, пусть не сразу, но в муках.

Пение наяд наполнило его слух. Кратос невольно сравнил его с пением пустынных сирен — разница была заметна. Ближняя наяда подплыла ближе и коснулась его длинными пальцами. Все годы тренировок, службы Аресу и другим богам требовали от него убийства и кровопролития. Один удар трезубца — и жизнь этого прекрасного существа оборвется.

Но Кратос опустил свое оружие и протянул наяде руку. Хотя ее тонкое обтекаемое тело, созданное для жизни под водой, было почти бесформенным, он разглядел соблазнительные изгибы, говорившие о том, что наяда женского пола. Их пальцы соприкоснулись — спартанец будто ужаленный отдернул руку, но не боль была тому причиной, а нахлынувшие воспоминания. Прикосновение оказалось легким и приятным.

Отбросив врожденное недоверие, Кратос сорвал с себя тяжелые бронзовые доспехи, обнял прекрасное создание и прижал к груди. Они поцеловались, и в глубине сознания он услышал ее слова:

«Наконец-то ты пришел. Освободи нас из водного плена, мы хотим вновь плавать в океане».

— Как?

«Забери из храма ящик Пандоры, и мы получим свободу. Если ты сделаешь это, мы будем кочевать по морям и превозносить тебя как нашего спасителя».

Собственный смех показался Кратосу под водой странным, но удивительно музыкальным. Наяде он тоже понравился, и она теснее прижалась к спартанцу.

Они снова поцеловались.

«Нажми на рычаг, поднимись по лестнице, но не до самого верха, прыгни в бассейн слева, и ты сможешь освободить нас», — прозвучало у него в голове.

— Что еще? — спросил Кратос, снова поцеловав наяду, отчего по его телу разлились одновременно плотское желание и необыкновенное умиротворение.

Ему хотелось навсегда остаться под водой с ними… с ней.

«Когда окажешься в центре колец Пандоры, снова придется плыть, — сообщила наяда, трепеща в его объятиях. После чего взмахнула хвостом и упорхнула, добавив: — Твой путь лежит в Аид».

Кратос понял, что ни его сила, ни трезубец не помогут догнать ее. Ему не хватает ловкости, это не его мир, и остаться здесь с наядой не входит в его планы.

— Как тебя зовут? — Его слова превратились в пузыри воздуха, и ответа не было.

И снова он почувствовал себя совсем одиноким.

В несколько мощных гребков, которые казались ему теперь жалкими в сравнении с проворством наяд, Кратос достиг поверхности колодца. Первым, что он увидел, выбравшись на поверхность, была огромная статуя супруги Посейдона, но внимание его привлек рычаг, находившийся на пьедестале в другом конце зала. Наяда говорила о лестнице, но никакой лестницы Кратос не увидел. Возможно, нажатие на рычаг восполнит недостающее. Спартанец подошел, нажал как следует и подивился тому, насколько отличаются усилия, прилагаемые в воздухе, от движений, которые он совершал в воде. Рычаг щелкнул, и просторное помещение наполнилось оглушительным грохотом. В центре выросли нефритовые ступени, ведущие прямо к статуе, к жертвеннику Амфитриты.

Перепрыгнув через колодец, Кратос взбежал по лестнице, затем посмотрел влево, на очередной бассейн. Наяда сказала, что нужно прыгнуть туда, не доходя до самого верха. Спартанец облизнул губы, еще хранившие соленый вкус ее поцелуя. Сколь много прошло времени с тех пор, как он кому-то доверял?! С какой стати полагаться на слова подводного существа, которому, быть может, приказали подтолкнуть его к смерти?

Но он прыгнул, погрузился в бассейн слева от лестницы, даже не подумав воспользоваться трезубцем, и в несколько быстрых гребков подплыл к его краю. Клетка, в которую спартанец направился без малейшего сомнения, по обыкновению, защелкнулась за ним и стала подниматься из воды. Вскоре Кратос оказался в уже знакомом помещении: посмотрев сквозь дверной проем, он увидел, как мимо пронесся каток. Наяда сказала про кольца Пандоры, это могло означать только кольцевой коридор. Спартанец мысленно поблагодарил ее.

И вновь он оказался в той же ловушке, вновь каменный каток грозил раздавить его. Кратос побежал впереди катка, взлетел вверх по ступеням, но на сей раз направился не по коридору, а вниз, к центральному бассейну. Раньше, не увидев дна, он двинулся в противоположном направлении, но теперь у него был трезубец Посейдона.

И наяда говорила, что придется плыть. Сжав в руке трезубец, Кратос погрузился и позволил сильному водовороту увлечь себя вниз, к двери с изображением черепа. Попытка взломать ее не дала результата, и в поисках другого пути спартанец устремился в обнаруженное невдалеке ответвление. Проплыв по нему, он оказался на дне другого колодца, на поверхности которого виднелись такие блики, как будто там пылали огни самого Аида.

И снова наяда не солгала, и у Кратоса появилась еще одна причина овладеть ящиком Пандоры, кроме необходимости остановить разрушение Афин и убить бога войны. Он хотел освободить наяду и ее сестер, чтобы они могли снова плавать по морям после тысячелетнего заточения.

Дважды оттолкнувшись ногами от воды, Кратос выскочил из колодца, задержался на его краю и посмотрел туда, откуда шли жар и яркий свет лавы, капающей с высоких каменных выступов в специальные желоба. Подойдя к входу в соседний зал, он быстро огляделся. Со сводчатого потолка высотой в полстадии из разогретых, источающих ядовитые пары камней текла лава, которая затем разлеталась в брызги в дюжине локтей над его головой. В дальнем левом углу возвышалась статуя Аида, а справа Кратос увидел более интересное приспособление: баллисту с ведущими к ней мостками. Заметив лестницу, он поднялся, подошел к спусковому рычагу и, повинуясь интуиции, нажал. Мостки задрожали у него под ногами, и огромный огненный шар, вырвавшись из баллисты, врезался в центр статуи.

Увидев яркий вращающийся круг, появившийся на полу перед статуей, и пульсирующие голубым светом символы, значение которых не давало ему покоя с того самого момента, как он переступил порог храма Пандоры, Кратос потянулся за оружием. На середину зала между баллистой и светящимся кругом вышли четверо вооруженных копьями кентавров.

Привычным движением спартанец выхватил клинки Хаоса, но передумал, чувствуя, что здесь понадобится более могущественное оружие; в руках у него сверкнул меч Артемиды. Он спрыгнул вниз, оказавшись рядом с кентаврами, и, не дожидаясь встречной атаки, подкосил огромным клинком ближайшего монстра. Следующим круговым взмахом меча Кратос его обезглавил, и тут же одна из четырех сторон света на круге перед статуей Аида вспыхнула ярко-голубым сиянием.

Спартанец кувырком ушел в сторону, что спасло его от вражеского копья, затем вскочил на ноги и принялся яростно размахивать подаренным Артемидой клинком, удерживая трех оставшихся кентавров на безопасном расстоянии. Но оборона никогда не была Спартанскому Призраку по нраву, защищаться означало погибнуть. Он привык атаковать. С безумным воплем Кратос бросился вперед, каждый взмах его клинка был точен и опасен. Повалив на землю еще одного кентавра, он взобрался на врага и вонзил меч в горло. На сей раз на круге зажглась противоположная сторона света.

Два последних кентавра вели себя более осторожно — или менее самонадеянно, — чем их погибшие сородичи, но это все равно не спасло их от смертоносного голубого клинка. Когда оба отправились обратно в Аид, а на вращающемся круге загорелись две оставшиеся стороны света, послышался скрежет, и перед Кратосом открылись каменные двери, за которыми виднелся коридор, освещенный красными огнями преисподней.

Спартанец поспешил туда, даже не потрудившись обернуться, когда двери с грохотом захлопнулись за ним. Узкий туннель был напичкан устройствами архитектора: в полу то и дело открывались и снова закрывались ямы с сернистой лавой, перепрыгивая через которые Кратос попадал под обстрел дротиков, вылетавших из стен.

Он невесело рассмеялся — чтобы добраться сюда, пришлось справиться и не с такими трудностями. Надо заполучить ящик Пандоры любой ценой. Только тогда он убьет бога войны и будет навсегда избавлен от кошмаров.

Кратос бежал по извилистым коридорам, на ходу расправляясь с привидениями и живыми мертвецами и в глубине души зная, что его испытание подходит к концу. Еще один зал, еще один противник — и ящик Пандоры достанется ему в награду.

Коридор вывел на открытую площадку, находившуюся посередине между полом и сводчатым потолком того самого зала, где Кратос стрелял из баллисты в грудь статуе. Внизу из лавы медленно появилась рогатая голова, затем плечи и скрещенные на груди руки из черного металла. Новая статуя Аида поднималась до тех пор, пока дорожка, огибавшая ее шею, не поравнялась с площадкой, на которой стоял Кратос. Убрав за спину клинки Хаоса, которые он было выхватил, спартанец прыгнул изо всех сил, зацепился за плечо статуи и вскарабкался на дорожку.

Сбоку из шеи торчал рычаг. Словно моряк в румпель, Кратос уперся в него спиной и стал медленно поворачивать голову статуи. В какой-то момент рот Аида открылся, и оттуда вырвался ослепительный желтый луч. Для каменной стены, в которую попал, он оказался безвредным. Спартанец сильнее налег на рычаг и повернул голову так, чтобы луч светил прямо в обожженную грудь другой статуи в дальнем конце зала.

Понемногу металлическая грудь Аида раскалилась докрасна, затем добела. Кратос прикрыл глаза рукой и почувствовал, что, несмотря на большое расстояние, его собственная голая грудь от жары покрылась потом. Когда металл расплавился и в торсе Аида появилась дыра, спартанец понял, куда лежит его путь.

Спустившись по боку статуи на пол, он сразу же столкнулся с очередной дьявольской выдумкой архитектора: из отверстия, в которое ему предстояло попасть, стали вылетать шары лавы. От жара белая кожа Кратоса готова была покрыться волдырями, но он не останавливался. Остановиться означало погибнуть.

Уклоняясь от смертоносных шаров, он мчался на пределе своих возможностей. В туннеле, локтях в тридцати от входа, спартанец заметил в стене дверь с изображением ухмыляющегося Аида. Полуприсядью, кувырком он пересек туннель, по которому то и дело проносились раскаленные шары, подбежал к двери и подцепил ее снизу, как вдруг справа увидел очередной кусок расплавленной породы, летящий прямо на него. Отчаянным рывком Кратос поднял дверь и скрылся за ней всего за долю секунды до того, как туда врезался огненный шар.

И снова перед ним был туннель. Спартанец уверенным шагом двинулся вперед и вернулся в большой зал, который стекавшая по стенам лава освещала зловещим светом, больше подходящим для преисподней, чем для храма. Это зрелище внушало страх, однако монстр, что стоял в дальнем конце зала, преграждая путь, наводил своим видом настоящий ужас. Одетый в доспехи минотавр ростом под двадцать локтей был, пожалуй, самым опасным существом из всех, кого когда-либо видел Кратос. Вот чудище фыркнуло, и из ноздрей повалили клубы черного дыма; вот оно открыло рот, и оттуда вылетел огненный сгусток, обжегший спартанцу спину и руки, несмотря на его мгновенную реакцию.

Кратос сделал кувырок вперед, выхватил клинки Хаоса и бросился в атаку. Огромный бронированный монстр, более напоминавший машину, чем живое существо, двигался медленно, давая ему много возможностей для нападения. Один за другим спартанец откалывал куски от его доспехов, но вскоре понял, что этого недостаточно. Минотавр был слишком велик, слишком силен и выдерживал самые страшные удары, на какие только был способен Кратос со своим оружием, включая даже меч Артемиды.

Едва увернувшись от огромного кулака в металлической перчатке, который в месте удара превратил каменный пол в груду осколков, спартанец полоснул по нему мечами, но оставил лишь царапину. Гигантский минотавр выпрямился, из латного воротника на его шее выстрелили ослепительные лучи. Там, куда они попали, в каменных стенах появились большие дыры. Монстр взревел, затряс головой и ударил обоими кулаками в пол, надеясь раздавить Кратоса. Но тот перекатился вперед и, пользуясь клинками Хаоса как крюками, стал взбираться по доспехам на покрытую металлическими шипами спину минотавра. Затем обвил его шею цепью, уперся ногами в загривок и сильно потянул на себя, пытаясь ослабить мощные шейные мышцы чудовища и поднять ему голову, чтобы добраться до горла.

Не желая повиноваться, минотавр зарычал и снова ударил кулаками об пол, перебросив противника через голову. Кратос приземлился на спину и, взглянув наверх, увидел глаза чудовища, горевшие зловещим светом. Открыв рот, минотавр плюнул в него огненным сгустком — спартанец перекатился на живот, вскочил, и смертоносное дыхание не задело его. Кратос вновь бросился в атаку, нацелившись на левое запястье врага. В итоге ему удалось разрезать ремни, удерживавшие латную перчатку на руке минотавра. Начало было положено.

В голове спартанца созрел план. Он снова атаковал противника, заставив его выпрямиться во весь рост, затем в несколько кувырков подобрался к лестнице, ведущей к спусковому рычагу баллисты. Догадавшись о его намерениях, минотавр взревел, и его глаза загорелись красным огнем. В тот момент, когда он открыл рот, чтобы выплюнуть горящий шар, Кратос нажал на рычаг, и баллиста выстрелила прямо чудовищу в грудь. Минотавр распрямился, коснулся того места, откуда отлетели несколько сбитых снарядом бронзовых пластин, затем яростно завизжал и двинулся навстречу противнику.

Кратос спрыгнул с мостков на каменный пол и использовал инерцию падения для новой атаки. На сей раз он вспорол монстру левое запястье — наградой ему стал оглушительный рев. Спартанец понял: если минотавру не чужда боль, значит, он смертен. Обрадованный, Кратос замахнулся, чтобы нанести еще один удар, и совсем забыл об осторожности — первая маленькая победа сделала его самонадеянным.

Правой рукой в металлической перчатке минотавр поймал оба клинка и поднял Кратоса над землей. Болтаясь на цепях, прикованных к рукам, спартанец был не в состоянии ни драться, ни бежать, а мог лишь смотреть в горящие глаза чудовища. Тем временем человек-бык открыл рот, будто желая перекусить Кратоса надвое. Но, увидев рождавшийся внутри глотки минотавра огонь, спартанец понял: его сейчас поджарят висящим на собственных цепях. Он задергался, стараясь раскачаться, затем, подтянув ноги к груди, резко выбросил их вперед и носком сандалии зацепился за шипастый наплечник монстра, и это спасло его от огненного шара.

Обвив ногами длинный шип, Кратос извивался как мог, пока наконец не вырвал клинки из кулака минотавра. Цепи ослабли, и он стал сползать вдоль хребта, стараясь не напороться на торчавшие отовсюду шипы. Потом ухватился за один и немедленно возобновил атаку. И снова клинки Хаоса послужили Кратосу крюками, но на этот раз он протыкал броню насквозь и вонзал острия в плоть человеку-быку.

Минотавр захрапел, взвился и попытался сбросить спартанца, но тот стойко держался, понимая, что держится за свою жизнь. Упершись ногами, он дернул цепи на себя и вместе с клинками вырвал куски мяса из шеи монстра. Голова минотавра повисла — он явно слабел. Тогда Кратос крепко вцепился в рукояти мечей и спрыгнул вниз, на лету пользуясь каждой возможностью ранить противника. Особенно уязвима была левая рука, лишенная брони, и спартанец потрудился нанести там как можно больше глубоких ран, прежде чем снова очутился на полу.

Монстр взвыл от боли и отчаяния, от неспособности сокрушить Спартанского Призрака. Он опять с размаху ударил кулаками по полу, желая превратить человека в кровавое месиво, и опять промахнулся. Кратос проскользнул между рук чудовища и вспорол артерию на его левом запястье. Хлынула кровь, гигант взревел, пуская из шеи и глаз смертоносные лучи. Но спартанец заметил, что теперь они оставляли на камне гораздо менее страшные следы.

Ловко выкатившись из-под очередного яростного удара, Кратос вновь устремился вверх по ступеням к мосткам. Разгневанный минотавр представлял собой в этот момент прекрасную мишень. Спартанец дернул за рычаг, и огромное деревянное копье, вылетев из баллисты, вонзилось прямо в лицо чудовищу, пригвоздив его к находившейся позади двери. По телу исполина пробежали предсмертные судороги, и его громоподобный рев мало-помалу стих.

Кратос затаил дыхание, надеясь, что дверь, на которой теперь безвольно висел мертвый минотавр, откроется, но ничего не произошло. Никаких других звуков, кроме шума сбегавшей по стенам лавы, тоже слышно не было. Тело минотавра содрогнулось в последнем спазме, словно насмехаясь над своим победителем.

Гнев овладел Кратосом. Неудавшаяся попытка найти еще один снаряд для баллисты лишь распалила его. Истратив тяжелое копье на минотавра, спартанец надеялся следующим выстрелом пробить дверь, но судьба ему в этом отказала. Кратос выхватил клинки Хаоса, спрыгнул с мостков и бросился, размахивая ими, вперед, готовый изрубить минотавра на куски, а потом проделать то же самое с дверью, но добиться своего!

Подойдя ближе, он заметил новую опасность. Черная кровь, струившаяся из расколотого черепа чудовища, с шипением разъедала каменный пол. Кратосу пришлось перепрыгивать через образовавшиеся лужи. Посмотрев наверх, он увидел, что рогатая голова минотавра соскочила с пронзившего ее копья и завалилась на сторону, отчего вместо тонких струек кровь полилась настоящим водопадом.

Кратос бросился вперед. Спартанцы никогда не отступают! Спину, руки, ноги забрызгало едкой кровью, он корчился от боли, но упрямо пробирался к двери. Оказавшись возле огромной ноги минотавра, спартанец огляделся и обнаружил, что труп медленно сползает вниз под собственной тяжестью. Крови на полу становилось все больше, но Кратос уже не замечал ее, после того как внимательнее посмотрел на дверь.

От того места, куда воткнулся снаряд баллисты, вниз шла трещина. В душе спартанца вспыхнула надежда. Он просунул оба клинка в щель и напряг могучие плечи, пытаясь расширить ее, но ничего не получалось. В этот момент для Кратоса не существовало ничего, кроме титанических усилий, которые он прилагал, и водопада ядовитой крови над головой.

Боль. Жжение. Мускулы вот-вот порвутся от натуги. Наконец Кратос издал победный возглас — участок двери, где была трещина, раскололся, словно стекло, и на его месте образовалась расщелина, сквозь которую спартанец мог пролезть, пусть и с большим трудом. Он повернулся боком, стал протискиваться и вскоре рухнул на колени по ту сторону двери. Потоки крови минотавра хлынули следом.

Кратос встал и побежал по извилистому коридору, который привел его к саркофагу, точно такому же, как и первый. В каменной книге у подножия говорилось о смерти второго сына архитектора.

С диким рычанием спартанец запрыгнул на гроб, снес крышку и оторвал голову у лежавшего там трупа. Теперь он не торопился избавиться от нее, как в первый раз. Теперь он знал, что с ней делать и куда девать. Он знал, что это ключ к храму Пандоры.

Вернувшись к кольцам Пандоры, Кратос вновь благополучно проскочил перед каменным катком и вновь очутился на краю центрального бассейна. Внизу его ждала запертая дверь с отпечатком черепа. Он нырнул, в несколько гребков оказался на дне и приложил череп к изображению на камне. Вода из бассейна начала утекать, ее уровень быстро падал, пока наконец Кратосу не удалось открыть дверь на себя.

За ней был лифт. Спартанец вошел внутрь и тут же стал опускаться с такой скоростью, что захватило дыхание. От резкой остановки Кратос даже упал на колени, но когда дверь лифта открылась, он уже знал, где находится.

Его ждал ящик Пандоры.

Глава двадцать четвертая

Кратос оказался посреди круглой комнаты с двумя одинаковыми арками друг против друга, за которыми виднелись коридоры. Думая, что сейчас набегут монстры, он отступил назад, уперся спиной в глухую стену и приготовился сражаться насмерть.

Но никто не появился.

Спартанец растерянно огляделся. Неужели в этом бесконечном древнем лабиринте есть хоть одна комната, в которой нет ни разъяренных чудовищ, ни коварных ловушек, ни непреодолимых препятствий?

Есть только два выхода. И больше ничего.

Впервые за все время Кратос заволновался.

Подойдя к арке, он заглянул в коридор, который, закручиваясь спиралью, уходил куда-то вниз, и дальше чем на пять-шесть локтей ничего не было видно. Он приложил ухо к стене — тишина. Он резко обернулся с мечом наготове, но никто не подкрадывался сзади.

Второй выход отличался от первого только тем, что спиралевидный коридор вел не вниз, а вверх.

Простой, незатейливый выбор: вверх или вниз. Афина говорила, что ящик Пандоры находится на вершине и что внизу ждет поражение и смерть. Рассудив, что он зашел уже слишком далеко, чтобы теперь усомниться в словах богини, Кратос стал осторожно подниматься по спирали, с клинками в руках, готовый почти ко всему…

…кроме того, что нашел.

Он выбрался на просторную площадь под открытым полночным небом, искрившимся мириадами звезд. Но был здесь и другой источник света — огонь. Огонь городов, которым пылали волосы и борода вооруженного и облаченного в доспехи исполина.

По всему телу Кратоса пробежал ледяной ужас, он затрепетал, как сухой лист в зимнюю бурю. С губ слетел едва различимый шепот:

— Арес…

Боги всегда слышат, когда кто-нибудь произносит их имя, даже во сне, даже на другом краю света. Шепот Кратоса заставил бога войны резко обернуться, словно грозовое облако попало в вихрь урагана.

— Кратос!.. — Голос Ареса громыхал подобно камнепаду. — Я знал, ты чересчур глуп, чтобы бегать от меня вечно!

Теперь, когда решающий момент настал, спартанец почувствовал, что наконец готов к нему.

— Бегать? От тебя? — крикнул он на пределе своих сил, раскинув руки и потрясая клинками Хаоса. — Ты научил меня слишком многому, чтобы я вздумал бежать!

Со звуком, напоминающим предсмертные вопли детей, Арес выхватил свой меч размером с боевой корабль и шагнул вперед, роняя с шевелюры на Кратоса горящие капли.

— Ты говоришь, как мужчина, но дрожишь, как женщина. Твоя жена тоже так трепетала?

Вся надежда на самообладание испарилась в белой вспышке гнева. Кратос отпустил клинки Хаоса, выхватил из-за спины подаренный Артемидой меч и набросился на бога со всей своей нечеловеческой силой. Неотразимый клинок вошел Аресу в ногу по самую рукоять. Тот засмеялся.

— Благодарю тебя, спартанец. От пустынных блох у меня страшный зуд.

— Получай еще! — Кратос перекувырнулся через его ступню, подпрыгнул и попытался перерезать подколенное сухожилие, но бог кончиком своего огромного меча отшвырнул спартанца, как назойливую муху.

Пролетев с десяток локтей, Кратос врезался спиной в каменную стену так, что та рассыпалась. В глазах помутилось, в ушах зазвенело. Он затряс головой.

Арес отмахнулся от него, отшлепал плоской стороной клинка — в Спарте отцы так наказывают непослушных сыновей. Бог слишком презирает его, чтобы воспользоваться лезвием.

— А с чего мне уважать тебя? — поинтересовался Арес, словно читая мысли Кратоса. — Ты уже был бы кучкой обглоданных костей и вороньего дерьма, если бы не мое снисхождение. Припоминаешь, спартанец, как стоял на коленях, как заливался слезами, как умолял спасти твою никчемную жизнь? Да если бы кто-то из твоих людей вот так же скулил у твоих ног побитой собакой, ты бы прикончил его за то, что позорит Спарту!

— Тебе следовало убить меня! — зарычал Кратос. — Моя слабость обесчестила Спарту, и мир стал бы лучше, если бы я умер на том поле.

— Твоя спартанская честь ничего не значит для меня. Ты умолял — я ответил. Я встал со своего олимпийского ложа и спустился на то поле, чтобы утереть твои слезы, чтобы сражаться вместо тебя, победить там, где ты проиграл, восторжествовать там, где ты потерпел неудачу.

Арес поднял ногу размером с дом и приготовился раздавить Кратоса как муравья. Спартанец хотел увернуться, но бог оказался столь же быстрым, сколь и огромным, и придавил его сандалией к земле лицом вниз. Чувствуя во рту грязь и кровь, Кратос в эту секунду снова увидел себя прижатым к окровавленной земле гигантским боевым молотом вождя варваров, услышал собственный голос, взывавший к Аресу, и клятву в вечном служении.

— Помнишь, что сказал мне тогда? Что пообещал за спасение своей никчемной шкуры? Повтори это, Кратос… Ну же!

Огромная сандалия давила все сильнее. Он слышал, как трещат ребра, и не мог вздохнуть.

В памяти всплыло сказанное в тот роковой день: «Моя жизнь принадлежит тебе, Арес, мой господин. Клянусь».

Но здесь и сейчас спартанец не смог это повторить. Он пытался, убеждая себя в том, что восемь коротких слов ничего не значат, что, уступив богу, он получит шанс добраться до ящика Пандоры и сразиться с кровожадным олимпийцем на равных. Однако слова никак не выговаривались.

Внезапно площадь исчезла, пропала и неимоверная тяжесть на его спине. Их заслонили видения, кошмары наяву, превратившие его жизнь в океан крови и страданий. В те годы не только меч Кратоса принадлежал Аресу, но и его сердце, его мысли, все грани его свирепого таланта.

Спартанская армия стала непобедимой. Противники тряслись от страха, видя, как войско Кратоса выходит на поле. Стоило упасть первому копью, как они бросали оружие и бежали домой, где дрожали под мамкиной юбкой. Кулак Ареса не знал пощады. Беглецов он вырезал до единого. С теми, кто пытался заключить перемирие, жестоко расправлялся. Весь мир трепетал, слыша боевой клич спартанцев, когда во главе армии стоял Кратос.

Никакой пощады. Никаких пленных. Никакой жалости.

Столько правителей умоляло Кратоса принять капитуляцию, чтобы спасти остатки войска и город, даже если бы это означало рабство при спартанской кухне. Но он отказывался даже слушать, признавая только два исхода сражения: победу или смерть. От своего войска Кратос требовал тот же. Говорил воинам, что убивает, ибо так велит Арес. Но на самом деле спартанец убивал ради собственного удовольствия. Потому что он ничего так не любил, как запах крови, предсмертные крики, горы трупов, гниющих на ноле брани.

— Если бы все это было правдой, — загремел бог, — ты и ныне был бы Кулаком Ареса и мир по-прежнему содрогался бы при малейшем слухе о том, что спартанская армия собралась на войну. Но ты недостаточно любил меня, Кратос. Твое сердце слишком прикипело к твоим…

— Нет! — выдохнул Кратос. — Нет…

Видения охватили его целиком. Он перенесся в ту последнюю ночь, когда служил богу войны.

— Жители этой деревни осмеливаются преклонять колени перед Афиной! Перед Афиной! Это место оскорбляет Ареса! Сжечь его дотла!

Брошенный Кратосом факел мелькнул во мраке и упал на соломенную крышу хижины. Крошечные искры превратились в буйный костер, и вскоре крыша обрушилась. В считаные минуты хижина сгорела полностью.

Под боевой клич Кратоса его отряд свирепых убийц вошел в деревню. Им навстречу, защищая свои дома, вышли несколько десятков селян. Вооруженные лопатами и мотыгами, они даже не надеялись, что смогут противостоять закаленным в боях воинам. Кратос скакал сквозь толпу, рубил и резал, убивая без усилий и даже не замечая, кто перед ним…

Пока не оказался в деревенском храме. В храме Афины. И сморщенная старая ведьма, оракул, пыталась преградить ему путь…

В животе у него что-то перевернулось. Дома один за другим превращались в золу, и запах жженого дерева и соломы смешался с запахом горелого мяса. Храм выглядел заброшенным. Какое-то мрачное предчувствие остановило Кратоса. Но…

Это был храм Афины. Именно он стал причиной резни. Как мог спартанец оставить его в неприкосновенности?

— Все вон отсюда! — закричал он, колотя по толстой деревянной двери рукояткой меча.

Никто не отозвался, и тогда Кратос отступил назад, клинками Хаоса разнес дверь в щепки. Навстречу ему из храма, ковыляя, вышла маленькая сгорбленная старуха нубийка в ярко-зеленом платье с буквой «омега» на груди.

— Кощунство, — сказала она, погрозив ему пальцем. — Берегись кощунства против богини, Кратос! Не входи!

— Не смей указывать спартанцу, — огрызнулся он, толкнув старуху так, что та упала.

Пинком он открыл дверь и ворвался в храм. Сверкнули клинки Хаоса, и двух шагнувших ему навстречу жрецов постигла быстрая смерть. Кратос зарычал от гнева, когда ему попытались помешать другие почитатели Афины. Он устремился вперед, нанося удары вправо, влево и перед собой, не глядя, не пытаясь сдержаться, не думая об осторожности. Кровь, смерть и торжество — Кратос в своей стихии… И поэтому он не обратил внимания на свои последние жертвы, не поколебался перед тем, как убить женщину и ее маленькую дочь…

Вновь пережитый ужас прогнал видение и вернул Кратоса на храмовую площадь, где бог выдавливал из него остатки жизни. Внезапно невыносимая тяжесть исчезла с его спины — Арес убрал ногу и отошел в центр просторной площади.

— Вставай, презренное ничтожество, безумный убийца! Ты хотел сражаться? Так давай сразимся.

Кратос поднялся с земли и тряхнул головой, прогоняя из сознания туман. Он ранил Ареса мечом Артемиды в ту же ногу, которой бог наступил ему на спину. Спартанец явственно видел щербину, которую оставил на камне волшебный клинок, пройдя сквозь божественную плоть…

Однако отметина была сухая, как пустыня Потерянных Душ. На нее не пролилась кровь.

Кратос посмотрел на стену у себя за спиной, на свою размытую тень в свете вездесущих факелов. Затем перевел взгляд на стену позади Ареса — гигантская фигура бога не отбрасывала никакой тени.

Арес не был Аресом. Бог не был реальным.

— Я достаточно реален, спартанец, чтобы уничтожить тебя. Хочешь убить? Тогда подойди и попробуй, жалкий смертный!

Ребра Кратоса все еще ныли в память о нескольких минутах, проведенных под чудовищной сандалией; кровь по-прежнему текла из глубокой раны на голове, куда пришелся удар божьего меча. Казалось, Кратос не может причинить вреда этому Аресу — но это вовсе не означает, что исполин для него не опасен.

— Чего же ты ждешь? Теперь понимаешь, какая это безнадежная затея — убить бога?

Кратос в самом деле хотел прикончить Ареса. Жажда мести горела в венах спартанца, словно костер на солнце. Но перед ним был не Арес. Неудивительно, что великан читал его мысли — этот иллюзорный бог был не чем иным, как плодом его воображения.

Как вождь варваров в его видениях.

Как его кошмары про жену и дочь.

Чтобы сокрушить этого выдуманного Ареса, Кратосу пришлось бы одержать верх над собственным разумом. А если бы это было по силам спартанцу, то никогда бы не пришлось служить Афине. Он сам поборол бы свои кошмары и стер память о совершенном преступлении.

Но Кратос не обладал такой силой. Он понимал это. Выдуманный Арес — враг, которого не удастся одолеть, пока Кратос не одержит победу над самим собой.

И он отступился.

Глава двадцать пятая

Когда заря розовыми перстами нежно коснулась неба на востоке пустыни, Кратос уже стоял на крыше здания, венчавшего скалу, которая возвышалась в самом центре храма Пандоры. Храм, в свою очередь, был высечен в горе, прикованной цепями к спине титана, приговоренного к вечным скитаниям по пустыне Потерянных Душ.

Стоило на горизонте вспыхнуть первому проблеску колесницы Гелиоса, как вокруг спартанца появились три гигантских силуэта: статуи Зевса, Посейдона и Аида высотой в добрые полстадии. Три божественных брата стояли лицом друг к другу, вытянув вперед руки, на которых лежал огромный диск, с отверстием в середине, изготовленный из того же материала, что и сами статуи. Материал этот — загадочное вещество прозрачнее стекла — был заметен только благодаря бликам в местах изгибов. Там, куда солнечные лучи не попадали, статуи были абсолютно невидимы.

Кратос подбежал к ним. Афина сказала, что ящик находится на вершине храма, а выше статуй, очевидно, ничего нет. Подойдя к одной из них, он обнаружил, что ее основание, находящееся в тени, не только невидимо, но и вовсе нематериально. Изваяния существовали только в свете зари.

Спартанец посмотрел вверх на богов и нахмурился. На то, чтобы добраться до оберегаемого ими сокровища, у него ровно столько времени, сколько длится рассвет.

Зевс стоял ближе всех к востоку и был освещен лучше остальных. Кратос высоко подпрыгнул, надеясь дотронуться до озаренного участка статуи. Поверхность оказалась теплой и твердой, но скользкой, словно смазанное маслом стекло. Спартанец прыгнул снова, пытаясь воткнуть клинок в статую, но добился только того, что она зазвенела подобно хрустальному колоколу, а на невидимой поверхности осталась лишь небольшая царапина.

Вместо того чтобы стихнуть, звон становился все громче и резче, пока наконец нараставшая боль не заставила Кратоса зажать уши руками. Следующей от восточного края крыши стояла статуя Посейдона. Спартанец подбежал к ней, заранее приготовившись к оглушительному гулу, отнял руки от ушей, подпрыгнул и в свете солнца ударил Посейдона клинком Хаоса.

Статуя отозвалась более низким и глубоким звоном, который усиливался быстрее, чем предыдущий звук. Дальше всех от рассветного солнца — что было весьма логично, как подумалось Кратосу, — находился Аид, владыка подземного царства. Звон от удара о статую получился самым гулким и мрачным, он все набирал и набирал силу, и спартанцу уже казалось, что в мире не осталось ничего, кроме этого звука.

Зажимать уши было бесполезно. Кратос на ватных ногах добрел до центра треугольника, образованного тремя статуями, и рухнул на колени. Когда солнце добралось до этого места, обычный камень под ногами оказался прозрачным круглым окном; сквозь него прямо под собой спартанец увидел покои архитектора и трон, на котором восседал некто в доспехах. Он, казалось, не обращал никакого внимания на доносившиеся сверху разрушительные звуки.

Окно, по видимости, было изготовлено из того же вещества, что и статуи, которые, несмотря на все усилия, Кратосу не удалось даже поцарапать. И тут ему вспомнились рассказы об огромном медном родосском гонге, звук которого обладал такой силой, что в округе на десяток стадий лопались стекла. Чувствуя, что еще немного, и то же самое произойдет с его черепом, Кратос решил: надо хотя бы попробовать. Он наклонился к окну и резко ударил кулаком.

С громким звоном круглое окно разлетелось на миллион осколков, похожих на пылинки. Ужасный аккорд вмиг оборвался. Кратос полетел вниз сквозь образовавшееся отверстие, словно камень, брошенный в колодец.

Судорожно повернувшись в воздухе, он упал прямо на архитектора так, что оказался сидящим у него на шее, а обе ноги уперлись в подлокотники трона. С громким скрежетом трон начал разворачиваться, Кратос спрыгнул на помост, и вращение прекратилось.

— Итак, архитектор, — заговорил он, — ты предсказал мне смерть, но вот я здесь.

Коринфский шлем повернулся к нему, и через прорези для глаз спартанец увидел холодные зеленые огоньки.

— Никому еще не удалось выжить на Арене воспоминаний.

— До сего дня.

— Но ящик Пандоры тебе не заполучить никогда.

Архитектор поднял палец в металлической перчатке, и стоявшая у него на коленях коробка открылась. Кратос схватил его мертвой хваткой за запястье. Броня оказалась неожиданно горячей.

— Довольно фокусов, — сказал спартанец. — Говори, как добраться до ящика, и я оставлю тебя в живых.

— Не оставишь, потому что я уже мертв.

Кратос сдавил руку архитектора так, что доспехи смялись.

— Ты жив настолько, что можешь разговаривать. Значит, тебе можно причинить боль.

— Поступай как знаешь.

Спартанец зарычал и сжал кулак. Броня раскрошилась, словно сухой лист, но вместо крови оттуда пошел обжигающий пар. Кратос выругался, дернул за руку и оторвал ее совсем. Из места разрыва с шипением вырвался еще один клуб пара, который рассеялся, как только плечевое сочленение закрылось металлической пластиной.

Кратос, нахмурившись, заглянул внутрь оторванных доспехов — ни плоти, ни костей, только непонятные медные трубки и шестеренки.

— Что ты такое?

— Я то, что осталось от архитектора, — ответил голос, звучавший, как теперь заметил Кратос, не из шлема, а откуда-то из-под помоста. — Я его финальное творение.

— Антикифера… — выдохнул изумленный спартанец.

— Я управляю храмом. И я — твое последнее испытание. Взгляни на коробку, что у меня на коленях.

Кратос подошел ближе и вгляделся в загадочное приспособление. Через большое отверстие в крышке виднелись многочисленные тонкие стержни — он догадался, что это иглы, причем диаметр каждой точно соответствовал диаметру пальцев на металлической перчатке оторванной руки. Кратос догадался, что надо давить на тупые концы — от положения игл и их сочетания зависит работа всех механизмов в храме.

— Нажми. Все равно где.

Спартанец задумался. А что, если это не простые иглы? С ядом на конце? Но какой яд может действовать спустя тысячи лет? Если кто и знал ответы на эти вопросы, то только архитектор.

Вместо того чтобы сунуть в коробку собственный палец, Кратос воспользовался металлической перчаткой. В тот же миг горизонтальные иглы пришли в движение и попытались проткнуть, но, встретив твердую бронзу, вернулись на свои места.

— Если бы ты нажал своим пальцем, то умер бы в страшных муках, отравленный кровью Лернейской гидры.

— И что дальше? Я должен угадать комбинацию, которая откроет путь к ящику Пандоры?

— Нет, — ответил архитектор, или, скорее, антикифера. — Я сам тебе скажу. Это отпечаток человеческого лица.

Кратос стал перебирать в памяти все статуи и барельефы, виденные им в храме, которые подошли бы по размеру…

— Лицо должно быть из плоти. Иглы войдут целиком и останутся в новом положении, — невозмутимо продолжал голос. — Чтобы заполучить ящик Пандоры, придется умереть.

Теперь Кратосу вспомнился человек в клетке. На секунду он пожалел, что зажарил старого дурака.

— Это твой единственный шанс. Коробка с иглами включилась, когда разбилось окно наверху, и очень скоро выключится. Как только колесница Гелиоса поднимется в небо, и статуи, и диск, и стоящий на нем ящик — все исчезнет в полуденном свете. Только ты смог зайти так далеко. И кто бы за тобой ни последовал, у него не будет шанса вообще.

Кратос кивнул, оценив сложность и изящество этого последнего испытания.

— Но ты, то есть архитектор, твой создатель, всегда оставлял лазейку.

— До сих пор.

Спартанец покосился на освещенный солнцем диск, который покоился в вышине на руках божественных братьев. Разглядев на нем темное пятно, он почувствовал прилив гнева. Не для того он зашел так далеко, чтобы потерпеть неудачу. Теперь, когда ящик перед глазами, Кратос не может себе позволить проигрыш.

— Сама Афина сказала, что из этого храма без ящика Пандоры мне не выйти, — произнес он. — Так что либо я погибну здесь, добившись успеха, либо умру позднее, поплатившись за провал.

— Ты умрешь вот-вот.

— А значит, больше нет нужды в секретах, я прав? — спросил Кратос. — Скажи, почему храм задуман именно таким, что из каждой ловушки, из каждого лабиринта можно выбраться? Зачем изобретать невообразимые преграды на пути к самому мощному оружию на свете и намеренно оставлять лазейки?

— Так приказал Зевс.

— Зевс? — нахмурился Кратос. — Но какой в этом смысл?

— Я верный слуга богов и не задаю вопросов, а повинуюсь.

Логика была очевидна: Зевс приказал, чтобы каждая загадка имела решение, каждая ловушка — выход, и архитектор выполнил повеление с фанатичной преданностью. А значит, последнее испытание, сулящее смерть, в этом не отличается от остальных.

Архитектор поместил в гробы своих сыновей. По требованию Зевса? Их головы дважды служили ключами на пути ко все более опасным испытаниям. Дважды! Уготовил бы архитектор им такую чудовищную судьбу, если бы…

— Последний вопрос.

— Твое время истекает.

— Я знаю, — ответил Кратос, а сам подумал: «Твое тоже». — Вот мой последний вопрос: как может бездушный механизм, паровая машина, пусть даже очень хитроумная, реагировать на все, что я говорю?

Не дожидаясь ответа, спартанец с проворством хищника подскочил к трону сзади и схватил обеими руками коринфский шлем, венчавший фигуру в доспехах. Он был приделан надежнее, чем рука, и Кратосу пришлось напрячь все силы, чтобы оторвать его. Зажав шлем под мышкой, спартанец засунул руку внутрь и стал вытаскивать содержимое, словно улитку из панциря.

Это была человеческая голова. Волосы, украшавшие ее много столетий назад, превратились в прах, но сама голова явно сохраняла в себе подобие жизни. Из вытаращенных глаз брызнули слезы, рот беззвучно открывался и закрывался, и в голосе, доносившемся из-под помоста, наконец послышались эмоции, самой сильной из которых был ужас.

— Остановись! Что ты делаешь! Ты не смеешь!

— Смею.

Кратос подумал, что хорошо бы при случае сказать древнему калеке-мертвецу, хлопотавшему у костра перед воротами в храм, что он оказался прав: безумный архитектор действительно до сего дня обитал в своем тысячелетнем шедевре.

Теперь же в руках спартанца был ключ к последнему замку. Он не видел причин тянуть.

— Нет! Нет, нет, нет! Умоляю…

Но Кратос уже засунул бессмертную голову архитектора в коробку вниз лицом. Отравленные иглы впились в нее со всех сторон, протыкая щеки, шею, вонзаясь в виски и глазные яблоки. Искусственный голос издавал под помостом отчаянные стоны и всхлипывания — с губами, пригвожденными к зубам, кричать голова уже не могла.

Стены покоев тоже застонали, словно ожив, и начали опускаться. Через мгновение Кратос понял, что на самом деле это он поднимается вместе с троном и помостом. Достигнув потолка, огромный каменный пилон, которым оказался помост, прошел точно сквозь разбитое окно, он рос все выше, пока наконец не заполнил собой круглый проем в центре гигантского диска. Здесь он остановился.

Кратос замер на миг, чувствуя на себе взгляды трех верховных богов. Всего в паре шагов стоял массивный сундук высотой со спартанца и втрое шире, изготовленный из ослепительно-блестящего металла и украшенный золотыми слитками, каждый с человеческую голову.

Вот он, ящик Пандоры! Найден!

Однако Кратос не почувствовал ни облегчения, ни торжества, потому что до конца было еще далеко. Завершился лишь очередной этап трудного пути, который должен закончиться в Афинах.

Посмотрев наверх, он увидел, что голова Зевса выше бровей уже исчезла, растворившись в свете дня. Пока он смотрел, испарились и перистые облака бровей Громовержца. Затем то же произошло с макушкой Посейдона.

Спартанец спрыгнул с трона, бросился по прозрачному диску к огромному ящику, но тут же встретился с новой проблемой: он не мог остановиться. Поверхность диска, сделанного из загадочного вещества, была невероятно скользкой. Кратос врезался в сундук с неимоверной силой, и тот отъехал на несколько локтей.

Осторожно обойдя свой трофей, Кратос в отчаянии огляделся. Стенки сундука горели дивным пламенем, золото, украшавшее крышку, излучало энергию, но все это было сейчас бесполезно. На такой скользкой поверхности ему нипочем не сдвинуть ящик с места. Если бы у него было чем запустить в сундук! Тогда удалось бы мало-помалу переместить его к трону. Предмет должен быть достаточно тяжелый, а разве у Кратоса есть при себе такой?

Внезапно его осенило, что положение ящика на диске — на полпути от края — не может быть случайным. Кроме того, он стоит на одной линии с троном и статуей Зевса, как будто эта последняя задача придумана специально, чтобы развлечь Громовержца. Кратос поднял взгляд на исчезающую статую и сообразил, что Зевс даровал ему единственную возможность быстро переместить гигантский сундук по невообразимо скользкой поверхности.

Спартанец сделал несколько осторожных шагов к статуе и запрокинул голову.

— Господь мой Зевс, ты предвидел эту минуту? Поэтому вручил мне частицу своей силы?

Ответа не последовало, и Кратос, повернувшись, достал из-за правого плеча молнию. Расставив ноги пошире, запустил ее в диск, метя рядом с дном ящика. Мощный взрыв оказал именно то воздействие, на которое надеялся спартанец: сундук сдвинулся на локоть. Еще шесть разрядов — и ящик уже в нужном месте. Кратос скользнул следом и уперся ногой в спинку трона.

— Ты так любишь богов, — произнес он. — Оставайся же с ними навечно!

Толчком ноги он сбросил трон архитектора с помоста, и тот отлетел к статуе Аида.

Кратос повернулся, взялся за выступающий участок металлического сундука и втащил это вместилище Аресовой гибели на пилон, который немедленно двинулся вниз.

На протяжении всего длительного спуска Кратос не сводил с ящика Пандоры задумчивого взгляда. Ему говорили, что это единственное средство, позволяющее смертному сокрушить бога. И тем не менее Зевс велел архитектору построить храм так, чтобы у человека все же была возможность дойти до конца и заполучить могущественное оружие.

Он вспомнил слова Афины о том, что Зевс запретил войны между богами, и этот наказ распространялся даже на самого Громовержца.

Неужели Зевс еще тысячу лет назад предвидел, что однажды понадобится убить бога?

Глава двадцать шестая

— А ты умеешь выбирать, дочь моя, — похвалил Зевс, через волшебную чашу наблюдавший вместе с Афиной за тем, как опускается пилон с троном архитектора.

— Арес выбрал, а я лишь усовершенствовала, — ответила богиня, не сводившая глаз с Кратоса и ящика Пандоры до тех пор, пока они не оказались на первом этаже храма. — Мой брат не понимал, что такое Кратос.

— И затупил свое лучшее оружие.

— Оружие, которое теперь смертоноснее, чем все, когда-либо выкованное Аресом, — сказала Афина, наблюдая за своим подопечным, который уже находился в ее храме на горе возле Афин. — Позволь задать вопрос, мой господин. Ведь это ты спланировал?

Зевс отвернулся к чаше.

— Отец… — не унималась Афина, но владыка Олимпа молча кивнул на картину в чаше, где снова появился пилон, плавно опускавшийся сквозь бесчисленные этажи храма Пандоры.

— Твой спартанец почти добрался до первого зала, — произнес он. — Может быть, хочешь что-то сказать ему, прежде чем он выйдет наружу?

— Почему ты спрашиваешь?

— Как только ящик покинет стены храма, события начнут разворачиваться стремительно.

Тем временем пилон достиг первого зала, проломил потолок, затем вонзился в пол, но не остановился. Вызванное этим землетрясение заставило содрогнуться весь храм и горы вокруг. Куски кладки летели во все стороны, огромные валуны посыпались на голову Кроносу.

Афина перенеслась с Олимпа в первый зал храма Пандоры и там, невидимая, ждала, пока пилон с грохотом не доставит Кратоса и ящик Пандоры на место.

Спартанец выглядел непривычно задумчивым. Он уперся в ящик плечом и принялся двигать его к гигантским дверям. На прикосновение человека огромные самоцветы ответили трескучим разрядом энергии.

— Кратос, — произнесла Афина, собрав сверкающие молнии в подобие своего лица, — твоя миссия выполнена. Ты первый смертный, которому удалось добраться до ящика Пандоры. Еще есть время спасти Афины. Ты должен доставить ящик туда и использовать его, чтобы сокрушить Ареса.

Кратос поднял глаза, и богиня заметила, как изменили его испытания на пути к ящику Пандоры. Кровожадность смягчилась глубокомыслием, за бледностью скрывалось милосердие. Он стал еще более могущественным оружием — похоже, Ареса ждет неприятный сюрприз.

— Возвращайся в Афины, Кратос! Возвращайся и спаси мой город.

Богиня отправилась обратно на Олимп, а спартанец, крякнув, принялся толкать массивный ящик. Материализовавшись возле трона Зевса, Афина с удивлением обнаружила, что Громовержец все еще смотрит в волшебную чашу.

— Твой спартанец открывает двери, — сказал он дочери. — Сейчас начнется…

— Отец, я должна переправить Кратоса и ящик Пандоры в…

— Не волнуйся об этом.

— Но, отец, даже спустить ящик со спины Кроноса…

— Я сказал! — рявкнул Зевс. — Не волнуйся об этом.

— Мой город в огне, на счету каждая секунда!

— Смотри. — Громовержец указал на волшебную чашу.

Тем временем Кратос вытолкнул ящик Пандоры из храма навстречу лучам утреннего солнца, поднимавшегося над пустыней Потерянных Душ.

Зевс взмахнул рукой, и изображение в чаше изменилось.

По улицам горящего города шагал Арес, с хохотом наступая на убегавших горожан. Его меч превращал в груды камней целые кварталы, а молот сплющивал дома до земли. Его зловещий смех разносился от горной гряды до самой гавани.

Бог войны занес кулак над очередным строением, как вдруг замер, потом обернулся к востоку, будто невидимая рука дотронулась до его плеча.

— Так-так, маленький спартанец, значит, ты добрался до бесценного ящика. — Огненные волосы Ареса пылали ярче солнца, глаза излучали безграничную ярость. — Что ж, когда его откроют, ты будешь уже мертв!

Арес нагнулся, отломил одну из гигантских колонн Парфенона и поднял ее, словно игрушечное копьецо, правда, со смертоносным зазубренным наконечником. Сделав четыре шага, от которых затряслась земля, он бросил свой исполинский снаряд. Колонна взмыла в небо и исчезла под раскаты грома.

С презрительной усмешкой на лице Арес вернулся к своему разрушительному занятию. Он даже не стал смотреть, как приземлится его копье.

— Прощай, спартанец. Да будешь ты гнить в глубинах Аида целую вечность.

Его хохот всколыхнул афинские руины, словно это был сам рог Аида.

— Отец, останови его…

— Афина, — резко перебил ее Зевс, — твоя игра подошла к концу. Ты можешь сделать только одно, перед тем как все это закончится.

Богиня опустила голову, переживая за судьбу Кратоса и своего города.

— И что же это, отец?

— Смотреть.

Глава двадцать седьмая

Пытаясь сдвинуть с места трофей, Кратос продолжал буксовать. Вот он изловчился, уперся ногами в пол и налег сильнее — громадный ящик медленно поддался. Вес его был настолько велик, что даже по полированному полу он перемещался с трудом.

От подземного толчка спартанец потерял опору и снова заскользил. Когда ящик наконец наполовину прошел через гигантские двери, вокруг уже валялись груды обломков, и каменные стены храма продолжали разваливаться.

Кратос остановился, чтобы собраться с силами перед последним рывком, и залюбовался небом над пустыней: яркая лазурь, переходившая на западе в густую синеву, вся была усеяна облаками самых диковинных форм. От такой красоты захватывало дух.

Но тут спартанец заметил в небе еще кое-что. Четыре почти неразличимые темные точки то исчезали в пушистых облаках, то вновь появлялись в вышине, словно возвещая о надвигающейся опасности. Гарпии!

Внимание Кратоса снова обратилось к ящику Пандоры. Он понятия не имел, как спустить эту громадину со спины Кроноса, не говоря уже о том, чтобы переправить ее через пустыню Потерянных Душ. Разве не проще будет доставить ящик в Афины, если он получит ту загадочную силу, которая заключена внутри? Кратос рассудил так: пусть она и не дарует способности дотащить ящик Пандоры от храма до Афин, но, по крайней мере, облегчит ему задачу.

Он дотянулся до крышки и попытался сдвинуть ее, затем поднять, свернуть в сторону, однако никакие старания не могли одолеть силу, которая удерживала крышку на месте. Возможно, ящик поддастся, только попав в Афины, или его необходимо доставить в храм богини, где оракул откроет его, используя свою власть. Кратос хотел бы знать больше, но времени на пустые рассуждения не было.

Он вновь принялся выталкивать ящик наружу, решив, что это его первоочередная задача. И как только она была решена, массивные двери храма Пандоры с грохотом захлопнулись у Кратоса за спиной. Он остановился, чтобы отдышаться и выбрать дальнейший маршрут, затем взглянул на небо и обнаружил, что гарпии снижаются.

Внезапно в низком облаке появилась большая прореха, как будто Зевс проткнул его пальцем. От дыры побежали круги, подобные тем, что расходятся по водной глади, если бросить камень. Кратос нахмурился.

В следующий миг перед глазами сверкнула белая вспышка, и словно невидимый титан ударил ему в грудь невидимым молотом. За все годы сражений спартанец не испытал ничего подобного. Его отбросило назад и пригвоздило к гигантским каменным дверям храма Пандоры.

Изумленно глядя на торчащую из груди толстенную белую колонну, Кратос ловил ртом воздух. Он заметил мраморный снаряд только тогда, когда тот уже поразил его. Спартанец понял, что жить ему осталось считаные секунды. Говорить он не мог — легкие вместе с сердцем, печенью, желудком и селезенкой торчали из пробитой груди. Он слабо провел рукой по колонне, чувствуя, что вместе с последними каплями крови его покидает и сознание…

Но даже в минуту смерти кошмары не оставляли Кратоса.

И снова он видел себя удачливым бойцом, оружием в руках бога войны. Бесчисленные победы, невообразимое количество убийств. И только две смерти не нуждались в воображении. Он помнил их.

Видел их каждую ночь во сне.

Видел старуху прорицательницу и слышал ее слова: «Берегись кощунства против богини, Кратос! Не входи!»

Если бы он тогда внял этим словам!..

И вновь, как и каждую ночь в течение десяти долгих лет, картины резни в деревенском храме наполнили его разум: убийство жрецов, расправа с почитателями Афины, искавшими там спасения, и две последние жертвы, женщина и девочка, два силуэта на фоне пожара, который Кратос устроил повсюду в деревне. Только эти двое не упали на колени, не попытались убежать, не взмолились о пощаде…

Он снова чувствовал, как его клинки проходят сквозь их плоть, видел, как их души отлетают и устремляются в Аид, куда он уже послал столько других душ. Он убивал так долго и так много, что не мог не стать умелым воином. Чересчур умелым.

Две его последние жертвы не упали на колени, не попытались убежать, не взмолились о пощаде, потому что жена и дочь Кратоса не могли поверить, что муж и отец способен причинить им вред.

Теперь настал его черед упасть на колени, просить и умолять, жалеть о том, что не смог избежать своей участи. Вновь перед мысленным взором предстали его любимая жена, его обожаемая дочь, лежащие в лужах крови, умерщвленные, словно жертвенные ягнята, его рукой.

— Моя жена… Мое дитя… Как же так? — задыхаясь, вопрошал Кратос, но не ждал ответа на этот последний, роковой вопрос, потому что в горящем храме не было больше ни одной живой души. — Они же остались в Спарте…

Ему ответил огонь — голосом его хозяина:

— Ты целиком оправдываешь мои надежды, Кратос. Теперь, когда твоя жена и дочь мертвы, тебя ничто не остановит. Ты станешь еще сильнее. Ты станешь самой смертью!

В ту ночь Кратос осознал, что его настоящим врагом является бог войны, которому он слишком верно служил. И, склонившись над телами единственных любимых людей на всем белом свете, он поклялся страшной клятвой: ему не будет покоя до тех нор, пока Арес не ляжет костьми.

Когда Кратос стоял возле погребального костра, в котором горели тела его любимой жены и драгоценной дочери, к нему подошла та деревенская ведьма, афинский оракул. На секунду ее старческое кудахтанье прервалось, и громким, звучным голосом она произнесла слова, вложенные в ее уста самими богами:

— Отныне ты не сможешь утаить от людей своего ужасного деяния. Прах жены и дочери навсегда ляжет на твою кожу несмываемым клеймом.

Пока поднявшийся из костра пепел покрывал все его тело вечной бледностью, Кратос, опустошенный горем, мог лишь стоять, смиренно принимая приговор богов. Теперь он проклят, теперь все будут знать, каким он стал чудовищем.

Так родился Спартанский Призрак.

Он и представить себе не мог, что окажется так близок к цели… И погибнет в пустыне Потерянных Душ, а в его затухающих глазах навсегда запечатлеется ящик Пандоры…

Когда перед взором Кратоса упала темная завеса смерти, с неба спустились четыре гарпии, схватили ящик и унесли его.

На запад. В Афины.

Чувствуя в полной мере свой провал, Кратос не мог долее цепляться за жизнь. Он содрогнулся в последний раз и умер.

Но для Спартанского Призрака даже смерть не означала конец.

Глава двадцать восьмая

Кратос падал, падал и падал вместе с сотнями других мужчин и женщин сквозь темно-багровый туман Аида к берегам реки Стикс.

Знакомые места. Он бывал здесь и раньше.

Но в прошлый раз он был живым человеком, смертным, вторгшимся в мир теней. Теперь же он сам — тень, которой, несмотря ни на какие былые геройства, придется навеки остаться в царстве Аида.

За время нескончаемого падения Кратос успел хорошенько рассмотреть себя. Его кожа осталась такой же белой, а татуировки такими же красными, как и при жизни. Мышцы по-прежнему упруги, руки сильны. От гигантского снаряда, который отправил его на тот свет, не осталось и следа. Спартанец чувствовал себя на удивление хорошо.

Ему вспомнились жена и дочь, ушедшие в подземное царство раньше. Возможно, в качестве наказания ему придется убивать их снова и снова целую вечность, будучи не в силах остановиться. Так Тантал навеки обречен видеть свежие фрукты и чистую воду без возможности ими насладиться.

Порыв ветра хлестнул Кратоса по лицу, и в его груди созрела решимость. Он спартанский воин, и, пока не окажется в лодке Харона, плывущей на тот берег Стикса, он еще не умер. Не совсем умер. Как назвать состояние, в котором он теперь пребывал, спартанец не знал и оставил этот вопрос на усмотрение философов, поскольку сам никогда не интересовался абстрактными сущностями. Против смерти Кратос не возражал, он лишь хотел убедиться, что плачущая тень Ареса достигнет Стикса раньше.

Он падал уже так долго, что вскоре смог рассмотреть ландшафт преисподней. Реки пока не было видно, зато Кратос заметил твердые на вид сооружения, белевшие в багровом полумраке. Через какое-то время он понял, что это кости.

«Слишком большие, чтобы принадлежать даже богам», — подумал Кратос, пролетая мимо грудной клетки.

Каждое из ребер диаметром превосходило центральную голову гидры. Позади грудной клетки он увидел позвоночник, в нем каждый из позвонков был размером с Парфенон.

Кратос прижал руки к телу и раскинул ноги, чтобы перевернуться головой вниз, а потом на лету рулил ногами и руками, стремясь оказаться как можно ближе к выступающим частям гигантских останков. Он не боялся жесткого приземления — мертвецу какая разница? Пока спартанец стремительно приближался к позвоночному столбу, он различил зыбкие силуэты других теней, охваченных тем же желанием, что и он. Умершие сидели, лежали на костях или отчаянно цеплялись за них, пытаясь по возможности отсрочить свое роковое падение к берегам Стикса.

Последние несколько локтей Кратос пролетел с невероятной скоростью, а от удара свет померк в глазах, но ожидаемой боли не было.

Отскочив от останков, спартанец снова начал падать вверх тормашками, ударился еще об один позвонок, соскользнул. В отчаянных попытках ухватиться за что-нибудь он сползал к доисторическому копчику и цеплялся за все подряд — иначе между ним и медлительной черной рекой, по которой проходит граница Аида, уже ничего не останется.

В последний миг что-то попалось под руку. Раздался испуганный крик, и, повиснув над бездной, Кратос обнаружил, что сжимает костлявую лодыжку.

— Пусти, дурак! — вскричал человек. — Я не удержу нас обоих!

— Замолчи, — процедил сквозь зубы Кратос. — Держись покрепче, и я вытащу тебя отсюда.

И с мрачной настойчивостью стал карабкаться вверх, чтобы ухватиться второй рукой за колено мужчины.

— Мои руки! — застонал умерший. — Их сейчас вырвет из суставов! Пусти!

Кратос понял, что ему повезло — мужчина был настолько худ, что спартанец мог обхватить его бедро одной рукой.

— Тебе не утащить меня в эту проклятую реку! — лягался незнакомец.

— У меня осталось наверху одно дело, — зарычал Кратос. — И я доведу его до конца.

— Мне все равно! Отпусти!

Не обращая внимания на вопли покойника, спартанец взобрался еще выше, вонзил руку, словно копье, ему в бок и сжал пальцами бедренную кость.

В качестве следующей опоры сгодилось плечо мужчины, затем второе, после чего Кратос смог ухватиться за тот же костный выступ, на котором висел его спаситель. Дальнейшее восхождение по хребту не представляло труда, и спартанец решил взглянуть на того, кем воспользовался, как лестницей.

Это был хозяин торгового судна с кладбища кораблей. Он узнал Кратоса с первого взгляда.

— О нет! Снова ты! — простонал он с гримасой ужаса на лице.

Спартанец подошел к краю, сбросил капитана и еще долго слышал пронзительный голос, изрыгающий проклятия, пока тень мертвеца совсем не исчезла в кровавом тумане над Стиксом.

Изучив циклопический костяк, Кратос начал восхождение.

Он преодолевал один позвонок за другим, и так прошло неизвестно сколько времени. Свет здесь не менялся, и спартанец не чувствовал усталости. Он шел и шел вверх.

Когда, оставив за собой десятки стадий пути, Кратос добрался до ребер, там обнаружилось кое-что новое: живые мертвецы, ходячие скелеты, легионеры. Эти существа ничем не напоминали призрачные тени, они носили доспехи, были вооружены разнообразным оружием и жаждали крови ничуть не меньше, чем в мире живых.

Они выстроились в шеренгу, и Кратос увидел, что не только эти бойцы преградили ему путь. Рядом с легионерами стояли два минотавра с боевыми молотами наперевес и вооруженный мечом размером с Кратоса крупный кентавр. Последний показался тому знакомым.

— Я знаю тебя, спартанец! — прогремел кентавр. — Это ты несколько дней назад отправил меня сюда с афинской улицы.

— Как и остальных, угадал? Я убил вас всех.

— И все мы здесь, чтобы отплатить услугой за услугу! — широко улыбнулся кентавр, приветственно раскинув руки.

Кратос взглянул наверх и обнаружил, что местонахождение монстров позволяет понять, куда ему двигаться дальше. На каждой кости, ведущей выше, толпились бывшие противники, погибшие от его руки. Он взобрался на первую кость, навстречу первой группе чудовищ. Кентавр вскричал и замахал мечом над головой.

Сколько времени — часов, дней, месяцев, десятилетий — Кратос провел в бою, он не знал. По-прежнему никакой усталости, всегда одинаковый свет и бесчисленные полчища врагов. Он карабкался и дрался. В какой-то момент перед ним возникла колонна невероятной высоты, она состояла из вращающихся навстречу друг другу сегментов, снабженных острыми как бритва ножами.

Отступив немного назад, спартанец задрал голову в надежде увидеть, где она заканчивается, но верх колонны исчезал в багровом тумане. Пронзительный свист лезвий, рассекавших воздух, не мог заглушить криков, которые издавали падавшие в объятия Аида души мужчин и женщин. Чтобы добраться сюда, Кратосу пришлось преодолеть немалое расстояние, но если он хочет убить бога, необходимо двигаться дальше.

Он глубоко вздохнул и внимательно посмотрел на вращающиеся ножи, выбирая «спокойные» участки, хотя и понимал, что это весьма условное спокойствие. Все сегменты вращались с разной скоростью: одни быстрее, другие медленнее. Кратос твердо знал: как только он начнет взбираться, не будет ни пути назад, ни времени на раздумья и отдых.

В два прыжка миновав первый ряд ножей, он, казалось, вырвался из первой смертельной ловушки, как вдруг ему лезвием отрезало часть левой сандалии. Кратос отпрянул и зачем-то оглянулся назад.

Не зевать. Не останавливаться.

Верхние лезвия оказались на уровне глаз. С трудом удерживаясь на постоянно вращающихся кольцах и резкими прыжками продвигаясь наверх, спартанец едва сохранял голову на плечах. То сбавляя темп, то нащупывая удобную опору и снова устремляясь ввысь, он миновал ножи ряд за рядом. Одно из колец вращалось в обратную сторону и словно вынуждало его отступить. Кратос подался назад, но затем, углядев просвет в круговерти ножей, сумел проскочить.

Постепенно он почувствовал ритм, увидел некоторую логику в казавшемся бессистемным вихре смерти. Но сзади послышался крик, возвестивший о приближении гарпии. Не смея отвлекаться от вращающихся ножей, Кратос продолжал свой путь.

Кровь ручьями стекала с ею истерзанной спины, падая туда, откуда спартанец начал восхождение. Но гарпия слишком увлеклась атакой, не заметила надвигавшихся на нее лезвий, за что и поплатилась. Кратос едва успел проводить быстрым взглядом обезглавленное тело, голову гарпии он так больше и не видел, слишком занятый тем, чтобы не разделить ее судьбу.

Дважды сверкающие клинки грозились лишить спартанца жизненно важных частей тела Одна рана была пустяковой, тогда как из глубокого пореза под ребрами, полученного, когда Кратос увидел верх смертоносной колонны, кровь струилась нескончаемо. Вдохновленный близким избавлением, он напрягся, чувствуя, как выступившую от усилий испарину сушит ветер от вращающихся ножей.

Когда до вершины оставался лишь один ряд лезвий, Кратос предпринял последний рывок и уже через миг, обессилев и разодрав ногу об острие, упал на торец колонны. Однако, увидев перед собой высокого легионера в огненных доспехах, тут же вскочил с клинками Хаоса в руках. Сердце спартанца бешено стучало, все чувства обострились. У легионера не было шансов противостоять молниеносным ударам, которые обрушил на него высоко подпрыгнувший Кратос, — один из мечей раскроил ему череп, и живой мертвец вспыхнул, превратившись в огненный шар.

Посмотрев на груду пепла, оставшуюся от легионера, спартанец ногой сбросил ее с колонны, отправляя в последний путь по реке Стикс. Затем осмотрелся в поисках дальнейшего пути, но с вершины колонны идти было некуда. Взгляд Кратоса упал на вереницу вращающихся ножей — что ж, если потребуется спуститься, чтобы найти другой путь, он спустится. Спартанец уже подошел к краю, как вдруг послышался непонятный звук, заглушивший крики несчастных, падавших в подземное царство. Кратос едва успел отскочить от свалившейся откуда-то сверху каменной глыбы.

Губы спартанца сложились в мрачную улыбку — к валуну была привязана веревка, конец которой исчезал в вышине. Пусть дальше его ждут гарпии, зато колонна с вращающимися ножами уже пройдена. Собравшись с силами, он обвил ногами канат и проворно полез вверх. Пядь за пядью Кратос выбирался из Аида с той же методичностью, с какой до этого шел по трупам своих врагов. Хотя он и был тенью, их оружие наносило ему раны, а победа над ними — исцеляла.

Вскоре царство мертвых исчезло из виду, а вверху показался потолок, с которого свисали какие-то плети, похожие на корни деревьев. Подобравшись ближе, Кратос понял, что это действительно корни — корни растений из верхнего мира. Из мира живых!

Он прибавил скорости и забрался в отверстие; этот отрезок пути оказался не из легких. Ход сужался, плечи спартанца покрылись грязью, но веревка по-прежнему была туго натянута и вела наверх. Он продвигался медленно, задыхаясь и ощущая, как его сдавливает со всех сторон. Потом почувствовал запах и вкус, показавшиеся знакомыми.

Грязь. Земля.

Кратос выплюнул изо рта песок и плотно сжал губы. Приложив усилие, на какое раньше даже в мыслях не был способен, он сделал несколько мощных гребков сквозь удушающую земляную массу, затем попытался согнуть колени или хотя бы расставить ноги пошире. Сердце стучало словно молот, легкие горели от недостатка воздуха…

«Теням не нужно дышать», — мысленно повторял спартанец и продолжал карабкаться вверх, не останавливаясь, чтобы подивиться этому чуду или задаться вопросом, как такое могло произойти. Он рычал и задыхался, заставляя себя двигаться, шевелить слабеющими конечностями, сквозь толщу грязи пробираться все выше, к свету и воздуху. В тот самый миг, когда казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди, рука нырнула в пустоту.

В лицо дунул свежий воздух, и усталости как не бывало. С остервенением Кратос разгребал землю над головой, пока наконец не увидел ночное небо, окутанное облаками, кроваво-красными от пожаров.

— Афины! — прохрипел он. — Я в Афинах…

Выбравшись, Кратос обнаружил вокруг себя земляные стены, локтей пять высотой.

Он стоял в открытой могиле.

Глава двадцать девятая

Кратос всей кожей ощущал покалывание, как будто его охватил озноб. Поведя вокруг взглядом, убедился, что догадка верна: он на дне той самой ямы, вырытой рядом с храмом Афины.

Одним прыжком выбравшись на поверхность, он повернулся к горящему городу. Вдали виднелся колоссальный силуэт Ареса, под ногами которого рушились здания.

— А, Кратос, ты как раз вовремя. Я закончил всего минуту назад.

Спартанец резко обернулся и пригнулся, готовый сражаться за свою вновь обретенную жизнь. Но перед ним стоял всего лишь старый знакомый, могильщик.

Теперь, однако, он выглядел отнюдь не таким дряхлым, а в голосе не было и намека на старческое дребезжание. Некогда мутные глаза горели недюжинным умом.

— Кто ты?

— Интересный вопрос, но на разговоры нет времени, мой мальчик. Тебе надо поторопиться. Ты нужен Афинам.

— Но… — Кратос беспомощно махнул рукой в сторону пустой могилы. — Но как ты узнал, что я…

— Думаешь, только Афина за тобой присматривает, спартанец? Ты прошел большой путь, чтобы доказать, что достоин многого, но главное испытание еще впереди.

Из Афин донесся оглушительный рев, и Кратос обернулся, чтобы взглянуть на торжествующего Ареса, который, хохоча, продолжал сеять разрушение. Спартанец почувствовал, как в нем закипает гнев.

— Кто ты? — спросил он, не поворачиваясь к могильщику.

Но позади уже никого не было. Старик растаял, как дым на ветру. И только легкий шепот, словно дуновение зефира, коснулся ушей:

— Выполни свою миссию, Кратос, и боги простят твои грехи…

— Но как это сделать без ящика Пандоры? — мрачно покачал головой спартанец, понимая, что тем оружием, которое при нем, вряд ли удастся хотя бы взлохматить Аресу огненную шевелюру.

Он уставился на горящие руины, посреди которых стоял бог войны, оглашая небо победными криками. И тут вспомнилось старое правило: спартанцы сражаются тем оружием, которое есть, а не тем, которое они бы предпочли. Решительный час настал.

Пора убивать. Пора умереть.

Кратос двинулся в путь. Однако, подходя к пропасти, через которую он с трудом перебрался после того, как был разрушен единственный мост, спартанец услышал сдавленный стон, доносившийся из храма Афины. Это были предсмертные вздохи умирающей женщины.

Кратос с облегчением подумал о том, что его жена с дочерью не страдали — они умерли быстро, почти безболезненно. Не то что несчастная в храме.

«А вдруг это оракул?» — подумал спартанец и остановился. К оракулу у него был один последний вопрос.

Кратос взбежал по ступеням в храм, где весь пол был покрыт засохшей кровью. Подойдя к огромной статуе Афины, он посмотрел в пустые мраморные глаза.

— Ящика нет, только то оружие, что было у меня и раньше, — произнес он, вращая клинками Хаоса. — Какие будут советы?

Мраморное лицо упорно сохраняло безразличное выражение. Кратос отвернулся и направился за алтарь, чтобы по коридору прийти в комнату оракула. Но там было пусто. Ничего, кроме нескольких сухих листьев.

Вернувшись обратно, он напряг слух. Звуки шли откуда-то сверху.

Крыша храма была разрушена взрывом. Разбежавшись, Кратос запрыгнул на алтарь и снова, как уже было однажды, полез по статуе Афины, до самой головы, откуда мощным прыжком попытался долететь до края изувеченной крыши, но сумел лишь ухватиться одной рукой за обломок стропила и повис на нем.

Вновь его разум захватили видения. Кратос стоял на коленях на полу деревенского храма и обнимал жестоко убитых им жену и дочь. Потом проклятие оракула превратило его в Спартанского Призрака, и пепел семьи навсегда запятнал его кожу и душу.

Кратос крякнул, подтянулся и взобрался на крышу. В нескольких шагах от него лежала, распластавшись, жрица Афины. По положению ее тела он сразу понял, что у нее сломан позвоночник. Спартанец часто видел воинов с подобным увечьем, они умирали спустя долгие часы, а иногда и дни мучений.

Он опустился на колени возле женщины, которая теперь показалась ему совсем маленькой, хрупкой и постаревшей. Почувствовав прикосновение его руки к своей щеке, она открыла глаза, но тут же зажмурилась, ослепленная пламенем, пожиравшим Афины.

— Ты вернулся, — произнесла она шепотом. — Ты заполучил ящик, но потом утратил. Мои видения… Я следила…

— Тогда ты знаешь, что произошло со мной.

Жрица закрыла глаза. Ее лицо стало восковым, из-под прозрачной, словно пергамент, кожи просвечивали вены. Кратос настойчивее коснулся ее щеки, и женщина шевельнулась.

— Скажи, что ты видела, — сказал он. — Поведай, как мне убить бога войны.

Губы оракула дрогнули. Спартанец наклонился, чтобы расслышать слова.

— Ящик… — Жрица судорожно дернулась и покачала головой. — Почему Афина выбрала тебя? Ты ужасный человек. Чудовище…

— Чудовище, призванное убить другое чудовище.

Ответа не последовало. Женщина скончалась.

Кратос стоял и смотрел на ее тело, маленькое и щуплое, и думал о том, какая великая власть была в нем заключена при жизни. Теперь ее тень устремилась в объятия Аида.

Он перевел взгляд на город, затем на пропасть. Как спуститься отсюда?

Внезапно Кратос заметил, что одно горящее здание у подножия горы как будто движется. Но потом «здание» подняло лицо к небесам, и спартанец догадался, что за горящий дом он принял огненную шевелюру Ареса. Казалось, бог любуется ночным небом.

Но в следующее мгновение ока Арес словно испарился. Кратос снова почувствовал зловещий холодок, уж очень это поведение напоминало выдуманного Ареса с Арены воспоминаний. А если настоящий Арес окажется столь же неуязвимым, как и его призрак?

Спартанец запретил себе даже думать об этом.

— Зевс! Ты видишь, на что способен твой сын? — раздался рядом голос, преследовавший его в кошмарах.

Кратос резко обернулся, чувствуя, как сердце выпрыгивает из груди. Арес даже не догадывался о его присутствии и взбирался на гору только потому, что здесь стоял самый священный из храмов Афины.

— Ты благоволишь Афине, хотя ее город лежит в руинах у моих ног! — Посыпалась каменная кладка храма — голос был воистину сокрушителен. Бог поднял кулак, угрожая небесам. — А теперь даже ящик Пандоры принадлежит мне. Прикажешь использовать его против самого Олимпа?

Кратос сразу убедился, что бог не лжет. Хотя массивный сундук терялся рядом с огромным кулаком Ареса, с которого свисал, но украшавшее его золото сверкало так, что ошибиться было нельзя. Ящик Пандоры раскачивался на длинной, тонкой цепи, словно талисман, который бог носил на счастье.

Арес продолжал свои разглагольствования, но Кратос уже не слышал его, сосредоточив все внимание на цепи, соединявшей ящик с кулаком бога. Затем посмотрел на белый шрам на своей ладони. И снова на цепь.

— Не стрелять в бога, говоришь? — Он оскалил зубы, словно бешеный волк. — Ладно.

— Арес, — позвал спартанец тихо.

Услышав свое имя, бог посмотрел через плечо и раздул ноздри, как будто вдыхая приятный аромат.

— Кратос. Вернулся из преисподней. — В голосе не слышалось удивления, напротив, Арес как будто был рад. — Ты ничего лучше не мог придумать, отец? — продолжал он, снова обращаясь к небесам и широко разводя руками. — Послать сломленного смертного, чтобы сокрушить меня, бога войны?

Кратос не считал себя сломленным. Подняв правую руку, он почувствовал, как бушует в нем сила молнии Зевса, отступил на шаг назад и развязал войну с богом.

Глава тридцатая

— Кто такой могильщик?

— Ну… он роет могилы. — Зевса, похоже, застиг врасплох неожиданный вопрос Афины.

— Это не ответ.

— Почему же. Просто это не тот ответ, который ты надеялась услышать.

Афина спрятала улыбку. Слова Громовержца привели ее к неизбежному заключению: могильщик — это сам Зевс, и он помогает Кратосу. Она понимала, что открыто поддерживать спартанца отец не может из-за собственного указа — нарушив его, он возмутил бы других богов. Учитывая ту сумятицу, которую вызвало на Олимпе неповиновение Ареса, Зевс действовал осторожно, понимая, что хоть он и верховный бог, но в открытой конфронтации с остальными ему не выстоять.

Богиня-воительница ликовала. Громовержец помогал Кратосу, причем так, что она даже не догадывалась. Он даже тайно даровал ему силу молнии. Это увеличивало шансы спартанца на успех. Но Афине требовалось большее.

— Отец, мы должны помочь Кратосу открыто. Без нашей поддержки он и надеяться не может на победу.

— Нет! — Мгновенно переменившись, Громовержец вскочил на ноги и теперь возвышался над Афиной, целиком накрыв ее своей тенью. — Ты не будешь помогать Кратосу! Кровь Ареса не запятнает твоих рук!

Все встало на свои места. У Афины перехватило дух от сложности этой комбинации: Зевс позволил ей привести Кратоса туда, откуда он, владыка Олимпа, сможет привести к смерти Ареса.

— Есть же что-то еще, отец? Ты сказал, что Кратос должен показать себя достойным. Но достойным чего? Что кроме убийства Ареса ты для него приготовил?

— Ты думала, что с его помощью достигнешь своей цели, но я предвидел неудачу. Теперь у Кратоса есть шанс сокрушить бога и… достичь большего.

— Шанс, — заметила Афина. — Но не уверенность.

Зевс ничего не ответил.

Глава тридцать первая

Как бы быстро ни летела молния, Кратосу казалось, что она едва ползет сквозь самую густую в мире патоку. Целая вечность прошла для него с того момента, когда подарок Зевса вырвался из его руки.

Спартанец не стал дожидаться, пока молния долетит до цели. Если он промахнулся, то можно попрощаться с жизнью, поэтому он решил бежать туда, где лучше всего будет оказаться в случае удачи. Кратос нырнул в дыру в крыше храма, ухватился за декоративную резьбу и по статуе Афины спустился вниз. Он был еще на полпути, когда молния, точно попав туда, куда требовалось, перерезала цепь, соединявшую сундук с рукой бога.

Арес, который все еще выкрикивал Зевсу разные дерзости, так и не заметил ее приближения. Первое, что он почувствовал, было жжение в правой руке, затем перестал ощущаться вес ящика Пандоры.

— Что такое? — Арес непонимающе уставился на свой кулак, словно тот был предателем. — Что ты сделал?

От руки Ареса до земли было локтей шестьдесят. Прикинув, куда может упасть ящик, Кратос бежал со всех ног. Расчет оказался верным: сундук приземлился на груду камней всего в нескольких шагах от него, и, прежде чем Арес успел понять, что произошло, спартанец уже стоял рядом со своим сокровищем.

Встав на носки, он ухватился за крышку и начал сдвигать ее в сторону. И если в храме Пандоры у него ничего не получилось, то теперь ящик поддался так легко, как будто сам хотел, чтобы его открыли.

И вот посреди руин храма Афины спартанец Кратос открыл ящик Пандоры впервые с тех пор, как его тысячу лет назад спрятали в храме на спине Кроноса.

Вскарабкавшись по камням, Кратос стоял у края сундука, созерцая его свечение. Что бы ни скрывалось внутри, для его глаз было слишком ярко. Внезапно спартанец испытал такое головокружение, как будто ему предстояло прыгнуть вниз головой в пропасть глубокую, как Вселенная. Но когда голова перестала кружиться, все его тело наполнилось теплом, а ящик стал уменьшаться до размеров шкатулки.

Кратос закричал, чувствуя, как по жилам струится необыкновенная энергия, наполняющая его душу… и не только. Подняв руки над головой, он увидел, как между его растопыренными пальцами пляшут крохотные искры. О такой силе он и не мечтал. Так, значит, вот что чувствуют боги?

Затем Кратос взглянул на бога войны и обнаружил, что ящик остался прежних размеров. А сам он вырос.

Если раньше он едва доходил Аресу до щиколотки, то теперь мог смотреть ему прямо в глаза. И увидел, что в глазах бога промелькнул страх.

Но тревога уступила место растущей ярости. Лицо Ареса исказила презрительная усмешка.

— Ты по-прежнему жалкий смертный, столь же слабый, как и в тот день, когда умолял спасти тебе жизнь.

— Я уже не тот, кто дал тебе тогда клятву. — Кратос выпрямился, и его голос теперь тоже сотрясал горы. — Десять лет я ждал. И сегодня ночью ты умрешь.

— Афина сделала из тебя слабака, — мрачно засмеялся Арес.

— Я достаточно силен, чтобы убить тебя! — отозвался Кратос и приготовился к схватке.

— Никогда! — Бог войны широко раскинул руки, словно приветствуя любимого сына. — Передавай привет семье.

Вместо того чтобы сразиться с Кратосом, он использовал какую-то таинственную, темную магию, которая захлестнула спартанца и поглотила его разум. Храм, гора, Афины и сам бог — все исчезло. Перед глазами снова была пылающая деревня.

Кратос упал на колени. Он узнал это ужасное место. Он видел его в ночных кошмарах, в видениях, отравлявших каждое мгновение его жизни.

— Я научил тебя многим способам убивать, Кратос, — раздался в его ушах насмешливый голос. — Сжигать, ломать кости… Но только сломив дух, можно действительно уничтожить человека.

Зарычав в бессловесном гневе и не желая соглашаться, Кратос, шатаясь, поднялся на ноги. Он стоял перед охваченным огнем деревенским храмом, где убил своих жену и дочь.

— Узнаешь это место, спартанец? Возможно, еще не все потеряно. Если будешь умолять о пощаде, я, может быть, позволю тебе предотвратить собственное преступление.

Кратос бросился в храм. Перед ним, словно ответ на каждодневные молитвы всем богам на свете, стояли его родные, целые и невредимые. Он хотел что-то сказать, но ком в горле не давал словам излиться. Перед глазами закружились, смешиваясь воедино и приобретая реальный облик, все те кошмары, что являлись ему за эти десять мучительных лет.

— Кратос? — неуверенно позвала жена, прикрывая глаза от пожара, бушевавшего за его спиной. — Что происходит? Где мы?

— Папа! — Девочка хотела броситься к нему, но мать удержала ее за руку.

Только раз в жизни Кратос чувствовал сравнимое по силе душевное потрясение — когда его пригвоздило к дверям храма Пандоры брошенной Аресом колонной.

— О боги, неужели это происходит на самом деле?

— Кратос, — повторила женщина. — Ты пришел забрать нас домой?

Вдруг одна из стен храма заискрилась, как будто теряя свою материальную сущность. По ней побежала рябь, и оттуда вышел…

…Кратос.

Он сам, но на десять лет моложе, пришел сюда, чтобы уничтожить все, что движется.

Спартанец встал между своей семьей и молодым собой.

Молодой Кратос обрушился на него в своей прямолинейной манере. Ни шага без удара. Ни удара без шага вперед. Он был быстрее и сильнее, чем нынешний Кратос, но скорости и силы никогда не было достаточно для победы.

В воздухе запели клинки Хаоса. Когда они засверкали вокруг, оставляя по всему телу царапины, Кратос понял, каково это — быть по ту сторону клинков.

Молодой Кратос выбросил один из мечей вперед, словно кнут, но его старший близнец сумел перехватить удар цепью своего клинка. Жар опалил руки, но ему было все равно — спартанец привык к боли и готов был вытерпеть что угодно, лишь бы вернуть свою семью.

Он ухватил меч противника за рукоять, дернул со всей силой, и молодой Кратос взлетел в воздух. Но, будучи столь же проворным, как и его противник, молодой спартанец, вместо того чтобы безвольно падать, замахнулся вторым клинком и приготовился атаковать.

Когда старший отсек ему руку до локтя, младший, по-видимому, испытал настоящий шок, глядя на конечность, упавшую на пол вместе с мечом и цепью. От дальнейших потрясений нынешний Кратос его избавил, милосердно раскроив череп надвое.

— Ты смотришь, Арес? Однажды ты отнял их у меня, но больше этому не бывать!

В ответ три оставшиеся стены храма снова покрылись мерцанием, и из каждой появился молодой, сильный и бодрый Кратос.

Проклиная Ареса, спартанец взмахнул мечами, приготовившись к тройной атаке.

— По одному за раз было бы слишком просто.

Когда три спартанца приблизились к его семье, Кратос почувствовал, как в нем закипает неудержимая жажда крови, питаемая клинками Хаоса, которые он держал в руках.

Он набросился сразу на двоих противников, в то время как третий хотел воспользоваться ситуацией, обойти спартанца сбоку и убить его семью. Но к его ужасу, атаку не только предвидели, но и пресекли. Из перерезанной шеи хлынул фонтан крови, а отрубленная голова покатилась по полу.

Противники-близнецы были моложе и сильнее, но дрались с той безумной кровожадной свирепостью, которая довела Кратоса до худшего из его преступлений. За десять лет спартанец научился сдерживать ярость, он больше не был тупой машиной для убийства. Как и хотела его жена, он теперь сражался не для того, чтобы пролить больше крови, а ради чести и семьи. Не прошло и десяти секунд, как оба врага лежали мертвые у его ног.

Тяжело дыша и обливаясь кровью из многочисленных ран, Кратос стоял над ними. Он ждал.

— Кратос! — вскричала его жена. — Я не знаю, где мы! Пожалуйста, отвези нас домой.

— Скоро поедем, надеюсь, — тихо ответил Кратос. — Мне еще надо кое-что доделать здесь.

Потом пришли пятеро. Их ждала та же участь, что и остальных.

— Тебе никогда не отнять их, Арес. Присылай десятерых, тысячу. Я убью всех. Ни один из них не прикоснется к моей семье.

— Ты пожертвовал ею ради безграничной власти, — голосом Ареса ответили ему огни горящего храма. — Это плата за все, что ты получил.

— Нет! На такую цену я не соглашусь никогда.

— Дурак! То, что я дал тебе, бесценно! Ты посмел отвергнуть бога! — прогремел голос, но потом ярость сменилась злым ехидством. — Ты заплатишь за свою глупость.

— Мне все равно. — Кратос поднял клинки Хаоса. — Я готов.

— Неужели?

Внезапно клинки ожили в его руках, движимые чьей-то злой волей. Словно кто-то мертвой хваткой схватил Кратоса за запястья и потащил к его семье.

— Нет! — взревел он. — Только не это!

Он пытался отшвырнуть оружие, но оно как будто приросло к ладоням. Цепи, прикованные к костям, горели так, что от боли потемнело в глазах. Теперь клинки Хаоса повелевали им, а не наоборот.

— Только не это!

Мечи взметнулись, затем ринулись вниз.

И снова, как и десять лет назад, Кратос стоял над телами жены и дочери. Убитых богом войны.

— Тебе следовало остаться со мной.

Спартанец вскричал и упал на колени. Но крик этот не был криком ужаса или сожаления. И не горе подкосило его ноги. Это был гнев. Гнев, обжигавший его сердце сильнее, чем когда-либо обжигали клинки Хаоса.

— Ты должен был стать сильнее.

Кратос мог лишь выть от обуявшей его ярости.

— А теперь у тебя не будет ни силы, ни магии, ни оружия.

Невидимые руки ухватились за мечи, выдернули их из ладоней Кратоса и стали тянуть в разные стороны. Спартанцу казалось, будто его натягивают на барабан, все туже и туже, и вот уже трещат плечи — еще миг, и руки оторвутся от тела.

Плоть сдалась раньше, чем суставы. Вспоров предплечья, цепи отделились от костей. От лоскутов кожи пошел черный дым.

— Все, что тебе осталось, — это… смерть!

И после этой роковой фразы бога войны горящий деревенский храм исчез. Кратос стоял на коленях посреди разрушенного храма Афины, на вершине ее священной горы, что возвышалась над лежащим в руинах городом. Одна-единственная слеза скатилась по его щеке и упала на обломки каменной стены. Спартанец поднял руку и посмотрел на обугленную плоть, затем перевел взгляд на храм, словно сопоставляя ничтожество своей изувеченной конечности с величием статуи Афины.

Когда он поднял глаза, они были сухими.

Арес наблюдал за спартанцем, опершись о раскаленный докрасна меч, как о трость.

— Не будет магии, говоришь? — Раскатистый голос Кратоса огласил весь город, отозвавшись эхом в далеких горах. — У меня ее достаточно.

— Ты по-прежнему всего лишь человек, слабый и никчемный, — усмехнулся Арес.

— В храме на полу лежит мертвая женщина. Она сказала, что я чудовище, а она никогда не ошибалась. — Кратос выпрямился и потряс руками, отчего во все стороны полетели брызги крови. — Ты меня породил, Арес, и я пришел, чтобы убить тебя.

Бог войны залился громким хохотом. Но в следующий миг яростный столб огня вырвался из его рта вместе с оглушительным криком, словно боевой клич миллиона воинов.

— Дерись! — прорычал он, занеся над головой свой гигантский меч. — Если осмелишься!

Арес перескочил через гору. От каждого его шага содрогались скалы, превращая храм в груду камней. Кратос следил за ним, как лев на охоте. Наконец схватка началась.

С замиранием сердца Афина вместе с Зевсом следила за поединком через волшебную чашу, стоявшую перед олимпийским троном. Игра, начатая десять лет назад, подошла к своему завершению, но богиня волновалась не только поэтому. Удивительно, но она тревожилась за Кратоса!

Она сама не могла поверить в то, что этот угрюмый убийца стал вызывать симпатию. Когда Кратос швырнул в глаза Аресу пригоршню камней, словно это был песок, она затаила дыхание. Когда он, увернувшись от меча, которым вслепую размахивал Арес, свалил бога войны на землю, она ахнула. Затем Кратос поднял лежавший у подножия горы валун, весивший, должно быть, сотни талантов, и замахнулся им, желая превратить олимпийские мозги в кровавое месиво. Афина обнаружила, что стоит на ногах, но как это произошло, вспомнить не могла.

— Вот это поединок! — воскликнул Зевс. Его глаза сияли, щеки разрумянились, в бороде плясали крохотные молнии. — Не то что нынешняя возня с прыжками, эти щиты и мечи. Вот как было прежде! — И Громовержец устроился поудобнее у края чаши. — Кратос оправдывает твое доверие и веру в человечество. Представляешь, что сейчас творится в голове у Ареса?

Афина обнаружила, что сжимает кулаки и подергивает плечами, словно пытается каким-то образом помочь Кратосу победить. Когда Арес отшвырнул его ударом ноги, богиня затаила дыхание. Однако спартанец без колебаний бросился обратно в бой.

— А ведь этот малый много значит для тебя?

От неожиданного вопроса Афина вздрогнула и тут же залилась краской — разве можно было так явно демонстрировать свои чувства?

— Конечно, — ответила она, стараясь скрыть волнение за спокойным тоном. — Так же, как твои орлы много значат для тебя, отец. Я радею о его здоровье… и счастье.

— Если он сокрушит Ареса, его преступления будут прощены. Я так решил.

— Это все, на что он надеется, — сказала Афина. — Когда Кратос будет прощен, кошмарные видения перестанут его терзать.

— А кто говорил о кошмарах? — спросил Зевс, искоса поглядев на дочь.

Богиня уставилась на отца. Ужасное предчувствие пронзило ее сердце и разлилось по членам.

— Но, отец, все эти десять лет он служил только ради того, чтобы покончить с наваждениями!

— И отомстить за смерть семьи, — подчеркнул Зевс. — Судя потому, как развиваются события, расплата близка.

— Месть — это еще не все! — настаивала богиня. — Что хорошего в прощении? Он не хочет очиститься от грехов, ему нужен нормальный ночной сон!

— Возможно, — ответил Зевс. — Но то, что ему нужно, и то, чего он достоин, — это не одно и то же.

— Отец, но нельзя же десять лет манить человека надеждой, а потом взять и отнять ее!

— Лично я ничем, как ты выражаешься, его не манил. А какие сделки заключала с ним ты, меня не касается. Но этот бой гораздо важнее, чем ты думаешь.

Афине оставалось только сидеть и смотреть.

Зевс приосанился, и все наносное веселье исчезло. Лицо его, словно само солнце, излучало царственное величие.

— Нет страшнее преступления, чем пролить родную кровь. Я сам ношу бремя этого злодеяния. Допустим, меня можно оправдать, ведь я желал защитить себя и всех вас, однако моя совесть навсегда запятнана. Кратос же был движим простой жаждой крови. И это не изменить.

— Он не ответственен за то, что совершил…

— Ты ошибаешься: что сделано, то сделано. Возможно, когда-нибудь он заслужит искупление и даже прощение. Но столь гнусное деяние никогда не будет забыто. Кратосу придется идти к миру в душе другой дорогой.

— Но, отец…

— Успокойся, дитя. Не волнуйся за своего спартанца. Я пригляжу за Кратосом вместо тебя. — И Зевс кивнул на волшебную чашу: — Смотри, а вдруг сейчас Арес убьет Кратоса? Тогда нам будет не о чем спорить.

— Думаешь, Арес победит?

— Пока что он, похоже, одерживает верх…

Кратос и Арес сцепились, рыча и царапаясь, словно два бешеных медведя. Спартанец все время держался как можно ближе к противнику, мешая тому орудовать мечом. Одной рукой он вцепился богу в правое запястье, а другой уперся ему в подбородок, отжимая назад голову. Огненная борода обжигала, но Кратос привык к такой боли за годы обладания клинками Хаоса.

Арес скрежетал зубами и сыпал проклятиями, а свободной рукой то и дело бил противника по почкам. Онемение в боку отозвалось слабостью в колене, но Кратос, как настоящий спартанец, который сражается тем, чем располагает, решил: пусть на ноге нельзя стоять, зато можно ею бить. За каждый удар кулаком по почкам бог расплачивался ударом колена в пах, и вскоре даже пламя волос и бороды не могло скрыть гримасы боли на его лице.

Отняв руку от подбородка, Кратос врезал локтем по виску; и без того слабеющий бог, потеряв равновесие, зашатался. Тогда спартанец нырнул влево и, не отпуская Аресова правого запястья, повалил его прямо на вооруженную мечом руку, а сам упал сверху, припечатывая бога к земле. Скала раскрошилась под кулаком Ареса — то же случилось с его костями.

Кратос уперся коленом в бок противнику, рывком отнял меч, вскочил и торжествующе замахал им в воздухе. Арес, покачиваясь, словно пьяный, и держась за сломанную руку, встал.

— Что теперь скажешь о своем чудовище? — осклабился Кратос.

Бог войны выпрямился, сломанная рука повисла плетью. Его хищная усмешка была почти что зеркальным отражением гримасы спартанца.

— Ты даже не представляешь, что такое настоящее чудовище, мой маленький спартанец. Вот тебе урок.

С этими словами Арес сгорбился, его лицо потемнело от напряжения, и одетая в непробиваемую броню спина покрылась длинными членистыми отростками. Защищенные черным металлом, они извивались, словно ноги гигантского скорпиона, сверкая лезвиями на концах, превосходившими по длине колонны Парфенона.

— До второго урока ты не доживешь.

И, гремя конечностями, где каждое лезвие жаждало крови спартанца, Арес, подобно пауку-убийце, набросился на своего врага.

Кратос попятился. Такого противника он не видел даже в кошмарах. Арес продолжал его теснить, беспорядочно нанося нескончаемые колющие удары, противостоять которым спартанец не мог. Яростно отбиваясь, он отступал, несколько раз попадал мечом то по одной, то по другой конечности, но расколоть загадочные доспехи бога было невозможно. И тут Кратос заметил, что доспехи эти покрывают не все тело Ареса…

Когда бог войны снова атаковал, спартанец сделал резкий выпад и вонзил раскаленный докрасна меч ему в бедро с внутренней стороны. Для человека такой удар оказался бы смертельным — с перерезанной артерией он бы истек кровью в считаные секунды. А у Ареса из раны медленно вытекла клейкая черная жидкость, и единственным результатом стараний Кратоса было то, что бог был вынужден опереться на несколько смертоносных конечностей. Если поначалу они служили ему вместо правой руки, то теперь — вместо ног.

Снова и снова Арес набрасывался на спартанца. Тот отступал кругами, отчаянно выискивая брешь в завораживающем танце ножей, чтобы нанести противнику удар в уязвимое место. Без клинков Хаоса, которые питали его жизненной энергией, Кратос уставал быстрее, из открытых ран на каменные плиты двора струилась кровь.

В какой-то момент спартанец подумал, что терпит поражение. Но перед его мысленным взором встали лица жены и дочери, и сердце наполнилось неведомой дотоле яростью. Когда Арес снова напал, Кратос отбил одно из лезвий с такой силой, что оно ударилось о соседнюю конечность — и проломило панцирь. Спартанец уставился на обсидианового цвета сукровицу, которая сочилась из трещины. Может, это и есть ключ к победе?

Арес отпрянул, на миг утратив уверенность, но потом снова бросился в атаку.

«Пора с этим покончить», — подумал Кратос.

Он слегка согнул колени, изобразил дрожь и сделал несколько шагов назад, скребя опущенным мечом по плитам пола, а потом и вовсе выронил. Арес, видя, что враг совсем ослаб, высоко прыгнул, чтобы пронзить его сразу двумя ногами-лезвиями.

Но стоило богу войны оторваться от земли, и слабости Кратоса как не бывало. Спартанец прыгнул ему навстречу, схватился за конечность, с неимоверным усилием согнул ее и, пробив броню, вогнал острие Аресу в грудь. Бог замер, и оба упали на землю. Чтобы лезвие прошло насквозь, Кратос навалился на противника всем своим весом.

Взревев не столько от боли, сколько от негодования, Арес сбросил врага с себя и вскочил на ноги. Непонимающий взгляд, которым он уставился на торчавший из груди огромный клинок, был Кратосу очень хорошо знаком — именно так смотрел он сам на колонну, пущенную в него Аресом.

Бог войны упал на колени. Спартанец встал и подобрал его меч.

— Кратос… — В глазах Ареса были только страх и мольба. — Кратос… Помни, это я спас тебя, когда ты больше всего нуждался!..

Кратос занес меч над головой.

— В ту ночь… Кратос, пожалуйста… В ту ночь я всего лишь хотел сделать из тебя великого воина!

Меч пронзил грудь своего владельца.

Хромая, спартанец отошел. Тело убитого бога замерцало мириадами искр, которые стали подниматься вихрем. Потом ослепительная вспышка с оглушительным грохотом разорвала небо, и от Ареса не осталось ничего.

Побитый, истекающий кровью, Кратос снова уменьшился до человеческих размеров. Он благоговейно посмотрел на огромный меч, с которым еще совсем недавно так умело управлялся. Теперь же он был ростом вполовину самого узкого места клинка.

Кратос поковылял мимо разрушенных стен внутрь храма, где стояла статуя его покровительницы.

— Афина, — произнес он, — твой город спасен. Арес мертв. Моя миссия выполнена, теперь дело за тобой. — Он посмотрел в неживые мраморные глаза богини. — Сотри навсегда из моей памяти эти кошмары.

Мрамор окутался божественным мерцанием, глаза Афины зажглись, губы зашевелились.

— Ты хорошо справился, Кратос, — сказала статуя. — Хотя мы скорбим о смерти нашего брата, боги перед тобой в долгу.

Кратос немного выпрямился, почувствовав, как по спине пробежал нехороший холодок.

— Мы обещали, что твои грехи будут прощены. Так тому и быть. Но мы никогда не обещали избавить тебя от кошмаров. Ни человеку, ни богу не дано забыть те ужасные деяния, которые ты совершил.

— Но, Афина, ты не можешь так поступить со мной! Я сделал все, чего ты требовала! Ты не можешь!

— Прощай, Кратос. Твоя служба богам подошла к концу. Вступай в новую жизнь и помни, что заслужил благодарность Олимпа!

Мерцание исчезло. Кратос долго-долго стоял один в разрушенном храме над развалинами города.

Потом побрел прочь.

Эпилог

Словно статуя из травертина, стоит он у самого края безымянной скалы. Жизнь утратила краски: он не видит алых татуировок на своем теле. Не чувствует и боли во вспоротых цепями запястьях. Его глаза черны, как штормовые воды гремящего внизу Эгейского моря, а лицо белее морской пены, что кипит среди острых камней.

Прах, отчаяние и колючий зимний дождь — вот благодарность богов за десять лет службы. Смерть близка; в холоде и одиночестве суждено ему встретить свой конец. Но сейчас хочется лишь одного: забыть.

Его называли Спартанским Призраком, Кулаком Ареса и любимцем Афины. Воином. Убийцей. Чудовищем. Все эти прозвища и справедливы, и нет. Все это о нем и не о нем одновременно. Его имя Кратос, и он знает, каковы настоящие чудовища.

На его руках навсегда остались мозоли не только от меча и спартанского копья, но и от клинков Хаоса, от трезубца Посейдона и даже от легендарной молнии самого Зевса. Теперь эти руки, которые отняли больше жизней, чем сделал вздохов их хозяин, безвольно повисли, горы некогда рельефных мускулов обмякли. Теперь эти руки безоружны, они больше никогда не сожмутся в кулаки, и единственное, что еще способны ощутить пальцы, — это кровь вперемешку с гноем, которая медленно сочится из разодранных запястий.

Руки Кратоса — настоящий символ его службы богам. Жестокий ветер треплет почерневшие лоскуты плоти, а на костях навсегда остались рубцы от цепей, соединявших его в одно целое с клинками Хаоса. Цепей больше нет — сорваны тем же богом, который однажды заключил Кратоса в эти оковы, превратив его в орудие олимпийцев.

Но служба закончена. Кандалы исчезли вместе с клинками. Исчезло все. То, что не отняла у Кратоса судьба, он отринул сам. Ни друзей — его боится и ненавидит весь мир, и ни одна живая душа не взглянет с любовью или хотя бы с привязанностью. Ни врагов — он убил всех до единого. Ни семьи — даже сейчас мысли о ней запрятаны в самый темный уголок его разума.

А как же боги, последнее прибежище потерянных душ?

Боги превратили его жизнь в посмешище, вылепили из него человека, быть которым долее он не в силах. Но сейчас, когда конец уже близок, даже ярость в нем утихла.

— Олимпийцы отреклись от меня.

Кратос подходит к самому обрыву, гравий из-под сандалий с шуршанием катится вниз. Между ним и острыми прибрежными скалами Эгейского моря лишь призрачная сеть грязных облаков, кружащих двумя стадиями ниже.

Сеть? Он качает головой: скорей уж саван.

Он сделал больше, чем мог бы сделать любой смертный. Он совершал подвиги, которые не под силу самим богам. Но ничто не изымет из памяти давнюю боль — от нее не скрыться. Страдание тела и помрачение ума, принесенные ею, стали ему единственными спутниками.

— Кончено, никакой надежды.

В этом мире ее не осталось, однако в пределах грозного царства Аида течет река Лета. Говорят, один глоток ее темной воды стирает память о прожитом, обрекает дух на вечные скитания без имени, без дома… без прошлого.

Мечта о забвении толкает Кратоса на последний, роковой шаг, он падает, разрывая собой облака. Прибрежные скалы вмиг вырастают и обретают четкость, словно взмывая навстречу, чтобы разбить вдребезги его жизнь.

Удар — и все, чем он был, что сделал и что сделали с ним, — все исчезает в одной сокрушительной вспышке мрака.

Но даже в смерти его ждет разочарование.

Он не замечает рядом с собой легкого силуэта на фоне темных волн Эгейского моря, не чувствует рук, поднимающих его из воды. Он не знает, что его несут туда, куда никогда не ступит нога смертного.

Открыв глаза, Кратос видит перед собой крепостной вал из облаков, а на нем — величественные золотые ворота, украшенные жемчугом. Рядом стоит женщина божественной красоты, облаченная в сверкающие доспехи. В руке у нее щит с головой Медузы. Он никогда не видел ее раньше, но знал долгие годы. И ее невозможно спутать с кем-то другим.

— Афина!

Она обращает к нему свой безупречный лик, и от спокойного величия в ее взгляде у него захватывает дух.

— Сегодня ты не умрешь, мой спартанец, — произносит она голосом, в котором слышатся звуки военных труб и барабанов. — Боги не могут позволить, чтобы человек, который совершил такой подвиг, наложил на себя руки.

Онемевший от горькой несправедливости и необъяснимой благодати, Кратос способен лишь смотреть на нее.

— Здесь тебя ждет работа, и ее гораздо больше, чем ты можешь себе представить. — Афина поднимает руку, и огромные ворота распахиваются, открывая путь к лестнице, ведущей на облака. — Сегодня ты не только спас свою жизнь и отомстил. Зевс счел тебя достойным, и ты примешь его волю. На Олимпе теперь пустует один трон, мой Кратос, и у меня есть для тебя последнее задание. Поднимись по этой лестнице, она ведет к пустому трону. К твоему трону.

— Я не понимаю… — с трудом шевелит он онемевшими губами.

— Возможно, ты никогда не поймешь. Скажу лишь одно: ты не можешь совершить самоубийство и запятнать Олимп своей кровью. Поэтому ты здесь. С нами. Навсегда. Такова воля Зевса.

Кратос поднимается по длинной-длинной лестнице. Теперь он видит наверху искрящийся трон из черного блестящего металла, достойный бога, которым он должен стать.

Каждый шаг приносит ему картины и звуки сражений со всего мира, из всех времен, ибо время и пространство у богов иные. На миг — или на тысячелетие — им овладевает пугающая мысль, что это кошмары, вернувшиеся, чтобы терзать его разум. Но Кратос не узнает воинов, которых видит. Они закованы в металлические доспехи; они маршируют фалангами. Позади пехотинцев с мечами, копьями и луками следуют кавалерия и колесницы.

— Перейти Рубикон, — командует предводитель на незнакомом языке, но Кратос его понимает.

На следующей ступени он снова чувствует изумление. Мимо мчатся люди азиатской внешности, в непривычных глазу доспехах, выкрикивая «За сегуна!» на языке, которого он не узнает, но опять же понимает. Это битва при Сэкигахара. Спартанец слышит ничего не значащие для него названия, и если внешний вид и оружие этих людей ему незнакомы, то устроенное ими кровопролитие знакомо слишком хорошо.

Следующая ступень — и он невольно приседает, когда над головой проносится огромная птица с металлическими крыльями и вращающимся колесом спереди. Судетская область. Сильный взрыв заставляет Кратоса содрогнуться, и он видит уже не птицу, а летающую машину, «штуку» — еще одно странное, но почему-то понятное слово, — которая выходит из пике и с ревом взмывает в грязно-серое небо.

Поднявшись чуть выше, Кратос вынужден сощуриться от яркой вспышки и прикрыть глаза рукой, но что-то подсказывает ему, что этот свет не может ему навредить. Ничто не может ему навредить. Свет исходит из огромного облака, которое, клубясь над горящим городом, становится похожим на ярко-белый гриб, размером больше, чем Афины.

Кратос бросает взгляд в другую сторону и видит лесистые холмы и реки, красные от крови. Энтиетем? Что это за язык?

Что ни шаг — новые люди, новые места. Ватерлоо. Азенкур. Хайберский проход. Галлиполи. Лянч-жоу. Ронсеваль. Сталинград и высадка в Нормандии. Повсюду бурлит хаос войны, бесконечная череда удивительных побед и чудовищных поражений.

Дойдя до трона, Кратос на минуту останавливается, чтобы посмотреть туда, откуда пришел. Перед ним расстилается вся Греция, Средиземное море, Африка, Европа, Азия и далекие земли в дальнем конце света. Где бы ни вспыхнула битва, где бы ни разгорелась война, это его царство. И больше всего его будут занимать сражения, которые разорвут на куски весь мир. И даже Олимп войдет в его вотчину, если он того пожелает.

Кратос, спартанец, опускается на трон, и над его бровями распускаются темные узоры. Им нужен бог войны? Что ж, он покажет им такую войну, прелести которой не снились им даже в самых ужасных кошмарах.

Кратос, бог войны, обозревает с Олимпа свое царство, и в нем кипит гнев.

Мэтью Стовер, Роберт Вардеман

«Бог войны»

Посвящается Скотту и Джен

Роберт Вардеман

Благодарности

Над этой книгой трудились многие, причем они не пожалели времени и сил. Уильям Вейсбаум из «Сони» помогал решать самые сложные задачи, связанные с сюжетопостроением, и вообще умело руководил нашей работой. Острый глаз Марианны Кравчик, ее близкое знакомство с игрой заслуживают высшей похвалы. Спасибо Трише Пастернак, редактору, которому нет равных, и Ворону Ван Хельсингу за помощь посредством YouTube. И наконец, хочу выразить искреннюю признательность литагенту Говарду Морхайму и моему верному соавтору Мэтью Стоверу — за предоставленный шанс поучаствовать в столь значительном проекте.

Роберт Вардеман

Пролог

Словно статуя из травертина, стоит он у самого края безымянной скалы. Жизнь утратила краски: он не видит алых татуировок на своем теле. Не чувствует и боли во вспоротых цепями запястьях. Его глаза черны, как штормовые воды гремящего внизу Эгейского моря, а лицо белее морской пены, что кипит среди острых камней.

Прах, отчаяние и колючий зимний дождь — вот благодарность богов за десять лет службы. Смерть близка; в холоде и одиночестве суждено ему встретить свой конец. Но сейчас хочется лишь одного: забыть.

Его называли Спартанским Призраком, Кулаком Ареса и любимцем Афины. Воином. Убийцей. Чудовищем. Все эти прозвища и справедливы, и нет. Все это о нем и не о нем одновременно. Его имя Кратос, и он знает, каковы настоящие чудовища.

На его руках навсегда остались мозоли не только от меча и спартанского копья, но и от клинков Хаоса, от трезубца Посейдона и даже от легендарной молнии самого Зевса. Теперь эти руки, которые отняли больше жизней, чем сделал вздохов их хозяин, безвольно повисли, горы некогда рельефных мускулов обмякли. Теперь эти руки безоружны, они больше никогда не сожмутся в кулаки, и единственное, что еще способны ощутить пальцы, — это кровь вперемешку с гноем, которая медленно сочится из разодранных запястий.

Руки Кратоса — настоящий символ его службы богам. Жестокий ветер треплет почерневшие лоскуты плоти, а на костях навсегда остались рубцы от цепей, соединявших его в одно целое с клинками Хаоса. Цепей больше нет — сорваны тем же богом, который однажды заключил Кратоса в эти оковы, превратив его в орудие олимпийцев.

Но служба закончена. Кандалы исчезли вместе с клинками. Исчезло все. То, что не отняла у Кратоса судьба, он отринул сам. Ни друзей — его боится и ненавидит весь мир, и ни одна живая душа не взглянет с любовью или хотя бы с привязанностью. Ни врагов — он убил всех до единого. Ни семьи — даже сейчас мысли о ней запрятаны в самый темный уголок его разума.

А как же боги, последнее прибежище потерянных душ?

Боги превратили его жизнь в посмешище, вылепили из него человека, быть которым долее он не в силах. Но сейчас, когда конец уже близок, даже ярость в нем утихла.

— Олимпийцы отреклись от меня.

Кратос подходит к самому обрыву, гравий из-под сандалий с шуршанием катится вниз. Между ним и острыми прибрежными скалами Эгейского моря лишь призрачная сеть грязных облаков, кружащих двумя стадиями ниже.

Сеть? Он качает головой: скорей уж саван.

Он сделал больше, чем мог бы сделать любой смертный. Он совершал подвиги, которые не под силу самим богам. Но ничто не изымет из памяти давнюю боль — от нее не скрыться. Страдание тела и помрачение ума, принесенные ею, стали ему единственными спутниками.

— Кончено, никакой надежды.

В этом мире ее не осталось, однако в пределах грозного царства Аид течет река Лета. Говорят, один глоток ее темной воды стирает память о прожитом, обрекает дух на вечные скитания без имени, без дома… без прошлого.

Мечта о забвении толкает Кратоса на последний, роковой шаг, он падает, разрывая собой облака. Прибрежные скалы вмиг вырастают и обретают четкость, словно взмывая навстречу, чтобы разбить вдребезги его жизнь.

Удар — и все, чем он был, что сделал и что сделали с ним, — все исчезает в одной сокрушительной вспышке мрака.

Перед зеркалом из полированной бронзы в полном боевом облачении стояла богиня Афина. Внимательно наблюдая за собственным отражением, она вложила в лук стрелу и медленно натянула тетиву, затем чуть приподняла правый локоть — малейшее искажение угла, и стрела пролетит мимо цели. Как и подобает богине-воительнице, Афина стремилась к совершенству во всем. Она натянула лук еще туже, чувствуя приятное напряжение в мышцах. Это обостряло чувства, открывало ей не только самое себя, но и все, что происходило вокруг. Полуоборот, контрольный взгляд в зеркало, небольшая корректировка позы — и Афина прицелилась в середину широкого гобелена на дальней стене, изображавшего падение Трои. Выскользнув из пальцев, стрела с безукоризненной точностью поразила вытканную фигуру Париса.

«Тоже мне герой!» — подумалось Афине.

Хорошо, что она выбрала не его. Риск был слишком велик, ведь, когда ее брат Арес вышел из повиновения, судьба Олимпа повисла на волоске. Интересно, а Кратос испытывал эти внезапные сомнения прямо перед тем, как стрела вырывалась из его лука? Колебался ли он? Афину вдруг охватила тревога: а ну как все интриги впустую и он только делал вид, что больше не служит Аресу?

Легкое дуновение заставило богиню обернуться. Золотой лук вновь застонал от натуги. Но затем Афина медленно опустила оружие.

На ее ложе, прямо на пурпурном покрывале, без тени стыда развалился полуобнаженный юноша удивительной красоты. Он шаловливо улыбался, нисколько не боясь стрелы, еще секунду назад направленной ему прямо в лоб.

— Я тоже рад тебя видеть, — произнес красавец. — Празднуешь победу? А знаешь, как сделать ее незабываемой? Сбросить оковы этой твоей вечной девственности. Ну что за мрачный взгляд, не будь такой неприступной! Давай исследуем новую территорию, забыв об условностях. Я по части исследований мастер, так что смогу открыть перед тобой неведомые доселе горизонты.

— Гермес, — сквозь зубы проговорила Афина, — разве я не запрещала тебе шпионить за мной в моих собственных покоях?

— Уверен, так оно и было, — лениво согласился посланник богов, елозя голой спиной по кровати и жмурясь от удовольствия. — Мм, хорошо! Как же чесалась спина, совсем замучился. Вообще-то, дражайшая сестрица, мне досаждает еще кое-что, и только ты способна помочь, что будет весьма справедливо, поскольку причина моих мучений именно ты.

— Неужели? — На мраморном лице Афины не дрогнул ни один мускул. — Может, почесать тебя мечом? — И с этими словами лук в ее руке превратился в жуткий зазубренный клинок.

Гермес откинулся на подушки, заложив руки за голову.

— Ну почему я вечно заглядываюсь на запретное! — с чувством воскликнул он, устремив взор в олимпийское небо, и вздохнул. — Такой жестокий удел должен быть уготован лишь смертным.

Многовековой опыт предостерег Афину: Гермес, влюбленный в себя до опьянения, может кокетничать бесконечно, если не перевести разговор на другую тему. Кончиком меча она указала на его сандалии.

— Ты надел крылатые. Стало быть, это официальный визит?

— Официальный? О нет, конечно! Зевс сейчас ничем не занят, — ответил юный бог и, хитро улыбнувшись, добавил: — Но я не сказал бы «никем». Без сомнения, у него в гостях какая-нибудь очередная смертная. Впрочем, одним паркам известно наверняка. В самом деле, никогда не понимал, что он находит в этих человеческих женщинах, когда любой нормальный бог пожертвует самой дорогой частью тела, а то и двумя ради шанса коснуться пояса Геры.

— Ты хотел что-то сообщить, — напомнила Афина. — Ведь ради этого ты вторгся в мои покои?

— Ах да, вот оно. — Гермес достал свой кадуцей и помахал им в воздухе. — Видишь? У меня есть волшебная палочка! Честное слово!

— Твоя красота способна очаровать. Но твое поведение не дает ей такого шанса.

— О, ты, наверное, шутишь? Да? Я спрашиваю, обожаемая дева-воительница, потому что не ведаю другого способа распознавать твои остроты.

— В таком случае позволь ответить вопросом на вопрос: так ли важно твое сообщение, что мне стоит оставить тебя в живых, хотя ты мне до смерти надоел?

— Да брось! Отец запретил распри между богами… — Юноша запнулся под ледяным взглядом серых глаз Афины. — Моя дорогая сестра, ты же знаешь, я совершенно безобиден!

— Именно это я все время твержу себе. Но чаша моего терпения, кажется, уже переполнилась.

— Я всего лишь хотел позабавиться. Слегка подшутить над любимой сестренкой. Подбодрить тебя, понимаешь? Пожалуйста, не делай этого… ну, ты знаешь, о чем я.

— Знаю. И тебе забывать не следует.

Взор Афины скользнул мимо Гермеса к туалетному столику, где лежал золотой браслет, усыпанный драгоценными камнями. Одна из многих безделушек, жертвенное подношение от какого-то честолюбивого мастера из города, носящего ее имя. Неплохая работа для человека. Наверное, стоило бы даже ответить на его молитвы, вот только Афина не удосужилась запомнить, как его звали. Из-за хлопот с Аресом она совсем забыла о своих смертных почитателях, которые, даже умирая, так уповают на нее. Пора все исправить и восстановить не только разрушенные здания.

— Ах да, и прости за то, что шпионил. Из всех олимпийских богинь ты воистину самая прекрасная. Когда держала натянутый лук, ты была так изящна! Нет, ты была просто совершенна. Это надо было видеть! Любой враг содрогнулся бы, а союзник собрал бы последние силы во имя тебя! — Гермес, встав с ложа, потянулся, чтобы продемонстрировать гибкую юношескую фигуру. — Но согласись, из всех богов самый красивый, конечно, я.

— Будь ты красив хотя бы вполовину от того, что мнишь о себе, ты бы и правда затмил солнце.

— Вот видишь, никто не может со мной сравниться!

— Слышал бы тебя Аполлон.

— Да, он довольно миловиден, — надменно вскинул голову Гермес, — но такой зануда!

— Лучше бы следующая твоя реплика имела отношение к новости, которую ты принес, — заметила Афина, наклонившись к брату и приставив к его груди меч. — Не зли меня, а иначе… Надеюсь, ты уже догадываешься о последствиях.

Посланник богов взглянул на клинок, упиравшийся ему между ребер, потом в немигающие серые глаза богини-воительницы, выпрямился, с подчеркнутым достоинством поправил хламиду и звонко проговорил:

— Речь идет о твоем любимчике.

— О Кратосе? — нахмурилась Афина. Зевс обещал ей самолично приглядывать за спартанцем, а когда придет время — за его памятником. — Что с ним?

— Вообще-то я думал, ты знаешь, принимая во внимание, сколько он для тебя сделал и как ты иногда о нем печешься…

— Гермес!

— Сейчас-сейчас! — Бог слегка вздрогнул. — Вот свидетельство.

Он взмахнул кадуцеем, и в воздухе между ними появилось изображение: необычайно высокая гора, на ее вершине — совершенно отвесный утес, нависший над неспокойными водами Эгейского моря; на краю утеса стоит Кратос и, кажется, что-то говорит, хотя вокруг никого.

— Твой любимец выбрал опасную тропу для прогулок. Она приведет в Аид.

Афина почувствовала, что бледнеет.

— Он хочет лишить себя жизни?

— Похоже на то.

— Он не посмеет!

Непокорный смертный! И куда только смотрит Зевс? Уж точно не на Кратоса. «А может, — вдруг подумалось ей, — отец сказал лишь, что будет поглядывать на спартанца время от времени, а вовсе не приглядывать за ним? Это полностью меняет дело».

Пока Афина рассуждала, как такое могло случиться, Кратос подался вперед, занес ногу над пропастью… и упал. Просто упал. Ни борьбы, ни крика. Ни мольбы о помощи. Он летел головой вниз прямо на камни, навстречу гибели, а его лицо выражало полное спокойствие.

— Разве ты не предвидела этого? — усмехнулся Гермес. — Ну и какая же из тебя богиня-прорицательница?

Афина перевела недобрый взгляд на юношу, и тот поспешил замаскировать усмешку приступом кашля.

— В следующий раз, — ответила она зловеще, — я расскажу, каким вижу твое будущее.

— Я… просто хотел подразнить тебя. — Гермес нервно сглотнул. — Всего лишь подразнить…

— Только поэтому я тебя не трогаю. До поры.

Меч Афины рассек воздух прямо перед носом юного бога, но тот, к его чести, не отпрянул.

Мгновение спустя он стоял уже один и изумленно глядел вслед сестре, которая поспешила из покоев.

Быстрее мысли Афина спустилась с Олимпа к испещренным дождями скалам как раз в тот момент, когда Кратос провалился в рваную пелену облаков.

Посланник богов был прав — ей и в голову не приходило, что спартанец способен покончить с собой. Как она могла быть столь слепа? Как мог Зевс допустить подобное? И что еще важнее: как мог Кратос оказаться таким непокорным?

«Кладбище кораблей!» — осенило Афину.

Вот где на самом деле началось, по всей видимости, падение Кратоса. На кладбище кораблей в Эгейском море…

Глава первая

Корабль стонал и переваливался с борта на борт, задрав нос навстречу свирепому зимнему ветру, как будто здесь, в самом глубоком месте Эгейского моря, его угораздило налететь на мель. По-звериному зарычав сквозь стиснутые зубы, Кратос схватился обеими руками за статую Афины на ростре своего разбитого судна. Вверху шторм так трепал единственный уцелевший прямой парус, что тот оглушительно хлопал, и это походило на удары грома. Над мачтой кружила огромная стая мерзкого вида существ, тощих, напоминавших уродливых женщин с перепончатыми крыльями. Жадные до человеческой крови, они то и дело камнем падали на очередную жертву.

— Гарпии, — проворчал Кратос.

Он ненавидел гарпий.

Пара крылатых чудовищ, перекрикивая вой ветра, устремилась к парусу и принялась рвать его окровавленными когтями. Полотно затрещало в последний раз, его обрывки разлетелись над палубой в разные стороны, будто норовили сбить замешкавшихся гарпий. Одна и впрямь попала под удар и исчезла в штормовых брызгах, другой удалось жуткими когтями вцепиться в волосы замешкавшемуся гребцу. Несчастный кричал и корчился, но тварь без труда унесла его в небо, вонзила зубы в горло и принялась пить кровь, хлынувшую фонтаном из раны.

Заметив Кратоса, гарпия вскричала в неизбывной ярости, оторвала моряку голову и швырнула ее в спартанца, но тот отбил зловещий снаряд небрежным взмахом кисти. Тогда следом был брошен обезглавленный труп, да с такой силой, что мог бы убить обычного человека.

Но в этом воине не было ничего обычного.

Кратос увернулся и схватил мертвого моряка за веревочный пояс. От резкого рывка тот лопнул, тело свалилось за борт и исчезло в пенной морской воде. Тогда гарпия, выпустив когти, ринулась, подобно ястребу, на своего врага, чтобы вырвать ему глаза.

Спартанец инстинктивно закинул руки за голову и нащупал клинки Хаоса, которые носил на спине. Его любимое оружие, пара огромных, причудливо изогнутых и необычайно острых мечей, было выковано богом-кузнецом Гефестом в печах самого Аида. Цепи, тянувшиеся от рукоятей, обвивались вокруг запястий Кратоса и исчезали в его плоти, надежно прикованные к костям предплечий.

Оценив траекторию гарпии, Кратос в последний момент решил обойтись без клинков — противник не стоил такой чести. Он щелкнул веревкой на манер хлыста и накинул ее твари на шею, а сам спрыгнул на палубу, отчего гарпию рвануло книзу. Притянув ее к самому настилу, Кратос наступил ногой на один конец веревки, а другой дернул вверх — вполсилы. Этого оказалось достаточно: голова гарпии отделилась от туловища и взмыла в воздух.

Спартанец поймал ее и окинул грозным взглядом стаю, с криками кружившую над ним.

— Только суньтесь еще! Вот что вас ждет! — заревел он, потрясая добычей, и в подтверждение своих слов швырнул ее с невероятной силой и роковой точностью в ближайшую гарпию.

Снаряд угодил ей прямо в лицо, резко оборвав пронзительный крик. Тварь закувыркалась и подняла тучу брызг в трех локтях от весел левого борта.

Кратос был зол. Убивать эту мерзость даже неинтересно — совсем никакого риска.

Он помрачнел еще больше, когда в сумятице бури на мгновение показался преследуемый купец. Ветер надувал оба уцелевших паруса, и судно уносилось все дальше. Вскоре Кратос понял, почему так отстает его собственный корабль. До смерти напуганные появлением гарпий, гребцы либо забились под банки, либо заслонились от тварей частоколом весел. Издав нечленораздельное рычание, он схватил за шиворот ближайшего и поднял в воздух. Трусов Кратос ненавидел даже больше, чем гарпий.

— Единственное чудовище, которого ты должен бояться, — это я! — проревел он и легким, резким поворотом запястья отправил малодушного за борт. — А теперь — за работу!

Все, кто остался в живых, поспешили налечь на весла с утроенным рвением.

— Ты тоже! — Кратос пригрозил массивным кулаком рулевому. — Если мне самому придется встать к рулю, я скормлю тебя гарпиям! Видишь вон тот корабль? — заревел он так, что моряк съежился. — Видишь?!

— Семь стадий вправо по курсу, — отрапортовал тот. — Но у него паруса в целости! Нам не догнать!

— Догоним.

Хозяин торгового судна, которое Кратос преследовал уже несколько дней, был умелым, опытным моряком. Но хотя за это время он испробовал уже все известные и неизвестные спартанцу уловки, легкая галера Кратоса неотвратимо загоняла купца туда, где не выживало ни одно судно: на кладбище кораблей.

Кратос знал, что его добыча вот-вот должна изменить курс — войти в проклятый узкий пролив не решился бы ни один здравомыслящий мореплаватель.

Впереди, словно зазубренные скалы, виднелись остовы разбитых кораблей, по несчастью ли, по ошибке ли оказавшихся в этом гиблом месте. Никто не знал, сколько их: сотни, а может быть, и тысячи погибших судов покачивались среди непредсказуемых разнонаправленных течений и терлись со скрипом друг о друга до тех пор, пока не рассыпались на множество обломков или не уходили под воду. Но не это было самым опасным. На дне скопилось такое количество жертв кораблекрушений, что почти до самой поверхности Эгейского моря выросли рифы, готовые вспороть дно любому судну, которое забросит сюда судьба. Эти рифы не значились ни на одной карте, потому что не было такого корабля, которому бы посчастливилось выбраться с кладбища. Столь много моряков нашло здесь свою смерть, что от воды исходил отвратительный запах гнилого мяса.

Заметив, что купец свернул паруса и поднял весла, приготовившись к повороту, Кратос довольно кивнул: его расчет оказался верен. Будь они в любой другой части моря, исход погони наступил бы уже скоро. Но судно слишком близко подошло к кладбищу кораблей.

Стоило ему войти в поворот, как неожиданно возникшая из пучины гигантская голова с грохотом обрушилась на палубу. Мускулистой шеей монстр обвил мачту и попытался переломить ее.

Всякий раз, когда ветер стихал на миг, Кратос отчетливо слышал крики и звуки борьбы — команда торгового корабля тщилась перерубить шею гидры короткими мечами и пожарными топориками. Тем временем из воды поднялось еще несколько голов. Кратос приказал рулевому держать курс прямо на них. Мешкать было нельзя: моряки так увлеклись, сражаясь с монстром, что даже не замечали, как их относит к самым рифам.

Повсюду плавали изуродованные корабли; одних боги не сумели защитить, другие их чем-то прогневали. Галера приблизилась к одному такому остову — по всему, судно оказалось здесь совсем незадолго до Кратоса и его добычи. К мачте исполинским копьем было пригвождено с десяток человек. После нашествия гарпий большинство из них представляли собой окровавленные скелеты с висевшими на них лоскутами мяса, и только один моряк, ближний к мачте, был еще жив. Увидев Кратоса, он слабо забился и раскинул руки в немой мольбе.

Но Кратоса больше заинтересовало копье, оно означало, что где-то поблизости может находиться циклоп. Спартанец загородил собой зловещую картину от рулевого.

— Следи за курсом, — приказал он.

— Нам противостоит сам Арес, — сдавленным голосом ответил моряк. — Гарпии, гидра… Это ведь его чудовища, все до единого! Ты хочешь воспротивиться богу войны?

— На купце есть свежая вода. — Кратос врезал рулевому так, что тот повалился на палубу. — Мы должны забрать ее, прежде чем лохань пойдет ко дну. Иначе все подохнем, лакая из моря. Забудь про Ареса, думай лучше о Посейдоне, — добавил он, поставив моряка на ноги и толкнув к рулю. — А если Посейдон тебе не страшен, вспомни, что есть я.

Вода закончилась два дня назад. Язык у Кратоса распух, во рту засуха была пострашнее, чем в пустыне Потерянных Душ. Он с радостью бы заплатил за воду, но сделке не суждено было состояться, ибо хозяин торгового корабля, завидев вдалеке его галеру, счел самым благоразумным сбежать от греха подальше, будто за ним гнались все псы Аида. Кратос решил проучить купца за такое благоразумие.

Спартанец снял с заостренной бородки сгустки крови — человеческой или гарпиевой, он не знал и знать не хотел. Затем осмотрел себя — в пылу сражения можно получить смертельную рану и даже не заметить этого. Удостоверившись, что невредим, Кратос машинально провел рукой по красной татуировке, пересекавшей его лицо, проходившей по обритому черепу и спускавшейся вдоль хребта. Красный цвет сильно контрастировал с алебастровой бледностью кожи.

Кровь и смерть — таковы были вечные спутники Кратоса. Стоило хоть раз увидеть его в битве или даже просто услышать рассказ о его легендарных подвигах, как перепутать этого героя с другим человеком становилось невозможно.

Неожиданный толчок повалил Кратоса на рулевого. Корабль содрогнулся и протяжно застонал. Моряка отбросило на палубу. Схватившись за румпель, Кратос обнаружил, что тот ходит свободно.

— Руль! — воскликнул кормщик. — Нам срезало руль!

Кратос бросил ставший бесполезным румпель и заглянул за корму — галера попалась, как рыба на гарпун. Принадлежавший одному из брошенных кораблей бушприт толщиной с человека пронзил насквозь ее корпус и начисто снес руль.

— Правый борт! Полный назад! — взревел Кратос. — Левый борт! Гребите во имя своих никчемных жизней!

Со скрежетом, от которого сводило зубы, галера снялась с бушприта. Когда ее нос повернулся к торговому судну, Кратос приказал гребцам у правого борта работать изо всех сил.

— Отбивай ритм! Живо! — зарычал он, резко повернувшись к рулевому.

— Но ведь мы тонем!

— Живо! Первый же трусливый червяк, бросивший весла, сдохнет на месте! — пообещал Кратос гребцам.

Команда уставилась на своего предводителя, гадая, не лишили ли его боги рассудка.

— Ну же! Грести!

Хотя корма опускалась под воду все глубже, галера ринулась вперед. Купец был в какой-то стадии, потом в двухстах локтях, потом…

Гигантская волна, созданная коварным подводным течением, едва не перевернула галеру вверх дном. Но, едва начав выправляться, она налетела на сгнивший остов корабля и застряла теперь уже навсегда, и ей остался единственный путь — в пучину.

— За мной, если сумеете, — обратился Кратос к своей команде.

Если не сумеют, значит, спасения они не заслуживают.

Он перепрыгнул через планшир, мягко приземлился на покрытую илом обшивку и заскользил по ней, руками помогая себе удерживать равновесие. Внизу среди обломков дерева бурлило и пенилось море, брошенные суда с каждым набегом волны терлись друг о друга, словно огромные жернова. Падение в эти воды означало бы верную смерть.

Локтях в тридцати покачивался еще один корабль. Мачта была срублена; судя по облепившим дерево рачкам и гирляндам водорослей, он находился в плену кладбища уже многие годы. Впрочем, все, что еще держалось на плаву, было для Кратоса лучше, чем его собственная галера, которая в этот самый момент с оглушительным треском отдавалась во власть моря под аккомпанемент тех, кто не успел ее покинуть. Мгновение спустя вновь слышались только плеск волн и посвист слабеющего ветра.

Перескакивая с одного обломка на другой, Кратос быстро добрался до брошенного корабля, однако взобраться по его высоким и скользким бортам оказалось не под силу даже ему. Он помедлил, чтобы посмотреть, не следует ли за ним кто-нибудь из команды.

Не пойти ко дну вместе с галерой удалось лишь горстке людей, но и те не уцелели — голова гидры, вынырнувшая из глубин, свирепо щелкнув зубами, превратила их в кровавый фарш. В молчании наблюдал Кратос гибель злополучных мореходов.

Снова один. Но ему не привыкать.

Внезапно рангоутное дерево, на котором он балансировал, провернулось. Недолго думая, Кратос подпрыгнул и уцепился за якорную цепь. Приросшие к металлу ракушки больно поранили пальцы, но спартанец лишь зарычал и схватился еще крепче. Нащупав ногой выступ на обшивке, он стал осторожно подниматься по цепи и вскоре ступил на палубу.

Судно бросили много лет назад. Оставшийся от мачты пенек успел почернеть от влаги и ветра. Кратос снова взглянул туда, где еще недавно был его корабль, и не увидел ничего, кроме свинцовой зыби и пены, почти такой же пепельно-белой, как его кожа.

Первым предупреждением стало зловоние разлагающихся тел. Вторым — внезапно раскалившиеся докрасна цепи на его руках. Арес оказался жестоким умельцем. Кратос ненавидел даже мысль о нем, ненавидел за то, что Арес приковал к его запястьям клинки Хаоса.

Цепи жгли так, будто их только что вынули из огня, жар от самих мечей пек спину, однако Кратос не выхватил клинки даже теперь. Он обернулся и резко присел, расставив руки, готовый к схватке. Вонь стала нестерпимой, когда наконец показались те, от кого она исходила.

Это были воины Ареса — три полуразложившихся мертвеца из его легиона. У бога войны теперь остались только такие войска. Глаза легионеров горели ядовито-зеленым огнем, гниющая плоть лохмотьями висела на костях. Не издав ни звука, они набросились на спартанца.

Казалось бы, нежить, но сверхъестественной скорости их движений позавидовал бы любой живой. Один метнул Кратосу в голову копье, рассчитывая, что тот пригнется, в то время как другой попытался спутать ему ноги длинной цепью. Перехватив копье на лету обеими руками, спартанец выставил его навстречу пущенной цепи так, что та обвила древко, затем отбросил чужое оружие в сторону и вонзил руку в склизкие внутренности ближайшего противника. Нащупав бедренную кость, он сжал ее с нечеловеческой силой — послышался треск, и легионер упал. Даже не обернувшись, Кратос перешел в наступление.

Когда другой мертвец снова бросил цепь, Кратос поймал ее рукой. Чем-чем, а цепями Спартанского Призрака не удивишь. Миг спустя он обмотал вокруг шеи легионера собственную цепь, от клинка Хаоса. Рывок — и вражеская голова слетела с плеч. С последним легионером спартанец расправился, раскроив ему череп мощным ударом кулака.

Он огляделся в поисках новых жертв и никого не обнаружил. Но Кратос был не таков, чтобы поверить, будто все чудовища просто исчезли. Он решил не терять времени и пробраться, если получится, между разбитыми судами к торговому кораблю, до которого оставалось не более семидесяти локтей.

Вдруг его взгляд упал на деревянную фигуру, покачивавшуюся на волнах невдалеке.

— Афина!

Кратос поместил ее статую на нос своей галеры в память о тех деяниях, которые совершал ради богов последние десять лет. Он не знал, кого благодарить за помощь — то ли олимпийцев, посылавших его на бесконечные приключения, то ли саму судьбу. Да и какая разница — удача, неудача? Ведь у него есть клинки!

Статуя была примитивной — кое-как обтесанный чурбан, не более ценный, чем прочие обломки на кладбище кораблей. По крайней мере, Кратос думал так до сих пор. У него на глазах деревянная Афина, покачиваясь вверх и вниз, вдруг на три четверти высунулась из воды и наклонилась в направлении нескольких бревен, которые дрейфовали неподалеку, сцепившись друг с другом.

Громкий треск за спиной сообщил Кратосу о том, что не только статуе Афины удалось подняться из водной могилы. Он поспешно спрыгнул в море, едва успев ухватиться за конец одного из бревен, и начал подтягиваться, как вдруг что-то холодное и скользкое коснулось его ноги. Спартанец зарычал, принялся карабкаться с удвоенным рвением, обдирая живот о шершавое дерево, и только ступил на бревно, как рука мертвого легионера впилась в его лодыжку и сильно дернула.

Кратос рухнул животом на бревно, перегнулся через него, используя повисшего на ноге врага в качестве противовеса, и окунул руки в море. От раскаленных докрасна цепей вода нагрелась до кипения, легионер дико задергался, едва не сварившись, разжал хватку и исчез в пучине.

Спартанец снова вскарабкался на бревно. Меньше чем в двадцати локтях от него на волнах все еще покачивалась статуя Афины. Она снова вынырнула — на сей раз почти целиком — и с очевидной настойчивостью наклонилась к торговому судну, словно ее тянула туда какая-то сила.

Другой подсказки Кратосу не требовалось. В несколько прыжков, скользя и буксуя, размахивая руками в отчаянной попытке удержать равновесие, он по обломкам добрался до подтопленного, но относительно целого судна, на котором, должно быть, попытались укрыться от гидры некоторые моряки из экипажа купца. Доски, закрепленные на обшивке торгового корабля, образовывали нечто вроде перекидного моста между судами, и, добравшись до одного, Кратос мог с легкостью перелезть на другое. Но не успел, потому что внезапно перед ним разверзлась бездна.

Откуда-то из глубин, сверкая огненными глазами и саблевидными зубами, вырвалась огромная чешуйчатая голова. Челюсти могли бы превратить в груду щепок самый большой корабль Эгейского моря, заостренные уши трепетали, словно паруса на галере, а из ноздрей валил удушливый холодный дым. Забыв о кораблях у себя за спиной, гидра уставилась горящими зрачками на Кратоса. Затем изогнула мощную шею, наклонилась над Спартанским Призраком и испустила рев, назвать который оглушительным было бы несказанным преуменьшением. От убийственного громоподобного звука Кратос упал на колени. Но лишь на миг.

В следующее мгновение он уже снова стоял на ногах, радуясь, что наконец-то отыскался достойный противник. Гарпий на сегодня довольно — следующей умрет гидра. Зловеще улыбаясь, Кратос потянулся за клинками Хаоса.

Глава вторая

— Зевс, мой господин… — начала Афина, подняв глаза на своего небесного отца. Царь богов восседал на обширном алебастровом троне величественно и непринужденно, с полным осознанием собственной власти. — Зевс, возлюбленный отец мой, — поправилась она, стремясь столь деликатным образом напомнить, что всегда была его любимой дочерью, — неважно, что думает Арес обо мне. Но он сознательно нацелился на моего смертного любимца, а ведь ты запретил подобного рода поведение еще при Трое.

— И даже тогда Арес не воспринял этот указ всерьез. Кстати, ты тоже, насколько мне помнится.

Но отвлечь Афину было не так-то просто.

— Неужели ты позволишь богу кровопролития открыто не повиноваться твоей воле?

— Моей воле? — Смех Зевса эхом прокатился по приемному залу и отразился во всех уголках Олимпа. — Я считаю, ты слишком уж печешься о своем смертном. Как его имя? Ах да, Кратос. Может быть, ты просто начала испытывать к нему… склонность? К человеку?

— Я внимательна к мольбам своих почитателей, и Кратос не исключение, — отозвалась Афина, которая и на сей раз не заглотила наживку.

— Однако он тебя заботит больше, чем остальные. Вижу это по твоим глазам.

— Он… забавный. Вот и все.

— Да, я и сам с удовольствием наблюдал за его подвигами, особенно когда он еще был орудием Ареса и завоевал всю Грецию. О нем слагали легенды. И надо же было ему взять и перечеркнуть всю свою славу одним проступком в твоем маленьком деревенском храме…

— Разве обязательно вспоминать подробности этого единственного в своем роде случая, отец?

— И я не раз подумывал о том, чтобы самолично остановить его, — задумчиво продолжал Зевс, поглаживая длинную бороду из сплетенных облаков и глядя куда-то вдаль. — Но… — его раскатистый бас на миг замер, — каждый раз казалось, что еще не время.

— Отец, он не из тех, кому нужно остановиться. И тебе это известно.

Будучи любимой дочерью, Афина позволяла себе в разговорах с Зевсом некоторую непочтительность, за что любой другой бог немедленно был бы изгнан с Олимпа на землю, где ему пришлось бы век-два уворачиваться от молний Громовержца. Но даже любимица не могла испытывать терпение небесного отца вечно.

Едва заметная гримаса недовольства омрачила чело Зевса и придала серо-багровый оттенок облакам в его бороде и волосах. Над Олимпом грянул отдаленный гром.

— Не пытайся читать нотации старшим, дитя.

Взор Афины был по-прежнему спокоен, лишь слегка дрогнули ресницы.

— Неужто ты сломаешь куклу за то, что тебе не по нраву ее танец?

— Это зависит от куклы, — ответил бог. В уголках его рта притаилась нежная улыбка, и Афина поняла, что угроза миновала. — И от кукловода, конечно же.

— Разве Кратос в моих руках не был всегда приятным увеселением? — спросила она, почувствовав себя увереннее. От скуки небожители страдают больше, чем человеческий род от чумы. — Разве его битвы не развлекают тебя более?

— Он великолепен, дочь моя. Воистину.

— Тогда почему ты позволяешь моему брату Аресу так мучить его? Ты же знаешь, что Арес желает ему смерти.

— Да, да, — кивнул Зевс. — Но ему никак не удается выполнить свое желание. Отрадно видеть, что Кратос показал себя… крепким малым.

— С клинками Хаоса он еще сильнее, чем был от природы. И все-таки, неужели тебе не кажется, что покушаться на жизнь твоего любимца недостойно твоего сына?

— Моего любимца? — Зевс снова задумчиво погладил бороду. — А что, пожалуй, так оно и есть. По правде говоря, Кратос может оказаться мне полезен. Отправь его на Крит во имя меня, пусть займется тамошними неприятностями. Он прекрасно подходит для такой миссии: исправлять то, что идет не так. Да, вот Кратос мне и пригодился. А ты, Афина, будь покойна, я поговорю с богом войны, как только он предстанет перед моим троном, и велю прекратить это преследование. Теперь моя любимая дочь довольна?

Афина скромно склонила голову, пряча легкую улыбку.

— Это все, о чем я могу просить тебя, отец мой. Уверена, Арес не отважится вызвать твое неудовольствие.

— Неужели это все? — Зевс наклонился к ней, упершись руками в колени. — Ты что-то недоговариваешь, маленькая шалунья. Больно скоро успокоилась. Узнаю этот взгляд, такой же, как тогда, когда ты вынудила меня дать согласие на гибель Трои, если троянцы не смогут защитить твою статую… А потом вы кинула этот грязный трюк с Одиссеем и Диомедом. — Верховный бог грустно вздохнул. — А ведь я любил Трою. Несколько моих сыновей — твоих полубожественных братьев! — пали, защищая ее. Не хочу быть обманутым еще раз, дитя мое.

— Обмануть тебя, мой господин? Как я могу помыслить о таком?

«Да и зачем мне это? — подумала Афина. — Ведь правды достаточно».

— Разве я не богиня справедливости, так же как и мудрости? О чем, если не о справедливости, я прошу перед твоим троном, дорогой отец? Кратос уже достаточно пострадал от руки моего брата.

— Справедливость, — пробормотал Зевс. — Справедливость — это оковы, изобретенные слабыми…

— …чтобы заключить в них сильных, — закончила Афина. — Я уже слышала эти твои слова.

«Тысячу раз», — хотелось добавить ей, но богиня решила оставить при себе этот дерзкий комментарий.

— Тебя просит не Кратос. В последний раз он обращался к богам за милостью, когда молил Ареса о спасении, оказавшись лицом к лицу с полчищем варваров. Тебя прошу я, отец. Любой миг может оказаться для него последним, — сказала Афина и направила открытую ладонь на золотой фонтан, который изливался возле трона Громовержца. — Смотри!

Брызги фонтана сложились в очертания штормовых вод Эгейского моря, где повсюду буря разбросала бесчисленные обломки кораблей. В центре изображения было видно, как по огромной чешуйчатой шее морского чудовища упрямо карабкается Кратос, цепляясь клинками Хаоса, словно крюками, высекая огонь и искры из сверкающей стали и все ближе подбираясь к голове рептилии.

— Это что, гидра? — спросил Зевс с хмурым недоумением. — Разве Геракл не задушил эту тварь давным-давно? Она всегда была такой огромной?

— Это уже другая гидра, мой господин, только что родилась. Она — исчадье Тифона и Ехидны, титанов, которых ты сам когда-то победил и заключил в подземелье, гораздо более глубокое, чем даже дно Тартара. Все отвратительные уроды, насылаемые на Кратоса моим братом, суть их отпрыски.

Мрачное недоумение на лице Зевса уступило место отвращению и негодованию.

— Натравливать это существо на Кратоса без моего разрешения — это попахивает произволом со стороны Ареса, однако я вряд ли могу помочь твоему смертному. Море — это вотчина моего брата Посейдона, и если я убью гидру ударом молнии, он может счесть это посягательством на его власть. А ты помнишь, какое у Посейдона чувствительное самолюбие.

— Да, отец, поверь мне, прекрасно помню. Но я прошу не о такой помощи. С этим монстром Кратос справится и без твоего вмешательства.

— Как велика, однако, твоя вера в его способности, — заметил Зевс, подняв бровь.

— Я верю, что он практически несокрушим, мой господин. Но у меня есть планы на него, и он не сможет их выполнить, если будет постоянно отбиваться от полчищ моего брата. Я лишь прошу, чтобы ты запретил Аресу впредь преследовать Кратоса.

Зевс приосанился на троне, обернул вокруг себя сверкающую царскую мантию и повернулся к фонтану.

— Где сейчас Арес?

По водяной пыли пробежали радуги, и в ней показался Арес, шагавший по пустыне. Он был похож на оживший вулкан: в волосах и бороде плясали языки негаснущего пламени, а от черных доспехов тускнело солнце. Каждый его шаг уносил тысячи человеческих жизней, люди гибли под его окровавленными сандалиями, как муравьи.

— Где это он? — спросил Зевс. — Что делает в глухой египетской пустыне?

— Сеет ужас и разрушение.

— Не сомневаюсь, — одобрительно усмехнулся Зевс. — Жаль, что приходится прерывать его забаву.

Владыка Олимпа поднял мощный кулак и вдохнул так глубоко, что траектории штормов изменились по всему Средиземноморью, затем произнес одно-единственное слово:

— Арес!

Было заметно, как сильно вздрогнул бог войны. Он бросил хмурый взгляд через плечо, но ничего не ответил и с нарочитой сосредоточенностью снова принялся давить людей.

— Как он смеет не обращать на меня внимания? — воскликнул Зевс. Он испустил еще один вздох, от которого все вокруг покрылось инеем, а облака осыпали землю мокрым снегом. — Сын мой, на Олимпе требуется твое присутствие.

И снова Арес вздрогнул, но лишь угрюмо опустил голову, как будто не слыша.

— Ты должен немедленно отозвать свою гидру. Мне нужен смертный по имени Кратос. Арес? Арес! Меня нельзя игнорировать, когда я повелеваю тебе!

Брови Громовержца сдвинулись, облака в бороде и развевающейся гриве почернели, как в зимнюю бурю. Афина отошла в сторону — наделенная даром предвидеть будущее, скрытое даже от богов, она ожидала этого момента и не хотела мешать.

Зевс поднял руку ладонью вверх, и на ней появился луч искрящейся энергии, похожий на небольшое копье. Слегка взмахнув кистью, словно отгоняя муху, он запустил молнию. Горящая стрела пронеслась мимо Афины, опалив ее жаром, и сверкнула в небе. Мгновение спустя молния, расплавив камни и превратив песок в стекло, ударила в пустыне, так близко от Ареса, что тот отпрянул.

Бог войны поднял глаза к небу, его лицо исказила гримаса сильнейшего негодования. Афина чувствовала его гнев, доходивший из тех разоренных, опустошенных земель до самого Олимпа.

— Почему мой отец отвлекает меня от работы?

— Ты не в том положении, чтобы задавать вопросы, — загремел верховный бог. — Твой удел — повиноваться. Явись на Олимп, преклони колени перед престолом и моли о прощении.

— И не подумаю, пока эта лживая, вероломная фригидная сучка, которую ты называешь моей сестрой, ошивается неподалеку. Смрад от ее грязных делишек невыносим любому порядочному богу.

Зевс поднялся на ноги. Его чело осветила грозовая вспышка.

— Ты осмеливаешься мне перечить?

— Твоя молния застала меня врасплох. Впредь будет не так легко испугать меня, — пообещал Арес, упершись могучими кулаками в бока. От каждого движения его оружие грохотало, издавая гул сражения. — Я к твоим услугам, но тебе придется слезть с мягкого трона и выйти из своего пропитанного лестью дворца в реальный мир.

— Берегись, Арес, моя молния может поразить даже тебя.

— Думаешь, меня можно напугать вспышками и грохотом? — Арес презрительно вскинул огненную гриву. — Меня? Бога войны? Я же не какая-нибудь трусливая бледноликая дева, пресмыкающаяся перед твоим престолом и ведущая лживые, вероломные речи! Я — Арес. И если ты, отец, собираешься развязать против меня войну, то помни: война — это моя стихия!

— Видишь? — тихо произнесла Афина. — Он именно таков, как я говорила. С каждым днем его безумие усугубляется. Если он осмелился не подчиниться твоему приказу, значит, он способен на все. Отец, возможно, понадобится…

— Нет, — мрачно сказал Зевс. — Нет, Арес не так глуп, чтобы бросить вызов мне.

Афина прекрасно видела, что небесный отец говорит одно, а думает другое. Теперь, когда Зевс готов взять Кратоса под свою защиту, пусть даже на короткое время, у нее появилась отличная возможность.

— Разве неповиновение не карается смертью?

— Я постановил, что войны между богами запрещены. Ни один бог не может убить другого бога. Это абсолютный закон, он касается даже меня. Мы с моими братьями когда-то уничтожили титанов, потому что они постоянно враждовали друг с другом, не могли забыть старых распрей, пока не стало слишком поздно. Олимпийцы же никогда не познают горькой судьбы титанов. И если Аресу суждено… погибнуть, то не от моей руки. И не от твоей, Афина.

— Как прикажет мой господин, — отозвалась богиня, снова склонив голову, чтобы отец не заметил ее улыбки. — Я не жажду крови брата.

— Вот уж не думаю, что он бы сказал то же самое о тебе.

Афина беспомощно развела руками.

— Он никак не может смириться с тем, что Кратос и все человеческие армии теперь в моей власти, а ему остались лишь нежить да гнусные отпрыски Тифона и Ехидны. Хотя его никто не обманывал, с ним поступили по справедливости. Ты же был там, отец. Ты видел состязание и стал свидетелем того, что Арес сам согласился на сделку со мной.

— Да, и я заметил тогда в твоих глазах тот же блеск, что и сейчас. Арес и не предполагал, чем обернется эта сделка, а вот ты прекрасно знала, что он еще пожалеет о ней.

— Мой брат горяч и упрям. Разве я виновата, что кровожадность в нем сильнее разума? Даже если бы я предложила ему тогда свой дар предвидения, думаешь, он бы принял?

Зевс покачал головой, нежно улыбаясь, хотя тема разговора была довольно зловещая.

— Даже владыка Олимпа не в состоянии превзойти в споре богиню стратегии. Что ты предлагаешь?

— Если его убивать нельзя, — осторожно начала Афина, — то можно, по крайней мере, опозорить.

— Неплохо бы преподать ему урок смирения, чтобы впредь он не смел пренебрегать моими приказами столь возмутительным образом, — задумчиво пробормотал Зевс. — И как же ты собираешься это сделать?

— Я неподходящий учитель для Ареса, — сказала Афина, и это была чистая правда. — Но если бы ты, мой господин, поговорил со своим братом Посейдоном и попросил принять и выслушать меня, урок получился бы на славу.

— В самом деле? — Снова лоб Зевса осенила молния, а глаза подозрительно сузились. — Стало быть, ты и это запланировала? Не слишком ли мала будет награда за такие мудреные уловки?

— Я никогда не ставила целью оконфузить брата, — ответила Афина.

И это тоже было правдой, истинной и несомненной. Ни разу в жизни ей не хотелось посрамить Ареса. Но после случая с Кратосом в ее деревенском храме она осознала другую правду, о которой остальные олимпийцы только начали догадываться: Арес был не просто упрям и непослушен, до крайности самолюбив и кровожаден. Бог войны был сумасшедшим.

Богиня мудрости и войны спускалась с Олимпа, и каждый ее шаг сопровождался пением птиц. Вскоре сладкоголосые трели сменились шумом волн, разбивавшихся о скалистый берег. Ее лицо окутала соленая влага, в волосах зажглись созвездия бриллиантовых капель, а бронзовые доспехи засверкали в лучах яркого тропического солнца.

Достигнув береговой линии, уходившей в обе стороны дальше, чем могло видеть даже божественное око, она остановилась. Перед ней до самого горизонта простиралось бескрайнее море.

— О, великий повелитель глубин, внемли богине войны, — произнесла Афина. — Исполни просьбу моего отца и выслушай меня.

Ответа не последовало. Неужели Посейдон до сих нор дуется из-за Трои и решил ее проучить? Или это плод более давней обиды? С тех пор как они повздорили из-за города, носящего теперь ее имя, отношения между Афиной и морским владыкой заметно испортились. Может быть, надо было прихватить какой-нибудь дар?

Наконец океан вдали забурлил. К месту, где стояла богиня, устремился пенный вихрь, а в следующий миг в воздух поднялся водяной смерч, соединяя море с бесконечным небом. В центре водного столба, скрестив мускулистые руки на могучей груди, парил Посейдон. Его корона была покрыта ракушками, а с трезубца стекала кровь и сползали куски человеческих внутренностей.

— Я принесла тебе приветствие с Олимпа, великий Посейдон, — низко поклонилась Афина.

— У меня нет для тебя времени, Афина. — С этими словами владыка океана небрежно указал трезубцем назад. — Я должен быть сейчас далеко за Геркулесовыми столбами.

— Снова Атлантида? — сочувственно кивнула богиня.

— От этого народа сплошные неприятности, — проворчал Посейдон.

— Твое терпение по отношению к нему достойно восхищения.

— Может быть, и так, однако чаша моего терпения вот-вот переполнится. Брат попросил выслушать твою просьбу. Из уважения к нему я здесь. — И повелитель морей наклонился к Афине. — Только покороче.

— Пусть между нами не будет взаимной неприязни, дядя, — начала богиня, протянув ему руку. — Разве время не изгладило из памяти нашу ссору? Вряд ли имеет смысл до сих нор лелеять в сердце старые обиды.

Посейдон выпрямился, став еще выше, и ткнул трезубцем в ее сторону.

— Этот город должен был принадлежать мне! Это я пробил скалу, на которой стоит Акрополь, и создал…

— …великолепный источник морской воды, — благожелательно закончила за него Афина. — Но виновата ли я, что горожане предпочли твоему соленому роднику мое оливковое дерево?

— Афины — что за ужасное название! — угрюмо заметил бог морей.

— «Посейдония» звучало бы мелодичнее, — согласилась дева-воительница. — Однако смею напомнить моему возлюбленному дяде о более существенных знаках уважения к тебе: афиняне — конечно, благодаря твоему великодушному покровительству — считаются самыми лучшими в мире мореплавателями. Их сила во флоте, и ни дня не проходит без того, чтобы они не вознесли хвалу владыке океана.

— Что ж, — пробурчал Посейдон, и в его голосе слышался грохот волн, разбивающихся о голые скалы, — полагаю, это так. Пусть наши разногласия останутся в прошлом, племянница. Что за дело привело тебя сегодня на мой бескрайний берег?

— Я пришла извиниться за брата, мой господин, за смертельное оскорбление, которое он нанес твоему владычеству.

— Что такое?! — воскликнул Посейдон, нахмурив брови из морской пены. Земля под ногами Афины угрожающе загудела. — Кто из братьев?

— Арес, конечно. Какой другой бог позволит себе так дерзко испытывать твое терпение?

— Кроме тебя?

— Я понимаю, последнее время ты так занят Атлантидой. Видимо, это единственное возможное объяснение того, почему монстры Ареса беспрепятственно заполонили твои моря.

— Заполонили мои… — Взор Посейдона устремился вдаль, и его божественное око увидело такое, что владыка морей запыхтел, как кит перед нырком. — Гидра? На моем кладбище кораблей! Какая наглость! Говорил же я Зевсу, причем не раз, что он слишком снисходителен к своим детям! Ареса надо навеки приставить помощником к Сизифу. Я не столь великодушен, как мой брат, я раздавлю этого мерзавца! Где он? Где?!

— Далеко от твоих владений, дядя, скрывается в глухой пустыне.

— Не зря меня называют Сотрясающим Землю! — загремел Посейдон и поднял кулак, отчего все вокруг задрожало.

— Прошу, мой господин! — вскричала Афина. — Не стоит обрушивать свой гнев прямо на него! Нет никакого позора в том, чтобы пострадать от руки великого Посейдона, владыки двух третей всего, что есть. Ни один младший бог не чает выстоять против тебя или твоих братьев. Если ты действительно хочешь наказать Ареса, надо уязвить его гордость.

Дрожь земли утихла.

— Твоя правда, — согласился Посейдон. — Но как лучше это сделать?

— Покажи всем богам, что даже простой смертный способен расстроить планы Ареса и сломить его волю, — ответила Афина с нарочитой небрежностью.

— Хорошая мысль, — сказал Посейдон. — Но кто из смертных? Геракл? Разве дела не удерживают его где-то на Крите? Пирифой в Аиде. Тесей стар, а Персей — кто знает, что еще он натворил? Не думаю, что ему можно доверять.

— Есть еще кое-кто, — проговорила Афина, стараясь ничем не выдать своего волнения. — Слыхал ли ты, дядя, об одном смертном, которого люди прозвали Спартанским Призраком? Его имя Кратос.

— Кулак Ареса? — уточнил Посейдон, с интересом наклонившись к ней.

— Уже нет. Теперь Спартанский Призрак служит мне. Разве ты не был на состязании между богами войны?

— Да-да, конечно, — закивал повелитель океана, припоминая. — Я было запамятовал. Судьба сухопутных армий мало что значит для морей.

— Кратос перестал служить Аресу еще до того, как я выиграла и его, и все человеческие армии на том состязании.

— Точно-точно, теперь вспоминаю… Кратос разграбил какой-то деревенский храм?

— Да, дядя. Проступок этот для Кратоса стал невообразимым кошмаром, который преследует его до сих пор.

— Так, значит, смертный, которого ты имеешь в виду, и есть этот самый Кратос?

— Твоя проницательность воистину легендарна, мой господин. Арес ненавидит Кратоса с такой страстью, которую даже небожители едва ли могут понять, а Кратос живет лишь мечтой когда-нибудь отомстить богу кровопролития. И если планы Ареса расстроит именно Кратос, это будет для моего брата самым страшным позором.

— Как может простой смертный помышлять о том, чтобы одержать верх над полчищами Ареса?

— Как будет судьбе угодно, — сказала Афина, и в ее серых глазах загорелся огонек. — У меня есть идея…

Глава третья

Сражение на кладбище кораблей затянулось на часы. Клинки Хаоса раскалились, они взлетали, падали и выстреливали на всю длину своих цепей, кроша гниющую плоть и хрупкие желтые кости Аресовой нежити, рассекая чешую на головах у гидры, выкалывая глаза, отрезая языки и вспарывая горла. Они рубили и кромсали, кололи и протыкали, и беспрестанно горели неестественным пламенем, как будто заключенные в них огни кузниц Аида, вырываясь наружу, выжигали жизнь из всего, к чему прикасались.

Кратос горел тем же огнем. Каждая жизнь, отнятая клинками Хаоса, перетекала по цепям к нему, придавая силы телу и наполняя сознание неисчерпаемой яростью. Если в какой-то миг он не убивал, то только потому, что спешил к очередной жертве. Он ни разу не остановился. Он даже ни разу не сбавил темп.

Клинки нельзя было сломать, на них не оставалось ни зазубрин, ни трещин, они никогда не затуплялись. Даже черная кровь и разлагающаяся плоть, которые, засохнув, должны пристать к металлу, просто-напросто исчезали, поглощенные странным огнем. Кратос перескакивал с корабля на корабль, балансируя на деревянных обломках. Море кругом бурлило от акул, которые сновали повсюду в голодном угаре, отбирая друг у друга убитых Кратосом врагов. Суда смешались в бесконечную кошмарную круговерть палуб и мачт, парусов и грузовых сетей, и, где бы он ни оказался, везде к нему устремлялись потоки безмозглой нежити, нападавшей с маниакальной кровожадностью, и гарпий, норовивших вцепиться грязными от испражнений когтями.

Кратос уже не понимал, то ли он движется к торговому кораблю, который сам загнал в этот водяной ад, то ли от него. Но это не беспокоило спартанца. Он не думал об этом, как, впрочем, и ни о чем другом. Он отдался своему занятию с радостным упоением вакханки, растворившись в безумии и неистовстве резни.

Он убивал и был счастлив.

Это продолжалось, пока ему не преграждала путь очередная восставшая из глубин голова гидры, причем каждая следующая была больше предыдущей. Когда чудовище, щелкнув челюстями, издавало рык, Кратос чувствовал, как его затягивает в темную, влажную от слюны пропасть. Кроме гигантской пасти и острых как бритвы желтых зубов, прямо перед собой он не видел ничего.

Привычным движением руки нащупали за спиной клинки Хаоса. Гидра ринулась вперед, но Кратос сделал ложный выпад, увернулся от лязгнувших рядом зубов, накинул цепи на длиннющую, причудливо изогнутую шею и стал душить, перекручивая путы с такой силой, что мускулы раздулись от напряжения. Чудовище рычало и дергалось, норовя скинуть с себя человека. Цепи соскользнули вниз вместе с их обладателем, руки которого, цепляясь за чешую, превратились в сплошную кровавую рану.

Кратос стал подниматься обратно. Он отталкивался ногами, извивался и описывал круги вокруг шеи монстра, удерживаясь с помощью цепей. Но в какой-то роковой момент сила его толчка совпала с очередным резким движением чудища, спартанец сорвался, и ему не оставалось ничего другого, как раскачиваться на собственных цепях. В следующий миг гидра поймала его, как жаба — неосторожную муху.

Пасть захлопнулась, и зубы, словно сабли, вонзились Кратосу в предплечья. Любой другой герой остался бы на его месте без рук, но бог войны задумал так, чтобы цепи, прикованные к костям спартанца, было невозможно перерубить. Гидра сильнее сжала челюсти, но лишь раскрошила себе зубы. Тем не менее отпускать добычу она не собиралась.

Изо всех сил пытаясь вырваться из смертоносных живых тисков, Кратос вдруг осознал, что вот-вот может отправиться в объятия Аида. Он остановился и бросил отчаянный взгляд вниз, где неистово бурлило море. Кишевшие там акулы бросались друг на друга, а заодно и на ноги спартанца. Его пронзила боль, когда огромная рыба прокусила ему наголенник, вынудив сражаться на два фронта. Задавшись вопросом, какая из угроз страшнее, Кратос занервничал: смерть манила его и в море с обезумевшими от крови акулами, и в пасть к гидре.

Поняв, что так не высвободиться, он поднял ноги повыше и попытался упереться ими во что-нибудь. Боль из того места, где челюсти гидры с невероятной силой сжимали его руки, растеклась до плеч и до кончиков пальцев. Кряхтя от натуги, он дернул, но зубы монстра вонзились лишь глубже.

Когда гидра принялась мотать головой и человека затрясло, словно он был крысой в пасти охотничьей собаки, Кратос обнаружил, что у него появился шанс. Он подтянул колени к груди и стал терзать наголенниками и сандалиями морду чудовища, которое могло только рычать от боли и ярости.

Кратос молотил ногами сильнее, быстрее. Руки его окоченели, обескровели и больше ничего не чувствовали, зато ноги работали безотказно. Вот он удачно попал гидре в глаз — рычание перешло в рев, челюсти разжались, и Кратоса подбросило высоко вверх. Гидра метнулась вслед за ним с разинутой пастью, как за небрежно брошенным лакомством.

В один миг Кратос испугался и возликовал. Падая, он молниеносным движением вернул клинки Хаоса на место, свернулся в тугой клубок и позволил огромным челюстям сомкнуться вокруг себя. Но прежде чем тварь успела его проглотить, спартанец уперся ногами ей в нижнюю челюсть, а спиной — в скользкие нёбные борозды.

Пасть начала раскрываться. Кратос напрягся, как Геракл, принявший с плеч Атласа небосвод. Гидра со всей своей чудовищной мощью пыталась сжать челюсти снова, но ничто на свете не может сокрушить Спартанского Призрака, когда он собрался с силами.

Выпрямив ноги, Кратос принялся отжимать челюсть гидры могучими руками. Раздался треск, как будто сломалась мачта, но спартанец невозмутимо продолжал начатое дело. Страх улетучился, уступив место спокойному торжеству. Резким движением он распрямил руки над головой — треск сменился истошным мучительным ревом и влажным звуком лопающейся кожи. Пасть гидры разломилась, щеки порвались пополам. Тварь содрогнулась и снова издала оглушительный вопль.

Почувствовав свободу, Кратос спрыгнул на палубу ближайшего корабля. Длинная чешуйчатая шея, увлекая за собой изуродованную гигантскую голову, исчезла в темных водах Эгейского моря, которые бурлили и пенились еще пуще — это ненасытные акулы учуяли запах новой крови. Прежде чем чудовище скрылось из виду, они, словно стая ворон, устремились ему в рот и разодрали безвольно повисший язык на тысячу кусков, а потом жадно вцепились в морду гидры и утащили голову под воду. Им было совершенно все равно, кем был при жизни их обед: человеком или чудищем морским.

Но даже такой огромной головы не хватило, чтобы накормить всех. Повсюду нескончаемо кружили сотни, тысячи акул, разрезая море плавниками, и каждая надеялась отхватить кусок.

Кратос с удовольствием насытил бы своих невольных союзников, но стекавшая с него вода окрашивалась кровью, которая сочилась из ран на ногах. Пора было позаботиться о себе. Он рассудил, что, подцепив на клинки Хаоса пару акул, отнимет достаточно жизней, чтобы эти царапины затянулись. Ухватившись за планшир и свесившись над водой, спартанец уже вынул оружие из ножен, как вдруг акулы куда-то умчались. Их ждало настоящее пиршество… где главным блюдом были они сами.

Куда бы ни глянул Кратос, везде видел остановившиеся черные акульи глаза. Одни трупы только начали распухать, другие уже лопнули и плавали кишками наружу. Даже те акулы, которые набросились на своих мертвых собратьев и попробовали их отравленного мяса, тоже вскоре перевернулись брюхом вверх.

Оказывается, съесть гидру — это так же смертельно, как и быть съеденным гидрой.

Кратос решил осмотреть разбитый корабль — вдруг да найдется бочонок, кадка или какое-нибудь другое вместилище для воды. Даже в опрокинутом ведре могло собраться достаточно дождевой влаги, чтобы утолить его сильнейшую жажду. Но ни на палубе, ни в трюме, куда еще можно было пробраться, не удалось найти ни капли. Вдруг ему на глаза попалась бочка, стоявшая в корме, — вода для рулевого. Кратос шагнул к ней, сразу окунул голову и сделал жадный глоток, но тут же отскочил и стал отплевываться, чувствуя, что его вот-вот вывернет наизнанку. Вода была просто отвратительная.

— Чтоб этот океан обратился в прах! Ничего хуже не пробовал! — выругался он и снова плюнул.

И только эти слова слетели с уст, как невидимые глубины полузатопленного трюма, в котором он стоял, осветились таинственным светом. Там, где только что была лишь грязная гнилая переборка, возникла вдруг арка из алебастра и жемчуга в два раза выше Кратоса и шире, чем он мог раскинуть руки. Арка эта обрамляла гигантский лик, сиявший как солнце, отраженное от водной глади. Борода была из морской пены, а в кудри вплетены сверкающие черные водоросли.

— Неужели ты настолько не любишь мои владения, Кратос? — Голос, в котором слышался упрек, рокотал, словно волны прилива, набегающие на пещеристую скалу. — Десять лет ты путешествуешь по моим морям, ни разу не потерпев кораблекрушения, не попав в смертельный шторм. Разве это не свидетельство моего уважения к тебе?

— Великий Посейдон, — почтительно произнес Кратос, но головы не склонил. — Чем я могу служить владыке океана?

— Гидра, которая отравляет мое прекрасное Эгейское море, принадлежит твоему бывшему хозяину, Аресу. Ее существование оскорбительно, и я желаю, чтобы ты ее уничтожил.

— Я так и хотел поступить.

— Знай, что ты лишь слегка поцарапал чудовище — меньшим головам вроде той, которую тебе удалось сокрушить, несть числа. Гидра едва ли замечает их потерю.

— Но как тогда ее убить?

— Ты должен умертвить главную голову — в ней находится мозг монстра. Главная голова в десять раз больше остальных, а ее могущество почти безгранично.

Кратоса не интересовало могущество твари.

— Как ее найти?

— Я отведу тебя туда. И помогу исполнить поручение. Ты получишь крупицу моей собственной силы.

— Что за сила? — спросил Кратос, чувствуя, что отказ может обидеть морского владыку.

— Ты знаешь, что от моего недовольства сотрясается земля, а ярость порождает такие бури, в которых не выстоит ни один корабль. Пройди через арку, где видишь мой лик, и я подарю тебе силу, доселе тебе неведомую: ты получишь частицу моего гнева.

Чтобы ни означал гнев Посейдона, он не мог причинить больше страданий, чем цепи клинков Хаоса, прикованные к рукам Кратоса.

— Хорошо, — ответил он. — Убьем эту гадину.

Стоило Кратосу войти в арку, как его ослепило вспышкой, а тело наполнил такой жар, что казалось, будто кости раскалились докрасна. Выйдя с противоположной стороны, он погрузился в полный мрак, где пахло сыростью, потом и мочой. По легкому наклону палубы он догадался, что все еще находится на корабле. Когда глаза привыкли к темноте, спартанец разглядел очертания какого-то груза, скрепленного в трюме вдоль бортов. Впереди раздался жалобный голос — мужчина, рыдая словно дитя, умолял освободить его.

Кратос на полусогнутых ногах стал пробираться вдоль прохода, готовый в любой момент отразить атаку. С палубы донеслись крики — судя по всему, владыка морей и впрямь показал себя грозным небожителем. Перед Кратосом снова возник светящийся свод, и оказалось, то, что он в темноте принял за груз, на самом деле были люди — больные, голодные и изможденные настолько, что не могли даже пошевелиться.

Теперь Кратос заметил и зеленоватое мерцание бронзовых кандалов на их лодыжках и понял: эти люди и есть груз.

Это был невольничий корабль.

Наличие рабов означало, что где-то поблизости должна быть пресная вода — люди слишком дорогой товар, чтобы позволить им умереть от жажды. Некоторым даже удалось приподняться, и, когда Кратос проходил мимо, они молили о пощаде. Но спартанец даже не удостаивал их взглядом. Рядом с аркой на короткой цепи был подвешен к потолку невольник, явно за что-то наказанный. Пальцы его ног едва касались пола, а цепь охватывала запястья.

— Прошу… сжалься, не оставляй меня здесь, — рыдал он.

Когда Кратос направился к нему, рыдания перешли в крик.

— Заклинаю всеми богами, умоляю!

— Если я помогу, ты замолчишь? — спросил спартанец, остановившись напротив него.

— Да благословят тебя боги за доброту и милосердие! — Слова застряли у раба в горле, когда он наконец разглядел своего спасителя. — Ты! — воскликнул он срывающимся голосом. — Спартанский Призрак, я узнал тебя! Мне ведомо, что ты натворил! Лучше умереть на месте, чем быть спасенным тобой!

Кратос достал клинок Хаоса и точным движением отсек рабу голову.

— Твоя молитва исполнена.

Невольник и без того уже был на волоске от смерти, так что спартанец отнял у него лишь жалкую искру жизненной силы. Кратос окинул взором трюм, размышляя, много ли целительной энергии он получит, убив всех, но рабы были настолько хилы, что игра не стоила свеч.

Он двинулся дальше. За трюмом находился широкий коридор с несколькими дверьми. Доносившиеся сверху крики стали замолкать, а по громоподобному реву, от которого содрогался весь корабль, стало ясно, что гидра пустила в ход уже не одну голову, и те, кто ей противостоял, по всей вероятности, терпели поражение. Кратос огляделся в поисках кого-нибудь, кого он бы мог убить, прежде чем вернуться на палубу, — ему нужно было как можно больше энергии.

Две двери в конце коридора выглядели не так, как остальные. Сделанные из крепкого дерева и окованные чугуном, они даже для Кратоса оказались бы серьезной помехой. И только он подумал об этом, как цепи на руках нагрелись, по ним побежали искры, приятно покалывая его плоть. Кратос попытался вонзить клинок в дверь напротив — она засверкала тысячей ослепительных молний, не дав оружию даже коснуться дерева, затем потухла, и последние разряды замерцали вокруг глубокого отверстия в той доске, где был замок. Волшебный замок.

«Так, — размышлял Кратос, — значит, эти двери не только неприступны, как крепость, но еще и заперты на волшебные замки, запечатаны магическими заклинаниями и кто знает чем еще. Что за сокровища мог так старательно прятать хозяин невольничьего корабля? Явно что-то поценнее побрякушек из золота».

Что бы это ни было, оно могло оказаться полезным.

На верхней палубе все еще продолжалась бойня. Повсюду, куда бы ни взглянул Кратос, моряки или сражались с мертвецами, или пытались отбиться длинными копьями от голов гидры. Каждая доска на корабле была испачкана кровью людей, гниющей плотью нежити или и тем и другим. Это зловонное месиво, наполненное криками, ужасом и отчаянием, Кратосу напомнило о молодости, проведенной в походах со спартанскими товарищами, в то давнее время, когда еще не присягнул Аресу.

Конечно, тогда им не приходилось сталкиваться с полчищами живых мертвецов, да и гидра была всего лишь спартанской сказкой на ночь, потому что Геракл, хотя и родился по случайности в Фивах, все же заслужил титул героя Спарты тем, что возвел на престол законного царя Тиндарея.

Держа наготове клинки Хаоса, Кратос ступил на палубу. На мертвых легионеров он попросту не обращал внимания, оставив их морякам, которые если не справятся с нежитью, то хотя бы отвлекут ее. Он видел только три чешуйчатые головы, дружно атаковавшие корабль.

Головы, что были по бокам, оказались вдвое больше любой из тех, с которыми Кратос имел дело до сих пор. Но даже они не шли ни в какое сравнение с центральной головой, размеры которой были поистине исполинскими. Глаза ее горели зловещим тускло-желтым светом; нависнув на изогнутой шее над мачтой, она могла бы за раз проглотить корабль целиком. Боковые головы то мерно покачивались, то вдруг набрасывались, как гадюки, на вооруженных копьями моряков, застигая их врасплох.

— Ты что, бог? — раздался голос за спиной у Кратоса. — Похож. А нам бы бог пригодился.

Спартанец обернулся. Из-за штурвала, обмотанного якорной цепью, на него глядел одним глазом прятавшийся там человек. На месте второго глаза был рубец, напоминавший шрам, который пересекал бровь самого Кратоса. Взгляд моряка постоянно блуждал, как будто тот никак не мог решить, куда смотреть.

— Где твой хозяин? — спросил Кратос.

— А что тебе, собственно, от него нужно?

— Чтобы подчинился. — Спартанец окинул палубу презрительным взглядом. — Теперь это мой корабль. Как вы его называете?

— «Плач богов», — ответил моряк. — Думаешь, тебе удастся его захватить?

— Я уже его захватил. Отныне он принадлежит мне и называется «Возмездие».

— Да посмеются боги над тобой, если не покарают за высокомерие!

Этот человек что, сошел с ума? Да как он смеет проклинать Спартанского Призрака? Но, посмотрев на грязную тунику моряка и заметив неподалеку пустой винный бурдюк, Кратос понял, что бедняга слишком пьян, чтобы разглядеть, кто перед ним.

— Так где твой хозяин? — повторил Кратос. — Я не намерен повторяться.

— Вон там, у мачты, — махнул пьяный трясущейся рукой. — С ключом на шее. Видишь?

— Который стоит коленях и молит о пощаде? — Губы Кратоса презрительно скривились.

— Молится, — поправил его моряк. — Просит Посейдона уберечь судно от гидры.

— Его мольбы услышаны.

Пьяный вытаращил глаза:

— Ты собираешься спасти нас?

— Не вас, корабль.

Кратос обернулся, готовый вступить в бой, но в этот момент гигантская центральная голова ринулась к основанию мачты и, щелкнув челюстями, заживо проглотила коленопреклоненного — вместе с ключом. Поднявшись ввысь, она издала победоносный рык, от которого паруса разорвались в клочья.

Спартанец и не думал падать духом — у гидры такая длинная шея, что моряк не скоро попадет к ней в желудок.

Все три головы находились друг подле друга, поэтому он не мог атаковать их по очереди. Если напасть сразу на центральную, придется обороняться от двух других. Если начать с какой-нибудь из боковых, то он окажется беззащитным перед чудовищных размеров челюстями самой большой головы. Ничего другого не оставалось, как прикончить разом все три.

Кратос рванул вдоль палубы, будто выпущенный из баллисты. Ближайшая голова кинулась к нему, желая смахнуть за борт, но спартанец перепрыгнул через шею монстра, рубанув ее клинком. Оружие застряло в сочленении между черепом и рогом, цепь натянулась, Кратоса сильно дернуло вслед за ней так, что он скрутился вокруг шеи гидры. Сделав полный оборот, он соскочил ей на голову, мгновенно выхватил второй клинок и точными ударами вонзил оба меча глубоко в глаза твари. Брызнуло липкое содержимое глазных яблок, голова, потеряв зрение, беспорядочно задергалась из стороны в сторону.

Внезапно небо почернело — словно ястреб размером с дом, к спартанцу устремилась центральная голова. Он ждал. Гигантская пасть распахнулась слишком широко, в ее намерения явно не входило сорвать его с ослепшей боковой головы, которая извивалась все более неистово, стараясь сбросить оседлавшего ее человека. Все произошло именно так, как предполагал Кратос: огромные челюсти захватили боковую голову целиком и сомкнулись вокруг нее; зубы, похожие на таранные клинья боевой галеры, вонзились в непробиваемую чешуйчатую шею, стараясь откусить голову вместе с тем, кто был на ней.

Кратос прекрасно знал, насколько прочна чешуя гидры. И у него было достаточно времени, чтобы проскользнуть между громадными зубами, пока чудовище мотало головой, словно волк, вцепившийся в бедро оленю и пытающийся оторвать кусок мяса. Спартанец всадил гидре клинок в нижнюю десну, выбрался наружу и повис на цепи. Как только удалось зацепиться вторым клинком за чешую в основании головы, он тут же рывком высвободил первый меч. От острой боли чудовище заревело, и полуизжеванная боковая голова рухнула в море.

Он продолжал рубить шею гидры сразу под черепом. Оставшаяся боковая голова то и дело, словно змея, набрасывалась на спартанца сзади, пока не напоролась носом на клинок Хаоса. Она дернулась назад, но зазубренный меч крепко засел в ноздре — никогда еще Кратос не слышал такого пронзительного вопля. Тем временем центральная голова, поняв, что попытки укусить человека бесполезны, со всей силы ударилась шеей о мачту, желая раздавить его о могучее дерево.

В глазах у Кратоса потемнело. Гидра навалилась на него всем своим весом, мачта, как и его кости, угрожающе затрещала, но сломалась первой, издав оглушительный грохот.

Центральная голова снова взмыла вверх, боковая же отчаянно пыталась освободиться, но клинок застрял у нее в носу подобно крючку: чем сильнее она вырывалась, тем крепче он впивался. Другой меч так же надежно засел в горле у средней головы. Клинки Хаоса невозможно было сломать; не существовало и силы, способной порвать цепи, соединявшие их с руками Кратоса. Поэтому, когда одна голова стала тянуть в одну сторону, а другая в другую, между ними оставалось только одно уязвимое звено: сам Кратос.

Чувствуя, что его вот-вот разорвет пополам, он вскричал от нестерпимой боли. Мышцы на могучих плечах надулись, но даже его исключительная сила не могла противостоять титанической мощи гидры. В другой ситуации он бы погиб, но гидра была чудовищем Ареса. Одна только мысль, что он может пасть в борьбе с порождением своего врага, наполнила Кратоса гневом. Даже более чем гневом. Более чем яростью.

Это был божественный гнев.

Совсем как в тот миг, когда он вошел в арку, указанную Посейдоном, спартанец почувствовал, что кости горят огнем, сжигая его изнутри. Кратоса окутала яркая вспышка, погружая все вокруг в тусклую голубизну, и по цепям пробежали к клинкам Хаоса разряды молний. В тот же миг горло гидры, в которое был вонзен один из мечей, взорвалось, как запечатанный горшок, который забыли снять с огня, и огромные куски дымящейся плоти разлетелись в разные стороны.

То, что произошло со второй головой, выглядело еще зрелищнее: от взрыва осколки костей ударили изнутри в глазные яблоки, вытолкнув их наружу, и пронзили ганглий, служивший ей мозгом. Шея обмякла, и Кратос полетел с высоты прямо на корабль.

На лету ему пришло в голову, что гнев Посейдона оказался гораздо полезнее, чем он предполагал. Очутившись рядом с обломком мачты, спартанец зацепился за него клинком и мягко спланировал на палубу. Гидра, заметив его, выгнула шею и разинула пасть, способную перекусить судно надвое.

Кратос с удовольствием отметил, что гигантские размеры средней головы вовсе не говорят о мощном интеллекте, и, забравшись обратно на мачту, которая в месте излома ощетинилась сотней острых как копья крупных щепок, стал размахивать клинками, чтобы привлечь внимание гидры.

Он дождался момента, когда чудовище устремилось вниз, будто падающая звезда, и поглотило его вместе с десятком локтей мачты. Даже будучи целой, та значительно уступала по крепости боковым шеям монстра, и Кратос знал, что гидра справится с деревом за один укус. Теперь, оказавшись у нее во рту — в покрытой слизью пещере, — спартанец вновь позволил гневу Посейдона, который отныне тлел в нем постоянно, выплеснуться наружу.

От взрыва нёбо разлетелось в кровавые клочья, и чудовище принялось дико мотать головой. Кратос зашвырнул клинок наверх, гидре в носоглотку, и сквозь громадную массу соленой слизи пробрался ко дну черепной коробки. Не дожидаясь, пока тварь оправится от предыдущего потрясения, он тремя или четырьмя мастерскими ударами клинков превратил ее мозги в зловонное месиво. Затем соскользнул обратно в горло, которое все еще судорожно сжималось в предсмертных конвульсиях, пока по гигантскому телу разбегались сигналы о том, что мозг умер. В этот момент Кратос понял, куда ему нужно: вниз, по складкам хрящей, туда, куда не попадал свет, проникавший сквозь открытую пасть гидры. Оттуда доносились всхлипывания и слабый голос:

— Прошу… Пожалуйста, кто-нибудь… Молю тебя, Посейдон!..

Спартанец воткнул меч в какой-то продолговатый бороздчатый мускул убитой гидры и спустился на цепи в скользкий сумрак ее глотки. Там, где исчезали последние отблески света, он едва различил темный силуэт. Кратос вынул второй меч и помахал им — тот наполнился огненным свечением, которое позволило наконец разглядеть моряка.

— О, да благословит тебя Посейдон! — ахнул тот. — Да будут все боги Олимпа благосклонны к тебе до конца твоих дней!..

Бедняга отчаянно цеплялся за округлый хрящ, беспомощно болтая ногами над пропастью чрева гидры. У него на шее на тонком кожаном шнурке поблескивал золотой ключ.

Кратос спустился еще немного и протянул огромную руку. Слезы брызнули из глаз моряка.

— Слава богам! — бормотал он снова и снова. — Да воздадут они тебе за то, что ты вернулся за мной!

— Я вернулся не за тобой, — ответил Кратос, резко дернув за шнурок.

Крики оборвал громкий всплеск — моряк упал в бурлящий желудок чудовища.

Даже выбравшись с ключом в руке изо рта мертвой гидры, спартанец слышал, как ее чрево переваривает хозяина судна. Он помедлил возле обломка мачты, за который зацепилась средняя голова, затем несколькими ударами клинков Хаоса срубил ее у самой палубы, и гигантское чудовище соскользнуло в море, навеки исчезнув с глаз людских.

Кратос посмотрел на ключ. Однако пришлось очень постараться, чтобы всего-навсего отпереть дверь. Уж лучше бы игра стоила свеч.

Глава четвертая

— Ты дал Кратосу частицу своего гнева! — Арес яростно вцепился в рукоятку меча, пытаясь совладать с обуревавшим его негодованием. — Помог смертному во вред собственной семье?

— Если ты еще когда-нибудь вздумаешь осквернить мою вотчину порождениями Тифона, их будет ждать такой же конец, — отозвался Посейдон тоном ледяным и мрачным, как величайшие глубины океана. — И ты сам, племянник, не избежишь возмездия. Пусть мой брат и запретил убийства среди богов, но не испытывай мое терпение, иначе пожалеешь. Ты понял?

Арес вынул меч из ножен.

— Словами не защитишься от острого меча.

— Запомни, бог войны: я владыка морей, и любой, кто вторгнется в мои владения, обязан почитать меня. Даже бессмертные.

Невидимые человеческому глазу, огромные настолько, что Фаросский маяк в сравнении с ними выглядел не более чем обычным посохом, два бога стояли на египетском берегу Средиземного моря, исподлобья глядя друг на друга.

— Нам не нужна подобная вражда, — наконец нарушил Арес молчаливое противостояние.

— Твоя гидра…

— Да, моя, — перебил Арес. — Но я не посылал осквернять твои моря.

— Это правда? — прищурился Посейдон.

— Ответь-ка, дядя, кто рассказал тебе о гидре? Бьюсь об заклад, эта подлая интриганка Афина!

— Ну… да, — кивнул Посейдон. — Но…

— А было ли известно о гидре до того, как Афина обманом заставила тебя поделиться силой с ее смертным подопечным?

— Обманом… меня?..

— Ты знаешь, пока отец потакает каждой блажи моей сестрицы, я не частый гость на Олимпе. Поэтому издалека мне не всегда удается пресечь ее наветы, прежде чем они достигнут доверчивых ушей. Спроси себя, дядя, — Арес наклонился к Посейдону так близко, что пламя его волос коснулось бороды бога морей и от нее пошел пар, — задай лишь один вопрос: зачем?

Морской владыка промолчал, на его чело набежала мрачная туча.

— Зачем мне осквернять твои владения? Зачем посягать на твое владычество? Какая мне с этого выгода?

— Ты бы убил Кратоса. Так сказала Афина.

— Если я приказал гидре это сделать, почему она затаилась на кладбище кораблей? Неужто я мог надеяться, что Кратос в один прекрасный день окажется именно там? — фыркнул Арес. — И вообще, чтобы избавиться от Кратоса, едва ли мне нужна гидра. Он не более чем жалкий червяк, и когда я захочу его смерти, раздавлю двумя пальцами. Спартанец еще жив лишь потому, что его страдания забавляют меня.

— Но… если не ты послал гидру в мои владения…

— Я никого не обвиняю, — ответил Арес. — Но кому на руку столкнуть нас? По чьему умыслу ты отвратил от меня свой величественный лик? Кто обманом получил частицу твоей силы, чтобы всего-навсего удовлетворить прихоть смертного?

Посейдон немного отступил и пристально посмотрел на своего воинственного племянника.

— Я не могу отнять у Кратоса подаренный ему гнев.

— Без сомнения, — кивнул бог войны. — Честь для тебя значит так много, что ты никогда не заберешь назад дарованное. Но я об этом и не прошу. Я здесь только из уважения к тебе, дядя. Насколько мне известно, ты по-прежнему имеешь некоторую… привязанность к Афинам.

— К этому месту? — фыркнул владыка морей.

— Зевс запрещает прямые столкновения между богами, но, как ты сам недавно заметил, есть другие способы возмездия. И в этот самый час мои войска движутся на Афины.

— Но зачем ты пришел ко мне?

— Из учтивости, дядя. Я же помню, когда-то ты хотел взять этот город под свою опеку. И если на то будет твоя воля, я не трону его. Если ты решишь, что все сказанное Афиной — правда, а мои слова — ложь, я смирюсь. Все на Олимпе знают, что я отнюдь не такой изощренный лжец, как моя сестра.

Посейдон глубоко вдохнул, а затем выдохнул так, что волны Средиземного моря вплоть до самого Крита побежали в обратную сторону.

— Я не знаю, кто из вас меня обманывает, — наконец произнес он. — Может, вы оба. Но что станет с этим городом — не моя забота. Хоть сожги его дотла и посыпь землю солью, мне все равно.

И он ушел под рев шторма.

Губы Ареса, скрытые огненной бородой, сложились в злую усмешку.

— Как прикажешь, дядя. — И бог войны быстрее ветра унесся в направлении Афин.

А в это время на далеком Олимпе Афина из своих покоев шпионила за братом при помощи волшебной чаши. Она с досадой шлепнула ладонью по окрашенной амброзией воде, словно желая ударить обоих: и Ареса, и Посейдона. Стоило отвлечься на миг, и ее слуха достиг едва слышный плач афинян, которые умоляли свою богиню о заступничестве, видя, как несметные полчища Ареса обступили город.

Сам бог войны шагал среди своих чудовищ и призывал их к бою. И Афина не могла встать на его пути из-за запрета, наложенного Зевсом.

Она поджала губы, гнев овладевал ею все сильнее. У Посейдона не было причин поступать с ней так. По крайней мере, он не стал бы в открытую поддерживать Ареса. Возможно…

«И все же еще есть шанс повернуть дело в мою пользу», — подумала Афина.

Снова использовать спартанца, чтобы сорвать планы Ареса, — такое решение выглядело верным. Если Посейдон не станет вмешиваться, Кратос доберется до ее осажденного города за считаные дни. Иначе Афины могут не продержаться. Какие же страдания бог войны причинит ее смертным!

Афина поспешила из своих покоев. Пройдя уверенным шагом через зал Вечности, она свернула в нужный коридор, по которому уже ступала более мягко и осторожно. Мрамор под ногами сменился аккуратно подстриженной травой, стены все гуще увивал ощипанный молодыми оленями плющ, и вскоре она вышла на просторную лужайку, где царило бесконечное лето. Афина остановилась и терпеливо подождала, пока ее узнают, — Артемида не любила незваных гостей, а ее лук никогда не промахивался.

Наконец миртовый куст неподалеку зашелестел, и показалась Артемида, сразу вся, будто бы она не вышла из-за куста, а появилась из воздуха. Лук на плече, колчан на поясе — так и подобает выглядеть божественной охотнице.

— Приветствую тебя, Артемида, сестра моя, — чинно поздоровалась Афина.

Богиня охоты лишь посмотрела на гостью с любопытством. Она не любила формальностей.

— Я ждала своего брата-близнеца.

— Стало быть, Аполлон неподалеку? Я была бы ему рада. Разговор предстоит серьезный, и мудрость бога просвещения оказалась бы весьма кстати.

— Даже мои звери знают о вашей с Аресом войне за твой город, — заметила Артемида, не спуская с сестры любопытного взора, словно Афина была оленем, в которого она прицелилась.

— Войско Ареса — это скопище зла. Легионы живых мертвецов и лучников из нежити унесут немало жизней, и все же Афины выдержат их натиск. Но остальные — настоящие чудовища, их не победить простым смертным.

Артемида обошла сестру кругом, изучая ее со всех ракурсов.

— На охоте, — неторопливо произнесла она, — каждый знает, кто добытчик, а кто добыча. В этой простоте заключена истина. А между тобой и Аресом все далеко не так просто.

— Я не прошу рассудить нас. Я вообще ни о чем тебя не прошу, сестра. Я здесь только для того, чтобы сообщить печальные вести.

— А любишь ли ты в этом городе хоть что-нибудь, кроме имени, которое он носит?

Лицо Афины стало каменным. Она забыла, что слова Артемиды способны жалить так же сильно, как ее стрелы.

— Конечно же, я люблю своих смертных, — ответила Афина. — А что дорого тебе?

— Арес мне не друг. Его полчища разоряют мои леса, но я не могу открыто противостоять ему, Зевс запрещает. — Артемида схватила лук; стрела с пением прошила воздух и вонзилась в ствол дерева. — Как бы мне хотелось поохотиться на него!

— Твои леса, — вкрадчиво произнесла Афина. — Твои звери… Все это лишь добыча для войска нашего брата.

— Но твои горожане, — возразила Артемида несколько резко, — твои афиняне тоже оскверняют мои владения.

— Они стараются без нужды не трогать ни деревья, ни животных, — возразила Афина. — Арес же их просто уничтожает. Его нежити не надо питаться, чтобы выжить, не надо приносить нам жертвы. Они сеют лишь разрушение на своем пути.

— Это отвратительно, — согласилась Артемида.

— Мой город может устроить праздник в честь дикой природы. Если выстоит, — продолжала Афина. — Мои почитатели уважают тебя и восхищаются тобой. Только в прошлом году на Дионисиях главную награду получила восхваляющая тебя «Трагедия Актеона-охотника».

— Трагедия? — переспросила Артемида. — Я проповедую радость жизни.

Афине тоже всегда казалось, что история Актеона, превращенного в оленя, которого потом разорвали на куски его же собаки всего лишь за то, что он одним глазком взглянул, как моется богиня, — это уж слишком. Но мысль эту она решила оставить при себе. Углубляться в такую тему не следовало.

— Жаль, — лишь заметила она осторожно, — что моей вражде с Аресом нельзя положить конец столь же изящным способом.

— К чему эти слова? Для моих стрел Арес так же неуязвим, как и для твоего меча.

— Зевс никогда не простит даже стрелы, пущенной в минуту гнева, — согласилась Афина. — А тем временем армия Ареса топчет твои священные рощи под стенами Афин. И чудовища, которыми он командует, губят даже самых безобидных зверей.

Афина сложила ладони перед собой и медленно развела их в стороны — в воздухе между ней и Артемидой появилось живое изображение.

— Какая бойня! — При виде бессмысленного кровопролития богиня-охотница не могла сдержать слез.

Афина развела руки шире, и сцена стала еще масштабнее.

— Ручей обагрен кровью — кровью твоих животных. Арес не охотится, не выслеживает добычу ради пропитания или забавы. Смерть приносит ему лишь кратковременное удовольствие. Богу войны нужно само убийство, не требующее ни навыка, ни изящества, одно сплошное умерщвление. В этом ручье кровь твоих ланей, лосей, кроликов и лаже небесных птиц.

Картина увеличилась еще немного, чтобы показать лесные просторы в нескольких десятках стадий от афинских городских стен. Везде, насколько хватало глаз, виднелись изувеченные трупы оленей, лис. Впереди неуклюже шагал циклоп. Он небрежно махал тяжелой дубиной то влево, то вправо, раскраивая черепа лежавшим на земле зверям, хотя те были уже мертвы. Следом за циклопом шли сотни проклятых легионеров, а за ними лучники из живых мертвецов.

— Никакого уважения к лесу и его обитателям, — с чувством заметила Афина. — Бывшим обитателям, — добавила она, выдержав многозначительную паузу. — По пути к городу, где тебя почитают так же, как и меня, войска Ареса сеют только смерть. И там, в Афинах, они будут творить то же самое с людьми. В предстоящей битве столкнутся его и мои подопечные, но ты уже представляешь себе последствия. Мне же хотелось бы сохранить твои леса и обеспечить их неприкосновенность.

— Арес бы так никогда не поступил. Он даже не просил у меня позволения пройти через мою территорию.

— Его интересует только убийство, — повторила Афина. — И ему все равно, какой ущерб наносит его войско.

Она еще раз увеличила изображение, чтобы показать, как отряды Ареса топчут другие священные леса и луга. И, только заметив, что отчаяние на лице Артемиды сменилось гневом, продолжила:

— Ни ты, ни я не можем сражаться с Аресом, так повелел отец. Это позволит нашему брату и дальше безнаказанно уничтожать тех, кто поклоняется нам.

— Ты клянешься, что сохранишь мои священные владения?

— Направь своих лесных обитателей против приспешников Ареса — и моя клятва будет исполнена: я прослежу, чтобы каждый афинянин вознес тебе хвалу в твоем буколическом храме, — с чувством ответила дева-воительница. — Мы не позволим нашему брату осквернять твою главную святыню: леса и их четвероногих и пернатых обитателей.

Артемида отвернулась, вынула из колчана стрелу, натянула тетиву так, что лук застонал от напряжения, и выстрелила. Взмыв далеко ввысь, стрела взорвалась — как будто в небе зажглось новое солнце, почти такое же яркое, как то, что принад