Арканум

Томас Уилер

Арканум

Посвящается Кристине

ПРЕДИСЛОВИЕ

Мой отец Джералд Уилер был не только замечательным писателем и рассказчиком, но и тонко разбирался в исторических курьезах и загадках. Видимо, я частично унаследовал его дар, иначе этот роман никогда бы не увидел свет.

Моя мать Джуди Бартон научила меня смотреть на вещи особым образом и заставила поверить, что в этом мире возможно все. Аркануму[1] она оказывала постоянную помощь, за что я ей бесконечно благодарен.

Мой друг и менеджер Уоррен Зиде также поддерживал Арканум с самого начала. Его коллега Крейг Перри, выдающийся знаток литературы, многократно перечитывал рукопись романа, подвергая его яростной критике. Автор порой приходил в отчаяние и бунтовал, но в конце концов это способствовало улучшению качества романа.

Мой брат Уильям Уилер, обладающий незаурядным писательским талантом, знал содержание романа настолько, что, наверное, смог бы процитировать некоторые пассажи, будучи разбуженным посередине ночи. При общении с автором он проявил поистине героическое терпение и внес ряд чрезвычайно ценных предложений.

Хочу также поблагодарить моих дорогих друзей Бобби Коэна и Мишель Раймо за постоянную поддержку в работе над рукописью и необыкновенно ценные советы.

Большую помощь в подготовке рукописи к изданию оказали мои помощники Кэролайн Крисе и Робби Томпсон, включившиеся в работу позднее.

Я в вечном долгу перед моим агентом Мелом Бергером за его необыкновенный энтузиазм и компетентную помощь.

Мой редактор в издательстве «Бэнтам Делл» Ричард Сан-Филиппо оказался не только исключительно квалифицированным специалистом, но и замечательным другом.

И наконец, все написанное обязательно читала моя жена Кристина Малперо-Уилер. Она ежедневно подпитывала меня энергией, даже не предполагая, насколько помогали в работе ее мудрость, искренность и оптимизм. Разумеется, я благодарен ей также и за то, что она произвела на свет Луку Томаса Уилера.

ГЛАВА 1

Лондон, 1919 год

Спящий Лондон нещадно терзало сентябрьское ненастье. Налетали порывы ветра, по крышам барабанили капли дождя, огромные, как серебряные доллары, заставляя голубей на верхушках фонарных столбов испуганно жаться друг к другу. Неожиданно ветер стих. Деревья в Кенсингтон-Гарденз качнулись в последний раз, и, город, затаив дыхание, наконец перевел дух.

«Форд-Т» нырнул под Марбл-Арч[2] и обогнул Гайд-парк. Взрывы смеха в машине можно было услышать, даже не напрягаясь.

Дэниел Бизби держал руль одной рукой. Другая была занята исследованием пышного бедра Лиззи. Что ни говори, а после пяти пинт[3] смелости прибавилось. Лиззи, которая после спектакля даже не успела переодеться, притворялась, будто не замечает, как под юбкой елозят его настойчивые пальцы. Всегда готовая пофлиртовать, она почему-то не осознавала, какое впечатление производит своим поведением на ухажеров и какие ожидания в связи с этим у них возникают. Когда рука Дэниела добралась до колена, Лиззи проворковала:

– Представляешь, этот нахал Куигли передал мне записку перед выходом, когда я была уже в образе! А как у него противно пахнет изо рта. Непонятно, что этот человек ест, но в нем явно ощущается нечто нездоровое. Ты заметил, какая сегодня странная публика? Даже никто ни разу не засмеялся.

Дэниел улыбался, делая вид, что слушает, но его внимание было сфокусировано на том, чтобы продвинуться чуть дальше вверх по ее бедру. Наконец она его одернула, смущенно пробормотав:

– Дэнни...

На заднем сиденье дела шли веселее. Там Гулливер Ллойд вовсю лапал Селию Уэст, не столь красивую, как Лиззи, и уж тем более не такую талантливую актрису, но зато покладистую. Селия не жеманничала, и мужчины это ценили. Недостаток роста Гулливер компенсировал нахальством, к тому же он был богат.

– Ну перестань же, Гулли, – прошептала Селия, часто дыша, однако не делая попыток отстраниться.

Когда Гулливер наконец жадно впился губами в ее губы, она покорно прикрыла подведенные веки. Дэниел Бизби бросил взгляд в зеркало заднего обзора и стиснул зубы.

Все четверо – актеры театра на Лестер-сквер, где начали играть новую пьесу. У Дэниела и Лиззи роли влюбленных. Он был неравнодушен к ней и в жизни, только вот никак не мог найти правильного подхода. Смущался, а сейчас, выпив, лез напролом. А Гулливер не комплексовал, нет. В этом сезоне Селия у него уже четвертая. Конечно, Гулли богат и потому получал все, что хотел, а Дэнни жил в Ист-Энде, бедном рабочем районе, в многоквартирном доме, и этот новенький автомобиль, разумеется, принадлежал Гулли, но зависти не было. Просто...

На заднем сиденье прерывистое дыхание и шорохи сменились хихиканьем. Дэниел положил обе руки на руль и бросил взгляд на Лиззи. Она густо покраснела. Он достал из кармана старую кожаную фляжку, глотнул и прибавил газу, выезжая на Пиккадилли-серкус. Лиззи ухватилась за дверную ручку.

– Дэнни, помедленнее, пожалуйста.

Не снижая скорости, он свернул еще раз, ударившись колесом о бордюр.

– Ой, Дэн, – проворчал с заднего сиденья Гулливер. – Полегче, старина. – Его рука уже наполовину втиснулась под корсет Селии.

– Высади меня где-нибудь. – Лиззи повернулась к окну, затуманив дыханием стекло. – Уже поздно.

«Форд-Т» резко свернул за угол в восьмидесяти метрах от ворот Британского музея, мрачно поблескивающего темными зарешеченными окнами. Монументальное приземистое здание, обсаженное высокими елями, распростерлось на три квартала. Единственным посетителем в столь поздний час здесь был туман, который по странному капризу природы вдруг спустился на землю. Он напоминал вражескую армию. Обволакивал дымкой каждое строение, делал непрозрачными окна, стелился по земле, пытаясь проникнуть во все закоулки.

Вдруг в темноте раздался звук, словно где-то разбилось стекло. Следом зазвонил сигнальный колокол.

Автомобиль также обволокло туманом. За окнами была сплошная белесая мгла. Лиззи поежилась.

– Дэнни.

Дэниел Бизби затормозил, как только исчезла дорога. А через секунду произошло нечто ужасное.

Позднее в полиции Лиззи рассказала, что в первое мгновение ей почудилось, будто она видит одного из «белых ангелов», каких лепила из снега с младшими братьями в Швейцарии, куда ее возили кататься на лыжах богатые дедушка и бабушка. Проступающее сквозь туман серое пятно напоминало ей ангела с раскинутыми крыльями. Но когда туман рассеялся, крылья превратились в обыкновенные человеческие руки, отчаянно молотящие воздух.

Человек возник из тумана совершенно неожиданно. Лиззи истерически вскрикнула, ухватившись за ручку. Дэниел Бизби резко повернул руль, автомобиль вылетел на тротуар, проехал несколько метров по лужайке и врезался в металлическую ограду. Скрежет металла смешался с треском человеческих костей. Отброшенное ударом бампера, тело перевернулось в воздухе и шлепнулось на мокрую мостовую.

Лиззи не переставала кричать, закрыв лицо руками.

– Дэн, что случилось?.. – нервозно спросил Гулливер.

– Это был человек? – завопила Селия. – Да? Человек?

Дэниел ничего не соображал. Мешали крики Лиззи и Селии.

Гулливер повернулся к заднему окну.

– О Боже, Дэн! Он лежит на дороге!

– Но я же ничего... – Дэниел смотрел на ветровое стекло. Оно все потрескалось от удара, а в одну из трещин попала прядь седых волос несчастного незнакомца.

– Он мертвый? – воскликнула Селия.

С правой стороны дверцу заклинило. Гулливеру пришлось перелезть через нее, чтобы вылезти из машины.

вернуться

1

Таинственные силы, тайны, доступные только посвященным; в романе так называется тайное общество магов. (Здесь и далее примеч. пер.)

вернуться

2

Триумфальная арка, сооруженная в качестве главного въезда в Букингемский дворец и позднее перенесенная в Гайд-парк.

вернуться

3

Примерно два с половиной литра.

– О Боже мой, Боже мой, Боже мой... – причитала Лиззи.

– Девушки, прошу вас, успокойтесь! – прикрикнул Гулливер и быстро двинулся вслед за Дэниелом к распростертому на асфальте телу, куда вел широкий кровавый след.

Они осторожно обошли мертвеца. В том, что человек погиб, сомнений не было. Вокруг головы уже образовалась лужа крови. Правая рука казалась в два раза длиннее левой, потому что была оторвана. Лопаточная кость белела, похожая на акулий плавник. Правое колено согнуто под противоестественным углом. Дэниел вгляделся в лицо. Рост под два метра. Седые волосы, борода. Вроде бы старик, но крепкий. Руки мускулистые, широкоплечий.

– Что же это такое, Дэн? – прошептал Гулливер.

Терзаемый виной, Дэниел опустился на колени и коснулся руки старика. Тот неожиданно застонал.

– Он живой, Дэн, – изумился Гулливер. – Дышит.

С помощью приятеля Дэниел приподнял старика за плечи и положил голову себе на колено. Веки старика задергались, а затем он открыл глаза и огромной ручищей крепко сжал предплечье Дэниела. Задвигал челюстью, роняя капли крови на бороду. Дэниел попытался отстраниться, но старик не отпускал.

– Он проник...

– Гулли, помоги! – крикнул Дэниел, стараясь освободиться от цепких пальцев старика. – Гулли...

– Он проник ко мне в сознание, – прохрипел старик, ухитрившись приподнять голову на несколько сантиметров.

– Что он сказал? – испуганно спросил Гулливер, пытаясь оттащить Дэниела.

Но старик притянул его к себе, обдав дыханием, в котором смешались запахи табака, крови и... смерти, и произнес свистящим шепотом:

– Предупреди... Арканум...

– О Боже... – Дэниел снова попытался вырваться.

Старик неожиданно разжал пальцы, голова безжизненно откинулась назад. Взгляд остановился, уставившись в бесконечность.

Последнее произнесенное им слово, «арканум», повисло в тишине, нарушаемой лишь приглушенными всхлипываниями девушек.

Неожиданно облака рассеялись, выпустив полную луну, и она озарила поверженного старика серебристым сиянием.

Стало достаточно светло, но никто не заметил, как в тени вспыхнул голубой монокль. Там притаился еще один свидетель. Он постоял несколько секунд и, взмахнув полами длинного черного пальто, бесшумно удалился, оставив после себя лишь тишину, наступившую после бурного ненастья.

ГЛАВА 2

Сэр Артур Конан Дойл сидел перед чистым листом бумаги. Сосредоточиться не получалось. Мешало все, даже мерное тиканье старинных часов. Он посмотрел на тигровую шкуру под ногами, обвел глазами комнату, медленно переводя взгляд с предмета на предмет.

Бильярдная в Уиндлхеме занимала весь первый этаж особняка. Она служила Дойлу также рабочим кабинетом и, если нужно, трансформировалась в танцевальный зал. Рядом с камином из красного кирпича стояли пианино и арфа его жены, леди Джин. Бильярдный стол с ножками в виде львов располагался в противоположном конце. Оружие эпохи Наполеона, которым были увешаны стены, Дойл приобрел в разное время по случаю. Впечатляла вешалка из оленьих рогов двухметровой длины. Взгляд Дойла миновал бюст Шерлока Холмса в знаменитой охотничьей шляпе и надолго задержался на портрете кисти Сидни Пейджета, на котором был изображен Кингсли Дойл в форме королевских ВВС. Ему показалось, что он смотрится в зеркало. Но не сейчас, а много лет назад, когда он был в возрасте сына. Дойл вздохнул и принялся разглядывать свои руки, чувствуя, как где-то внутри с легким скрипом открывается дверца шкафчика, выпуская на волю знакомую томительную печаль. Он дождался, когда его окатит первая волна, и снова уткнулся взглядом в чистый лист бумаги.

Зазвонил телефон. Приглушенное треньканье этого хитрого изобретения Белла неизменно раздражало Дойла. Какая наглость: человек заявляется к вам без предупреждения, требует внимания, и не важно, чем вы в данный момент заняты. А не отвечать невежливо. Дойл недовольно смотрел на телефон, постукивая авторучкой по подлокотнику кресла.

Половицы скрипнули. Он поднялся и прошел к деревянной полке над камином. Снял трубку.

– Да! Слушаю! – У Дойла была привычка кричать в телефон.

– Артур? – произнес глубокий голос.

В телефонной линии что-то постоянно трещало, но перепутать было невозможно. Говорил приятель Дойла, министр вооружения Уинстон Черчилль. Они подружились во время парламентских выборов 1900 года.

– Я слушаю, Уинстон.

– У меня новость. Боюсь, что ужасная. – Несколько секунд на линии раздавались трески. – Умер Константин Дюваль.

Из ручки на пол капнули чернила. Дойл провел ладонью по пышным усам и закрыл глаза. Плечи обмякли. Он положил капающую ручку на полку.

– Когда?

– Вчера ночью. Сбит автомобилем. В тумане.

– Боже мой. – Конан Дойл почувствовал приступ тошноты, верный спутник горя. К сожалению, за свои шестьдесят лет он переживал такое не раз.

– Артур, ты хорошо знал Дюваля. У него есть какие-то родственники?

– Вообще-то... мне неизвестно.

– Я попрошу, чтобы в Ярде разузнали, но не думаю, что им повезет больше, чем мне. У нас практически нет о нем никаких сведений.

Дойл стоял, пошатываясь. В голове мелькали какие-то образы, слова, обрывки мыслей.

– Кажется, он упоминал однажды... после поездки на Восток... что хочет, чтобы его кремировали.

– Да? Это мы можем устроить. – Черчилль замолчал. Он понимал, что Дойл располагает информацией, и ждал, когда тот что-нибудь выдаст. В конце концов не выдержал: – Что он делал в Британском музее... ночью?

– Понятия не имею, – ответил Дойл.

– Не сомневаюсь, что имеешь! – взорвался Черчилль. – Ведь вы были друзьями. Артур, старина, я жду, когда ты мне расскажешь.

Дойл вздохнул.

– Честно, Уинстон, мы уже очень давно не виделись и...

– Дюваль был выдающейся личностью! – прервал его Черчилль. – Это известно многим, но только ты знаешь, насколько эта личность была выдающейся. И обязан поведать об этом нам всем. В конце концов, хотя бы из уважения к своей стране и королю. Потому что... – Сообразив, что пережимает, Черчилль смягчился. – Я понимаю... для тебя это ужасная потеря. Вы были так близки. Но... он прожил хорошую жизнь. Каждый из нас может только мечтать о такой интересной, насыщенной замечательными событиями жизни. Ладно, созвонимся позже.

– Да, Уинстон. Спасибо, что позвонил.

Дойл положил трубку, пытаясь осмыслить услышанное. Это было невероятно трудно. Тридцать лет дружбы, и какой. Тридцать лет сотрудничества в делах совершенно невероятных. Он ухватился за каминную полку, отгоняя прочь воспоминания.

Леди Джин Дойл, в белом платье с длинными рукавами и желтой шляпе, подрезала розы. Ее белая кожа была восприимчива к солнцу, но она не могла отказать себе в удовольствии поработать в саду. Особенно если неподалеку каталась на лошадке их юная дочь.

Поместье Дойлов в Уиндлхеме являлось образцом благородного вкуса. Особняк из красного кирпича с тридцатью двумя комнатами, окруженный трехсотлетними кленами. Однако в последнее время такие моменты безмятежности были довольно редки, и леди Джин вдвойне благодарила Бога за каждую возможность. В недавнем прошлом на семейство Дойлов обрушилось несколько трагедий. Едва они начали оправляться после гибели обожаемого Кингсли, как умер от инфлюэнцы брат Дойла, Иннес. А вскоре в сражении при Монсе погиб брат Джин, Малколм. Все это были незаживающие раны.

А тут еще в британской прессе вдруг поднялась волна насмешек и даже оскорблений в ответ на кампанию Дойла в защиту Движения спиритов. Враги и почитатели объявили Дойла легковерным простаком, недостойным создания образа Шерлока Холмса. От язвительных статей, казалось, не было передышки, однако Дойл не сдавал позиций, спокойно наблюдая за неистовством недоброжелателей с видом мудреца, отягощенного тайным знанием.

Что, впрочем, так и было.

Но леди Джин видела, что ее дорогой Артур, совсем недавно крепкий, как скала, ее надежда и опора, стареет на глазах. И это волновало леди Джин больше всего. Даже писательский труд, которому он всегда предавался, забыв обо всех невзгодах, в последнее время, казалось, стал ему в тягость. Артур мог часами сидеть, застыв, в своем любимом кресле в бильярдной, где родились его лучшие произведения, вглядываясь в чистый лист бумаги. Леди Джин очень боялась, что любое напряжение окажется для мужа губительным, настолько горе выжало из него все соки.

Сейчас, когда муж появился в саду, он показался леди Джин таким больным и изможденным, что она уронила садовые ножницы и побежала к нему.

– Артур, что случилось?

– Вчера ночью под колесами автомобиля погиб Дюваль. Там, у музея.

Леди Джин прижала его к себе, как ребенка, принялась гладить волосы, целовать лоб, стараясь не выдать облегчения. Да, это ужасно, что погиб Дюваль, старый друг Артура, но все же не очередной родственник, не один из самых близких. Может, черная полоса в их жизни закончилась?

Ей очень хотелось в это верить.

ГЛАВА 3

Похороны шли своим чередом. Жалкое, странное завершение жизни Дюваля. И погода вдобавок ко всему была типично английская – непрерывно сочащаяся с небес изморось, прохладно. Дюваль пришел бы в ярость, увидев все это, подумал Дойл. Нет, не так следовало провожать в последний путь этого необыкновенного человека. Совсем не так. Обстоятельства требовали бури, урагана, от которого бы гнулись деревья. Ведь Дюваль был великим мистиком, непонятно как попавшим из Средневековья в двадцатый век. Он был отважен, как тамплиер, и одновременно в нем проглядывались черты священника-инквизитора. Он был скрытен, как алхимик, знал несколько десятков языков, писал манускрипты, используя тайнопись, и путешествовал по миру в различных обличьях подобно придворному шпиону.

И теперь вот конец, столь угнетающе нелепый, человеческий. Значит, Дюваль был всего лишь человеком.

Дойл посмотрел на провожающих, собравшихся на увитом плющом мосту. Всего семеро, правда, все знаменитости. Но лишь ничтожная крупица от обширной сети знакомств Дюваля.

У Дойла перехватило дыхание, когда он попытался представить диапазон влияния этого человека. Дюваль – одна из ключевых фигур своего времени. Его друзья и наперсники принадлежали к элите не только европейской, но и обеих Америк. Премьер-министры, короли, архиепископы, президенты, философы, писатели – они гордились долгим знакомством с Константином Дювалем, а многие называли его другом.

И по-прежнему, даже после стольких лет знакомства, Дойла не переставал удивлять его парадокс. Ни единый журналист не упомянул о нем ни разу ни в одной газете. О его существовании знали всего несколько издателей, и прежде всего Херст, однако Дюваль безраздельно господствовал среди мастеров оккультизма, постигших тайны всех времен и народов. Вездесущий, таинственный, не имеющий возраста.

Отдельно от остальных стояла женщина в черном. Ее ресницы трепетали, подобно крыльям бабочки, а на изящный носик стекали крупные слезинки. Дойл узнал в ней испанскую принцессу, жену одного из самых богатых судовладельцев в Европе, и вспомнил, как женщины в присутствии Дюваля буквально теряли рассудок. Рогоносцы восемь раз безуспешно вызывали его на дуэль на пистолетах.

Но все это были светские сплетни, которые нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Какие только слухи не ходили о Дювале в кругах европейской аристократии! Например, о том, что он преуспел в международной дипломатии. В это невозможно поверить, но Дойлу было известно, что Дюваль участвовал в принятии большинства исторических решений второй половины девятнадцатого века, хотя никогда не обнаруживал приверженности к защите интересов какой-либо конкретной страны или монарха.

Многие его боялись. Про него сочиняли мрачные небылицы. Ему приписывали шпионаж, предательство и участие в убийствах политических деятелей. Даже перешептывались насчет колдовства и поклонения дьяволу. Утверждали, будто папа Пий IX тайно назначил за голову Дюваля награду.

Дойл с улыбкой вспомнил, что Константин никогда не платил за еду и очень любил хвастаться. Точного представления о границах его знаний и глубине опыта не имел никто. А его характерный акцент, который невозможно идентифицировать... Русский? Французский? А смех, напоминавший ружейные выстрелы...

От воспоминаний у Дойла затуманились глаза и запершило в горле. Боже, как давно это было. Он уже забаррикадировал все двери в прошлое, но оно опять пожелало выйти наружу.

Константин Дюваль собрал их всех и создал Арканум. Его дерзкий замысел оказался весьма плодотворным. Почему он выбрал его? Эта загадка мучила Дойла тридцать лет. Единственным детищем, которое Дюваль считал своим, был именно Арканум. Кто же возьмет сейчас на себя руководство?

Дойл смотрел, как сыплется пепел из урны. Большая часть его, как и положено, попадала в речной поток внизу, но частицы ветер относил назад, и они прилипали к пальто и мужским котелкам. Дойл отпустил руку леди Джин, стряхнул пепел с рукава и вдруг осознал: вот во что превратился Дюваль. Он действительно прекратил существование. Стал просто грязью. Это неправильно. Так не должно быть. Константина Дюваля невозможно просто взять и стряхнуть с рукава.

И тут с сознанием Дойла что-то произошло. Будто кто-то повернул какую-то заржавевшую рукоятку. Неожиданно оно стало острым, каким не было уже долгие четыре года. С гибелью Дюваля все не так просто. Он это сейчас ясно понял.

Слева стоял Черчилль. Дойл покосился на выступающий из-под котелка покрасневший нос картошкой и взял Черчилля под локоть.

– Что сказали в Ярде?

– В автомобиле находились молодые актеры, – прошептал тот. – Развлекались после спектакля. Утверждают, что Дюваль выскочил перед машиной из тумана.

Дойл не сводил с него пристального взгляда. Черчилль раздраженно вскинул голову.

– Что?

– Ты не ответил на очевидный вопрос, Уинстон. Почему Дюваль выскочил перед машиной из тумана?

– Откуда мне знать? – Черчилль повысил голос, и на него укоризненно покосились несколько провожающих. – Я вообще много чего не понимал в этом человеке, – добавил он.

Дойл отпустил локоть Черчилля и посмотрел вниз, где под мостом речной поток уносил последние частицы пепла. Черчилль стрельнул в него настороженным взглядом.

– О чем ты думаешь, старина?

– Ни о чем существенном.

– Перестань фантазировать, Артур. Это был несчастный случай. И все. И нечего забивать этим голову.

– Не смеши.

– Пусть ребята из Ярда делают свою работу. – Черчилль похлопал его по спине. – Но все равно приятно видеть, что в тебе еще теплится прежний огонь.

– Да, прежний огонь, – тихо промолвил Дойл и улыбнулся Черчиллю. Он лучше, чем кто-либо, знал, что ничто в жизни Дюваля не было случайным. И теперь не сомневался, что то же самое можно сказать и о его смерти.

На заднем сиденье лимузина «бентли» леди Джин повернулась к мужу. Медиумом она не была, но умела свободно читать его мысли, понимая смысл каждой черточки и пятнышка, возникающего на красивом, величественном лице мужа. Он сделал вид, что не замечает ее испытующего взгляда, сосредоточив внимание на мухе, с жужжанием ползающей по стеклу.

– О чем вы говорили с Уинстоном?

– Что ты сказала, дорогая? – Дойл притворился, будто очнулся от глубокого раздумья.

Но провести леди Джин было непросто.

– Есть такая пословица, Артур. Не будите спящую собаку.

Он промолчал.

– Это был несчастный случай, – добавила она.

Дойл посмотрел на нее. Взгляд был настолько твердым, что леди Джин поморщилась.

– Значит, нет причин для беспокойства. Верно?

ГЛАВА 4

На следующее утро Дойл доехал в кебе до Уайтчепела, одного из беднейших районов Лондона. На автомобиле по таким узким улочкам было не пробиться. Здесь продавали на лотках холодного заливного угря, а дети играли в крикет, используя в качестве воротец фонарные столбы. Ватага босоногих беспризорников не отставала, пока Дойл не сыпанул в них горстью мелочи. А вот и нужный дом.

Дойл постучал в дверь золотым набалдашником трости. Открыла женщина.

– Добрый день. Могу я видеть Дэниела Бизби?

Женщина посмотрела на него исподлобья и вытерла мокрые руки о передник.

– Вы из Скотленд-Ярда?

– Уверяю вас, нет. – Он дотронулся до края шляпы. – Я Артур Конан Дойл и...

– Боже... Пресвятая Дева Мария! – Она распахнула дверь, приглашая войти. – Какая честь, сэр. Какая честь! Такой замечательный человек пришел сюда, к моему Дэнни! Простите, у нас тут не убрано... Могу я угостить вас чаем, сэр?

– Спасибо.

Мать Дэниела громко стукнула в стену.

– Дэнни! Поднимайся! К тебе пришел Артур Конан Дойл.

– Сейчас, – раздался из-за стены приглушенный голос.

Женщина одарила гостя смущенной улыбкой и вышла. Дойл осмотрелся. Через пару минут он приобрел уверенность – на три дня, пятнадцать часов и сорок две минуты раньше Скотленд-Ярда, – что Дэниел Бизби в гибели Дюваля не виновен. Сделать это для Дойла было не сложнее, чем для пианиста с мировым именем сыграть гамму. Его сознание при любых обстоятельствах автоматически обрабатывало звуковую, визуальную и прочую информацию. Регистрировало с фотографической точностью, сортировало, толковало и комментировало. Имела значение каждая мелочь. Ежегодники на полках, безделушки, семейные реликвии, запах свежеиспеченных пшеничных булочек, качество ковров и мебели, место для ключей на кофейном столике, сорт сигарет, который курят...

– Вы пришли выручить моего Дэнни из беды? – проговорила миссис Бизби, неожиданно возникнув рядом. – Я знаю, как вы помогли бедному парню, индийцу.

Она имела в виду Джорджа Эдалджи, иммигранта из восточной Индии, несколько лет назад ложно обвиненного в гибели скота в южной Англии.

– Мадам, я уверен, вашему сыну не угрожает никакое судебное преследование, – произнес Дойл. – А пришел сюда, чтобы задать Дэнни несколько вопросов. Дело в том, что погибший был моим другом.

В комнату вошел Дэниел Бизби, и Дойл протянул ему руку.

– Рад с вами познакомиться, Дэниел.

– Неужели это действительно вы? – восхищенно воскликнул молодой актер, пожимая Дойлу руку. – Даже не верится.

– Да, я. И вам не о чем тревожиться. Вы ни в чем не виноваты.

Дэниел слабо улыбнулся:

– Как вы это узнали?

Дойл тоже улыбнулся:

– Очевидно, просто это дар замечать то, что другие упускают.

Миссис Бизби принесла на подносе чай. Затем сняла с плеча сына пушинку и застыла в ожидании. Дэниел недовольно поморщился.

– Если не возражаете, миссис Бизби, – сказал Дойл, – я бы хотел поговорить с вашим сыном наедине.

– Я ни капельки не возражаю, сэр. – Мать Дэниела попятилась к двери.

Когда за ней закрылась дверь, Дэниел откинулся на спинку кресла и посмотрел на Дойла.

– До сих пор не могу поверить, что сижу напротив автора записок о Шерлоке Холмсе.

– Вы читали что-нибудь?

Дэниел достал из портсигара сигарету и прикурил.

– Конечно. Этот Холмс, он такой потрясающий... значит, и вы такой же. Да?

– Я всего лишь писатель, – заметил Дойл и твердо посмотрел в глаза Дэниелу, заставив молодого актера нервно задвигаться в кресле.

– Вы были знакомы с этим человеком? Я слышал, как вы сказали маме...

– Он был моим близким другом.

Дэниел сделал несколько коротких затяжек.

– Я по-прежнему вижу его, мистер Дойл. Каждую ночь. Как он возникает из тумана.

– Продолжайте.

Дэниел принялся рассказывать. И, будучи актером, он рассказал настолько образно, что Дойл теперь хорошо представлял, как все происходило.

– Значит, последнее слово, произнесенное им, было «Арканум»? – уточнил Дойл.

Дэниел кивнул.

– Да, сэр. Именно оно. Уверен, вы знаете, что это такое.

Дойл встал. Протянул руку.

– Вы вели себя самым достойным образом, мистер Бизби. А сейчас очень мне помогли.

Дэниел пожал руку Дойла.

– Очень приятно было познакомиться с вами, сэр. Мне еще ни разу не приходилось встречаться с таким знаменитым человеком. Это для меня большая честь, сэр.

Дойл улыбнулся. Парень ему понравился.

– Что касается Лиззи, то не торопите события, сын мой. Ничто по-настоящему ценное легко не дается.

Дэниел покраснел и смущенно потупился.

– А откуда вы...

– Теперь о выборе места учебы. На вашем месте я бы отдал предпочтение не американскому колледжу, а Оксфорду. Для работы на сцене необходимо владеть литературным английским языком.

– Вы... – горячо начал Дэниел.

– Да. Теперь относительно артрита вашей матушки. Если его не лечить – это губительно скажется на ее здоровье. Чем раньше она обратится в доктору, тем лучше. В Веллингтоне есть очень хороший доктор. – Дойл быстро написал в своем маленьком блокнотике фамилию и номер телефона, вырвал листок и протянул Дэниелу. – Он наверняка поможет унять боли. А вот вам, мой мальчик, если хотите иметь нормальный сон, следует меньше пить на ночь чая. Вы слишком молоды, чтобы страдать бессонницей.

– Да вы просто волшебник, сэр!

– Нет, друг мой, никакой я не волшебник. Просто у меня есть глаза и уши. Глаза и уши. Понимаете? Передайте поклон вашей матушке. – Дойл сжал плечи Дэниела и вышел.

ГЛАВА 5

В воскресенье, когда уже начали спускаться сумерки, Дойл явился на место гибели Дюваля. Походил туда-сюда некоторое время. Экипажей на улице было мало. Мимо проехали всего несколько автомобилей, в которых принаряженные горожане возвращались домой с вечерней мессы. В парке неспешно катались велосипедисты. Дойл глубоко вдохнул осенний воздух и повернулся к Британскому музею.

Где-то там находилась разгадка тайны.

Он протиснулся сквозь группу туристов, покидающих музей. Высокий плотный охранник стоял между двумя античными скульптурными изображениями Анубиса, египетского бога, покровителя загробного мира, сам похожий на какого-то идола.

– Пять часов! – возвестил он глубоким басом с сильным шотландским выговором. – Музей закрывается. Не забудьте сумочки, зонтики и прочие вещи. Пожалуйста, на выходе держите детей за руку. Через две минуты двери будут заперты. – Заметив Дойла, он повысил голос: – Вам лучше развернуться, сэр. Музей закрыт.

Дойл улыбнулся:

– Я Артур Конан Дойл и...

– ...а я маленькая балерина, – закончил охранник. – А теперь, сэр, покиньте, пожалуйста, помещение. Мне сегодня нельзя задерживаться. Супруга приготовила на ужин говяжье жаркое, и у меня уже выделяется желудочный сок. Так что...

Конан Дойл показал документы. Охранник побледнел.

– Прошу прощения, сэр, – промолвил он, опустив голову. – Чем могу служить?

– Как вас зовут, приятель?

– Уэлгерд, сэр.

– Так вот, мистер Уэлгерд, я здесь по поручению лорда Черчилля. Он пожелал лично расследовать обстоятельства несчастного случая, имевшего место несколько дней назад.

– Джентльмен, которого сбил автомобиль?

– Именно. И если я не ошибаюсь, в ту же ночь здесь была предпринята попытка ограбления.

– Ну не то чтобы ограбление, сэр. У нас разбили окно, и сработала сигнализация. Я закончил обход всех помещений только сегодня после полудня и уверяю вас, сэр, ничего не пропало.

– Не сомневаюсь в тщательности ваших поисков, мистер Уэлгерд, но, надеюсь, вы не обидитесь, если я сам совершу небольшой обход здания, чтобы удовлетворить любопытство.

Уэлгерд поморщился.

– За тридцать лет службы, сэр, я узнал музей, как самого себя. Заверяю вас, ничего не пропало.

– Я не свободен разглашать детали моей миссии, мистер Уэлгерд. Скажу лишь, что ваше сотрудничество будет высоко оценено лордом Черчиллем. И разумеется, я глубоко сожалею, что по причине моего неожиданного визита остынет ужин, приготовленный вашей супругой.

Уэлгерд грустно усмехнулся:

– Это очень любезно с вашей стороны, мистер Дойл, но все равно мне не миновать скандала.

– Искренне сочувствую, мистер Уэлгерд. Да поможет вам Бог.

Охранник кивнул и принялся выпроваживать посетителей из центрального холла. Гул запирающихся замков эхом прокатился по коридорам пустого музея, оставляя за собой тишину.

– Следуйте за мной, сэр, – произнес Уэлгерд. Его начищенные до блеска черные туфли застучали по полу.

Он вошли в зал Черного континента, где под массивными стеклянными панелями находились предметы материальной культуры большинства племен и туземных народов Африки. Посетителей музея особенно привлекали маски и обрядовые одежды, поскольку эти вещи обладали очень высокой энергетикой.

Уэлгерд включил свет и, выбирая из связки нужные ключи, начал отпирать тяжелые решетчатые двери, поднимая их к потолку.

– Вы были здесь той ночью? – спросил Дойл, когда они зашагали по длинному коридору, по обеим сторонам которого были выставлены средневековые доспехи.

– В другом конце здания, сэр. Потом зазвонил сигнальный колокол, и я с несколькими сотрудниками начал поиски. О несчастном случае мы узнали позднее. Насколько мне известно, человек, сбитый машиной, был одет совсем не по погоде. Бедняга, видимо, лишился разума.

– А еще что-нибудь необычное произошло в ту ночь?

– Больше, пожалуй, мне ничего не запомнилось.

Дойл остановился.

– Боюсь, здесь наши пути разойдутся. Государственные дела, сами понимаете.

Уэлгерд не сумел скрыть разочарования.

– О, конечно. Но... вы хорошо знаете музей?

– Если заблужусь, позову вас.

– Ладно. – Охранник покраснел и нерешительно протянул Дойлу блокнот. – Сэр, может, вы...

– О да, конечно, конечно. – Дойл взял блокнот и начал писать автограф.

– Я... сам сочинил несколько рассказов, сэр, – признался Уэлгерд, заглядывая мэтру через плечо.

Конан Дойл поднял голову:

– Вот как? Вы тоже литератор?

– Пока ничего особенного не получилось, сэр. Разные детективные истории. Ограбления, полицейские. Но моей супруге нравится. Иногда она даже дает советы.

– А джентльмены из Скотленд-Ярда помещение осматривали? – неожиданно спросил Дойл.

– Они все прочесали, сэр. Очень тщательно.

– Замечательно. – Дойл протянул блокнот охраннику. Там было написано: «Достойному человеку Уэлгерду. Продолжайте сочинять. Артур Конан Дойл».

Охранник пробормотал слова благодарности. Дойл дотронулся до края шляпы и двинулся по коридору.

В зале археологических находок Дойл миновал колоссальный ассирийский рельеф, по сравнению с которым выглядел карликом. Посмотрев на Розеттский камень[4] и мраморные статуи Элджина[5], он спустился на один пролет и прошел в зал античной греческой керамики и текстиля. Экспонаты его совершенно не интересовали, что было странно для человека, занимающегося расследованием ограбления. Он остановился у двери в туалет, расположенный в дальнем углу, и вошел.

Стены на две трети были выложены белыми и зелеными шестиугольными плитками, а выше выкрашены желтой краской, в некоторых местах она отслаивалась. В кабинках для слива воды следовало потянуть за цепочку. Это ничем не примечательное помещение находилось в историческом месте. Именно здесь начали копать котлован для фундамента этого здания в стиле неоклассицизма, которое Роберт Смирк задумал возвести после сноса дома Монтегью, где с 1759 года размещался музей.

Дойл вымыл руки, вытер их полотенцем, висящим над раковиной, и повернулся к стене напротив двери. Коснулся ладонью одной из центральных плиток, передвинул руку вверх на две плитки и сделал то же самое. После чего его рука скользнула еще наверх примерно через пять плиток, а затем опустилась вниз на четыре.

Через несколько секунд раздался скрежет, и часть стены отошла назад в темноту, обнаружив неровный контур тайного прохода. Дойл толкнул дверь дальше, быстро обернулся и скрылся в тени. Механизм снова заскрежетал, и стена приняла свой обычный вид.

Ярко вспыхнувшая спичка осветила лицо Дойла, когда он зажигал свечу на жестяной подставке на полу. Винтовая лестница вела вниз на двенадцать ступеней. Ровно через шесть штукатурка на стенах заканчивалась, и дальше шел просто камень. Последняя ступенька упиралась в деревянную дверь. Дойл повернул ручку.

В кабинете пахло старыми бумагами и жасминовым ладаном. Помещение было довольно тесным, способным вместить лишь письменный стол с креслом у стены, гардероб и книжный шкаф. Потрескавшиеся стены задрапированы арабскими шелками темно-фиолетового и изумрудного цветов. В стоящем в углу гардеробе располагалась часть знаменитой коллекции обуви Дюваля. Тайские тапочки, тибетские ботинки из кожи яка, немецкие танцевальные башмаки на деревянной подошве, поношенные самурайские сандалии с отверстиями для двух пальцев и многое другое.

Дойл приблизился к настенной вешалке. Наверху лежал талисман Дюваля – искривленный кусок дерева длиной чуть более полутора метров с гладкой поверхностью, на ней была выжжена надпись на древнем языке друидов. На стойке висели берет Дюваля и его пальто.

– Как же так, Константин? – прошептал Дойл. – Значит, ты вышел прогуляться под дождем без верхней одежды? Без своего берета?

Дойл бросил взгляд на шахматную доску на столе, где игра была прервана посередине, и повернулся к книжному шкафу у стены, самой дальней от двери. Там хранились оккультные тексты, в числе которых несколько редких первых изданий. Фолиант 1619 года «Ключ к алхимии» Роберта Флудда, «Откровения колдунов» Анри Боге 1608 года, «Разоблаченная Изида» Блаватской и «Пророчества Мишеля Нострадамуса» 1555 года. Завораживающие названия для любого адепта оккультизма, но детский лепет для мага ранга Дюваля.

Внимание Дойла привлекла карта мира восемнадцатого века, прибитая гвоздиками над столом. Она была испещрена сотнями небольших рукописных заметок. Символы, крестики, даты. Дойл достал из кармана пиджака лупу и приложил ее к карте, прослеживая пальцем линию от Греции до Италии. С трудом удалось прочесть:

420 г., первое упоминание о заблудшем племени – из Афин в Рим. Справиться в журналах у Ди относительно даты, упоминаемой у Еноха. Племя разделилось в Имперской Персии. Часть направилась в буддийскую Индию, остальные в Китай династии Хань.

На одном из гвоздиков, держащих карту, Конан Дойл заметил амулет, монету на ленточке. На лицевой части изображен воин верхом на коне. Может, похожа на римскую. Он снова принялся разглядывать карту. Остров Манхэттен в Соединенных Штатах был обведен толстым кружком. Рядом надпись:

Некоторые факты указывают на то, что племя объединилось в Нью-Йорке. Проконсультироваться с Лавкрафтом. Новые игроки. Новые опасности. Религиозный орден Золотой утренней зари.

Последняя строчка, написанная почти каракулями, подчеркнута несколько раз:

ОХРАНЯТЬ ТАЙНЫ ЕНОХА

– Как же туда попасть? – произнес Дойл, осматривая комнату.

Он пошарил пальцами под антикварной пепельницей-лампой, прохлопал боковые стенки книжного шкафа, перебрал все книги в поисках пустот под переплетом, отогнул край персидского ковра и простукал деревянные половицы. Тщетно. Расстроившись, Дойл некоторое время блуждал взглядом по шахматной доске на столе Дюваля.

С Константином он всегда играл белыми и неизменно проигрывал. Тот просто забавлялся, намеренно оттягивая роковой конец. Но на сей раз у белых было явное преимущество.

– Конечно, надо сделать рокировку, – пробормотал Дойл, меняя позиции ладьи и короля.

И тут же в книжном шкафу что-то щелкнуло.

– Надо же, какой шельмец осмотрительный, – с улыбкой прошептал Дойл.

Дюваль был на высоте, даже находясь на том свете.

Дойл осторожно отодвинул книжный шкаф от стены, где обнаружилась кабина лифта. С сильно бьющимся сердцем он сунул трость под мышку и со свечой в руке вошел в кабину. Повернул управляющую ручку по часовой стрелке на половину оборота. Механизм негромко загудел, дверь кабины захлопнулась. Кабинет Дюваля пропал из вида. В течение десяти секунд удушающую черноту чуть рассеивало подрагивающее пламя свечи. Натужно скрипел скользящий по металлу толстый канат. Кабина покачивалась. Наконец, слегка завибрировав, остановилась. Дойл прижался к стенке и постоял так, прислушиваясь к собственному дыханию. Затем сдвинул дверь в сторону и вышел на роскошный красный бархатный ковер.

вернуться

4

Базальтовая плита 196 г. до н. э., найденная в городе Розетта в устье западного рукава Нила, давшая ключ к дешифровке египетской письменности.

вернуться

5

Греческие статуи V в. до н. э. из Парфенона, привезенные в Англию графом Элджином.

Свеча осветила небольшой салон со стенами горчичного цвета. Большое количество зеркал и консольных канделябров. На стенах висели портреты в дорогих рамах. Персонаж одного сильно напоминал самого Дойла. В дальнем конце комнаты виднелись застекленные створчатые двери. За ними находился зал реликвий.

Экспонаты размещались внутри защитных сфер из венецианского стекла на постаментах, которые сами по себе являлись произведениями искусства. Одной из первых реликвий была мумия женщины в застекленном гробу. Высохшие руки, напряженно вытянутые вдоль туловища, зияющие черные глазницы, волосы, похожие на паучьи ноги. Тело выбросили на песчаный берег океанские волны где-то в Западной Африке. Дойл был свидетелем находки.

Абсолютно все у этой женщины было человеческое. Но ниже сморщенного живота, в том месте, где должны находиться ноги, начинался толстый рыбий хвост с частично осыпавшимися чешуйками. Надпись на гробе гласила:

РЕАЛЬНОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО СУЩЕСТВОВАНИЯ РУСАЛКИ – МАДАГАСКАР, 1905 г. ВОЗМОЖНОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ – АТЛАНТИДА

Подняв свечу повыше, Дойл двинулся дальше, к следующему экспонату – великолепному изумруду, покрытому резной финикийской вязью, датируемой примерно 200 годом до н. э. Именно его безуспешно искали ученые-алхимики. Чудо, короткое, как сонет, и по-прежнему непостижимое в своей истинности.

ИЗУМРУДНАЯ ТАБЛИЧКА ГЕРМЕСА

При виде следующей реликвии по коже Дойла пошли мурашки. Он знал обстоятельства обнаружения этого экспоната, а также то, что демонический дух удалось успокоить лишь с помощью специальных заклинаний. Но даже сейчас ощущалось, что на вас улыбаясь смотрит сам дьявол. Под стеклом лежал череп, принадлежащий самому ужасному человеку пятнадцатого столетия, чья злоба была столь интенсивной, что пережила тело. Надпись гласила:

ЧЕРЕП ЖИЛЯ ДЕ ЛАВЕ, «СИНЕЙ БОРОДЫ» – 1766 г.

Дойл перенес внимание на экспонат, лежащий по другую сторону от черепа и уравновешивающий энергетику комнаты. Кучка коричневого тряпья представляла собой монашеское одеяние, в складках которого можно было разглядеть веревочный пояс. Любой страждущий имел возможность исцелиться, лишь коснувшись ее каймы. Надпись гласила:

ОДЕЯНИЕ СВ. ФРАНЦИСКА АССИЗСКОГО

Напротив, также под стеклом, на подушке лежал обломок старинного копья с железным наконечником. Когда-то это оружие держал в руках римский воин, охранявший Распятие. Кровь на нем принадлежала Иисусу Христу.

РОКОВОЕ КОПЬЕ

Дойл двинулся дальше. Через пару шагов у него под подошвой что-то треснуло. Он посмотрел вниз. Вокруг последнего экспоната на ковре валялись осколки стекла. Сделанная безукоризненным почерком Дюваля надпись на табличке гласила:

«КНИГА ЕНОХА» – АБИССИНИЯ – ВОЗРАСТ НЕИЗВЕСТЕН

Защитный экран разбит. На бархатной подушечке ничего не было, кроме небольшой вмятины посередине. Дойл судорожно вздохнул и распрямился во весь свой почти двухметровый рост. А затем бросил сквозь стиснутые зубы:

– Значит... это опять начинается.

ГЛАВА 6

1912 год

Бавария. Замок Вильгельма II, возвышающийся над темным лесом. При подрагивающем свете факелов очертания крепости напоминают фонарь из тыквы с прорезанными отверстиями для глаз, носа и рта. Стонущий ветер нещадно гнет верхушки елей, словно траву. Под проливным дождем в ворота въезжает карета, запряженная четырьмя черными жеребцами. Дворецкий – кожа на лице как высушенный пергамент, – распахивает громадные двери, чтобы впустить русского царя Николая II. Тот входит, отряхивая с рукавов капли дождя. За ним следует его тайный советник – бородатый Григорий Распутин в черном плаще.

Гости собираются в обеденном зале, где доминирует рычащий пламенем огромный камин. Распутин ведет Николая к одному из четырех кресел за длинным обеденным столом. В зале присутствуют: германский кайзер Вильгельм II, английский король Георг V и примостившийся в дальнем углу, завернутый в черный плащ Константин Дюваль в кожаных охотничьих башмаках. А также... сидящий у высокого витражного окна, достаточно далеко от остальных, чтобы не бросаться в глаза, сэр Артур Конан Дойл.

Он снимает очки и поднимает взгляд от журнала. Суеверный кайзер тем временем ворчит, недовольный присутствием Распутина. Николай отрывисто возражает что-то. Отношения у них сейчас натянутые из-за ситуации на Балканах.

Кайзеру не нравится присутствие русских войсковых соединений в странах балканской Лиги и объявление войны Турции. Он против стремления России укрепиться в этом регионе. В свою очередь, Николай шумно выражает недовольство отставкой премьер-министра Асквита. Король Георг посмеивается.

Пока монархи переругиваются, Дюваль подходит к Распутину и шепчет что-то на ухо. Тот через силу улыбается. Кайзер Вильгельм продолжает высказывать претензии. Дюваль говорит Распутину еще пару фраз, затем направляется к камину.

– Я попросил сэра Артура Конан Дойла запротоколировать эту встречу для моего личного архива. Полагаю, возражений не будет?

Не дождавшись ответа, Дюваль поворачивается к камину. Кажется, будто его со всех сторон охватило пламя, образовав вокруг вьющихся седых волос нимб.

– Джентльмены, в Абиссинии сделана находка. Огромной важности. От ее толкования зависит, воцарится ли наконец на земле вечный мир или... разразится большая война.

Кайзер подается вперед на своем кресле. Распутин шепчет что-то Николаю на ухо. Король Георг недовольно сопит.

– По своему обыкновению, Константин, вы нас сейчас чрезвычайно заинтриговали. Может, вы будете любезны рассказать, что это за находка?

– Книга, – отвечает Дюваль.

– Книга? – холодно улыбается король. Он понимает, что Вильгельм и Николай, несмотря на их сотрудничество с Дювалем, считают его защитником интересов Англии. – Константин, вы созвали нас, чтобы сообщить, будто в Абиссинии кто-то нашел какую-то книгу? – Георг разглаживает пальцем усы. – Интересно.

– Это легендарная священная «Книга Еноха», – произносит Дюваль, глядя на огонь. – Наряду с Ветхим и Новым Заветом она составляет Библейскую Триаду.

Все трое монархов хмурятся.

– Вы хотите сказать, что это часть Библии? – уточняет Вильгельм по-немецки.

– Да, кайзер, – отвечает Дюваль, – первоначально «Книга Еноха» была частью Библии. Но ее содержание оккультисты-священники сочли подстрекательским и исключили из Священного Писания в тридцатом году новой эры. – Смола на одном из поленьев в камине с треском вспыхивает, осыпая ковер искрами. После некоторого колебания Дюваль добавляет: – Исключили по завету самого Иисуса Христа.

Король Георг с явным облегчением откидывается на спинку кресла.

– Действительно интересно, Константин. Вы правы. Но ведь это все эзотерика, разве не так? И потому вряд ли имеет к нам какое-либо отношение. – Георг смотрит на двух монархов. – Так пусть ее толкованием займутся братья из ордена Розового креста. А? Думаю, это относится к их компетенции.

Распутин и Дюваль обмениваются взглядами. Николай обращает взор на Георга.

– При всем уважении к вам, мой король, – говорит Дюваль, – я вынужден возразить. Розенкрейцерам[7] доверять толкование Еноха неразумно. Они до сих пор возятся с разгадкой тайны чаши Грааля. Эту книгу должны обязательно изучить именно сильные мира сего.

– А о чем рассказывается в этой книге, Константин? – спросил Николай по-английски.

вернуться

6

Жиль де Лаве, барон де Ретц (1404-1440) – французский маршал, занимался алхимией в своем замке вблизи Нанта; невероятно порочный, погубил множество мальчиков и девочек; сожжен на костре.

вернуться

7

Члены тайного общества, возникшего в XVII в., поставившие задачу всестороннего улучшения церкви и достижения благоденствия государства и граждан; начиная с XVIII в. общество трансформировалось в ветвь масонства.

– О Божьих ошибках, царь Николай. О Божьих ошибках.

ГЛАВА 7

Дойл стоял у окна в кабинете. Смотрел, как по стеклу хлещет дождь. В ту ночь, семь лет назад, Дюваль просчитался. Недооценил личности монархов, амбиции, вражду между ними. Они так и не смогли решить вопрос, кому первому знакомиться с книгой. Переговоры надолго затянулись. Книгу похитили, и через некоторое время она обнаружилась в Сербии в руках эрцгерцога Фердинанда. Вскоре на него было совершено покушение, а затем началась большая война.

И вот теперь «Книга Еноха» похищена снова. Дойлу ничего не было известно о ее содержании, кроме нескольких фраз, оброненных Дювалем, но он знал, что она в какой-то мере явилась причиной самой ужасной войны в истории современной цивилизации.

И причиной гибели Дюваля.

В дверях кабинета появился невысокий дворецкий и доложил:

– Ваши вещи собраны, мистер Дойл.

– Спасибо, Филлип.

Дойл снова повернулся к окну, в котором на фоне пасмурного неба возникло отражение леди Джин. Она стояла у двери бледная, как привидение.

– Неужели тебе не достаточно потери Кингсли?

Дойл вздохнул:

– Мне очень жаль, дорогая.

– Ты уже старый, Артур. Старый.

– Но больше некому.

– А почему ты думаешь, что они к тебе присоединятся? После всех раздоров. Ты будешь воевать один, Артур.

– Я к этому готов.

– Нет, пока не готов. – Она подала ему потрепанный кожаный саквояж и грустно улыбнулась. Затем провела ладонью по его щеке. – Забывчивый, как всегда.

Дойл расстегнул поржавевшие пряжки.

– Я считал, что он потерян.

– Нет, я его припрятала.

Дойл открыл саквояж. Содержимое было ему знакомо, как собственное отражение в зеркале. Комплект небольших бумажных конвертов для сбора вещественных доказательств, этикетки, моток толстых ниток, конверты для бумажных денег, разнообразные стеклянные емкости, материалы для протезирования зубов и соответствующий инструмент, пинцеты, щипчики, ножницы, резиновые перчатки, карандаши и мерная лента.

Из медицинских инструментов здесь находились хирургические щипцы, набор скальпелей, марлевые бинты, клинический термометр, склянка со спиртом, шприцы для подкожных инъекций и ручная пила. Под всем этим была спрятана тяжелая кожаная дубинка и кастеты.

И наконец, видавшая виды смятая войлочная охотничья шляпа.

ГЛАВА 8

Нью-Йорк, две недели спустя

– Леди и джентльмены, позвольте представить вам самую загадочную и удивительную женщину-медиума эпохи спиритизма. Итак, перед вами несравненная и потрясающая... – Барнабас Уилки Тайсон в шелковом костюме за семьдесят пять долларов вскинул вверх толстые руки, – мадам Роуз!

Вспыхнула магниевая пудра, и на импровизированную площадку начала спускаться дама. Собравшиеся в зале репортеры, большей частью настроенные скептически, вытянули шеи, стараясь получше разглядеть знаменитость. Мадам Роуз встала рядом со своим импресарио и посмотрела на них с вызовом. Она была в черном шелковом вечернем костюме без рукавов и туфлях на высоких каблуках. Вокруг головы повязан спадающий на плечи длинный черный шарф. В правый глаз вставлен монокль, во рту сигаретный мундштук. Этим она как бы утверждала: да, это я, ходячий скандал.

Тайсон положил на стол сигару, чтобы дать ей прикурить, затем прошептал что-то на ухо. Она отмахнулась и снова посмотрела на репортеров. Без улыбки. Она вообще редко улыбалась.

Уже несколько месяцев имя мадам Роуз не сходило со страниц прессы. Сообщалось, что она разбивает сердца богатейших мужчин города и разрушает браки. Мадам сама признавалась в этом репортерам «желтых газет». Как тут не стать знаменитостью, если вдобавок ко всему есть необыкновенный дар общаться с духами и достигать подлинной эманации на спиритических сеансах.

Тайсон тоже обладал кое-какими способностями, среди которых следовало бы особо выделить удивительный нюх на моду. Формула его успеха была проста и банальна. Секс + Насилие + Скандал = Деньги. Несмотря на то что в последние годы немало средств было вложено в постановку мюзиклов, он с присущей ему энергией немедленно переключился на спиритические сеансы, поняв, что на этой плодородной почве можно взрастить неплохие плоды. Еще Тайсон умел создавать впечатление очаровательного человека, хотя на самом деле был жестоким и скверно обращался со своим ближайшим окружением. Он взял за руку мадам Роуз, с наслаждением внимая ропоту, наполнившему танцевальный зал отеля «Уолдорф-Астория». На сегодняшней пресс-конференции Тайсон впервые представлял репортерам свой феномен и надеялся выжать из них максимальное количество чернил.

– Позвольте напомнить о вежливости, – произнес он. – Надеюсь, ваши вопросы, обращенные к мадам Роуз, будут корректными. Ведь мы не где-нибудь, а в старом добром Нью-Йорке, известном всему миру своей респектабельностью.

И тут же началось.

– Барнабас, почему на снимках она часто в пижаме? – осведомился долговязый репортер из «Таймс».

– Мисс Роуз, как вы относитесь к свободной любви? – поинтересовалась стоящая неподалеку от него дама из «Трибюн».

Атаки следовали одна за другой.

– Пожалуйста, вот вы, сзади, – показал Тайсон.

– Говорят, вы разрушительница семейных очагов. Правда?

– Это зависит от того, что вы называете семейным очагом, – ответила мадам Роуз, вызвав всеобщий восторг, и глубоко затянулась сигаретой.

– Прокомментируйте слухи насчет вас и владельца ночного клуба Айвора Новелло, – попросил репортер из заднего ряда. – Я слышал, он оставил свою жену.

Мадам Роуз улыбнулась:

– Я не знала, что он был женат.

По залу пробежала волна изумленных ахов и охов. Тайсон широко улыбнулся.

– А как же Валентино? – снова спросила дама из «Трибюн».

– Я уже о нем давно забыла, – пренебрежительно бросила мадам Роуз.

– И Демпси тоже?

– Этого боксера? – Мадам Роуз вскинула брови. – Разумеется.

– А правда, что Дуглас Фербенкс... – начал один репортер.

– Правда, – прервала его мадам Роуз.

Раздались выкрики и свисты.

– Давайте будем вести себя прилично, – возвысил голос Тайсон. Происходящее ему явно нравилось.

– Неужели я не услышу ни одного настоящего вопроса? – вкрадчиво промолвила мадам Роуз.

– Ваше отношение к Мине Крандон[8]? – выкрикнул репортер из «Газетт».

– Думаю, вопрос следовало бы поставить иначе. Опасаюсь ли я конкуренции с ее стороны? Естественно, нет.

– Эйлин Гарретт[9] считает вас мошенницей.

– Бедняжка, она такая завистливая. Мне ее искренне жаль. – Мадам Роуз стряхнула пепел на скатерть. – Мистики и пророки могли вмешиваться в ход событий в критические моменты истории. Умершие имеют возможность обращаться к нам, и наш долг – прислушиваться, учиться у них.

Шум стих, скрипели лишь перья. Репортеры записывали ее слова. Неожиданно откуда-то с задних рядов раздалось:

– Вы поклоняетесь дьяволу?

Тайсон поморщился:

– Ну что за вопрос?

Мадам Роуз застыла в кресле, рыская взглядом по залу.

– Абсурдный вопрос! Конечно, нет. Он идет от невежества, которое я имела в виду.

– Вероятно, я вас с кем-то... перепутал. – Голос принадлежал мужчине, который стоял в самом конце зала, позади фоторепортеров. Лицо было скрыто поднятым воротником пальто. Глаза навыкате затеняли поля английской шляпы.

– Кто вы? – резко спросила мадам Роуз.

– Друг, – последовал ответ. – Семьи. – Последнее слово было произнесено с легким нажимом.

Мадам Роуз побледнела.

– Вы из какой газеты? – крикнул Тайсон.

Поздно. Дверь хлопнула. Человек ушел. Репортеры зашумели.

– Кто это был?

– Что он имел в виду?

– Этот человек намекал, что вы колдунья?

вернуться

8

Мина (Марджери) Крандон (1888-1941) – известная медиум, очень популярная в 20-е годы XX в.

вернуться

9

Эйлин Гарретт (1893-1970) – одна из самых знаменитых медиумов XX в.

Мадам Роуз покосилась на Тайсона и встала, оттолкнув назад кресло.

– Я ухожу.

Затрещали вспышки фоторепортеров.

– Господа, на сегодня это все, – объявил Тайсон.

Мадам Роуз начала пониматься по ступенькам. Тайсон попытался поймать ее руку, отмахиваясь от наседающих репортеров.

– Черт возьми, я же сказал – это все.

ГЛАВА 9

«Мария Селеста» прибыла в нью-йоркский порт к четырнадцатому причалу вечером, как и положено по расписанию. Двигаясь по трапу, Дойл не переставал изумляться. В последний раз он был здесь шесть лет назад и теперь не узнавал город. На Манхэттене вырос целый лес небоскребов. Сейчас мегаполис был весь залит электрическим светом.

Он сел в такси «додж».

– В отель «Пени».

– Да, сэр. Добро пожаловать в Нью-Йорк, сэр.

Дойл был настоящим фанатом автомобилей. В Англии для поездок за город он уже купил небольшую «вулси». И вот теперь специально устроился на переднем сиденье, чтобы понаблюдать, как водитель оперирует с автоматическим стартером. Их внедрили совсем недавно в новые машины, и теперь, чтобы завести двигатель, водителям не нужно вылезать и возиться с ручкой. А седан уже плавно влился в поток машин.

Мимо громыхали трамваи, похожие на механизмы пришельцев из романа Г. Уэллса. Между конными экипажами, сейчас довольно редкими, лавировали быстроходные «бриско» и «максвеллы».

На Таймс-сквер Дойла поразили гигантские рекламные щиты, обрамленные тысячами мерцающих лампочек. Сигареты «Лаки страйк» и «Фатима», «Палас-театр» Б. Ф. Кита и «Мистерия на миллион долларов». Из переполненных танцзалов доносились звуки модных фокстротов – «Я всегда гоняюсь за радугой» и «Да, сэр, это моя девушка».

Мир, с грустью размышлял Дойл, очертя голову ринулся в объятия промышленной революции. Казалось, совсем недавно преобладали паровые машины, и вот пожалуйста, улицы заполнили автомобили с бензиновыми двигателями, появились также электрические пишущие машинки, канцелярские скрепки, квантовая теория, силиконовая смола, мультипликационные фильмы, гидравлические центробежные тиски, теория относительности, витамин А, слезоточивый газ, нержавеющая сталь, танки и кондиционеры. Немудрено, что в этом водовороте у цивилизации перехватило дыхание.

Футурологи видели в этой гонке признаки грядущей эпохи всеобщего процветания. Другие же, напротив, считали ее началом конца.

Дойл относился к техническому прогрессу с некоторой осторожностью. Он знал, что научная гениальность еще не означает высокую мораль. А если великое открытие попадет в руки безумца? Сейчас, как никогда, необходимо внимательно наблюдать за происходящим в мире оккультизма, ведь наука и магия, эти вечно ссорящиеся сестры, переплелись настолько, что уже трудно определить, где завершается одна и начинается другая. Человечество все глубже забирается под покров неизвестного. Оно соскабливает что-то там с поверхности и объявляет о находке. Люди гордятся многообразием их мира, анализируют добытые ими сведения о тайнах мироздания и пытаются приспособить к своим нуждам. Они используют открытия для того, чтобы научиться управлять миром, подчинить его себе. Этим занимается наука. Но их назойливое любопытство не остается безнаказанным.

Дойл вспомнил слова одного коллеги:

Я думаю, это большое благо, что человеческое сознание не способно до конца познать самое себя. Мы существуем на безмятежном острове неведения посередине бесконечного черного океана, и нам не следует заплывать слишком далеко. Наук много, и каждая тянет в свою сторону. До настоящего времени они приносили мало вреда, но когда-нибудь, проникнув друг в друга, собрав вместе разрозненные знания, науки откроют нам столь ужасающую реальность и еще более ужасающее положение человечества в ней, что люди либо сойдут с ума от этого убийственного света, либо будут вынуждены спасаться бегством в мир уютной темноты...

Знание, к которому запрещено прикасаться, о котором запрещено даже думать, было для Г. Ф. Лавкрафта[10] и едой, и питьем, единственной причиной его существования. Больше ничего значения не имело, и, уж конечно, никакая там дружба или преданность.

Этот загадочный вундеркинд, наделенный сверх всякой меры острым, как нож, умом вкупе с совершеннейшей памятью, поражал многих. В девятнадцать лет его эрудиция приводила в смущение мастеров оккультизма, старших в четыре раза, а высокомерие и самонадеянность не знали границ. Он не имел обыкновения снисходительно относиться к людской глупости и высказывал мнения в самой резкой форме, не беспокоясь, что задевает чьи-то чувства. Ему на это было наплевать.

На самом же деле гениальный Лавкрафт (в этом и заключался его парадокс) был просто слабым юношей, пребывающим на грани безумия, полностью изолированным от мира. Дойл никогда не питал к нему особой теплоты, но теперь этот парень был ему нужен позарез.

Разглядывая массивные стены небоскреба, закутанные сумерками, Дойл вспоминал свою первую поездку в Америку, широко разрекламированное триумфальное литературное турне. Первое посещение Нового Света английским писателем после Оскара Уайльда в 1881 году. Теперь он приехал в эту страну инкогнито и надеялся, что так же незаметно ее и покинет.

На пятом пирсе, совсем недалеко от Дойла, в нескольких кварталах на юг, сержант-детектив Шонесси Маллин зажимал нос платком. Вонь стояла невозможная. В этом месте всегда неприятный запах тухлой рыбы, а тут еще человеческие останки. Крысы уже как следует поработали, но и без того вид был поистине ужасающий. На Гудзон спустился густой туман. Фонари медленно покачивались над головами двоих полицейских, которые пытались выпрямить тело. Однако оно не поддавалось, противоестественно свернутое назад.

Смерть женщины была поистине чудовищной. Ее нашли обнаженную, закрученную вокруг буя в десяти метрах от пирса. Часть лица крысы не доели, и на нем угадывался такой ужас, какого Маллину наблюдать не приходилось.

А у него был богатый опыт. В молодости ему доводилось видывать такое, что просто удивительно, как он не повредился умом. Особенно Маллину запомнился один случай. Два года назад поступил вызов. Семейный скандал в многоквартирном доме. Приехал. Оказывается, муж выстрелил из дробовика в лицо жене. Почти в упор. У Маллина и сейчас часто перед глазами возникали фрагменты черепа, разбросанные по ковру в гостиной. Красное мясо, смешанное с волосами. Глаз. Несколько зубов, впившихся в стену. Кости и язык, свешивающиеся с абажура. Вот как порой пьяные мужья поступают со своими женами.

У Маллина тоже была жена, теперь уже бывшая. И она иногда приводила его в ярость, особенно пьяного. Пару раз он даже размахивал перед ее лицом пистолетом. В общем, она от него ушла. Объяснения не нужны. Маллин не годился для семейной жизни.

Труп был изогнут подобно колесу. Каблуки почти касались затылка. Кулаки прижаты к щекам. Подобное оцепенение Маллин видел только у отравленных стрихнином. Пытаясь ее выпрямить, один из ребят рванул слишком сильно. Раздался хруст костей. Все присутствующие поморщились.

– Ладно, оставьте как есть! – хмуро бросил Маллин. Он был неприветлив и строг, а порой жесток, поскольку с детства приходилось непрерывно сражаться с судьбой, отвоевывая право на существование. Родился он в Корке, южной Ирландии, в бедной многодетной семье. В два года из-за дифтерии оглох на левое ухо. Потом была эпидемия инфлюэнцы, скосившей сестер и братьев. Выжил лишь он один. Вскоре семье удалось пересечь океан и обосноваться в Америке. Один глаз у Маллина был слегка затуманен – следствие уличной драки в ирландском квартале Бруклина. Маллин снискал славу сильного уличного бойца, компенсируя невысокий рост изобретательностью и бесстрашием. После прибытия в Америку отец умер. Мать воспитывала сына в основном тумаками, но и по сей день она оставалась чуть ли не единственным человеком, к которому Маллин относился с почтением.

вернуться

10

Говард Филлипс Лавкрафт (1890-1937) – американский писатель-фантаст, один из основателей жанров триллера и ужасов.

В девятнадцатом году на Манхэттене превратиться из уличного бандита в полицейского было несложно. У Маллина имелись определенные моральные принципы, и он не сильно колебался, если требовалось разрешить какую-нибудь сложную проблему с помощью насилия. В перевоспитание Маллин не верил и презирал идеалистов. Время от времени брал взятки, если это никому не приносило вреда. Бедняков он, как большинство копов, считал потенциальными преступниками, однако питал слабость к матерям, особенно одиночкам, которым нечем было кормить детей.

– Интересно, мать у нее есть? – Он наклонился, вглядываясь в мертвую девушку. Его густые рыжие усы подрагивали.

Маллин присел на корточки и повернул тело так, чтобы свет фонаря падал на спину. Увечья невероятные. Этот мясник искромсал ее всю, как тыкву, даже вырезал позвоночник.

Это не было похоже на пьяное изнасилование, когда жертва сопротивлялась. И на действия озверевшего наркомана тоже. На такое не способен ни один из известных Маллину бандитов Четвертого района.

Нет, это работа маньяка с особым бредом. Он оставил своеобразное послание, которое Маллин пока не мог расшифровать. К сожалению, данный случай не первый.

Мерзнущая Марта, добрая дряхлая старуха, постоянно носившая на себе десяток свитеров, занималась тем, что разыскивала сирот-беспризорников в опасных притонах Китайского квартала, трущобах Бауэри и Чатем-сквера. Несколько дней назад ее обнаружили в кювете примерно в таком же виде, как эту девушку. Детективы решили, что это дело рук кого-то из ее подопечных юнцов, у большинства из которых были неоднократные приводы в полицию и серьезные нарушения психики. Однако теперь Маллин думал иначе.

Второй случай менял дело. Но на сей раз имелся свидетель.

– Пойду посмотрю на нее, – прохрипел Маллин, вставая.

Он проследовал по пирсу за одним из своих ребят к медицинскому фургончику и негромко постучал в дверь. Вышел доктор с помятым лицом, поднятый с постели час назад. За его спиной Маллин увидел женщину, по виду проститутку. Сидит прямо. Обе руки перевязаны. Все время что-то произносит дрожащими губами.

Доктор закрыл дверь.

– Она может говорить? – спросил Маллин.

– Женщина в шоке, – пояснил доктор, приглаживая седеющие волосы.

– И все-таки?

– Поверьте мне, детектив, она несет совершенную бессмыслицу. Лучше не тревожить ее. – Доктор оглянулся на фургончик, затем повернулся к Маллину: – Она выдавила себе глаз. Понимаете? Своими собственными руками. Что же, черт возьми, заставило ее это сделать? Что она такое увидела?

– Любопытно. – Маллин слегка подвинул локтем доктора, открыл дверь фургончика, влез внутрь и сел напротив женщины.

Ее спутанные волосы цвета соломы были сухими. Только комочки засохшей крови в тех местах, где она их вырывала. Светло-зеленое платье внизу разорвано. Окровавленные перевязанные руки сложены, будто она молится. Маллин напрягся, чтобы разобрать невнятную тарабарщину, срывающуюся с ее губ.

– Яли-аш-шутата... яли-аш-шутата... яли-аш-шутата...

Он погладил колено женщины. Бесполезно.

– Яли-аш-шутата... яли-аш-шутата... яли-аш-шутата...

Маллин взял ее обеими руками за плечи и встряхнул. На пол что-то упало. Он поднял кулон на длинном кожаном ремешке. Повертел им перед ее затуманенными глазами. Это была монета, не похожая ни на одну, какие Маллин видел прежде. Монета была старинной. Он опустил ее в карман рубашки. Женщина продолжала качаться на стуле, бормоча:

– Яли-аш-шутата... яли-аш-шутата... яли-аш-шутата...

Дверь распахнулась. В фургончик сунул голову запыхавшийся помощник. Из-под его шлема струился пот.

– Детектив, у нас появилась наводка на преступника.

– Откуда?

– Как всегда, звонок анонимный.

Везение и бдительность граждан. Успех расследования зависит от этих двух факторов в гораздо большей степени, чем от способностей детектива. Но когда Маллин, покидая фургончик, оглянулся на по-прежнему объятую ужасом проститутку, он уже знал, что простым это дело не будет.

ГЛАВА 10

Фарнсуэрт Райт, неопрятный, в потрепанном костюме, выдернул из внушительной стопы рукописей одну и устроился в кресле на колесиках. Водрузил ноги на стол, послюнил указательный палец и открыл первую страницу. Прочитал предложение. Нахмурился. Второе предложение решило вопрос окончательно. Фарнсуэрт швырнул рукопись через весь кабинет. Она ударилась о книжную полку. Страницы посыпались на пол, смешиваясь с десятками вылетевших из других рукописей. Он налил себе солидную порцию виски «Джим Бим» и нацелился на очередной увесистый том. Через некоторое время в воздух полетела и эта рукопись, ударилась о книжную полку в том же самом месте и рухнула на пол. Фарнсуэрт глотнул виски. Вдруг на матовое стекло двери его кабинета упала тень, и раздался тихий стук.

Фарнсуэрт поморщился.

– Кто там, черт побери?

Дверь отворилась, вошел Дойл.

– Добрый вечер.

– Писатель? – рявкнул Фарнсуэрт.

Дойл пожал плечами:

– Вообще-то... да.

– История о маньяке-убийце. Десять тысяч строк. Рукопись должна быть на моем столе в понедельник. – Фарнсуэрт снова погрузился в чтение.

Конан Дойл постоял несколько секунд, затем пошел проверить табличку на двери, где значилось, что это кабинет Фарнсуэрта Райта, главного редактора журнала «Триллер», выходящего раз в два месяца.

Фарнсуэрт произнес:

– Деньги получите, только если мне понравится. Поняли? Три цента страница. Причем ни в коем случае не от руки, а на машинке. И не пытайтесь умничать и вставлять туда вампиров и прочую чушь. У меня уже есть пятьдесят две истории про вампиров, больше не требуется. Вы спросите, что же требуется? Отвечаю. Обычные маньяки. Не очень страшные. Так, убийцы. Ну и, разумеется, охота. Вы меня поняли? – Фарнсуэрт расправился со своим виски. – И ради Бога, захватите меня с первого предложения. Теперь уже никто не знает, как важно начало. Ударьте. Оглушите меня. Разверните свою историю прямо сразу! К черту жизнь маньяка. Мне она не нужна. Пусть он убьет девушку. А потом устройте на маньяка полноценную охоту. Не надо рассказывать, как дедушка в детстве сжег на костре его игрушки. Первое предложение. Оно должно быть – бум... и все в порядке. Ясно? Редко кто из писателей прислушивается к моим советам. Как вы сказали ваша фамилия?

– Э...

Фарнсуэрт Райт с силой хлопнул по столу.

– Они не сознают, что я должен продавать эти журналы. Захватите меня. Потрясите. Испугайте. Закрутите. Это не так сложно. Боже, первые предложения, которые я сейчас читаю, занимают полстраницы. Знаете, за сколько времени я читаю полстраницы? – Он замолчал, выудил из кармана жилета с пятнами соуса часы и щелчком открыл крышку. – Господи, уже так поздно? Вы знаете, как это сделать? В таком случае приносите свой рассказ, и мы поговорим. А пока никаких обещаний. – Он выдернул из уменьшающейся стопы очередную рукопись и прочитал первое предложение. – Боже! – Кресло Фарнсуэрта с грохотом откатилось. Рукопись постигла та же участь, что и все предыдущие. Он чуть не угодил ею в Дойла. Тот едва успел увернуться. Фарнсуэрт стукнул тростью о пол.

– Может, хватит?

Он поднял голову.

– Вот и я говорю. Хватит этого дерьма. Придумайте что-нибудь интересное. Ужасните меня. Выведите из себя.

Доил улыбнулся:

– Любезный вы мой, боюсь, вряд ли у меня что-нибудь получится. – Он протянул руку: – Позвольте представиться. Сэр Артур Конан Дойл.

Губы Фарнсуэрта задрожали, и он откинулся на спинку кресла. Попытался встать, но ничего не получалось. Дойлу было искренне жаль его, и он ругал себя за то, что так неосторожно использовал свою известность. Наконец Фарнсуэрт сделал рывок и поднялся. Засаленная прядь волос, покрывающая череп, свесилась в сторону, на лицо. Он вышел из-за стола и энергично пожал Дойлу руку.

– Фарнсуэрт Райт. Я... не могу объяснить, сэр, просто не могу. Как это получилось... какое-то... это действительно... Вы почему... Понимаете...

– Все в порядке. Успокойтесь.

Дойл повел Фарнсуэрта обратно за стол. По дороге тот не переставал извергать обрывки мыслей.

– Я ищу автора, с которым вы, вероятно, работали, – сказал Дойл. – Или по крайней мере что-либо слышали. Джентльмен по фамилии Лавкрафт. Говард Филлипс Лавкрафт.

Шея Фарнсуэрта повернулась, как на шарнирах.

– Вы знаете Лавкрафта?

– Так, шапочное знакомство.

– Он никогда... ни разу не упомянул, правда. – Фарнсуэрт начал искать что-то на столе. – Он никогда не упоминал о знакомстве с вами. Если бы знал, я бы... я бы обязательно его напечатал.

Он принялся рыться в рукописях.

– Мистер Райт, – остановил его Дойл, – мне просто нужен его адрес.

В этот момент Фарнсуэрт торжествующе шлепнул на стол рукопись. Дойл посмотрел название – «Горы безумия» – и кивнул:

– Похоже на него.

– Я просто не могу поверить, мне он никогда не говорил. Если бы я знал, что у него такие знакомые... но понимаете, это так мрачно. Ужасно мрачно. Люди хотят истории про убийц-маньяков. Истории, где порок наказан. А здесь... Я не представляю, как с этим поступить. Какие-то горы безумия. Действие происходит в Арктике. В общем, фантастика.

– Жанр фантастики требует особого подхода.

– Не понял?

Дойл улыбнулся:

– Простите, но я не являюсь его литературным агентом. Мне просто нужен адрес.

– Да, конечно. – Фарнсуэрт поспешно выдал адрес и с облегчением вернулся к своим рукописям, когда за Дойлом закрылась дверь.

Дойл вышел из пустого трамвая на Деленси-стрит ровно в полночь. Посмотрел, как он прогромыхал в направлении Бауэри-стрит и Китайского квартала, где текла ночная жизнь, не подчиняясь никаким законам. С Деленси-стрит начиналось гетто, и атмосфера здесь была соответствующая.

На улицах стояла тишина, лишь в темноте светились костры, разведенные в железных бочках.

Электрические фонари пока не поставили. И вообще в этой части Манхэттена ни о каком благоустройстве никто и не мечтал. Обитатели дна добывали себе предметы первой необходимости старыми как мир способами: воровством, продажей наркотиков и проституцией. Жестокие преступления и убийства были в этих местах обычным делом. Их редко регистрировали, еще реже расследовали. И правильно. Чего церемониться с иммигрантами? Если волны Гудзона выбрасывали на берег чье-то мертвое тело, его куда-то отвозили и сразу о нем забывали.

Дойл знал о бедности не понаслышке. В далеком прошлом ему пришлось вкусить ее плоды в полной мере. Отец-алкоголик в конце жизни был практически невменяем. Маленькая квартирка в Эдинбурге, десятеро детей. С тринадцати лет Дойл работал в трех местах вплоть до поступления в университет и постоянно, пока учился на врача.

Мрачные, полуразвалившиеся многоквартирные дома гетто не внушали ничего, кроме омерзения, но, видимо, разыгрывающиеся в них кошмары являлись питательной средой для оккультизма. Иначе зачем бы выбрал себе жилье именно здесь Говард Филлипс Лавкрафт.

Дойл остановился напротив нужного дома, в котором тускло светилось лишь одно окно на верхнем этаже. Тишину взорвал шум. Повалился мусорный бак, из тени возникла покачивающаяся фигура в лохмотьях. Почувствовав на себе взгляды, Дойл посмотрел направо. За ним наблюдали еще двое. Их лица, освещенные сиянием угасающего костра, были едва различимы. Дойл представлял для них предмет охоты хотя бы потому, что был в тридцатидолларовом шерстяном костюме. Ему было за шестьдесят, но высокий рост и крепкое сложение кое-что значили, не говоря уже о характере. Это джентльмен-воин, с которым такие тупоголовые хищники справиться не могли. Он излучал не флюиды страха, а совсем другие, с запахом стали. Вероятно, поэтому они не решались напасть, а просто наблюдали, как он пересекает улицу, приближаясь к дому, где обитал Лавкрафт.

У подъезда спал бродяга, прижав к груди бутылку со скотчем. Дойл перешагнул через него и вошел. Дверь, разумеется, была не заперта. В нос ударил тяжелый смрад экскрементов и мочи. Приложив к носу платок с монограммой и задержав дыхание, Дойл осторожно двинулся по скользкому полу коридора. Из ближайшей квартиры доносились женские стоны, такие громкие, что вибрировали стены. Мужчины – видимо, их было несколько – урезонивали женщину низкими, грубыми голосами, и стоны сменились всхлипываниями. Вскоре послышались смех и шлепки.

Стиснув зубы, Дойл начал подниматься по лестнице. Он схватился за перила, и они зашатались. На площадке второго этажа в углу что-то мелькнуло. К Дойлу подошел человек. Мертвенно-бледное лицо, воспаленные глаза.

– Деньги. Дай денег.

Дойл прижал его тростью к стене. Наркоман стал дергаться и извиваться. Дойл двинулся дальше, на третий этаж.

Дверь квартиры Лавкрафта была приоткрыта. Он вошел. Внутри все перевернуто. Книги сброшены с полок, столик у окна валялся вверх ногами. На кухонном полу рассыпаны какие-то порошки, разлита жидкость, разбиты банки.

– Доброй ночи, сэр. – К виску Дойла прижалось дуло тупорылого пистолета «А-45». Владелец оружия, несомненно, человек опытный, свободной рукой произвел быстрый обыск.

– Доброй ночи, – вежливо промолвил Дойл.

Из чулана выбрался коренастый плотный полицейский, убирая пистолет в кобуру. Тот, что в штатском, пока держал пистолет наготове.

– Ищете мистера Лавкрафта, не так ли, сэр? – Он изъял у Дойла бумажник и внимательно изучил содержимое.

– Да, ищу. А что, полисмен, есть какие-то проблемы?

– Детектив, если вам будет угодно. Моя фамилия Маллин. А вы англичанин? – Маллин показал на визу. – Мистер Дойл?

Дойл ощутил, что для Маллина это не было достоинством.

– Шотландец. Я писатель. Может, вы слышали...

– Я книг не читаю. – Маллин убрал пистолет в кобуру. – Сэр, откуда вы знаете этого парня, Лавкрафта?

Полицейский в форме поднял пресс-папье Лавкрафта – искривленную, окаменевшую человеческую руку.

– Знакомство у нас не очень близкое, детектив. Практически никакое. Мы переписывались. Лавкрафт – начинающий писатель-прозаик. Я прочел несколько его произведений, и мне показалось, что у него есть талант. Приходится, знаете ли, помогать молодым литераторам, ведь одному в наше время пробиться очень трудно. – Дойл заметил, что его слова восприняты благосклонно. Взгляд Маллина потеплел. – Мы обменялись письмами, и мистер Лавкрафт пригласил меня, когда я буду в Штатах, зайти к нему в гости, выпить чашечку чаю и обсудить наши писательские проблемы. Я прибыл сюда по делам вчера и решил воспользоваться приглашением мистера Лавкрафта. Надеюсь, с ним ничего не случилось?

– С ним? Нет, он в порядке. Сидит в изоляторе для невменяемых преступников. Чего нельзя сказать о двух женщинах, которых этот тип покромсал на прошлой неделе.

Дойл вздрогнул.

– Не может быть!

– Откуда вам знать, мистер Дойл, может такое быть или нет? Ведь вы сказали, что почти не знали этого человека. Кстати, выражал ли мистер Лавкрафт в своих письмах какие-либо претензии к католической церкви?

Дойл увидел, как полицейский в форме поморщился, перелистывая манускрипт семнадцатого века – руководство по пыткам. На полу повсюду были разбросаны первые издания книг по демонологии и черной магии.

– Насколько я помню, нет. – На самом деле Лавкрафт презрительно относился абсолютно ко всем религиозным культам, но Дойл чувствовал, что в этом деле что-то не так. – А какие против него улики?

– Я не вправе обсуждать это, сэр. – Маллин покосился на своего помощника, изучавшего разбитый кувшин с предметом внутри, по виду напоминающим какой-то человеческий орган, и снова обратился к Дойлу: – Но не надо быть гением, чтобы сделать заключение, что мистер Лавкрафт – очень необычный человек.

– Да, это ужасно. – Дойл двинулся к двери. – Кто бы мог подумать. В письмах он казался таким безобидным.

– Где вы остановились, сэр? – спросил Маллин. – Нам, возможно, захочется задать вам кое-какие вопросы.

– За городом. У друзей.

– Но у них есть адрес, сэр?

– Наверняка есть. Но я его не знаю. Забыл. – Он повернулся к двери.

– Мистер Дойл, сэр! – рявкнул Маллин.

Дойл оглянулся. Маллин медленно приближался к нему.

– Ваш бумажник, сэр. Он вам пригодится. Там документы.

– Конечно, конечно. Я забывчив, как всегда. – Дойл улыбнулся, поскольку повторил слова Джин. Опустил бумажник в карман пальто, и там что-то звякнуло.

Маллин вскинул брови. Дойл усмехнулся.

– Это пустяк. – Он извлек римскую монету на кожаном ремешке, которую взял в кабинете Дюваля.

– Позвольте. – Детектив протянул руку. Выражение его лица почти не изменилось, но Дойл неожиданно ощутил опасность.

– Откуда у вас это, сэр? – произнес Маллин, рассматривая монету.

Дойл постарался, чтобы на его лице не дрогнул ни один мускул.

– Подарок на память. От дочери.

– Хм, славный подарок, а? – Маллин показал монету помощнику.

– Оно самое. – Полицейский кивнул, не сводя глаз с Дойла.

Дойл увидел, как правая рука Маллина скользнула к кобуре.

– Послушайте...

Видимо, что-то во взгляде Дойла встревожило Маллина, потому что он сильно сжал его запястье и крикнул напарнику:

– Уолли!

Дойл резко ударил тростью по костяшкам кисти Маллина, тот вскрикнул и отпустил руку. На Дойла ринулся полицейский в форме, но получил удар концом трости в солнечное сплетение. Затем Дойл сделал полицейскому подсечку под колени, и тот повалился на книги и битое стекло.

Маллин с пистолетом загораживал ему путь к двери. Но Дойл ухитрился выбить пистолет из его руки тростью и провести удар плечом в грудь. Маллин охнул и, в свою очередь, попытался провести захват, но получил сильный удар коленом в живот. Дойл выскочил за дверь и бросился на улицу.

Маллин вылетел из подъезда через полминуты. Без котелка, лысина в капельках пота. Остановился на середине улицы, дрожа от ярости. Уолли спешил за ним. Дойла нигде не было.

– Что скажешь, Уолли? – проворчал Маллин.

– Да, ловкий старик, – отозвался помощник, потирая живот.

– Я так и знал, дело очень вонючее. – Маллин убрал пистолет в кобуру. Уолли подал ему котелок. Он выхватил его у помощника и нахлобучил на голову. – Надо было там суетиться, Уолли.

Дойл пробежал семь кварталов до Бродвея и успел вскочить в последний трамвай, следующий из центра к окраине города. Устроившись на заднем сиденье, достал часы. Они показывали 12:33. Он обратился к женщине с большой овощной сумкой на коленях:

– Прошу прощения, до отеля «Пенн» я доеду?

Женщина безразлично посмотрела на него и кивнула.

Дойл откинулся на спинку сиденья и начал прокручивать в уме события вечера. Ситуация оказалась сложнее, чем он предполагал. Смерть Дюваля, пропажа книги и обвинение Лавкрафта в убийствах за несколько тысяч миль от Лондона – все эти факты определенно были связаны. И Дойл даже примерно не представлял, в чьих руках могут находиться нити заговора.

Он уже давно не виделся с Лавкрафтом. Вероятно, тот изменился? Стал чудовищем? В принципе в этом не было ничего невозможного, учитывая состояние духа и взгляды Лавкрафта. Но Дойл даже не стал обдумывать эту версию. Лавкрафта кто-то подставил. Он способен на многое, но не на убийство.

И монета. Маллин узнал монету и усмотрел в ней какое-то доказательство вины или соучастия в преступлении. Ничего себе, инкогнито! Дойл мысленно выругался. Надо очень постараться, чтобы в первые же дни пребывания в Штатах попасть в список разыскиваемых преступников полицейского управления Нью-Йорка. Непростительная оплошность. Он никогда не допустил бы ее, будь помоложе. Не стал бы носить с собой паспорт, небрежно извлекать из кармана монету. Он бы, конечно, не вошел в квартиру Лавкрафта так беззаботно, видя полуоткрытую дверь. Вот что значит долгое отсутствие практики. А в такой игре обычно второй шанс выпадает очень редко. Сегодня он принес делу больше вреда, чем пользы. Но вдруг завтра удастся что-нибудь поправить? При условии, что его утром не арестуют.

Отель «Пенн» казался приютом отдохновения. Швейцар с поклоном отворил двери. Знакомый вестибюль, оформленный в старом добром стиле. Измученный Дойл взял у портье ключ и поднялся к себе в номер.

Он снял пиджак, ослабил галстук, закатал рукава рубашки, а затем запер дверь и подставил к ней стул. Немного успокоившись, набил трубку, прикурил, вдохнул сладостный дым и несколько минут разглядывал улицу из окна четвертого этажа. Потом задернул шторы. Выложил на бюро содержимое карманов: бумажник, мелочь, часы, лупу, табак и трубку. Извлек из чемодана небольшую фотографию в рамке – Кингсли в форме королевских военно-воздушных сил, – поставил на столик и повернул так, чтобы она хорошо освещалась. После чего разложил остальные вещи. Разделся, облачился в пижаму, сел на кровать и придвинул к себе столик. Водрузив на нос очки, обмакнул перо в чернильницу и продолжил письмо жене, начатое вчера.

ГЛАВА 11

Генри по прозвищу Кривой поежился. Осенний воздух бодрил, пожалуй, слишком. После выпитого мутило. Он промокнул платком пот на своем изуродованном лбу – отсюда и прозвище – и глубоко вздохнул, заставив желудок успокоиться. Поправил сбившийся галстук, заправил рубашку в брюки и зашагал по Бауэри-стрит, стараясь не пошатываться.

В этих местах чем меньше обращаешь на себя внимание, тем лучше. Хотя для беспокойства у Кривого не было никаких причин – большинство местных знали, что он связан с Таммани, владельцем игорного зала на Парк-роу, – все равно разумнее проявить осторожность, особенно в пятницу вечером, когда на охоту вышли все, начиная от серьезных бандитов и кончая мелкими ворами-карманниками.

Возвращаться домой к жене и вечно орущим детям Кривой не спешил. Хотелось развлечься. Тем более что денежки в кармане кое-какие были. Он вышел на Мотт-стрит, оглядел проституток, прохаживающихся у клуба «Инферно». Ни одна ему не понравилась. Ясно, всех приличных уже разобрали, остались лишь уродины.

Кривой двинулся в Китайский квартал, где в это время кипела жизнь в игорных салонах и опиумных притонах. Остановился перед старым «Китайским театром», прежде очень популярным местом, где часто случались разборки между уличными бандами. Потом его закрыли и передали нью-йоркскому обществу спасения. Из окна верхнего этажа Кривого рассматривали чумазые сироты.

Охота искать здесь развлечений вдруг пропала, и он направился к Дойерс-стрит в надежде поймать такси или рикшу. Этот вид транспорта в Китайском квартале был очень популярен.

– Ищешь компанию, приятель? – раздался голос из тени. Кривой свернул в переулок. Белокурая девица, по виду бродяжка, с огромными зелеными глазами, прислонилась спиной к стене дома. Одета в грубое серое пальто не по размеру, на голове мужской цилиндр.

– Тебе сколько лет? – спросил Кривой.

– Ну волнуйся, я уже достаточно взрослая.

Он воодушевился. Девица ничего. Ровные белые зубы, смазливая. На вид не больше шестнадцати.

– И сколько? – уточнил Кривой.

Девица задумалась. Он понял, что она не профессионалка.

– А сколько обычно?

Кривой расплылся в улыбке, обнажив кривые желтые зубы.

– Доллар за раз. – Цена была явно занижена.

– А как это «за раз»?

– Я научу тебя, малышка. – Он потащил ее дальше в переулок, прижал к кирпичной стене. – Я сейчас научу тебя всему.

Пока он возился с брюками, она спокойно разглядывала его, вздернув подбородок. Наконец, тяжело дыша, Кривой распахнул ее пальто и задрал подол, радостно ощущая свежие молодые ноги. Другая рука в это время ласкала упругие груди.

– Я научу... научу тебя, – бормотал он, сжимая вспотевшими ладонями ее ягодицы.

– Ты прямо настоящий тигр, – промурлыкала девица, взлохмачивая редеющие волосы Кривого. Взяла губами мочку его уха, поиграла немного, а затем неожиданно впилась крепкими зубами и откусила.

– О-о-а-а!.. А-а-а! – завопил он, хватаясь за ухо. Между пальцами хлестала кровь.

Она оглянулась.

– Мэттью, где ты, идиот?

Из тени вышел молодой франт в котелке и хлестнул дубинкой по голове Кривого. Тот ойкнул и повалился на спину. Девица вытерла с губ кровь, блеснула зелеными глазами и саданула носком туфли по голове Кривого. Он застонал.

– Чем ты недовольна, Эбби? – спросил Мэттью.

– Ты вечно медлишь. Давай забери у него бумажник. – Она застегнула пальто, поправила цилиндр и пнула Кривого в промежность.

Он снова застонал. Внезапно в конце переулка возникла фигура в длинном пальто, с ружьем.

– Ах вот вы где!

– Проклятие! Это же Декстер, – прошипел Мэттью.

Эбби рванула по переулку.

– Эбби! Мэттью! Это вы? Если так, то берегите свои задницы.

Декстер, высокий худой мужчина средних лет, с коротко остриженной черной бородой, наклонился над Кривым.

– Помогите, – простонал тот.

Декстер посмотрел в ту сторону, откуда доносился веселый смех Эбигейл и Мэттью.

– Эти двое, они окончательно лишились разума?

Эбигейл и Мэттью выбежали из проходного двора и остановились в арочном проходе, прильнув друг к другу. Опасность их только возбудила. Эбигейл шутя укусила Мэттью за нижнюю губу.

– Иногда мне кажется, что ты ненормальная, – пробормотал он.

– Наверное, так оно и есть. – Она показала ему язык и побежала дальше. – А теперь скажи, чего ты там ждал? Когда этот тип нафарширует меня, как индейку?

Мэттью решил ее подразнить.

– Я подумал, а вдруг это тебе понравится.

Эбигейл схватила его за воротник рубашки и притянула к себе. Их губы слились в очередном долгом поцелуе. Они стояли на середине улицы, забыв обо всем, и не видели, как при лунном свете блеснул голубой монокль незнакомца в высокой черной шляпе, наблюдающего за ними из тени.

ГЛАВА 12

Территория лечебницы «Беллью» на Ист-Ривер простиралась на десять кварталов. На участке в тридцать акров располагались двадцать корпусов из красного кирпича. Последние два были обнесены высокой стеной с острой как бритва колючей проволокой наверху. Там содержались невменяемые преступники. Снаружи все выглядело вполне симпатично. Парк с высокими деревьями и уютными скамейками, яркие цветники, зеленые лужайки. Монстры находились внутри, за стенами этих строений, накачанные лекарствами, часто на цепи, некоторые жестоко избитые.

Сегодня выдался ненастный день. Попеременно шел то дождь, то мокрый снег. Отворачиваясь от пронизывающего ветра, Дойл подошел к воротам. Сказал охраннику несколько слов, и тот открыл калитку.

Огромный вестибюль с высокими колоннами. Стойка дежурного рядом с широкой лестницей, по которой спускались и поднимались доктора и сестры. Шаг у них был быстрее, чем у остальных.

Попасть к Лавкрафту было не так просто. Его считали очень опасным. Ведь два зверских убийства – это не шутка. За ним установили круглосуточное наблюдение и варварски накачивали лекарствами. Дойлу повезло, поскольку на следующей неделе Лавкрафта должны были переправить в другой госпиталь, с более строгим режимом, где он останется до суда. Его никто не посещал, у него не было ни друзей, ни близких. Почти всю сознательную жизнь он провел в компании с одними демонами.

«Беллью» была перегружена больными, и здесь, как и в большинстве лечебниц на Манхэттене, врачей не хватало. Поэтому больные никакого серьезного лечения не получали.

Разумеется, в пропуск Дойла вписали вымышленную фамилию, но оформили как положено. Ему предложили подождать рядом с двумя полицейскими, дежурившими у стойки.

Прошел час. Наконец вышел гориллоподобный санитар с редкими растрепанными волосами на конусообразной голове. Болтающаяся на поясе потертая дубинка была явно не декоративная. Похоже, он часто пользовался ею. Санитар кивнул Дойлу следовать за ним вниз, в подвал.

– Десять минут. Не больше, – буркнул он.

Дойл чувствовал себя неуютно. Ладони вспотели, но кожаных перчаток он снимать не стал.

Санитар толкнул дверь, и сразу же резко запахло мочой и аммиаком.

1869 год. Десятилетний Артур храбрится изо всех сил. Электрического освещения в коридоре нет, зажжены лишь газовые фонари. Запахи ужасные. Так, наверное, пахнет в аду. Он опускает голову и видит, что шнурки на башмаках развязались. Папа расстроится. Дойл приседает, чтобы их завязать, и слышит голоса. Обитатели палат справа и слева кричат, сквернословят, даже плюются. Нижняя губа Дойла подрагивает, но он не заплачет. Нет, он не заплачет...

Санитар вывел Дойла в коридор, освещенный тусклыми лампами. Вначале из камер доносились невнятное бормотание и отрывистые крики, но неожиданно все обитатели одновременно ринулись к стальным дверям, пытаясь в узкие щели разглядеть Дойла. Двигающийся на несколько шагов впереди гориллоподобный санитар снял с пояса дубинку.

– А ну заткнитесь! – Он несильно ударил дубинкой по наличникам нескольких дверей. Узники отчаянно заверещали.

– Сукин сын, будь ты проклят...

– О Иисус, я Тебя слышу...

– Я не могу ничего забыть...

– Сволочь! Сволочь!

Дойл поморщился.

Артур нерешительно останавливается у двери палаты. Он в воскресном костюмчике, в руке цветок. Длинноносый бородатый санитар в синей шляпе сует в замок ключ. Дверь со скрипом открывается. Дойлу хочется бежать, но ноги не слушаются. Внутри еще темнее, чем в коридоре. С деревянной койки, которая прибита к полу, поднимается обросший щетиной человек. Грязной босой ногой отталкивает в сторону ассенизационную лохань. Вглядывается в юного Артура. Тот застывает на пороге. Протягивает цветок.

– Здравствуй, папа.

Улыбка на лице отца похожа на гримасу. Он показывает на прислоненные к стене листы картона.

– Вот, Артур, нарисовал для тебя несколько картинок.

На рисунках изображены лесные нимфы и феи, сидящие на камнях посередине речного потока. Из розовых бутонов выглядывают эльфы.

– Не стой там, мальчик. Иди сюда.

Дойл сглатывает застрявший в горле комок и входит в палату. Дверь с громоподобным шумом закрывается.

Санитар остановился у двери камеры, единственной в блоке, из которой не доносилось ни звука. В остальных безумцы постепенно затихали, были слышны лишь бормотание и плач. Санитар открыл замок. Распахнул дверь. Дойл сделал глубокий вдох и вошел. Дверь за ним с шумом захлопнулась.

Сквозь зарешеченное окно у самого потолка струился слабый свет. Когда глаза привыкли к полумраку, Дойл увидел койку. На ней лежал Лавкрафт, свернувшись. Непонятно, живой или мертвый.

– Говард! – прошептал Дойл.

Лавкрафт не пошевелился.

– Говард, это я, Артур.

По-прежнему никакой реакции. Самое ужасное, размышлял Дойл, если его психика необратимо сломана. Ведь не сойти с ума в таких условиях, наверное, невозможно.

– Говард, я принес вам кое-что. Возможно, вы... – Дойл достал из кармана пиджака новенькие белые перчатки. – Перчатки, Говард. Я знаю, вам очень нравятся такие. – Дойл наклонился и уронил перчатки на неподвижное тело Лавкрафта. – Я подумал, что они... как-то облегчат вам существование.

«Неужели мне придется все делать без помощи Лавкрафта?» – подумал Дойл и испугался этой мысли. Мощный интеллект этого человека и практически безграничная эрудиция во всем, что касается оккультизма, могли бы помочь сложить все воедино. А так, без него...

– Спасибо.

Дойл вздрогнул от неожиданности. Он впервые услышал от Лавкрафта слова благодарности.

– Вы очень приветливы сегодня, Говард.

– Только боюсь... – Лавкрафт пошевелился, – что перчатки мне уже не помогут. – Он поднял голову. На нем была смирительная рубашка, сейчас не завязанная, вся запачканная рвотой и остатками пищи. Черные как смоль волосы, обычно всегда аккуратно причесанные, теперь почти закрывали большие, глубоко посаженные глаза. Щеки покрыты красными пятнами. Он качнул головой, присматриваясь к Дойлу. – Артур?

– Как... вы себя чувствуете?

– Чудесно. Не жалуюсь.

Дойл внимательно вгляделся в него. Степень изменения психики Лавкрафта пока обнаружить не удавалось.

– Я пришел помочь вам, Говард. А вы, в свою очередь, должны помочь мне.

– Вот как? – Лавкрафт пристально посмотрел в глаза Дойлу, словно хотел прочитать его мысли.

– Соберитесь с мужеством, Говард. Сейчас я сообщу вам ужасную весть. Умер Дюваль.

Лавкрафт порывисто задышал.

– Вы лжете.

– Очень жаль, но это так.

Отмахиваясь от Дойла, Лавкрафт снова забрался в тень.

– Какого черта вы пришли? Что вам нужно?

– Говард, он погиб под колесами автомобиля. Но я уверен, это не несчастный случай. Из зала реликвий похищена книга. Очень важная книга.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Прекрасно понимаете. Ведь вы...

– Уходите отсюда. Уходите. – Лавкрафт закрылся одеялом.

– Дюваля убили из-за нее.

– Я не знаю никакой книги. Охрана! – крикнул Лавкрафт. – Охрана!

Дойл взял его за плечи и встряхнул.

– У Дюваля в кабинете висит карта...

– Не прикасайтесь ко мне! Убирайтесь вон!

Дойл встряхнул Лавкрафта сильнее.

– Говард, что означает тайна Еноха?

Лавкрафт пронзительно взвизгнул. Вырвался, ударил плечом в дверь. Затем развернулся и уставился на Дойла.

– Кто ты? Черт возьми, почему ты используешь это лицо? Покажись! – Лавкрафт вжал голову в плечи. – Почему ты не убиваешь меня? Убей, и дело с концом.

– Говард, успокойтесь. Я Артур Конан Дойл.

– Нет. Нет. – Лавкрафт шарил глазами по камере в поисках спасения.

Дойл наконец понял. Он подбежал к несчастному, прижал к себе. Лавкрафт застонал.

– Послушайте меня, Говард. – Дойл начал гладить его голову. – Последними словами Дюваля были: «Он проник ко мне в сознание». Говард, нам с вами предстоит ответить на множество вопросов. Вот самые главные. Кто ополчился против нас? Кто сделал так, чтобы вас обвинили в убийствах и упрятали сюда? Кто украл книгу?

Лавкрафт неожиданно посмотрел на Дойла, будто впервые увидел. Дойл кивнул:

– Все в порядке. Вы Говард Лавкрафт, а я Артур Конан Дойл. Больше здесь никого нет.

– Он проник ко мне в сознание. – Лавкрафт вздохнул чуть ли не с облегчением. По его щекам потекли слезы. – Вы правы, Артур, он проник ко мне в сознание. Прошу вас, помогите!

– Непременно. Я непременно вам помогу, – успокоил его Дойл. – А пока напрягитесь и не поддавайтесь. Повторяйте каждые несколько секунд: я – Говард Филлипс Лавкрафт, и все будет в порядке. Ведь мы противостояли более мощным силам, чем эта.

– Арканум, – еле слышно проговорил Лавкрафт.

Дойл кивнул:

– Да, Арканум.

Лавкрафт вздрогнул, а затем снова взвизгнул:

– Нет! Нет!

Дойл сильно ударил его ладонью по лицу, так что остался розовый след. Голова Лавкрафта дернулась, и глаза снова стали нормальными.

– Артур.

– Да, Говард.

Лавкрафт заплакал. Дойл его погладил.

– Меня все покинули. Абсолютно все.

– Мне жаль, что так получилось.

Да, подумал Дойл, после прекращения деятельности Арканума, каждый зажил своей жизнью. Все, кроме Лавкрафта, ведь у него не было семьи и вообще никого из близких.

– Вы опоздали. – Плечи Лавкрафта перестали трястись. – Они меня здесь убьют.

– Кто они? – спросил Дойл.

– Те, с кем нам еще не приходилось сражаться. – Лавкрафт поднял на Дойла заплаканные глаза. – Я знаю, что происходит. Знаю, почему я здесь.

Санитар постучал в дверь дубинкой.

– Десять минут прошли.

Лавкрафт запаниковал.

– Нет! Вы не можете уйти. Они скоро появятся.

Дверь камеры скрипнула.

– Ваше время истекло.

Дойл взял обе руки Лавкрафта в свои.

– Эти убийства как-то связаны? С Дювалем? С книгой?

Глаза Лавкрафта расширились.

– Это длинная история, Артур. Две тысячи лет назад в...

– Выходите! – рявкнул санитар.

Дойл внимательно посмотрел на него и повернулся к Лавкрафту:

– И что?

– Разыщите всех наших, Артур.

Санитар подергал Дойла за пиджак:

– Хватит...

Дойл стряхнул его руку:

– Осторожнее, приятель. Осторожнее, – и шагнул в коридор.

Лавкрафт метнулся за ним.

– Назад, ты, псих, – прохрипел санитар.

– Теперь они меня наверняка убьют. Они следят за всеми нами.

– Клянусь вам, Говард, я вернусь.

Санитар запер дверь камеры и повел Дойла к выходу. А тот продолжал слышать голос Говарда Лавкрафта:

– ...Вы пришли слишком поздно, Артур... разыщите остальных... Артур... Артур!..

Десятилетний Дойл сидит на краю папиной койки в палате психбольницы. Наблюдает, как папа трясущейся рукой делает набросок рисунка.

– Они живут в траве. Видишь? – Лицо у папы почти безмятежное. На рисунке эльф проказливо выглядывает из-под листа. У него длинные конусообразные пальцы, остроконечные уши и глаза-щелочки. – Он улыбается тебе, Артур.

На несколько мгновений Дойл забывает, где находится, захваченный фантазией рисунка. Верит, что этот эльф действительно существует где-то среди дикой природы. Поверить его заставляет папа.

Неожиданно карандаш ломается. Импровизированный мольберт падает на пол.

У отца начинается очередной припадок эпилепсии. Закатываются глаза. Он стоит некоторое время, одеревенев, а затем на его губах появляется кровь. Высунутый язык крепко стиснут зубами. Руки сжаты в кулаки. Вены на шее набухают, словно готовы вот-вот лопнуть. Он бьет головой о стену, не произнося ни звука. Крови на губах становится все больше, и Дойл с ужасом видит, что отец откусил свой язык.

Он сидит и смотрит, ничего не понимая. Не зная, что делать.

Дойл вышел на улицу и остановился. Вот если бы можно было сейчас поговорить с Дювалем, потому что одному со всем этим не справиться. Никак. Он уже не тот, постарел и вообще... к тому же Дюваль всегда был их бесспорным лидером. Но надо как-то выкручиваться. Первым делом освободить Лавкрафта, иначе его действительно убьют. Нужно изыскать способ вызволить Говарда из психушки.

И сделать это мог единственный человек в мире.

ГЛАВА 13

Погода в этот день была хорошая. Бодрящий ветерок, солнце. Но Дойлу казалось, что гудзонский паром ползет очень медленно. Над судном с криками кружили чайки. Семья туристов из Германии – отец, мать и две маленькие девочки, все нарядно одетые, стояли рядом с ним у поручней, кидали чайкам попкорн. Дойл улыбнулся. Соседство детей ему всегда было приятно. Когда паром, громыхая, подошел к причалу, он погладил головки девочек и, приподняв шляпу, поклонился родителям.

На берегу Дойл сел в трамвай, идущий в Западный Хобокен. Район этот был застроен недавно, появилось много новых магазинов и кафе. Дойла беспокоила интенсивность уличного движения. Автомобили, трамваи, конные экипажи... Он морщился, когда какой-нибудь автомобиль подрезал путь трамваю или пешеход чуть не попадал под колеса.

И вот наконец появилось странное трехэтажное здание с огромной вывеской «КИНОФАБРИКА». Он дернул провод, проходящий по салону. Трамвай остановился.

Справа от здания стояло несколько фургонов с кинооборудованием – прожекторы, камеры, декорации, – которые охраняли крепкие парни с сигаретами в зубах. У дверей собралась группа любителей автографов. В большинстве молодые мужчины с журналами под мышкой.

Дойл подошел к дежурившей у двери нервического вида молодой женщине в черном, до лодыжек, платье и шляпе в форме колпака. В руке у нее был пюпитр, дощечка с зажимом. Она подняла на Дойла сильно подведенные глаза и резко спросила:

– Вы в списке?

– Дело в том, что...

– Фамилия?

Дойл вздохнул.

– Артур...

– Кого я вижу! – произнес веселый голос из верхнего окна. – Как вы здесь оказались?

Дойл поднял голову. На него смотрела красавица с лучистыми глазами и копной великолепных каштановых волос.

– Бесс, дорогая!

– Я встречу вас внизу. Впусти его, Сандра. – Бесс исчезла из оконного проема.

Сандра удивленно вскинула брови и открыла дверь.

Дойл вошел, сделал несколько шагов, и путь ему преградила стена, скрепленная деревянными планками. Через щели струился яркий свет, и было заметно какое-то движение.

Общий шум перекрывал голос:

– ...самый искренний актер на экране. Да, и имейте в виду, это печаталось в газетах Голливуда, а они знают, что говорят. Это их слова, мистер Бейкер, не мои. Да, я дам вам высказаться через пару минут, но вначале сам выскажусь о вашей рецензии – я неохотно употребляю это слово, потому что более подходящим было бы «поджаривание на шампуре», – так вот, ваша рецензия обнаруживает полное отсутствие вкуса. Я хотел бы знать, сэр, есть ли у вас вообще чувство юмора?

Дойл начал обходить стену, которая, как он уже понял, являлась задником декорации к фильму. Миновал стол, за которым пили кофе с пирожными трое в костюмах белых клоунов. Его остановил рык животного. На него свирепо смотрел желтыми глазами самый настоящий лев. Правда, из клетки. Царь зверей вышагивал по периметру своей маленькой тюрьмы и недовольно ворчал. Дрессировщик сидел рядом, у двери клетки, и ел жаренный на филе сырный сандвич. Изумленный Дойл двинулся дальше, но из темноты возникла Бесс в платье до пят, розовом жилете и туфлях на высоких каблуках.

– Артур! – воскликнула она, широко улыбаясь.

Дойл взял ее руки в перчатках и поцеловал в щеку. Бесс шутливо чмокнула его в губы.

– Почему же вы не сказали нам, что приезжаете? Мы два дня назад вернулись из Калифорнии и скоро едем в Англию. Слышали?

– Боюсь, меня привели сюда неотложные дела. Мне не хотелось бы его беспокоить...

– Чепуха. – Бесс взяла его под руку и повела в студию. – Но предупреждаю, сегодня он не в настроении. – Они шли мимо нещадно палящих прожекторов, нагромождения какой-то аппаратуры, вечно суетящихся членов съемочной группы, готовящих кульминационную сцену фильма «Человек оттуда», где главную роль исполнял... Гарри Гудини.

Увидев старого друга, Дойл покачал головой. Гудини, этот клубок энергии, двигался обычно со скоростью, в два раза большей, чем окружающие. Сейчас он был, как всегда, в отличной форме. На лицо наложен тяжелый грим, а густые, жесткие, как проволока, волосы с искусственной сединой. Льняная рубашка расстегнута, обнажая мускулистую грудь. Измученный помощник бежал рядом с телефоном.

– Нет, мистер Бейкер, такая рецензия никуда не годится. Где это видано, чтобы главного героя фильма – не говоря уже о том, что я, с вашего позволения, являюсь автором замысла, – едва упомянули. В то время как каждый стоящий журнал на континенте называет меня не иначе, как «великолепным». – Гудини бросил взгляд на декорации. – Нет, не так! – Он ринулся в другой конец студии и выхватил молоток из рук оформителя. Тот испуганно попятился. Гудини протянул трубку помощнику. – Держи Бейкера на линии! – И принялся вбивать гвозди в ящик, нагруженный тяжелыми якорными цепями. – Мне нужен зазор для дыхания по крайней мере в полтора сантиметра. – Гудини сунул молоток оформителю, выхватил у помощника трубку и закончил тираду: – Мне кажется, вы по какой-то причине меня недолюбливаете, сэр. Это неразумно. Зачем же делать из Гудини врага?

Бесс посмотрела на Дойла и улыбнулась.

– Так-так, я вас слушаю. – Гудини ненадолго замолчал. – Ну что ж, это может сработать. Согласен, интервью непосредственно перед выходом фильма на экраны... это интересно. Конечно, если сделать акцент на моей актерской игре. Да, мистер Бейкер, нужно осваивать новые формы подачи материала. Понимаете? Но разумеется, это не должно стать очередным вариантом «Короля наручников». Да, я уже сказал, идея мне нравится. Давайте встретимся, посидим в моей библиотеке. Адрес вы знаете. Кстати, у меня одно из самых полных собраний книг по магии в мире. Значит, в воскресенье? Хорошо.

Гудини сердито замахал двум рабочим, устанавливающим картонную пальму. Подбежал, оттолкнул их и поправил дерево, не отрывая трубки от уха.

– Прекрасно... прекрасно... Позвоните Францу, обговорите с ним детали. За ленчем побеседуем о картинах, посмотрите библиотеку. Рад был с вами поболтать. Может, возьмете с собой жену и детей? Поедем на студию. Я проведу для вас экскурсию. Да? Великолепно. Я пришлю машину. Напомните Францу и об этом тоже. Да, прекрасно, мистер Бейкер. Нет-нет, зовите меня Гудини. Для ближайших друзей, даже для жены, я просто Гудини. Ладно. Хорошо. Да-да, я понял. До встречи. – Он швырнул трубку на аппарат и осмотрелся. – Почему все стоят? Надо снимать картину!

Он повернулся к Бесс и подмигнул. Она показала ему глазами на Дойла.

– Боже! – Он подбежал к Дойлу и заключил его в объятия. Затем отстранил, оглядел своими пронзительными голубыми глазами и снова привлек к себе. – Боже.

Дойл удивился. Насколько он помнил, прежде Гудини особой нежности не проявлял.

– Я очень рад видеть вас, дружище. – Дойл похлопал Гудини по спине. – Очень рад.

Гудини рывком разжал объятие.

– Боже, Дойл, почему вы не сообщили о своем приезде?

– Я...

– Мы только вернулись из Калифорнии.

– Я ему уже сообщила... – начала Бесс.

– Вы там бывали? Великолепное место. С утра до вечера солнце. Кстати, вы должны написать что-нибудь для кино. Как видите, мы вовсю здесь снимаем. – Гудини кивнул на декорации. – Уверяю вас, двадцатый век станет веком кино. А мы в ближайшее время направляемся в Англию. Неужели не слышали? Надо читать газеты, старина. Поехали с нами. Сэкономите деньги. – Гудини засмеялся и сильно хлопнул Дойла по плечу.

– Гудини...

– Подождите. – Он потащил Дойла в центр студии. – Леди и джентльмены! Позвольте представить вам моего дорогого друга, создателя Шерлока Холмса, величайшего детектива всех времен и народов. Перед вами единственный и неповторимый сэр Артур Конан Дойл.

Все зааплодировали. Появился фотограф и сделал снимок.

– Мне нужно с вами поговорить.

– Конечно. – Не отпуская руку Дойла, Гудини поздоровался с человеком, вошедшим в студию.

– Наедине, – настаивал Дойл.

По лицу Гудини пробежала тень недовольства.

– Ладно. Идите ко мне в гримерную, Артур. Я появлюсь там через несколько минут.

* * *

Гудини ворвался в гримерную, когда Дойл собирался читать «Нью-Йорк дейли ньюс» во второй раз. Тут же скинул рубашку, облачился в халат и принялся рыться в картонной коробке.

– Сейчас, сейчас. Прежде чем начать беседу, я хочу показать вам кое-что. Боже мой! Здесь никогда невозможно ничего найти. Ах да, вот она. – Гудини вытащил коробку с пленкой и протянул ее сидящему за гримерным столиком Дойлу. – Это для вас. Самая первая копия «Острова страха», невероятно кассовая. У вас есть аппаратура для показа? Я вам дам. Все, это вас не касается. Скажу Францу, он организует. Вы, конечно, в Уиндлхеме? Я пошлю ее туда. О!.. Может, мы посмотрим вместе? – Гудини подошел к раковине, пустил воду, намылил руки. – Идеи потрясающие. Сенсационно! Сценарий сочинил один парень. Очень приятный. Вы должны с ним познакомиться. Зовут Тед, а вот фамилию забыл. – Гудини смыл грим с лица. – Трюки там сняты потрясающие. Понимаете? Работа чистая, без подделок. Материал просто изумительный. А эти сукины дети, критики, извините меня, именно сукины дети, иначе их не назовешь, не оставляют меня в покое. Что это, если не зависть? Не хотят, чтобы я развернулся. Понимаете? Некоторые не хотят. А большинство хочет. На предыдущую картину во всех кинотеатрах были аншлаги. Почти месяц. Вы ее не видели? Чертовски хороша. – Гудини насухо вытерся полотенцем. – Главную роль там исполняет Чаплин. Очень забавный. И к тому же славный малый. Вы должны с ним познакомиться. Он англичанин, как и вы...

– Гудини, остановитесь!

Тот поднял удивленный взгляд.

– Что вы сказали?

Дойл встал, плотно прикрыл дверь и развернулся к Гудини:

– Садитесь, пожалуйста.

– Дойл...

– Садитесь!

Гудини сел. Дойл положил руки на стол.

– Умер Дюваль.

– Я знаю, – произнес Гудини.

– Откуда?

– Я президент Американского общества магов. Мы получаем информацию по своим каналам. – Гудини сделал скорбное лицо. – Да, новость печальная.

– Это было убийство. Вам тоже известно?

– Дойл...

– Вам тоже известно? – с нажимом повторил Дойл.

– Его сбил автомобиль, – сказал Гудини.

Дойл понизил голос:

– Видимо, вы забыли, кто сейчас сидит перед вами. Если я говорю, что его убили, значит, убили. Запах преступления я не спутаю ни с каким другим.

– Позвольте спросить, в какой мере это касается меня?

– В той мере, что игра не закончена, – ответил Дойл.

– Это больше не моя игра, сэр.

– Как же так? До сих пор она была вашей.

– Больше не будет.

– Из зала реликвий похищена книга. Дюваля убили из-за нее. Теперь Лавкрафта обвиняют в убийстве...

– Ко мне это все не имеет никакого отношения! – прервал его Гудини.

– Но ведь прежде мы были единой семьей, Арканумом, прежде чем это все...

– Чепуха. Мы попусту тратили время. То, что происходило со мной, я расцениваю как помутнение рассудка.

– Самое простое – встретить феномен, не поддающийся объяснению, и назвать это помутнением рассудка.

– Вздор. Медиумы и парапсихологи – шарлатаны.

Дойл чувствовал, что теряет самообладание.

– А может, вы боретесь с ними, чтобы каждый день видеть свою фамилию в прессе? Я полагаю, для вас это самое главное.

– А вы их поддерживаете! Всю спиритическую бессмыслицу.

– Эта бессмыслица, к вашему сведению, является моим глубочайшим убеждением.

– Дойл, они же вас дурачат. Неужели не понимаете? Городят все, что придет в голову. И почему не нужно разоблачать этих медиумов, показывать, кто они есть на самом деле? Почему? Они берут у людей деньги, а затем паразитируют на их горе, пробуждают в людях ложные надежды. Мне это отвратительно. Покажите мне одного, всего лишь одного медиума, который сделает что-то, чего я не смогу объяснить, и я поверю. Боже, я жажду поверить! Вы думаете, мне не хочется поговорить с мамой? – Стоило сентиментальному Гудини произнести слово «мама», как у него перехватило горло.

Это умерило гнев Дойла.

– Вам не удастся стереть прошлое, даже если очень постараетесь.

– Я ничего не хочу слышать о прошлом.

– Значит, это все была ложь?

– Дюваль мертв. – Гудини отвернулся. – И пусть это умрет вместе с ним.

– Но у вас перед ним долг.

– Долг? – вскинулся Гудини. – Я кому-то должен? Я, Гудини? Да у меня уже в двадцать один год была мировая слава.

– Черт возьми, это единственное, что вас заботит. Верно?

– Придержите язык, Артур. Вы слишком много себе позволяете.

– А вы все фокусничаете, Гарри Гудини. Играете со смертью, пытаетесь ее обмануть. Но внутри вас прячется трус.

– Если бы вы не были пожилым человеком, я бы преподал вам урок...

– Гарри, пусть возраст не станет для меня оправданием. Давайте. Я настаиваю.

– Я джентльмен.

– Нет, вы обманщик.

– Что вы сказали? – Гудини выкрикнул это так громко, что внизу, в студии, все затихли. Послышались шаги на лестнице.

– Люди гибнут, – продолжил Дойл. – Лавкрафта заперли в эту чертову психбольницу для преступников. Он следующий!

– Они знали, что идут на риск! – бросил Гудини.

Дойл вздохнул:

– Может, я действительно уже старый. Моя жена так считает. Дело в том, что в последнее время... в первый раз за пятьдесят лет я обнаружил, что не могу сочинять. Ни слова. На месте, где прежде обитало вдохновение, одна лишь печаль. Как хотите, но гибель Дюваля просто требует, чтобы мы снова в последний раз собрались вместе и закончили начатое. Да, случались размолвки, но все же нам удалось заглянуть под покров тайны, проникнуть в святая святых, а после этого никто прежним оставаться не может. Вот, например, вы. Почему вы кидаетесь из одной авантюры в другую, не давая себе даже секундной передышки? Потому что с тех пор, как мы это сделали вместе, вы никогда не переживали ничего подобного. Многие в мире считают вас своим идолом, Гудини. Ваша слава чрезмерна. Она достигла предела, и ничто больше не может ее увеличить. Решение, которое вы сейчас принимаете, связано с тем, что вам страшно заглянуть внутрь себя.

Дверь распахнул Франц Куколь, администратор Гудини.

– Босс, мы слышали какой-то крик.

Гудини не ответил. Он пристально смотрел на Дойла.

– Босс, все в порядке?

– Мистер Дойл собирается уходить, – промолвил Гудини.

Дойл помрачнел еще больше.

– Меня не нужно провожать, я знаю дорогу. – Он метнул на Гудини уничижительный взгляд и подошел к Куколю. – Позвольте.

Администратор посторонился. У двери Дойл обернулся:

– Говард заперт в лечебнице «Беллью». Сомневаюсь, что он доживет до утра, если мы что-нибудь не предпримем.

Лицо Гудини оставалось непроницаемым. Дойл пожал плечами и шагнул в коридор.

ГЛАВА 14

– Пусть Господь, вручив нам свой праведный меч для совершения правосудия, снабдит нас также и мудростью, наполнит наши души милосердием и состраданием... Аминь.

– Аминь.

Пол Кейлеб, недавно назначенный окружным прокурором Нью-Йорка, закончил читать молитву и посмотрел на шефа городской полиции и капитана Четвертого района.

– Теперь за дело, джентльмены. – Он повесил пиджак на вешалку.

Усаживаясь за свой стол, шеф нью-йоркской полиции Макдафф недовольно поморщился. Ему не нравилось чрезмерное служебное рвение нового окружного прокурора, еще молодого человека, невероятно благочестивого и не менее честолюбивого. Конечно, со временем жизнь парня обломает, особенно когда он столкнется с деятельностью Таммани-Холл[11], а пока придется мириться.

Бартлеби, капитан Четвертого района, самого сложного из всех пяти районов города, тоже морщился, но по другой причине. Его беспокоила язва. Этот вялый пятидесятитрехлетний человек поддерживал существование с помощью кофе. Коррупционером он не был, но и принципиальным тоже. Все его помыслы были сосредоточены на функционировании кишечника. То, как оценит Кейлеб работу полиции Четвертого района, в списке его забот стояло где-то в самом конце.

Кейлеб пригладил волосы и откинулся на спинку дивана.

– Поздравляю, капитан. Рад слышать, что арестовали чатемского убийцу.

– Да, мистер Кейлеб. Постарался Маллин, наш самый лучший детектив. – Бартлеби вынул палец из уха и осмотрел его.

– Я хотел бы с ним познакомиться, – сказал Кейлеб.

– Он уже выехал, сэр.

Кейлеб посмотрел на Макдаффа:

– Если бы так работали все районные отделения.

Тот пожал плечами:

– В городском бюджете на это отпущено недостаточно средств, мистер Кейлеб. Нам бы, конечно, хотелось, чтобы каждое преступление раскрывалось, но это очень трудно. Приходится выбирать приоритеты.

Кейлеб поджал губы.

– Я понимаю. Вы имеете в виду первоочередность?

– Да, сэр. – Макдафф отрезал кончик сигары.

– Одни преступления более важные, другие нет?

– Совершенно верно. – Шеф полиции улыбнулся и затянулся сигарой.

– Иными словами, мертвый бедняк – это совсем не то, что мертвый богач.

Макдафф нахмурился.

– Мистер Кейлеб...

– Позвольте вам напомнить, шеф Макдафф: «Блаженны кроткие, ибо унаследуют они землю обетованную». Пора нашей полиции начать служить всем, а не только власть предержащим.

– Послушайте, я хочу сказать...

– Скоро здесь все изменится, я вам обещаю. А пока... – Кейлеб кивнул в сторону капитана Бартлеби. – Вот первые положительные результаты.

В дверь постучали. Вошел детектив Маллин.

– Вы хотели меня видеть, капитан?

– Да, детектив. – Кейлеб встал, пожал руку Маллину. – Хорошо сработали. Молодец.

Маллин посмотрел на капитана:

вернуться

11

Штаб-квартира существовавшей в то время независимой организации демократической партии в Нью-Йорке; получила широкую известность как центр коррупции.

– Сэр?

– Речь идет об убийствах в Чатеме, Шонесси, – напомнил ему Бартлеби.

Маллин повернулся к Кейлебу:

– Расследование еще не закончено, сэр.

Кейлеб прищурился.

– Мне сообщили, что убийца задержан. И улик более чем достаточно.

– Вас неправильно информировали, сэр.

– Что за вздор, Бартлеби? – проворчал Макдафф.

Капитан смущенно поежился.

– Сейчас Шонесси все объяснит, верно?

– Кто сидит у вас в лечебнице «Беллью», детектив? – спросил Макдафф.

– Лавкрафт, сэр. Очень странный малый. Но в этом деле есть и другие фигуранты. Возможно, они подставили Лавкрафта. Видите ли, сэр, у этого парня в голове не все дома.

– Но у вас есть улики, – вмешался Кейлеб.

– К сожалению, ничего, что прямо указывало бы на его причастность к преступлению, сэр.

– А сатанинские трактаты? Богохульные писания? Оккультная литература? Я ошибаюсь, или все это действительно было найдено в квартире мистера Лавкрафта?

– Как я сказал, сэр, Лавкрафт странный малый.

– Странный? Разве это не свидетельствует о больном сознании, которое сублимировалось в кровавые преступления? – Кейлеб повернулся к шефу полиции Макдаффу: – Такого рода маньяки самые опасные, и мы должны приложить все усилия, чтобы их обезвредить. – Он в упор посмотрел на Маллина: – Такие типы, как Лавкрафт, являются раковой опухолью на теле общества. Этот негодяй сломал позвоночник старой женщине, заботившейся о сиротах. Неужели мы должны сидеть сложа руки?

– Почему, сэр? Я подозреваю, что здесь замешан кое-кто еще.

– Кто, Шонесси? – спросил Бартлеби. – У вас есть фамилия?

– Да, сэр. Некий Артур Конан Дойл.

Кейлеб нахмурился и покосился на Макдаффа. Капитан Бартлеби поковырял в ухе.

– Фамилия вроде знакомая...

– Пожилой человек, – пояснил Маллин. – Заявил, что он писатель. Появился в квартире Лавкрафта вечером, в день, когда его арестовали.

– А он, случайно... не англичанин? – осведомился Кейлеб.

– Шотландец, сэр.

– Сэр Артур Конан Дойл? – уточнил Кейлеб.

– Кажется, именно так он и представился.

– Вы хотите сказать, что автор рассказов о Шерлоке Холмсе, национальное достояние Англии...

– Но он об этом ничего не сказал, сэр.

– Этот человек выглядел состоятельным?

– Полагаю, что да, – неохотно ответил Маллин.

– Давайте разбираться вместе, джентльмены. – Кейлеб сделал жест в сторону шефа полиции и капитана, которые сидели с бледными лицами. – Значит, что получается, детектив? Вы предполагаете, будто сэр Артур Конан Дойл, которому английский король пожаловал рыцарское звание, убил в центре Нью-Йорка старуху и молодую девушку?

Маллин заволновался.

– Я лишь сказал, сэр, что тут замешан не один мистер Лавкрафт. Я...

– Замечательная новость. Она произведет сенсацию. И не только в Нью-Йорке, но и во всем мире. Мы попадем на первые полосы газет. Я стану знаменитым, по-настоящему. – Кейлеб свирепо посмотрел на Маллина: – Как самый большой идиот начала двадцатого века! Вы решили представить меня дураком, детектив Маллин?

– Нет, сэр.

– Навредить мне? Унизить, опозорить?

– Это не имеет к вам никакого отношения, сэр. Честно. Я докладываю, что видел...

– Перестаньте нести чушь! Подобного бреда я никогда не слышал. Одно из двух: либо вы совершенно некомпетентны, либо бессовестный лгун. И заверяю вас, детектив, ни одна из этих ипостасей не может способствовать продвижению по службе. – Кейлеб повернулся к шефу полиции и погрозил пальцем: – Если кто-нибудь проговорится... хотя бы одно слово, обещаю вам, полетят головы.

Макдафф угрюмо кивнул.

– Капитан Бартлеби, – продолжил Кейлеб, – я вижу, мои похвалы в адрес полиции Четвертого района оказались преждевременными. – Он схватил со стула шляпу и обратился к Маллину: – Да, детектив, вам удалось выхватить поражение из пасти победы. Поздравляю. – Кейлеб прошел мимо него к вешалке. – Мы предъявим обвинение мистеру Лавкрафту, как положено по закону, и я ожидаю полной поддержки от каждого, находящегося в этой комнате. Я знаю, как на меня смотрят подчиненные. – Он натянул на плечи пиджак. – Думаете, я не чувствую за своей спиной смешки? Но не делайте ошибки. Не советую задевать меня за живое.

Кейлеб вышел, громко хлопнув дверью.

В кабинете шефа полиции воцарилась тишина.

– Бартлеби, – наконец начал Макдафф.

– Да, шеф.

– Оставьте меня ненадолго с детективом Маллином.

– Да, шеф.

Макдафф повернулся к Маллину, взял обеими руками сигару и стал медленно разминать, пока на стол не посыпалась труха.

ГЛАВА 15

Декстер шел своим обычным маршрутом. В руках одноствольный дробовик двенадцатого калибра. Длинное черное пальто набухло от дождя. На часах половина третьего ночи, а он до сих пор так и не нашел этих двух паршивцев, Эбигейл и Мэттью. Его обязанностью было присматривать за всеми старшими беспризорниками в Чатеме, но эти двое... Декстер уже устал от их похождений. И не только он. Полиция, общество спасения и вообще любой, кто их знал. В основном они промышляли мошенничеством, но не гнушались и воровства. Настоящие бродяги.

В последнее время появляться в этих местах ночью стало опасно. Особенно после того, что случилось с бедной Мартой. Каким же извращенным злодеем надо быть, чтобы так жестоко расправиться с доброй женщиной. Декстер попытался не думать о Марте, и тут же ее место заняла Одри. Не будет больше слышно ее веселых песен, озорных шуток. А как она чудесно снимала колики у малышей.

Но Декстер не мог себе позволить долго предаваться скорби. Нужно защитить остальных.

У борделя на Мотт-стрит стоял известный вор Чопс Коннелли и курил сигарету.

– Что, Декс, вышел на охоту?

– Видел Эбби и Мэттью? – спросил тот.

– Хотел бы! Эти маленькие поганцы должны мне пять долларов. Проиграли в кости и сбежали, не расплатившись. Послушай, Декс, им давно уже пора привязать к ногам кирпичи и сбросить с причала.

– Чего это ты такое болтаешь? – Декстер коснулся дулом подбородка Чопса.

– Эй, эй, полегче, Декс. Я же просто сказал. Твои ребята уже достали тут всех.

– Если с ними что-нибудь случится, я буду знать, кто виноват. Ты понял?

– Я непременно получу с них свои пять долларов, – буркнул Чопс и исчез в ночи.

Миновал час. Декстер обошел все танцевальные залы и притоны, но никто из постоянных посетителей их не видел. Впрочем, неудивительно. По его расчетам, Эбигейл и Мэттью должны были очень многим. Приблизительно пятьдесят долларов с мелочью.

Все уже спали, даже бандиты. Улицы стали похожи на зловещие темные ущелья. Тишина. Только время от времени ветер подхватывал и катил по тротуару пустую бутылку.

Злость Декстера сменилась беспокойством. Он ведь все равно относился к Эбигейл и Мэттью как к своим детям, опекал их. Теперь Декстер чувствовал себя чуть ли не виноватым.

Неожиданно сбоку что-то мелькнуло. Он мгновенно развернулся и прицелился в темноту из низкой стойки. В переулке кто-то притаился, это точно. Декстер обладал отличным периферийным зрением. Через несколько секунд недалеко железо царапнуло по железу. Он ринулся через улицу к детской площадке. Казалось, там кто-то качался на качелях. Декстер прижался спиной в дереву и снова прицелился в темноту, рыская взглядом в поисках какого-то движения.

Внезапно улицу огласил пронзительный крик. Декстер попытался определить, откуда он исходит. Звук был странный, словно в горле какого-то чудовища перекатывалась мокрота. Еще это напоминало визг свиньи, когда ее режут. Опять звякнуло железо со стороны, противоположной визгу. Декстер пригнулся. На сей раз звук длился дольше.

Визг теперь уже ближе. Сердце Декстера сжималось от предчувствия чего-то ужасного. В воздухе запахло зловонной гнилью. И наконец сзади что-то шевельнулось. Декстер обернулся. Ничего. Но визг становился все громче. Он эхом отражался от стен домов. У Декстера поползли по коже мурашки.

Он понял: надо спасаться. Врагов много, со всеми ему не справиться. За ним охотится целая стая каких-то монстров. Декстер принюхался, пытаясь определить что-либо по запаху. На детской площадке между деревьями блеснуло стальное лезвие. Он метнулся влево, упал, перекатился и изготовился к стрельбе.

По мозгам ударил целый хор визгов. Декстер попробовал сосчитать. Сколько их? Три? Десять? Движение уже ощущалось всюду. В темноте вспыхивали ярко-красные глаза чудовищ. Опять шевельнулось сзади. Декстер быстро развернулся и на мгновение успел увидеть у подъезда дома коричневый плащ.

Его уже окружили. Он слышал их дыхание. Треснула веточка. Декстер прицелился, когда два серебристых серпа разрезали воздух. Один из них попал по руке. Рассек рукав пальто и захватил тело.

– Яли-аш-шутата... – прошипело чудовище.

Он выстрелил наугад, вспугнув стаю голубей.

Чудовища подобрались настолько близко, что стрелять было нельзя. И Декстер использовал ружье как дубину. Лезвия серпов звякали о дуло и обитый кованым железом приклад, с каждым ударом высекая сноп искр. Ему удалось задеть одного. Чудище охнуло и метнулось прочь. На землю посыпались осколки голубого стекла. Дрожащей рукой Декстер пытался нащупать в кармане патрон. Противники наседали. И тут он увидел кровь, свою собственную. Рана оказалась глубокой, рукав пальто весь намок.

Декстер кинулся бежать, но они уже все выползли из мрака. Гибкие, вихляющие фигуры, облаченные в мантии. Капюшоны скрывали удлиненные лица с сияющими красными рубинами вместо глаз. Руки в перчатках сжимали оружие – серебристые серпы на деревянных древках. Декстер успел заметить, что волосы у этих монстров коротко острижены, а язык общения – какое-то бульканье с придыханием.

Он зарычал, уворачиваясь от смертоносных лезвий. Воздух наполнило отвратительное зловоние. Два раза серпы прошлись по плечу и спине, а третий угодил в горло. Колени подогнулись, и Декстер упал навзничь, устремив взгляд в небо. Над ним склонились жуткие уроды с рубиновыми глазами. Это последнее, что он увидел.

ГЛАВА 16

Дойл вышел из клуба «Манхэттен», что на углу Четвертой улицы и Мэдисон-сквер. Настроение было хуже некуда. Накурился сигар, в желудке жгло от нескольких порций бренди. Он поежился на холодном осеннем ветру, соображая, что делать дальше.

– Вас подвезти?

Дойл обернулся. На него смотрел молодой чернокожий в цилиндре набекрень. Вместо тульи на цилиндре повязано что-то белое. Дойлу не удалось рассмотреть, что именно. Он сел на заднее сиденье «форда-лексингтона».

– Мне нужно... – Его качнуло назад, потому что автомобиль рванул с места. – В отель «Пенн», и пожалуйста, не торопитесь.

Таксист никак не отреагировал. Непонятно, слышал он или нет. Дойл подался вперед и увидел, что цилиндр у этого странного типа обвешан косточками животных, а на переднем стекле болтаются две куриные.

Это указывало на культ вуду. Дойл нахмурился. Среди исповедующих этот культ он имел и непримиримых врагов, и милых сердцу союзников. Вуду был чем-то большим, чем просто религия. Его последователи общались с неистовыми, не подчиняющимися никаким законам духами, одновременно уродливыми и прекрасными.

Дойл откинулся на спинку сиденья. Лавкрафта надо выручать. Но как? Отказ Гудини делал задачу невыполнимой.

Надо же, как все изменилось! Гудини превратился в карикатуру на себя. А Лавкрафт, самый молодой из них, оказался настолько слабым, что не смог противостоять новому врагу. Справа вырос отель «Пенн». Дойл застегнул пальто, взял трость и приготовился выходить, однако таксист не думал тормозить.

– Приехали. Вот мой отель.

Таксист прибавил скорость.

– Водитель, вот мой отель!

За окном промелькнул швейцар, стоящий у ярко освещенного входа. Дойл стукнул тростью по спинке сиденья водителя.

– Мы проехали.

Не снижая скорости, таксист круто свернул направо. Дойла швырнуло в сторону.

– Остановите машину! – Он тщетно пытался открыть дверцу.

Таксист продолжал движение.

– Я приказываю вам остановить автомобиль! – крикнул Дойл, уже понимая, что отдавать приказы бесполезно. А дверца, если бы даже ее удалось открыть, все равно не поможет. На такой скорости прыгать из автомобиля очень опасно.

Машина накренилась, сворачивая за угол, чуть не сбив пешехода. Дойл ударился головой о стекло и быстро протрезвел. На полной скорости такси пролетело мимо Музея истории естествознания и Центрального парка. Дойл пытался сообразить, в чью ловушку угодил. Вряд ли полиции. Скорее всего его достали убийцы Дюваля.

– Старый дурак, – выругал он себя.

Но сдаваться Дойл не собирался. Ничего, похитители его надолго запомнят.

В Гарлеме на улицах царило необыкновенное оживление. Непрерывно сигналя, таксист маневрировал среди беспорядочного потока автомобилей, конных экипажей и пешеходов. По тротуарам шествовали смеющиеся парочки. Белые и чернокожие перемешаны, даже не поймешь, каких больше. Много мужчин в смокингах и женщин в вечерних платьях. Клубы сияли огнями. Афиши зазывали. Здесь играет джаз-банд Уилбура Суэтмана, напротив «Новый Орлеан». Окна в машине были закрыты, но Дойл слышал завывания труб.

Засмотревшись, он не заметил, как такси круто свернуло в переулок и со скрежетом остановилось. К автомобилю сразу бросились несколько крепких чернокожих ребят и распахнули заднюю дверцу. Дойл попробовал отбиваться тростью, но его быстро вытащили и, взяв под руки, поволокли к черному ходу. Он ожидал града ударов, но пока с ним обходились вполне корректно. Просто потащили внутрь. Дойл весил сто килограммов, но его ноги едва касались пола.

Его ввели в танцевальный зал клуба. Кричать было бесполезно, ведь оркестр, состоящий в основном из труб и тромбонов, играл очень громко. Сквозь табачный дым с трудом угадывались танцующие пары. Смех, возгласы.

Дойла провели в конец зала и заставили подняться на третий этаж по устланной бархатной дорожкой лестнице. В холле мягкий ковер приглушал звуки музыки. Подобно сказочной Алисе, он оказался совсем в другом мире. Расшитые бисером шторы открывали путь в освещенный свечами коридор. Ряд дверей по обеим сторонам. Вкусные запахи – свежеиспеченный хлеб, суп с приправами, тушеное мясо. Симпатичная чернокожая девушка с ожерельем на шее (камни, судя по виду, драгоценные) сдвинула в сторону красную портьеру, впустив их в зал. Похитители вывели Дойла на середину и удалились.

Рядом остался лишь таксист, который тщательно обыскал Дойла на предмет оружия. В зале было жарко от большого количества свечей в канделябрах. Вдоль стен стояли изящные легкие кресла в стиле французского Нового Орлеана. На столе, декорированном человеческими черепами, в небольшой клетке клохтал петух.

Таксист ушел, но Дойл оставался один недолго. Сзади послышались шелест юбок и позвякивание колокольчиков. С сильно бьющимся сердцем он обернулся. Перед ним стояла красивая молодая женщина с кремово-шоколадной кожей. Дивные глаза, обрамленные длинными ресницами. Волосы убраны в ритуальный узел.

– Давно не виделись, – произнесла она с сильным французским акцентом.

– Это ты? – воскликнул Дойл.

– А ты как думал, chere[12]? – Женщина вздернула подбородок, чтобы он мог лучше ее рассмотреть.

– Но ведь ты... – его голос дрогнул, – утонула пять лет назад. Во всяком случае, так мне сообщили.

– В Новом Орлеане на двух кладбищах есть надгробия с моим именем. Многие хотели бы видеть Мари Лаво мертвой. – Она протянула руку и погладила бледную щеку Дойла. – Время от времени я им подыгрываю.

Дойл вздохнул с облегчением. Мари Лаво, знаменитейшая жрица вуду из Нового Орлеана, наводящая ужас на недругов, входила в Арканум. В Луизиане она властвовала безраздельно. Одна только угроза ее проклятия могла заставить судей не выносить смертный приговор и возвращала неверных мужей к женам. Эту непостижимую женщину многие считали святой и не меньшее количество – дьяволицей. Но самое удивительное состояло в том, что существовали две Мари Лаво. Первая родила пятнадцать детей и одну из дочерей сделала наследницей, дав ей свое имя. Вторая Мари Лаво была еще более загадочной, чем мать, если это, конечно, возможно. Мать вроде бы боялись меньше. А дочь нажила легион врагов. Коррумпированные политики, расисты-полицейские, другие жрецы культа вуду – все они желали ей смерти. Однако никто точно не знал, действительно ли эти женщины обладали реальной магической силой, как утверждают их последователи. Или они всего лишь искусные мошенницы, паразитирующие на людских страхах и предрассудках.

вернуться

12

дорогой (фр.)

– Ты дочь, – проговорил Дойл. – Другая Мари Лаво. Не та, которую я знал.

Она взяла его руку и прижала к своей щеке.

– Non. C'est moi[13].

Дойл отдернул руку.

– Ты ожидаешь, что я поверю, будто тебе восемьдесят лет? Посмотри на себя. Ты такая молодая.

Мари улыбнулась.

– Но Дюваль говорил... – Он замолчал, окончательно сбитый с толку.

– Он тоже не знал всей правды, – промолвила она.

Дойл потер плечо.

– А зачем меня приволокли сюда, как врага?

– Потому что я хочу защитить тебя от врагов, chere. За тобой следят. Нам всем угрожает опасность. Всем друзьям Константина.

Что-то не так, ощущает она, едва взглянув на брата.

– Там... в лесу... – шепчет он.

Мари проходит на веранду, смотрит на костер. Что-то случилось. Сигналы об этом поступали весь день. Она наблюдает за танцующими вокруг костра. Обнаженные потные тела, хриплые голоса, остановившиеся взгляды. Они отгоняют зло, но Мари знает, что оно прячется там, за деревьями.

Она подхватывает юбки и спускается по ступенькам веранды.

– Мари, не ходи туда! – кричит брат.

Она минует танцующих и останавливается, чтобы зажечь факел, затем по высокой траве направляется к лесу.

Стоит ей пересечь границу опушки, как наступает тишина. Крики танцующих замирают где-то позади. Ни жужжания москитов, ни кваканья лягушек, даже ветер перестает шевелить листья.

Мари заходит глубже в лес и слышит:

– Хлоп, хлоп, хлоп, хлоп, хлоп, хлоп.

Она резко разворачивается и идет на звук.

– Хлоп, хлоп, хлоп, хлоп, хлоп, хлоп.

Мари идет долго, и факел почти догорает. Наконец видит в траве умирающую сову, беспомощно взмахивающую крыльями.

Сзади трещат ветки. Мари оборачивается. С дерева с мягким стуком падает еще одна сова, пораженная какой-то напастью.

Мари кладет птиц рядом и опускается на колени. Совы едва дышат. Она гладит их сломанные шеи. Птицы затихают. Мари закрывает лицо руками и плачет. Она поднимает птиц и прижимает к груди.

– Константин, – всхлипывает Мари. – Что с тобой случилось, мой Константин?

Мари проходит мимо костра. Тяжело дыша, танцующие застывают на месте. Наблюдают за жрицей, как она поднимается по ступенькам на веранду с мертвыми совами.

Прижимая их к груди, Мари входит в дом. Младший брат видит на ее щеках следы слез, но знает, что ничего спрашивать нельзя. Она идет на кухню, берет разделочную доску, ставит на нее миску. Острым ножом потрошит сов. Внутренности шлепаются в миску.

– Скажи мне, любовь моя, – бормочет Мари, растирая внутренности окровавленными руками. – Скажи мне, кто это сделал.

Она внимательно изучает содержимое миски. Через несколько минут вскрикивает:

– О Боже... Боже! – и покидает свое тело.

Мари открывает глаза уже в Англии. Парит над Британским музеем. Слышит гортанные звуки. Она видит автомобиль, который выехал на лужайку у забора музея. Из него выскакивают двое молодых людей, бегут к лежащему на мостовой.

Мари резко снижается и слышит последние слова Константина Дюваля:

– Он проник ко мне в сознание.

Молодые люди опускаются рядом с ним на колени. Взгляд Дюваля прикован к бестелесной Мари.

– Предупреди... – шепчет он, – предупреди Арканум.

Она всхлипывает и невидимыми руками гладит его косматую голову. Жизнь медленно покидает тело Дюваля. Подобно газу, она поднимается вверх и рассасывается в холодной лондонской ночи.

Мари слышит негромкий гул, который уши обычных людей уловить не способны, и видит, как между деревьями музейного парка пульсирует какая-то энергия. Там, в тени, притаился некто в цилиндре. Он переминается с ноги на ногу, и лунный свет падает на голубой монокль. У него в руках книга. Но лица она разглядеть не может.

Он каким-то образом ощущает ее присутствие, поворачивается и, по-прежнему скрывая лицо, с усмешкой бормочет:

– Яли-аш-шутата.

Мари несется прочь от поверженного тела Дюваля. Парит, наблюдая, как Земля поворачивается у нее перед глазами. Вдруг она врезается в облака, в которых сконденсирована не вода, а человеческая кровь. Облака вспыхивают огнем, образуя коридор. Мари плывет по этому коридору. В пламени покачиваются удлиненные фигуры, поблескивая рубиновыми глазами.

Заметив Мари, они издают пронзительные визги.

Слушая ее, Дойл не переставал гладить усы.

– Совы были частицами души Константина, – закончила Мари. – Он послал их, чтобы предупредить.

– О чем?

– О человеке с голубым моноклем. Я видела Нью-Йорк, видела кровь. И книгу...

Дойл кивнул:

– «Книгу Еноха». Что тебе известно об убийце?

– Он полагает себя всесильным, но ошибается, поскольку тоже уязвим. Поэтому Константин и решил снова собрать нас вместе.

Наступило молчание.

– Ты все еще сердишься? – наконец спросила Мари.

Дойл напрягся.

– C'est fou[14]. Неужели я тебя так обидела, Артур?

– Ничего подобного.

– Тогда в чем же дело?

– Ни в чем. Тридцать лет Дюваль был моим другом и... – Дойл оборвал себя, встретившись с ней взглядом.

– И какой у меня был выбор? Ехать с тобой в Англию?

– Нет.

– А как ты собирался поступить со своей женой?

– Перестань. – Дойл покраснел. – Ты за этим притащила меня сюда? Чтобы бередить старые раны? Хватит, моя дорогая. Никто из нас ни в чем не виноват. И меньше всего ты. Давай оставим это. Я потерял близкого друга, ты возлюбленного, поэтому лучше всего положить конец всем этим разговорам.

– Тем более что я не была достойна ни его, ни тебя, – произнесла она еле слышно.

– Говард в тюрьме, – сообщил Дойл.

– Oui. Я знаю.

– Он в ужасном состоянии. Теряет рассудок. Им кто-то манипулирует.

– Говард слишком долго играл с огнем.

– Нам... не удалось как следует поговорить. – Дойл заметил улыбку на губах Мари. – Говард очень странный, но он нам нужен, чтобы вернуть «Книгу Еноха».

– И как ты собираешься вызволять его из тюрьмы?

Дойл пожал плечами.

– Ты ходил на киностудию? – спросила Мари.

– У меня не было выбора.

– Encore, c'est fou[15]! Зачем? Ты же знал, что он скажет.

– Надеялся, что этот человек изменился.

– Да скорее небо обрушится на землю. Нет, обойдемся без этого мага.

– Не представляю как.

Мари расправила плечи. В глубоком вырезе платья рельефно обозначилась грудь.

– Попробуем что-нибудь придумать. Я ведь тоже кое-что могу.

Дойл откашлялся.

– Давай попробуем.

ГЛАВА 17

Вспыхнула магниевая пудра фотографа, на мгновение осветив переулок. Детектив Маллин отвернулся.

– Закурить есть? – спросила Замарашка, худая, как щепка, проститутка с лошадиным лицом. От холода ее спасала лишь драная шаль.

Пока Маллин давал ей сигарету, взорвалась еще одна вспышка. На тротуаре толклись полицейские, выдыхая в холодный влажный воздух клубы пара.

– Так на чем мы остановились? – Маллин посмотрел на Замарашку.

– Ну вот я и говорю, Джимми, он у меня постоянный. Любит заниматься этим стоя. Я повела его на детскую площадку, но ему там не понравилось. У него же две дочки. Ну мы двинулись в переулок, а там... – Она замолчала.

– Его трогали?

– Нет.

Маллин заметил, как дрожат ее руки, когда она подносила к губам сигарету. Замарашка была закаленной девушкой, видела мертвецов много раз. Однажды даже чуть не перерезала горло клиенту осколком стекла. А теперь вот готова заплакать.

– Что сделали с Декстером эти подонки... – Ее голос дрогнул.

– Иди домой, Замарашка, согрейся, – посоветовал Маллин.

– Спасибо, детектив.

вернуться

13

Нет. Это я (фр.)

вернуться

14

Это глупо (фр.)

вернуться

15

Очередная глупость (фр.)

Он поежился. Холод пробирал его до костей. Полицейские расступились, пропуская шефа к месту происшествия. Фотограф стоял на коленях, нацелившись камерой на убитого. Нажал на кнопку затвора. Ослепленный вспышкой, Маллин поморщился и махнул:

– Достаточно. Иди.

Фотограф поднялся, поправил шляпу.

– Может, сделаем еще парочку снимков, детектив? Очень уж красиво.

– Убирайся! – рявкнул Маллин.

Обиженный фотограф схватил штатив и зашагал прочь.

Маллин прошелся по переулку. Дрожащие руки Замарашки почему-то не давали ему покоя.

Декстер Коллинз – не старуха и не молодая девушка. Маллин знал его достаточно хорошо и считал славным парнем. Декс не боялся схлестнуться с гангстерами, мог постоять за себя. Но на сей раз ему, видимо, не повезло. Маллин нагнулся. Это была одна из самых жутких сцен, какие он когда-либо видел. Глаза убитого с лопнувшими кровеносными сосудами на холоде стали молочно-голубыми. Коротко подстриженная борода вся в запекшейся крови, уши тоже. Маллин насчитал по крайней мере дюжину глубоких колотых ран. Бледно-серая кожа вся испещрена странными голубыми венами, проступившими на поверхности, начиная со лба и кончая ступнями.

Он повернулся к полицейским:

– Переверните его.

Они подняли Декстера за руки и за ноги. Положили лицом на тротуар. Превозмогая отвращение, Маллин оторвал прилипшие к спине убитого газеты, заранее зная, что увидит. Действительно, как и у предыдущих жертв, позвоночник Декстера был вырезан. В последние несколько суток стояла минусовая температура, поэтому нельзя было определить, убит ли он прошлой ночью или раньше. Значит, Лавкрафт по-прежнему оставался главным подозреваемым. Но Маллин сознавал, что это идиотизм. Декстер раздавил бы Лавкрафта одной рукой, как муху.

Его убивали несколько подонков. А это уже совсем другая статья уголовного кодекса, не важно, нравится такой оборот дела Полу Кейлебу или нет. И совершенно неясны мотивы. Погибшие были незаметными людьми. Не богачи, не знаменитости.

Маллин снова вспомнил Дойла. Странный старик. Оказывается, знаменитый писатель, а так умело орудует тростью, причем как молодой. Разумеется, он не убийца, но тогда какого черта врал насчет знакомства по переписке? И зачем пришел к Лавкрафту на ночь глядя?

И самое главное, кто и почему подставил Лавкрафта?

Маллин продолжал размышлять об этом глубокой ночью, сидя в полицейском автомобиле у лечебницы «Беллью» рядом с похрапывающим Уолли. Ответ на вопрос надо искать где-то здесь. У Лавкрафта был только один посетитель, некий мистер Уоткинс. Ясное дело, фамилия выдуманная. Лавкрафт – убийца или пешка в какой-то игре? Умный псих или марионетка? И если последнее, то кто дергает за ниточки?

– Вот это да, – прошептал Маллин и сильно встряхнул Уолли.

Тот встрепенулся:

– А? Что?

– Заткнись, – буркнул Маллин. – Сейчас три часа ночи. – Он показал на площадку у ограды лечебницы «Беллью». – Смотри, вон там мистер Дойл.

Недалеко от полицейского автомобиля под фонарем стоял Дойл с какой-то женщиной. Они тихо переговаривались, озираясь.

– С кем это он? – спросил Уолли.

– Выглядит, как будто шлюха. – Маллин помрачнел, озадаченный новым поворотом событий.

– Нашли где пристроиться. – Уолли достал фляжку и глотнул. – Давайте, босс, сделаем их. – Он взялся за ручку дверцы, но Маллин остановил его:

– Нет. Подождем, посмотрим, что они...

Неожиданно к окошку со стороны пассажира прилипло обросшее щетиной лицо.

– Извините, братцы! Очень хочется выпить. Понимаете, продрог так, что зуб на зуб не попадает. А у тебя, я вижу, кое-что есть. – Бродяга кивнул на фляжку Уолли. – Поделись, Христа ради.

– Заткни свою дыру, остолоп, – пробормотал Уолли.

– Убирайся, – прохрипел Маллин, не отрывая глаз от Дойла и его спутницы.

– А что такое, мои дорогие? Разве я невежливо попросил? – Бродяга прижал нос к стеклу.

– Ну вот что, клоун, я тебе сейчас покажу. – Уолли завозился с дверной ручкой.

– Ты хочешь их спугнуть? – сердито прошептал Маллин, оттаскивая его.

– Я всего лишь попросил немного выпить! – воскликнул бродяга. – Подумаешь!

Разозленный, Маллин полез за пистолетом. Уолли прижал к стеклу жетон.

– Полиция. Уходи. Пошел прочь.

– Полиция? – Бродяга завопил так, что его можно было услышать за несколько кварталов. – Почему же вы сразу не сказали?

– Идиот! – крикнул ему Уолли.

– Будь он проклят! – Маллин ударил кулаком по приборной доске, потому что Дойла и женщину как ветром сдуло. – Паршивый сукин сын. – Он вышел из автомобиля и обогнул капот.

Бродяга резво отскочил и принял боксерскую стойку.

– Не смейте применять насилие.

– Сейчас я тебе дам выпить, пес вонючий...

Продолжая хихикать, бродяга скрылся в тени. Маллин выругался и спрятал пистолет в кобуру. Они уехали. Наблюдение было сорвано.

Дойл прижал Мари к стене. Автомобиль, в котором сидели Маллин и Уолли, прогромыхал мимо и скрылся за поворотом.

– Они уехали? – промолвила Мари.

– Кажется, да. – Дойл отстранился, неожиданно осознав, что все это время обнимал ее. Откашлялся. – Ты замерзла?

Мари улыбнулась:

– Уже нет.

– Мари...

Она подняла руку.

– Ш-ш-ш!

К ним кто-то приближался.

Дойл встал посреди тротуара, положив обе руки на трость.

– Артур, давай лучше продолжим изображать влюбленных, – прошептала Мари и потянула его к себе. Он обнял ее. Прижал губы к шее, руки опустились ниже, к бедрам.

Из переулка вышел бродяга.

– Надо же, вздумали мне угрожать... да я... да если какая-нибудь сволочь свяжется со мной, я...

Он остановился рядом. Дойл и Мари прервали объятие. Бродяга широко улыбнулся.

– Подайте пенни грешнику.

Мари брезгливо поморщилась.

– Бог подаст.

– Отвали, приятель, – буркнул Дойл.

– А красотка у тебя совсем даже ничего. – Бродяга уставился на Мари.

– Тебе сказано, убирайся! – Дойл приставил к его груди конец трости.

– Ой-ой, напугал. – Бродяга вскинул руки в дурашливом ужасе. – А самого выслеживает полиция. Расскажи лучше, что ты натворил, парень?

Дойл насупился.

– Кто ты?

– Не важно. А вот кто сидит вон в том доме, хотелось бы знать? Говорят, тот самый загадочный убийца, который расправился с добрыми людьми из приюта.

Дойл схватил бродягу за воротник.

– Кто тебя послал?

– Хочешь знать, кто меня сюда послал? В самом деле?

– Говори!

Бродяга с притворным испугом оглянулся по сторонам и произнес:

– Меня послала сюда... жена.

– Жена? – Мари вздохнула и обратилась к Дойлу: – N'est ce pas[16], этот господин напрашивается, чтобы ему дали под зад?

Бродяга усмехнулся:

– Мари, в газетах писали о твоей смерти, но я ни секунды не сомневался, что это вранье.

– И не пролил ни единой слезинки, Гарри, я уверена.

– Зови лучше меня, как прежде, Гудини.

Он выплюнул накладную десну и улыбнулся.

– Зачем вы заявились сюда так поздно? – поинтересовался Дойл.

– Чтобы попытаться спасти вашу неуклюжую задницу. За вами следят детективы, значит, вы изрядно наследили. И это при вашей известности. – Одним движением Гудини сбросил парик и отодрал фальшивую бороду. – Пока вы в этом городе, у меня не будет ни минуты покоя, ведь, несмотря на размолвки, мы все равно друзья, и я не могу позволить вам лезть напролом и ломать себе шею. – Он расстегнул пиджак, под которым оказалась лишь белая тенниска. – Я пришел, потому что в таком деле вам без меня не обойтись.

Полицейские Симус и Паркс были очень недовольны. Сегодня их заставили околачиваться на холоде у ворот лечебницы «Беллью», приказали повысить бдительность. В связи с чем, детектив Маллин не объяснил.

– Говорят, там сидит какой-то вампир. – Паркс похлопал руками по бокам, чтобы согреться.

вернуться

16

Не правда ли (фр.)

– Неужели? – спросил Симус с опаской. Он боялся вампиров.

– Ты не слышал? Он не только вырезал у своих жертв позвоночники, но и выпивал всю кровь.

– Надо же, кровь. – Симус бросил взгляд на погруженную в безмятежный сон тюремную лечебницу.

У Паркса загорелись глаза.

– У этого убийцы, его зовут Лавкрафт, дома нашли человеческие органы в ящике со льдом, замороженные, как стейки.

– Ладно тебе!

– Ты не веришь?

– Перестань болтать, – взмолился Симус. – Сделай перерыв. Отдохни.

– Но я добрался до самого интересного...

Паркс замолчал. Дверь лечебницы со скрипом отворились, и кто-то, тяжело ступая, двинулся в их сторону.

– Боже, – прошептал Симус, – это тот самый санитар. Санитар был без пальто. Пар со свистом вылетал у него из ноздрей, как у дракона. На руках черные резиновые перчатки до локтей, в зубах самокрутка. Взгляд тяжелый, тупой и скучный, как у крокодила. Он остановился перед полицейскими.

– Спички есть?

– Конечно, конечно. – Порывшись в кармане, Паркс извлек пакетик с картонными спичками и кинул ему. Санитар развернулся и направился к лечебнице.

– Да, да! – крикнул ему вслед Паркс. – Можете оставить их себе.

– Дурак, это же наши последние спички, – проворчал Симус.

– Так иди и забери их, – предложил Паркс.

Симус посмотрел на массивную фигуру, скрывшуюся во мраке.

– А, хрен с ними.

Санитар Моррис постоянно слышал голоса. И сейчас тоже. Он негромко замычал, затянувшись в последний раз самокруткой, погасил, прижав большим и указательным пальцами, швырнул в сторону. Поднимаясь по ступеням, сжал кулаки так, что хрустнули костяшки. Голоса неистовствовали. В основном женские. Вот бабушка опять что-то бормочет. Моррис вспомнил, как она колотила его по лбу своими костлявыми кулачками и обзывала дураком. Моррис ничего не понимал, что говорили учителя в школе. К тому же дети дразнили его «Моррис-Доррис», потому что бабушка не стригла ему волосы. А потом он вывихнул одной девочке руку, и его выгнали из школы. Моррис вспомнил, как девочка плакала, а ему показалось, что она выглядит забавно вот с такой рукой, как персонаж из комикса. Его тогда за это здорово побили по голове. И вообще, если он делал что-то, что ему нравилось, то неизменно получал по голове. Моррис к этому уже привык.

А больше всего он любил душить кошек. В детстве Моррис почему-то их сильно боялся, поэтому убивал. Выслеживал и сворачивал голову, потом затаскивал под дом. Там скопилось много мертвых кошек. Дело в том, что нос у Морриса после болезни в раннем детстве был заложен, и он не чувствовал запаха. В общем, запах его выдал, а жаль, ведь Моррис любил свою коллекцию. Ему нравилось залазить под дом и ласкать своих кошек. Убежать они не могли, и он мог ласкать их часами. Когда бабушка наконец обнаружила его сокровища, трупы сорока восьми кошек, Морриса выгнали из дома. Вскоре он вернулся, но его выгнали снова.

Врачи лечебницы «Беллью» были недовольны «склонностью Морриса к жестокости», но не выгоняли, потому что он единственный мог утихомирить самых буйных психов. Они извивались у него, как кошки. Если он кому-то случайно ломал шею, то не пугался, поскольку на белых машинах постоянно привозили еще. Их запасы не истощались. Лица разные, но глаза одинаковые, и голоса тоже. И здесь за то, что Моррис делал с ними, его никто не бил по голове.

Сейчас он направлялся к этому костлявому, с плаксивым голосом и черными глазами. Моррис предпочитал толстых, но человек с голубым моноклем велел его прикончить. Непонятно почему, но Моррису хотелось угодить человеку с голубым моноклем. Он признался, что боится скандала, как это было когда-то с коллекцией кошек, но тот его успокоил. Сказал, что все будет прекрасно. Пообещал Моррису хорошую работу с учетом его склонностей.

Моррис нащупал в кармане пачку денег и повеселел. Завтра можно будет купить много вкусных рогаликов. Он вошел в вестибюль и направился к двери на лестницу, сорвав со стены пожарный топор.

ГЛАВА 18

Они стояли у черного хода тюремной лечебницы, рядом с вонючими мусорными баками. Гудини подошел к ржавой двери, опустился на колени, вглядываясь в замочную скважину.

– Нет, Дойл, меня однажды одурачили. Хватит. Вот вытащу Лавкрафта на свет божий, а дальше разбирайтесь, как хотите, без меня. – Гудини принялся перебирать отмычки на огромной связке. – Надо же, здесь нужна с двойной трубкой, а ее нет.

– Зачем вам ключ? – насмешливо спросил Дойл.

Гудини развернулся.

– А вы ожидаете, что я дематериализуюсь, пролезу в замочную скважину, а там материализуюсь снова?

– Нет. Я просто подумал... ведь, в конце концов, вы же Гудини.

Задетый за живое, Гудини поднялся, снял пальто и протянул Дойлу:

– Подержите.

Он внимательно осмотрел стену. Единственное окно располагалось метрах в пяти над землей. И разумеется, на нем была решетка. Гудини чуть отошел назад, поплевал на ладони, сделав четыре длинных шага, подпрыгнул и начал карабкаться по стене подобно гигантскому таракану, ухитряясь ухватиться кончиками своих невероятно крепких пальцев за мельчайшие пазы и неровности. Зарешеченного окна он достиг за несколько секунд. Ухватился за решетку, попытался раздвинуть прутья. Мускулы на его спине и плечах напряглись, но решетка не поддавалась. Открыть окно для него было пустым делом. Главное – решетка.

Гудини прикинул глазами расстояние между прутьями – оно не превышало восемнадцати сантиметров, – глубоко вдохнул и быстро просунул голову между прутьями.

Почти полностью освободив легкие от воздуха, он стал медленно протаскивать между прутьями торс. Процесс был мучительный. Гудини выпучил глаза, хрипел, но двигался все дальше и дальше. И вот уже по ту сторону была верхняя половина его тела.

Гудини сделал несколько змеиных движений и оказался у окна. А еще через десять секунд исчез из вида.

Лавкрафт лежал на койке. Остекленевший взор устремлен в потолок. В камере сильно пахло мочой. Ужас последних дней привел его на грань безумия, но пока он эту грань не переступил, цепляясь за любую ниточку, связанную с реальностью. Его уши улавливали даже самые слабые звуки. Вот в соседней камере сумасшедший мастурбировал, что-то шепча с придыханием. В камере напротив заключенный всхлипывал в подушку.

Лавкрафт заставлял себя вспомнить тихие улочки своего родного городка Ист-Провиденс, где любил гулять по ночам, созерцая звезды, размышляя об их тайнах. Он вспоминал тетю, с которой жил после смерти родителей, маму, ее милые беспокойные вопрошающие глаза, маленькие теплые руки. Отца вспоминал тоже, но с ненавистью. Это был жестокий, мрачный человек.

Неожиданно Лавкрафт насторожился. Прислушался. Ничего. Ни звука. Но что-то происходило, ведь даже сосед прекратил свое занятие и затих. Наступила тишина, как в лесу при приближении опасного зверя, когда даже жуки перестают жужжать.

И вот. Стук башмака, затем другой. Кто-то грузный неспешно спускался по лестнице. Лавкрафт уже знал кто. Он раскрыл рот, попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь сиплый стон. Теперь уже звук шагов был хорошо слышен. Губы Лавкрафта задрожали. Странно, но к смерти он готов не был, особенно к насильственной. А в том, что этот монстр его сейчас прикончит, Лавкрафт не сомневался. Шаги стихли перед дверью. Лавкрафт стиснул зубы.

Звякнули ключи. Заскрежетал замок. Застонали ржавые дверные петли. Вошел Моррис и прикрыл за собой дверь. Бросил взгляд на узника и сплюнул на пол. Лавкрафт передернулся, наблюдая, как санитар сжимает обеими руками топорище. Сжался в комок и в ужасе замер. Моррис размахнулся. Лавкрафт вскрикнул, но ничего не произошло. Моррис развернулся в недоумении и увидел свой топор в руках Гудини.

– Извините, что вошел без стука.

Он ударил Морриса обухом по голове, тот дернулся и повалился на пол.

Лавкрафт хихикнул, потом еще раз, еще, пока хихиканье не переросло в истерический хохот. Гудини постоял с полминуты, наблюдая за Лавкрафтом, который катался по полу в припадке смеха.

– Примерно этого я и ожидал.

Он поднял Лавкрафта за края смирительной рубашки и уложил на койку. Тот продолжал смеяться, слезы катились градом по его щекам. Гудини быстро разобрался с завязками рубашки.

– Приятно видеть, что мы в хорошем настроении.

Паркс присвистнул. К воротам тюремной лечебницы приближалась соблазнительная мулатка. Обнаженные плечи закутаны шалью. Симус выпятил грудь.

– Идешь с работы, киска?

– Нет, просто прогуливаюсь. Без особой цели. – Она остановилась, поставила ногу на бордюр, подняла юбку и потерла икру. – Замерзла... и ножки устали. – Окинула полицейских туманным взглядом. – Люблю мужчин в форме, ничего не могу с собой поделать. Особенно полицейских.

Паркс широко улыбнулся:

– Нет проблем, киска. Могу согреть.

Проститутка подошла вплотную, приподняла пальцами его костлявый подбородок.

– Ну что ж, я знаю тут поблизости одно теплое местечко.

Паркс подтянул брюки и посмотрел на Симуса.

– Покарауль пока один, приятель. Ладно?

Симус обиженно надул губы.

– Нет-нет. Идите оба. Вместе будет веселее. – От ее улыбки у Симуса бешено заколотилось сердце. – Пошли с нами, толстячок. Тебе ведь тоже хочется погреться, а?

Покачивая бедрами, она двинулась дальше по улице. Паркс ткнул Симуса в бок:

– Давай, пошли, толстячок.

– За-аткнись. – Симус втянул живот и зашагал следом. Неожиданно раздались выстрелы. Полицейские замерли.

Стреляли где-то в лечебнице. Паркс полез за пистолетом. Симус уже успел выхватить свой и побежал к воротам.

– Сейчас!

Он нащупал в кармане ключ и дрожащей рукой открыл висячий замок. Паркс отодвинул его в сторону и распахнул ворота.

Проститутка скрылась в темноте.

Гудини знал, что будут стрелять, поэтому снял с петель стальную дверь, которая закрывала выход из подвала на лестницу. Она была достаточно легкая. Прикрываясь дверью, он намеревался добежать с Лавкрафтом до выхода, а там до ворот, которые сейчас никто не должен охранять. Но произошло непредвиденное. Полицейские, днем дежурившие у стойки регистрации, на ночь переместились к входной двери. И начали стрелять, как только Гудини появился на верхних ступеньках подвальной лестницы. Их было трое, а у стойки на него нацелил дробовик пожилой охранник.

Лавкрафт прислонился к стене, все еще продолжая хихикать.

– Ничего себе, – пробормотал Гудини.

В довершение ко всему снизу, из подвала, медленно поднимался Моррис. Он уже очухался, ведь к ударам по голове привык с детства.

Гудини поднял дверь. Подтащил к себе Лавкрафта.

– Будь внимательным, ты, олух.

По щекам несчастного продолжали катиться слезы. Он беспомощно хватал ртом воздух.

– Во двор нам отсюда не выбраться. Придется бежать вон к той лестнице. Она совсем близко. Беги не останавливаясь. Понял?

Лавкрафт не ответил.

– Хочешь, оставайся тут. Пусть тебя застрелят. А я побегу.

Лавкрафт закивал.

– Вот так-то лучше. – Гудини прижал его к себе и рванул вперед. По двери забарабанили пули.

Они успели добежать до стойки. Гудини метнул дверь в охранника и сбил его с ног. Затем спрятался с Лавкрафтом за стойку. Полицейские прекратили стрельбу, ожидая, пока он высунется.

Неожиданно Гудини вспрыгнул на стойку с доской, невесть откуда взявшейся у него в руках. Он успел швырнуть эту доску в полицейских в тот момент, когда они собрались выстрелить. Их руки вскинулись вверх, и залп пришелся по висящей под потолком массивной люстре.

На пол рухнули почти сто килограммов стекла и железа. Полицейские бросились врассыпную, а Гудини, схватив Лавкрафта за руку, ринулся к лестнице, ведущей наверх. Пули застучали по перилам, но беглецы уже были далеко.

Металлическая дверь на крышу вначале не поддавалась. Раскрылась рывком, когда Гудини сильно ударил ее плечом.

Он оставил Лавкрафта и подбежал к краю. О том, чтобы допрыгнуть до деревьев, не следовало и мечтать. Они были слишком далеко. Но с крыши лечебницы к столбу, находившемуся уже за забором, на улице, протянулись несколько десятков толстых телефонных проводов, которые шли почти вплотную друг к другу.

– Вот это удача, – прошептал Гудини, что-то прикидывая в уме. Он повернулся к Лавкрафту, который беспомощно опустился на пол.

По пожарной лестнице карабкался полицейский, периодически стреляя вверх. Гудини вовремя пригнулся. Пуля ударила в металлическое ограждение.

Он принял решение. Быстро подошел к Лавкрафту. Поднял на ноги.

– Будешь делать то, что я скажу. Понял? И никаких колебаний. Иначе мы оба умрем.

Боковым зрением Гудини увидел Морриса. Тот шагнул на последнюю ступеньку. На плече поблескивало лезвие топора. Гудини ударил Лавкрафта по спине.

– Беги к краю и жди меня. Пошел!

Лавкрафт неохотно повиновался, а Гудини ринулся к двери. Моррис не успел изготовиться для удара, как снова получил по голове, на сей раз железной дверью, которую Гудини резко захлопнул перед его носом. Затем Гудини приблизился к карнизу, взял Лавкрафта за шиворот, притянул к себе.

– Сейчас я ступлю на провода, а ты сразу же, не медля, перелезешь ко мне. Встанешь сверху на мои ступни. Понял? И мы пойдем.

Гудини проворно перелез на провода. Схватил руку Лавкрафта.

– Ну, давай же.

Лавкрафт пробормотал что-то, предпринял вялую попытку освободиться от захвата, но Гудини сжал руку сильнее.

– Иди, или я сброшу тебя вниз.

К краю крыши, тяжело дыша, двигался Моррис. Гудини рывком перетащил Лавкрафта к себе.

– Ногами буду двигать я. А ты просто расслабься. – Он сделал первый шаг.

Моррис тупо смотрел на них, не зная, что делать. Гудини сделал еще несколько шагов. Теперь они были уже в трех метрах от края крыши.

– Мы идем, Говард. Ты понял? Идем. Самое главное, крепче держись за меня.

Лавкрафт хныкал, но инстинкт самосохранения, видимо, продолжал существовать в дебрях его сознания, и приказам Гудини он подчинялся.

– Хорошо, Говард. Очень хорошо. Вот так... осторожно.

Гудини медленно двигался вперед. Они уже были над деревьями.

– Останавливаться ни в коем случае нельзя, Говард. Вниз не смотри. Закрой глаза. Вот так. Вот так.

Гудини балансировал с Лавкрафтом на высоте примерно тридцати метров. Внизу поблескивал мокрый бетон двора. Лавкрафт непрерывно стонал.

Наконец Моррис догадался взмахнуть топором и перерубить сразу две нитки проводов. Гудини опасно покачнулся. Подогнул колени, чтобы вернуть равновесие. К сожалению, они прошли лишь треть пути. А у забора лечебницы собралась группа полицейских, ожидая, когда можно будет открыть огонь.

Гудини продолжал движение, размышляя о том, как такой трюк будет смотреться в его новой программе, если он останется жив. Провода раскачивал еще и довольно сильный боковой ветер. Но Гудини плавно двигал вперед одну ногу, затем другую. И широко улыбался.

– Очень хорошо, Говард. Умница. Мы уже почти у цели. Все прекрасно, только не открывай глаза.

Моррис снова взмахнул топором. Концы еще нескольких проводов повисли, покачиваясь над землей.

– Ой! – вскрикнул Лавкрафт, когда Гудини сильно накренился вправо, балансируя на одной ноге. Вторая нога искала провод.

Он схватил Лавкрафта за плечи и наклонил влево. Они застыли на несколько секунд, похожие на причудливую скульптурную композицию. Лавкрафт согнут в одну сторону, Гудини – в другую. Наконец равновесие удалось восстановить, но теперь дорожка сузилась, от первоначального пучка остались три или четыре провода.

На крышу уже успели подняться несколько полицейских и открыли огонь. Над головой Гудини засвистели пули. Одна задела рукав рубашки. Он зарычал от восторга.

– Каково, а? Ха-ха. Наш номер наверняка может соперничать со спуском в бочке по Ниагарскому водопаду.

Гудини взял Лавкрафта за плечи и легонько встряхнул.

– Не надо, – взмолился тот.

– Говард, ты не видел фильм «Человек из тайны»? Вспомни, как там парень в бочке ныряет в водопад. Ладно, давай теперь помолчим и сосредоточимся. – Гудини отпустил плечи Лавкрафта и заскользил по качающимся проводам.

Теперь уже по ним стреляли и полицейские снизу. Одна пуля просвистела в нескольких миллиметрах от уха Лавкрафта. Он вскрикнул.

– Смелее, приятель, – подбодрил его Гудини. – Не порть наш замечательный номер. Полный вперед! Ха-ха! – Он обернулся и увидел, что Моррис снова поднял топор.

Под ногами осталось лишь два провода. Лавкрафт опять заверещал.

– Дружище, как тебе не стыдно, – произнес Гудини с притворной строгостью. – Веди себя прилично. – Смотреть в глаза смерти доставляло ему явное удовольствие. – А знаешь, Говард, я жалею, что мы так мало времени проводили вместе. Ха-ха!

В трех метрах впереди лопнул провод, перебитый пулей. Остался только один. Гудини покачался пару секунд и двинулся дальше. Внизу пожилой охранник начал перезаряжать дробовик. Полез в карман за патроном, повернул голову и увидел, что прямо на него мчится конный экипаж.

– О Боже! – вскрикнул охранник и побежал прочь.

В широко распахнутые ворота лечебницы «Беллью» на полном ходу въехала крытая пролетка, запряженная парой лошадей. Вожжи Дойл держал одной рукой, а другой работал тростью, как клюшкой для поло. Золотой набалдашник лупил по головам ошеломленных полицейских.

В это мгновение наверху Моррис перерубил последний провод. Гудини, крепко обхватив Лавкрафта за талию, ухватился свободной рукой за падающий провод. Дойл быстро развернул экипаж. Они не долетели до земли каких-то полтора-два метра, и провод дернулся назад. Гудини отпустил его и вместе с Лавкрафтом, проломив крышу пролетки, рухнул на сиденье. Дойл погладил усы и хлестнул кнутом лошадей.

Проехав полквартала, он придержал вожжи и протянул руку, помогая Мари запрыгнуть на кучерское сиденье.

– Едем в «Гнездо совы», – сказал он.

Через несколько секунд пролетка исчезла в ночи.

ГЛАВА 19

«Гнездо совы», американское имение Константина Дюваля, было расположено в Территауне[17], на поросшем лесом холме, всего в сорока минутах езды от Манхэттена. Дом был больше похож на замок. Облицованный мрамором великолепный викторианский особняк в готическом стиле мог вполне соперничать с домом Уолпола[18] в его имении Стробери-Хилл. На фоне ночного неба вырисовывались средневековые башни с окнами из свинцового стекла, в которых отражался лунный свет.

На пути в Территаун мощеные дороги были скорее исключением, чем правилом, поэтому, когда пролетка подъехала к увитым виноградной лозой воротам, седоки изрядно намяли себе бока.

В последний раз члены Арканума стояли на пороге «Гнезда совы» двенадцать лет назад. Двойная дверь со стоном отворилась, и всех охватил священный трепет. Дойлу показалось, что он вспугнул привидения, которые перешептывались в дальнем углу. Зажженная спичка воспламенила паутину. Все молча наблюдали, как под потолком медленно гаснут угольки. Дойл вздрогнул от неожиданности, когда свеча осветила огромную бронзовую сову с кроликом в когтях. Он уже забыл про нее.

Из холла в оба конца здания вели величественные, похожие на террасные водопады лестницы, приглашая храбрецов на темные верхние этажи, где их ждали несколько десятков спален и тихий, как склеп, танцевальный зал. Внизу располагались обеденный зал и гостиная со столами красного дерева, покрытыми искусной резьбой креслами и канделябрами от Тиффани.

Все эти годы в комнатах не появлялась ни единая живая душа, кроме пауков, развесивших повсюду свои ковры ручной работы. В обширной библиотеке все тоже было затянуто паутиной и покрыто толстым слоем пыли.

Лавкрафт покачнулся, Дойл подхватил его. Затем обратился к остальным:

– Затопите камин и приведите комнату в порядок. А я попробую привести в порядок его. – Он показал глазами на Лавкрафта. – Во дворе есть колодец. Говард обязательно должен принять ванну.

Через два часа Арканум собрался в библиотеке почти в полном составе, отсутствовал лишь Лавкрафт. В камине потрескивали поленья.

– Разумеется, инцидент в квартире Лавкрафта меня не украшает.

Дойл закончил рассказ и запыхтел трубкой. Мари пристально смотрела перед собой. Гудини оторвался от созерцания полок с книгами.

– Да что вы, Дойл, все получилось чудесно. Особенно мне понравилось, как вы сначала сообщили полицейским свою фамилию, а потом изрядно поколотили их своей тростью. Просто великолепно. Теперь им не надо сильно трудиться.

– Успокойся, – проворчала Мари. – Он же не знал, что так получится.

Не обращая внимания на насмешки Гудини, Дойл взмахнул римской монетой на ленточке.

– Детектив собирался меня отпустить, но передумал, увидев это. Хотелось бы знать почему.

– А кто подставил Говарда? – спросила Мари.

– Враги Дюваля или Арканума, – предположил Дойл.

– А вы не допускаете, что Говард просто соскочил с рельсов? – промолвил Гудини. – Разве такое невозможно? Колеса отлетели от фургона... Мало ли что. И Дюваль... – Он повернулся к Дойлу: – А если это был несчастный случай?

– А пропажа книги? – воскликнул Дойл.

– Да кому она нужна, эта книга!

– А видение Мари?

– Мари постоянно что-то мерещится. Она вообще считает, что в телефоне живут духи.

Мари пожала плечами. Дойл улыбнулся.

– К чему такой скептицизм, Гудини?

– Я считаю, что в этой компании его надо проявлять непременно.

– Гарри, наверное, прав, – сказала Мари.

Дойл удивленно посмотрел на нее.

– Спасибо, – галантно произнес Гудини.

– Конечно, он не прав, – продолжила она, – но в принципе Говард вполне мог спятить. Но если даже Говард Лавкрафт сумасшедший, все равно к убийствам в Чатеме он не имеет никакого отношения.

– Откуда ты знаешь? – спросил Дойл, снова раскуривая трубку.

Мари усмехнулась:

– Слухами, Артур, земля полнится.

– Ну хорошо, пусть это какие-то наши старые враги, – проворчал Гудини. – Почему они действуют таким образом, а не вступают в прямую конфронтацию?

– Потому что еще не пришло время.

Все повернулись к двери. В сводчатом проходе стоял Лавкрафт в очках с овальными линзами. На плече полотенце. Его обычно бледное лицо было в розовых пятнах в тех местах, где он содрал кожу, оттирая грязь.

Выдержав паузу, он добавил:

– Вероятно, я сумасшедший, но сейчас чувствую себя почти нормально.

В камине треснуло полено. Дойл бросил на Лавкрафта тревожный взгляд:

– Говард, вы смотритесь великолепно.

Гудини скрестил руки на груди.

– Я всего лишь теоретизировал, Говард. Не принимай это близко к сердцу.

Мари улыбнулась:

– На обижайся, мой мальчик. Мы просто не понимаем, кто и почему обвинил в чудовищных преступлениях именно тебя.

Дойл жестом пригласил Лавкрафта пройти к камину. Тот медленно приблизился к свободному креслу. Сбросил с плеча полотенце, сложил, повесил на ручку. Сел, попытался пригладить волосы, которые уже приняли свой обычный вид. За последнюю неделю, особенно последние несколько часов, ему пришлось пережить такое, чего большинство нормальных людей не могут даже представить.

Дойл выбил пепел в камин и снова начал набивать трубку. Все ждали ответа Лавкрафта.

– На меня донес по телефону какой-то аноним, – наконец объяснил он. – И мне кажется, я знаю почему.

Дойл подошел, положил руку на плечо Лавкрафта:

– Говард, ваша феноменальная интуиция общеизвестна. Помогите нам разобраться.

– Хотя бы намекни, – саркастически добавил Гудини.

Лавкрафт задумался.

– Даже не знаю, с чего начать. Наверное, лучше всего с самого начала. Для этого нам придется перенестись в далекое прошлое, когда пророчествовал Енох. – Лавкрафт окинул взглядом присутствующих. – Енох был отцом Ноя и прапрапраправнуком Сета. Бог избрал его толкователем Своего Слова. В результате родилась книга, весьма противоречивая, которая наряду с Ветхим и Новым Заветами составляла библейскую триаду. В нумерологии число три – треугольник – считается одним из самых сильных чисел. Поскольку трижды три равно девяти, то...

вернуться

17

Городок на реке Гудзон к северу от Нью-Йорка.

вернуться

18

Уолпол, Хорас (1717-1797) – английский писатель, аристократ, известный своей приверженностью готике.

– Пожалуйста, оставь в покое цифры! – прервал его Гудини. – Меня от них тошнит.

– Но математика является универсальным языком человечества, – возразил Лавкрафт.

– Замечательно, но никто из нас этого языка не знает, так что давай перейдем на обычный.

– Гудини, перестаньте, – вмешался Дойл. – Говард, мы знаем, что книга эта непростая и сыграла важную роль в провоцировании мировой войны. Дюваль убит из-за нее, в этом нет сомнений. Но почему?

– Вообще-то специально изучением этой книги я не занимался, – с запинкой произнес Лавкрафт. – В моих знаниях, безусловно, есть определенные пробелы, но... в первом приближении в «Книге Еноха» рассказывается о падении Люцифера и о причинах возникновения войны добра со злом. Каковы эти причины?

Гудини посмотрел на Дойла. Тот повернулся к Лавкрафту:

– Гордыня?

– Да, гордыня, тщеславие и все такое, но это в общем. А я имею в виду конкретные причины. – Несмотря на молодость, Лавкрафт производил впечатление умудренного опытом и знаниями старца. – В любой из Библий говорится, что, создав человека, Бог создал также и сонм ангелов, чтобы с их помощью направлять человечество на путь истинный. Иными словами, учить, как жить. Однако в материальном мире ангелам пришлось бороться с искушением, и некоторые не устояли.

Лавкрафт поудобнее устроился в кресле.

– Да, некоторые ангелы не устояли перед человеческими страстями. Плоть поглотила дух, что Богу было отвратительно. От связи женщин с такими ангелами – назовем их падшими – начали рождаться монстры. Одним из них был великан, которому дали имя Нефилим. Общеизвестна история о Давиде и Голиафе. Так вот, Голиаф и есть тот самый Нефилим. Но это не все. Гораздо хуже было то, что падшие ангелы поделились с людьми тайнами. Магия, различные технологии, в частности изготовление оружия, вследствие чего начались войны, и многое другое. И верховодил всем этим Люцифер, ангел, которому Бог доверял больше всего. Невероятное предательство. Великий Божий замысел оказался под угрозой провала, и Он решил исправить положение. Послал другой сонм ангелов уничтожить легион Люцифера. Так началась эта война, которая длится до сих пор. Люцифер не уступил. Напротив, он преисполнился решимости единолично править Царством Небесным. Вскоре Бог осознал, что переговоры невозможны и что его некогда возлюбленный Люцифер не капитулирует и не возвратится с покаянием в отчий дом. Вот так родился сатана...

Лавкрафт замолчал. Прислушался к треску поленьев и вздохнул.

– И Люцифер начал в этой войне побеждать, ведь на его стороне было искушение. Потому что дух жаждет телесного, так же как телесное жаждет духовного. Создания Божьи вышли из-под контроля, как только Бог дал им свободу воли. И в конце концов Он был вынужден признать Свои ошибки.

– Божьи ошибки, – прошептал Дойл, вспомнив судьбоносную ночь в Баварии.

– Оставаясь ангелом, Люцифер продолжал угрожать Божьему царствованию, – продолжил Лавкрафт, – что было опасно, поскольку главный падший ангел имел связь с Ним на духовном уровне. Бог в Своем гневе прогнал его. Выражаясь фигурально, перерубил провод, связывающий его с небесным и божественным, и впредь Люцифер стал именоваться сатаной и самым страшным врагом рода человеческого. Такая же судьба была уготована другим падшим ангелам, поскольку они могли вернуться и, развратив Небесное Воинство, бросить вызов Божьему Царству. Но изгнанный с Небес Люцифер отчаянно сопротивлялся. Искушение – это болезнь, и болезнь заразная, нам всем это хорошо известно. Нефилимы множились, угрожая затопить человечество. Великий Божий замысел по-прежнему находился под угрозой, и Богу пришлось применить ужасное лекарство. – Тонкие губы Лавкрафта скривились в улыбке. – Но в тумане, окружающем поле битвы, даже Ему не удалось разглядеть все опасности.

– А все-таки как именно были изгнаны с Небес Люцифер и его легион падших ангелов? – спросил Дойл.

– Это тайна, – ответил Лавкрафт. Он этот вопрос предвидел. – Точный механизм не ясен.

– Вы сказали, что Енох был отцом Ноя?

Гудини плюхнулся на диван рядом с Мари.

– Разбуди меня, когда он закончит.

Лавкрафт не обратил внимания на его слова.

– В награду за благочестие и веру Бог взял Еноха с земли, освободив от вызванной грехами прародителей смерти. Но перед этим Енох успел предупредить своего сына Ноя, что Бог готовит Всемирный Потоп для очищения земли от скверны. И тогда Ной построил большой корабль, куда взял каждой симпатичной твари по паре.

– И все нефилимы оказались уничтожены, – заключил Дойл.

– Почти все. С несколькими уцелевшими расправились израильтяне несколько сот лет спустя.

Лавкрафт замолчал, продолжая загадочно улыбаться.

– Я полагаю, вы осознаете, что полностью уклонились от ответов на наши вопросы, – промолвил Дойл.

– Разве? – притворно удивился Лавкрафт. – Хм, в таком случае вы задали неправильные вопросы.

– Говард, chere, своими разговорами о дьяволе ты растревожил всех духов в этой комнате, – заметила Мари.

– Давайте вернем его в лечебницу «Беллью», – предложил Гудини, не открывая глаз.

Лавкрафт нахмурился.

– Что вы хотите от меня услышать? «Книга Еноха» чрезвычайно опасна. Разве этого не достаточно?

– Но чем она так опасна? – воскликнул Дойл. – Что конкретно там сказано?

Лавкрафт промокнул концом полотенца скопившуюся в углах губ слюну.

– Подлинный текст книги исчез незадолго до распятия Христа и выплыл на поверхность лишь в тысяча семьсот шестьдесят пятом году, когда Джеймс Брюс...

– Этот шотландец, – кивнул Дойл.

– Да. Он путешествовал по Северной Африке в тщетных поисках легендарного Ковчега Завета[19]. Зато, оказавшись в Эфиопии, которая в те времена называлась Абиссинией, он нашел «Книгу Еноха», реликвию могущественную и много более опасную.

Гудини открыл глаза.

– Ты сказал, это случилось в тысяча семьсот шестьдесят пятом году?

Лавкрафт оставил реплику без внимания.

– Говорят, Брюс передал книгу достойному знатоку, тот перевел слова Еноха с иврита на английский. Несколько экземпляров перевода «Книги Еноха» распространились в элитных оккультных кругах. Один экземпляр попал к масонам, другой – к их задиристым собратьям розенкрейцерам.

– Но простите, Говард, – подал голос Дойл, – тут что-то не сходится. Дюваль говорил мне, что...

– Ах да, Дюваль. Верно, он тоже стал обладателем «Книги Еноха». Не знаю только, каким образом она к нему попала. А может, не попадала вовсе? – Лавкрафт сделал многозначительную паузу. – Может, Дюваль никогда с «Книгой Еноха» и не расставался?

– Я ничего не понимаю, – вздохнула Мари.

– Сейчас поймешь. – Лавкрафт поднялся, подошел к старинной стремянке – она проржавела, и раздвинуть ее удалось, лишь приложив изрядное усилие, – и покатил вдоль стены метров двенадцать. Затем взобрался к самой верхней полке. Сдувая с книг пыль, он так закашлялся, что чуть не свалился вниз.

– Какого черта ты туда полез? – пробормотал Гудини.

– Значит, существовали переводы «Книги Еноха», – задумчиво проговорил Дойл.

Лавкрафт вытащил книгу высотой примерно тридцать сантиметров и внимательно осмотрел.

– Великолепный переплет из коллекции Гролье[20]. – Он начал спускаться. – Учтите, книгу потом переводили по крайней мере раз десять. Но все равно достать ее было очень трудно. Конечно, элитарные группы, такие, как Арканум, имели по экземпляру. – Коснувшись ногами пола, Лавкрафт отряхнулся и опять закашлялся. Он продемонстрировал книгу. – Вот она. Первое издание. Сейчас за нее могут дать приличные деньги. – Он протянул ее Дойлу: – Желаете посмотреть?

Дойл протянул руку, но Лавкрафт неожиданно швырнул книгу в огонь. Она мгновенно вспыхнула.

– Что ты делаешь? – воскликнул Гудини.

– Говард, вы потеряли разум? – возмущенно проговорил Дойл.

– Там сплошное вранье, – сказал Лавкрафт.

вернуться

19

Ящик, в котором, согласно Библии, хранились скрижали Моисеевы.

вернуться

20

Гролье, Жан (1479-1565) – известный французский библиофил; переплеты книг в его собрании сами по себе были произведениями искусства.

Гудини взял его за плечи и встряхнул.

– Объясни, что, черт возьми, с тобой происходит?

– Для особо тупых поясняю: Константин Дюваль и Джеймс Брюс одно и то же лицо.

Он обошел Гудини и вернулся в кресло.

– Но это невозможно, – выдохнул Дойл. – Потому что Дювалю было бы...

– Очень много лет? Однако вас, кажется, не смущает тот факт, что эта дама, – Лавкрафт кивнул в сторону Мари, – родилась в тысяча восемьсот двадцать седьмом году. Верно? Прикоснувшиеся к тайне живут по другим законам. Вам бы следовало это знать.

– Значит, любой из переводов – фальшивка? – спросил Гудини.

Лавкрафт кивнул.

– Да. Есть только одна «Книга Еноха». Давайте поставим себя на место Дюваля. Ведь мы все хорошо знали этого человека. Он был посвящен во многие тайны, но эта была особенная. Слова самого Бога, скрытые от людей в течение тысячелетий. И отыскал их он, Дюваль. Как сообщить миру о своем триумфе, не показывая саму книгу? Только сфабриковав фальшивку. Что он и сделал.

– Откуда ты знаешь все это? – спросил Гудини.

– А как ты освобождаешься от наручников?

– Но Дюваль в разговоре с царем и кайзером... – начал Дойл.

– Да, тогда он упомянул об истинном смысле книги, поняв, что пора действовать. Иначе... катастрофа.

– Какая катастрофа? – вскинулся Гудини.

Лавкрафт пожал плечами:

– Это всего лишь предположения. Основанные на информации, но все же предположения.

– Предупреждению Дюваля тогда никто не внял, – печально промолвил Дойл.

– Существует теория, частично основанная на работах Джона Ди, придворного астролога Елизаветы Первой. Он утверждал, что научился понимать язык ангелов с помощью своего медиума Эдварда Келли. Согласно этой теории, чтобы прочесть «Книгу Еноха», необходимо знать особый тайный шифр, который великий пророк использовал при ее написании.

– Ты знаешь, о чем говорится в этой книге? – спросила Мари.

– Нет.

– Говард, ты прелесть! Я скучал по тебе. Пожалуйста, выбери время и позвони мне, если, конечно, опять не попадешь в тюрягу или психушку. – Гудини поднялся. – Дойл, мне наскучило слушать этот бред. Я отправляюсь домой, спать. Буду нужен, приходите.

– Погодите! – скомандовал Дойл.

Гудини остановился на полдороге к двери. Дойл подошел к Лавкрафту так близко, что тот отпрянул.

– Говард, что вы имели в виду, когда сказали, что Богу не удалось разглядеть все опасности в тумане, окружающем поле битвы?

– Это лишь теория.

– Нет, далеко не теория, и вы это знаете. В кабинете у Дюваля висит подробная карта мира, где отмечены маршруты некоего «Заблудшего племени». Что это такое?

Лавкрафт поморщился и посмотрел на огонь.

– Я же вам сказал. Бог направил сонмы ангелов во все уголки земли.

– Да. И что?

– А то, что на небеса возвратились не все. При этом не каждый ангел стал падшим. – Лавкрафт скрестил руки на груди.

– Вы предполагаете, что «Заблудшее племя» – это ангелы?

– Артур, в любой войне есть свои беженцы.

– Какая ерунда, – проворчал Гудини, возвращаясь к камину. – Чушь для воскресной школы.

– И что, Говард, это конец урока? – спросил Дойл.

– Я рассказал вам все, что знаю... честно. Но мои знания – лишь жалкие крохи с пиршественного стола истинных магов ранга Дюваля. «Книга Еноха» – одна из самых загадочных реликвий, существующих на земле. Созданы десятки теорий, сложено множество легенд, но еще никому не удалось проникнуть в ее тайны.

– Ладно, Говард. Вы ввели нас, как говорится, в курс дела. Теперь нужна консультация эксперта по «Книге Еноха». Вы можете порекомендовать кого-нибудь?

Лавкрафт невесело рассмеялся:

– О да, конечно... но он вам не понравится.

– И все же назовите, – попросил Дойл.

– Это самый большой знаток книги, разумеется, не считая самого Джона Ди. Возможно, даже более крупный специалист, чем Дюваль.

– Кто? – нетерпеливо воскликнул Гудини.

– Кроули.

Мари расширила глаза:

– Ты шутишь, Говард?

– Алистер Кроули? – изумился Дойл.

– Нет, ты определенно свихнулся, – подвел итог Гудини с печалью в голосе.

– Вы хотели, чтобы я назвал эксперта, я назвал, – промолвил Лавкрафт.

– Неужели мы доверимся этому скорпиону? – Гудини посмотрел на Дойла, ища поддержки. – Как вы думаете?

– Где он? – спросил Дойл.

– Здесь, – ответил Лавкрафт, – в Нью-Йорке.

– Вы серьезно?.. – начал Гудини.

– Как с ним связаться? – прервал его Дойл.

– Через меня, – ответил Лавкрафт.

– Дойл! – воскликнул Гудини. – Но тот человек сделал нам столько гадостей.

– Не имеет значения, – твердо проговорил Дойл. – Мы будем сотрудничать с любым, кто поможет выявить злодея. На этих убийствах он не остановится, потому что уверен в своей безнаказанности. Так вот, пришло время показать ему, что он ошибается. – Дойл обвел присутствующих стальным взглядом. – Пришло время сообщить всем серьезным участникам игры, что Арканум снова действует.

ГЛАВА 20

На Вашингтон-сквер ветер пронизывал до костей. Лавкрафт поднял воротник потертого пальто, встал, прошелся и сел. Он ненавидел холод и все, что с ним связано, поэтому красоты осени его не трогали. Ни листья, ставшие пурпурными и оранжевыми, ни аромат осенних запахов. Комфортнее всего Лавкрафт чувствовал себя в тиши библиотечных залов, вдыхая застоялый мускусный запах старинного пергамента. Если бы не манившие к себе тайны ночного неба, он бы всю жизнь проводил в помещениях. Лавкрафт снова встал, посматривая на рыжеватое здание, где жил Алистер Кроули, самопровозглашенный Великий Антихрист, страстно желая, чтобы тот не выходил сегодня на прогулку. А если бы вышел, то отказался разговаривать. Он боялся поддаться искушению.

На жизнь Лавкрафта серьезно повлияли два человека: Константин Дюваль и Алистер Кроули. Два гения-антипода. Устремления первого были направлены на поиски возможностей защиты добра. Второго добро не интересовало, он тратил все силы на самоутверждение в мире оккультизма. Про первого слагали легенды, второго проклинали. Оба всегда опережали свое время, хотя совершали трагические ошибки. Их судьбы причудливым образом переплелись, напоминая абсурдистский любовный роман, однако непримиримые противоречия разводили этих людей в разные стороны.

Если Дюваль пытался каким-то образом структурировать мир оккультизма, то тщеславный Кроули жаждал лишь власти в этом мире и не был заинтересован ни в каком упорядочении.

Парадоксальным казался факт, что внешне Кроули производил впечатление странного позера, однако те, кто знал его близко, испытывали перед этим магом благоговейный страх. И чем глубже они проникали в его суть, тем сильнее становился страх, смешанный со сдержанным уважением.

Как только молодой демонолог Лавкрафт начал себя проявлять, его заметили и Кроули, и Дюваль. Они разглядели в юноше родственную душу, достойного ученика, который сможет усвоить и правильно распорядиться полученными знаниями.

Лавкрафт предпочел Дюваля и Арканум, и этот выбор до сих пор беспокоил его, как непереваренная пища. Арканум действовал в рамках строгой морали, а Лавкрафт относился к оккультизму как ученый и был готов заплатить за истину любую цену, поступиться любыми моральными принципами. Это было несложно для него, не имеющего близких, но нередко приводило к конфликтам с Гудини и Дойлом, людьми семейными, уважаемыми в обществе, воспитанными в лоне иудейско-христианской веры. Философские разногласия подталкивали его к Кроули, никогда не придерживавшегося общепринятых норм поведения и для которого в мире не было ничего святого и заветного. Перебежать в другой лагерь Лавкрафт не решался, зная, что совершит непоправимую ошибку. Однако искушение осталось.

Его размышления прервало появление в дверном проеме дома № 63 высокого господина в пальто с бархатным воротником и котиковой шапке. Глядя прямо перед собой, он зашагал в направлении Пятой авеню, сопровождая каждый третий шаг ударом зонтика о тротуар.

Лавкрафт заспешил к Кроули, удивляясь своему волнению. Очевидно, чары этого человека были сильнее, чем он ожидал. Чтобы их развеять, он попытался думать о Дювале, но тщетно.

Когда их разделяло три метра, Кроули остановился, Лавкрафт тоже.

– Довольно смело с твоей стороны явиться сюда, – произнес Кроули, не оборачиваясь.

Лавкрафт решил обойтись без церемоний.

– Нам нужна ваша помощь.

Кроули повернул голову. Черные глаза навыкате казались слишком большими для его лица. Сморщенные лягушачьи веки подрагивали от напряжения. Взгляд холодный, как у мертвеца.

– Насчет вас не знаю, а вот тебе определенно помощь нужна, – усмехнулся он.

Держа в руке шляпу, Дойл замер на середине собора Святого Патрика. Знакомый запах перенес его в детство. Он вспомнил воскресные мессы и почувствовал вину за то, что отвернулся от церкви. Но возвращения не будет до тех пор, пока церковь не изменит своего отношения к спиритизму.

Сегодня был вторник, мессу не служили. Впрочем, сейчас Дойлу это было безразлично.

– Сэр Артур! – Из ризницы справа от алтаря появился лысый священник в очках.

– Ваше высокопреосвященство. – Дойл двинулся навстречу Патрику Хейзу, новому архиепископу Нью-Йорка. – Примите поздравления.

Хейз улыбнулся:

– Спасибо. Рад встретиться с создателем моего любимого сыщика.

Они обменялись рукопожатиями.

– Спасибо, что уделили мне время, – сказал Дойл.

– Общение с вами для меня удовольствие. Чем могу быть полезен? – Хейз сдвинул круглые очки на кончик носа. – Неужели решили вернуться на путь истинный?

– Мне не хочется вас разочаровывать, ваше высокопреосвященство, но пока я не готов.

– Очень жаль. – Хейз подвел его к скамье под кафедрой. – И давайте обойдемся без титулов. Высокопреосвященство и так далее...

Они сели.

– Я пришел посоветоваться с вами, – промолвил Дойл.

– По вопросам личного характера?

– Пожалуй, религиозного. И одновременно исторического.

Хейз просиял.

– Разумеется, я готов помочь. Собираете материал для нового романа?

– В общем, да. Меня интересует отношение церкви к «Книге Еноха».

Хейз помрачнел.

– Вы имеете в виду пророка Еноха из Ветхого Завета?

– Да. По мнению некоторых... ученых, в давние времена «Книга Еноха» считалась Третьим Заветом Библии.

– Хм... заверяю вас, католическая церковь относится к этому крайне отрицательно. Время от времени дилетанты-историки заявляют об открытии каких-то античных рукописей, выдавая их за составные части Библии. Но всю подобную литературу отцы церкви отвергли много веков назад, признав апокрифами. Иными словами, в Священное Писание названная вами книга никогда не входила.

– А по какой причине?

– Ну хотя бы потому, что в различных апокрифических книгах утверждается – я говорю не только о названной вами, – что на земле до сих пор обитают диковинные мифические существа. Это, несомненно, вводит мирян в заблуждение.

– Существа, подобные Нефилиму? – уточнил Дойл.

– Нефилим, он же Голиаф, действительно упоминается в Ветхом Завете. Ну и что? Библия не только исторический документ, но и литературное произведение, там повествуется о чудесах и мифических существах, заимствованных из фольклора. Но разве возможно включать сюда материалы, подвергающие сомнению Замыслы Божьи? Разве можно указывать на ошибки Творца?

– А падение Люцифера?

– Вы предполагаете, что это произошло помимо Божьей воли? – спросил Хейз.

– Но в таком случае, почему Он так захотел? – Этот вопрос терзал не только одного Дойла.

– Да, именно, почему? – произнес Хейз, понижая голос. – А потому, что любовь возможна лишь при наличии свободы воли. Отец, властвующий над своими детьми, не позволяющий им развиваться так, как они хотят, выбирать свой собственный путь, – это не отец, а диктатор. Бог хочет, чтобы в основе наших отношений лежал не страх, а любовь. А такое возможно лишь в том случае, если Он позволит нам определять свою судьбу.

– Мой сын, Кингсли, мой старший, который погиб на Сомме...

– Я выражаю вам глубочайшие соболезнования, – промолвил Хейз.

– Спасибо. Так вот, он часто спрашивал меня, почему Бог никогда не проявляет себя. Не поддерживает верующих, не наказывает зло.

– Хороший вопрос. Я отвечаю на него так. Если бы Бог внезапно появился на Пятой авеню во всем Своем Божественном величии, мы бы упали на колени в благоговейном трепете. И моментально стали бы рабами. Разве могло бы как-то быть иначе после свершения подобного чуда? Он не может себе это позволить. Он дает нам свободу воли. Свободу выбора. Мы – Его дети, и Он, как любящий отец, позволяет нам принимать решения.

– А сатана? – спросил Дойл. – Ведь у него тоже есть последователи.

– Земля является полем битвы добра со злом. Да, у сатаны есть определенное влияние, но он не всемогущ, как Бог, который приходит к нам на помощь самым неожиданным образом.

– Ваше высокопреосвященство, – нерешительно сказал Дойл, – вы верите в ангелов?

– Конечно, верю.

– Они здесь, среди нас?

– Да.

– А кто их защищает?

Хейз усмехнулся.

– Совсем наоборот, сэр Артур. Они защищают нас.

Дойл устало прикрыл глаза.

– Ну а если они заблудились и блуждали так долго, что забыли путь домой?

– Сэр Артур, я уверен, Бог никогда бы такого не допустил.

– А если сатана узнал об этом каким-то образом и ему удалось их найти... – Голос Дойла пресекся.

– Я не понял, – произнес Хейз.

– Что, если с их помощью он решил отомстить Богу?

– У него нет такой возможности.

– А если предположить, что она появилась?

Хейз нахмурился.

– Ангелы – чистые духи, а Люцифер изгнан Богом и принадлежит материальному миру. Если допустить, что он каким-то образом оказал влияние на этих божественных существ и... – Хейз ненадолго задумался, – телесное опять взяло верх над духовным... В таком случае мы стали бы свидетелями второго падения человека, как предсказано в Апокалипсисе. Но не думаю, что подобный исход вероятен.

Дойл встал, застегнул пиджак и протянул руку архиепископу.

– Надеюсь, что вы правы. Спасибо.

– Я тоже надеюсь. – Архиепископ Хейз поднялся и пожал руку Дойлу. – Вы удовлетворены разговором?

– Вы оказали мне огромную помощь, ваше высокопреосвященство.

– Пожалуйста, обращайтесь в любое время, без всякого стеснения. Я всегда рад вас видеть.

– Еще раз большое спасибо.

Дойл не подозревал, что уже совсем скоро ему придется снова прибегнуть к помощи архиепископа.

ГЛАВА 21

Мари знала, что Антуан боится. Бусинки в его космах звякнули. Он посмотрел в зеркало заднего вида, встретился с ней взглядом и принялся обозревать неряшливые строения Бруклина, где чернокожие постепенно вытесняли ирландских поселенцев. Парни на тротуарах настороженно следили за автомобилем. Антуан надвинул цилиндр на лоб и начал перебирать пальцами косточки на тулье. Мари уже пожалела, что втянула его в опасное дело. Это в Новом Орлеане она была священной мамбо, а Нью-Йорком правил ужасный хунган Тито Белтран, выходец из Западной Африки, колдун-знахарь из племени догонов[21]. Он уже знал, что она в городе и встречи не избежать. Мари не сомневалась, что Белтран считает ее соперницей и не преминет напасть, если почувствует слабину. Дело в том, что служение культу вуду являлось для него лишь прикрытием. На самом деле он занимался весьма прибыльным бизнесом – наркотики и проституция, – и на службе у этого негодяя состояли отъявленные бандиты.

Однако Белтран контролировал часть оккультного подполья города, что сейчас для Мари было очень важно. Что бы Лавкрафт ни говорил, но видения никогда ее не обманывали. Теперь у Мари возникло ощущение, что какая-то мерзкая рука перекрывает городу доступ к духовному кислороду. Автомобиль остановился у четырехэтажного кирпичного дома с заколоченными окнами. Антуан повернулся к Мари:

вернуться

21

Жрецы культа вуду (если мужчина, то хунган, если женщина, то мамбо) являются одновременно советниками паствы, лекарями и защитниками от колдовских чар. Догоны – одна из этнических групп Мали.

– Не делай этого, мамзель.

Двое долговязых широкоплечих парней стояли у подъезда, засунув руки в карманы.

– Оставайся и жди, – сказала она, нажимая на ручку дверцы.

– Нет, вначале пойду я! – бросил Антуан и вышел из машины.

Она видела, как он обменялся несколькими фразами с парнями и позволил себя обыскать. Затем его ввели в дом. Мари погладила висящий на шее грис-грис, небольшой мешочек из красной фланели. Внутри среди кристаллов каменной соли, смешанных с измельченными костями водяного щитомордника, лежал локон волос ее матери. Это была самая мощная защита против любой магии.

Через несколько минут люди Белтрана подошли к машине. Один открыл дверцу и произнес:

– Прошу, мамзель.

Мари повели в логово Белтрана. В коридорах ей встретились несколько парней бандитского вида с пистолетами за поясом. У одного из окон она спугнула группу молодых проституток, почти девочек. Завидев жрицу вуду, они поспешно скрылись, пряча сигареты.

Мари ввели в большую пятиугольную комнату с пятью дверями и вевером, нарисованным на полу кукурузной мукой. Этот символ могущества указывал, что хунгана охраняют духи лоа. Две из пяти стен в задней части комнаты занимал громадный алтарь. Он представлял собой набор деревянных и глиняных фетишей, включая несколько десятков резных фигурок нкиси из Западной Африки, в каждую из которых было всажено большое количество гвоздей. Каждый гвоздь означал какое-нибудь заклинание черной магии, оберегающее хунгана от козней врагов. Перед алтарем стояло множество зажженных свечей. В десяти клетках с важным видом расхаживали боевые петухи. На гребни и когти у них были надеты стальные шипы.

В центре комнаты в кресле в окружении трех мускулистых гигантов с пистолетами за поясом восседал Тито Белтран, невзрачный чернокожий человечек в белых брюках, белой кубинской рубашке и белых туфлях. На шее у него висел талисман – череп кобры, вымазанный кровью голубки. Он был хронический астматик и часто прижимал ко рту платок, смоченный настойкой эвкалипта. Круглое лицо покрыто капельками пота. Мари заметила, что одежда у него изрядно пропотела. Казалось, температура воздуха рядом с Белтраном была на десять градусов выше, чем в остальной части комнаты.

Увидев Мари, Белтран опустил платок и, мягко всплеснув руками, начал напевать хриплым голосом на сильно ломаном французском:

– Э-йейе, мамзель Мари. Э-йейе явилась в логово старого крокодила. Она храбрая, потому что у нее могучий грис-грис. О, как же, ведь мамзель Мари всем известна как Великая зомби.

«Йейе» означало «многоуважаемая». Так называли ее мать много лет назад в Байу. В устах Белтрана это был одновременно знак уважения и утонченная насмешка. Мари без улыбки рассматривала хунгана, дышавшего с присвистом в свой платок. Антуана нигде видно не было.

– Где мой парень? – спросила она, нарушая этикет вуду.

– Дитя, прежде чем задавать вопросы, не лучше ли проявить уважение к хозяину дома. Мы ведь не на твоем болоте. Садись. – Толстым пальцем он указал на пол.

Мари подобрала юбки и, не отрывая взгляда от Белтрана, опустилась на колени. Неохотно поклонилась и положила к белым туфлям хунгана грис-грис с растертым в порошок американским лавром, смешанным с размолотыми костями колибри.

– Доброго тебе здоровья, хунган.

– Поднимись, девушка, – злобно пробормотал Белтран. Видимо, он решил не притворяться, что относится к ней как к равной.

Мари встала, закипая гневом. Белтран нагло рассматривал ее, надолго задерживая взгляд на груди и бедрах.

– Где Антуан? – повторила она.

– Девушка Мари, чего это ты сегодня такая смелая? Ты думаешь, этот грис-грис защитит тебя от всего? – Белтран закашлялся, прикрыв рот платком. – Зачем ты явилась?

– Чтобы ты рассказал мне все, что знаешь о недавних убийствах. Мне важно выяснить, чья это работа. Надеюсь на твою помощь, ведь пролилась невинная кровь.

– Люди умирают постоянно, девушка Мари, – промолвил Белтран с презрительной усмешкой. – Такова природа вещей.

– Тебе прекрасно известно, хунган, что это была не просто смерть. И не думай, тебе тоже угрожает опасность. Магия этого злодея очень сильна. Нам всем угрожает опасность.

– Дитя, возможно, он колдун, но понимает, как уважить человека.

У Мари пересохло в горле.

– Он принес мне не грис-грис, набитый какой-то трухой. – Белтран оттолкнул носком туфли мешочек. – Он принес Белтрану деньги. Он сказал мне: «Хунган, надеюсь, ты поступишь правильно, если к тебе явится эта негритянка, дочка парикмахерши». Он сообщил мне, что ты пыталась украсть у него магическую книгу, шпионишь за ним. Видишь то, что тебе не положено видеть.

– А ты еще больший глупец, чем я думала, – прошептала Мари.

Мгновенно ее окружила стража Белтрана. Мари машинально дотронулась до мешочка на шее. Белтран усмехнулся:

– Девушка, клок волос твоей мамы тебя не спасет.

Он щелкнул пальцами, и распахнулась одна из пяти дверей. Мари обнаружила Антуана привязанным к стулу. Его цилиндр валялся на полу, а на голову была надета плотная белая наволочка, под которой он жадно хватал ртом воздух.

– Ему нечем дышать! – крикнула Мари.

– Вот как? – прохрипел Белтран. – Дай ему подышать, Бобо.

Голый по пояс гигант с болтающимся на шее черным амулетом вытащил нож из кармана джинсов и всадил в горло Антуана. Из раны брызнула мощная струя алой крови. Несчастный парень отчаянно забился в агонии.

– Нет!

Мари ринулась к нему, но ее схватили охранники Белтрана и, заломив руки за спину, подтащили к хозяину. Тот встал, надел перчатки и шаркающей походкой направился к клеткам с петухами. Глотая слезы, Мари наблюдала, как жизнь покидает тело Антуана. У стула уже образовалась лужа крови.

Белтран выпустил из клетки черного, с подпалинами, петуха, который тут же неистово замахал крыльями.

– Это мсье Пепе, – проговорил Белтран, любуясь стальными наконечниками на когтях петуха. – Мой лучший боец.

Петух медленно двинулся к Мари.

– Пепе очень умный, – продолжил Белтран. – Начиная бой, он не целится в горло. Нет. Он знает, что лучше выдрать противнику глаза. А дальше все пойдет как по маслу. – Белтран схватил петуха и поднес к лицу Мари. – Но ты не умрешь, девушка. Пока я тебя не попробую, ты будешь жить. – Он гнусно ухмыльнулся. – Но без глаз.

Пепе нанес первый удар. Смертоносные когти остановились всего в полутора сантиметрах от ее лица. Мари глубоко задышала. Ее тело затрепетало, мускулы ног начали конвульсивно сокращаться. Неожиданно она, издав приглушенный стон, вскочила, и охранники попадали на пол. Пепе замер, затем согнулся и обмяк, задыхаясь. Охранники лежали на полу не шевелясь.

Жрица вуду еще раз глянула на петуха в руках Белтрана, и тот околел. Она вытащила из складок юбки нож с ручкой из слоновой кости и вонзила в белую туфлю Белтрана, пригвоздив его ногу к полу. Хунган завопил, бросил Пепе и зашелся в кашле. Одним прыжком Мари оказалась рядом с убийцей Антуана и пристально посмотрела ему в лицо. Через несколько секунд здоровенный бандит испустил дух. Остальные головорезы в панике бросились вон из комнаты.

Удивительно, но проститутки не испугались. Они собрались в дверях, наблюдая, как королева вуду ходит вокруг кашляющего Белтрана. Тот стоял на коленях, пытаясь освободить ногу. По губам стекала тягучая слюна. Наконец Мари приблизилась к застывшему на стуле Антуану и сорвала с головы наволочку. Вгляделась в лицо, на котором застыл ужас, и вернулась к Белтрану.

– Как зовут того, кто заплатил тебе за мою жизнь? Прерывисто дыша, Белтран потянулся за платком, но Мари отшвырнула его ногой, наклонилась и прошептала:

– Его имя, хунган.

– Да... Дариан. – Белтран попытался пошевелить ногой и, вскрикнув, зашелся в кашле. Когда удалось сделать очередной вдох, он добавил: – Это все, что я знаю, йейе.

– Дариан? Ты сказал, его зовут Дариан?

Мари улыбнулась и оседлала Белтрана, прижав бедрами его руки. Надела на голову наволочку, мокрую от крови Антуана, туго завязала внизу. Хунган затрясся, тщетно хватая ртом воздух. Через несколько секунд он был мертв.

Мари встала, покачнулась, почувствовав на себе взгляды, повернулась к молоденьким проституткам у двери.

– В моей памяти запечатлелись ваши лица. Отправляйтесь по домам, к своим матерям и отцам, и никогда больше сюда не приходите, если не хотите, чтобы Мари Лаво наслала на вас ночные кошмары.

Девиц как ветром сдуло. А Мари оперлась о дверной косяк и дала волю слезам.

ГЛАВА 22

– Уверяю вас, Артур, никто не аплодировал возвращению Арканума больше, чем я. Но, боюсь, вы взялись за дело слишком поздно. – Уэйт поднес к губам чашку с индийским чаем «Дарджиллинг». Официант в смокинге заменил на их столике пепельницу.

Дойл встретился с Уэйтом, одним из самых выдающихся ученых-каббалистов и знаменитейшим современным мистиком, в клубе «Юнион-лиги». Артур Эдвард Уэйт управлял храмом «Золотого рассвета Изиды-Урании» в Лондоне. Он написал десятки оккультных книг и оформил самые известные в мире колоды карт Таро. У него были кустистые черные волосы, зачесанные наверх и налево, и закрученные усы. Костюм всегда безукоризненно выглажен.

– Дюваль неизменно говорил о вас с уважением, – сказал Дойл.

Уэйт кивнул.

– Сейчас он очень нужен, и не только как друг. Оккультный мир понес тяжелые потери. Умерли Блаватская, Уэсткотт, Вудман. В последнее время один Дюваль пытался пальцами сдержать разрушающуюся дамбу. Я уверен, после смерти этого гиганта наступит анархия. Его место займет недостойный.

– Кроули? – предположил Дойл.

Уэйт плотно сжал губы.

– Корыстное чудовище. Ответственен ли Кроули за смерть Дюваля, я не знаю. Но то, что он приложил все силы, чтобы его ослабить, изолировать, подставить под смертельный удар, это факт. – Уэйт вставил сигарету в мундштук. – Теперь нет такой силы, которая способна его остановить. Он всех уничтожил.

– А масоны?

– Они не имеют влияния, Артур, поскольку слишком открыты. Розенкрейцеры парализованы внутренними распрями. Так что когда опора рухнет, бог знает какие тайны распространятся по свету. Если желаете, можете посмеяться, но я иногда думаю, что многие годы Кроули методично подтачивал систему, чтобы не осталось никого, способного ему противостоять. «Золотой рассвет» больше не существует. Орден Восточных храмов превратился в настоящее нерестилище последователей Кроули. Извините, Артур, но единственное, на что еще можно рассчитывать, – это Арканум. – Уэйт выдохнул кольцо дыма, которое трансформировалось в полумесяц.

– Меня очень беспокоит пропажа «Книги Еноха», – промолвил Дойл.

– Меня тоже. Вы знаете, что Кроули считает себя самым компетентным специалистом по этой книге? Он вообразил, будто является реинкарнацией Эдварда Келли, медиума Джона Ди, и избран самим Богом толковать слова Еноха.

– Но даже если Кроули дошел до такого наглого бесстыдства, неужели он не осознает, что тоже уязвим?

– Уязвим? Но кто может ему противостоять? Ведь Дюваль был его единственным соперником.

– В таком случае остаемся только мы.

– Извините, Артур, но я не воин и не сыщик, а скромный ученый, изучающий таинственное. И все же у меня есть одна вещь, которая окажется для вас полезной.

Уэйт поднял с пола старинный деревянный ларец круглой формы, обитый красной кожей, со звездами, вытисненными на лицевой части. Аккуратно поставил на стол, поднял тонкую, хрупкую крышку. Внутри лежал непонятный предмет. Черная гладкая поверхность, вроде бы сталь, а возможно, и камень, размер и форма примерно такие же, как у теннисной ракетки без ручки. Дойл вопросительно вскинул брови. Уэйт улыбнулся.

– Это зеркало Джона Ди. Сделано из обсидиана.

Глаза Дойла вспыхнули.

– Дюваль потратил много лет на его поиски.

– Да, но он искал не на том континенте. Зеркало случайно обнаружила одна из экспедиций в Южную Америку. Известно, что возможности у этой реликвии поистине легендарные, но, к сожалению, раскрыть все его секреты мне так и не удалось. Надеюсь, вам повезет больше.

Дойл с волнением принял ларец из рук Уэйта.

– У нас есть человек, способный разобраться.

Лавкрафт чувствовал себя крайне неловко. Ладони вспотели, в груди сдавило. Соседство Кроули всегда тревожило. К столику робко приблизилась официантка.

– Два кофе, моя дорогая, – произнес Кроули, не отрывая взгляда от Лавкрафта и наслаждаясь его смущением. – С пирожными.

Кафе книжного магазина на Черч-стрит пропахло табачным дымом, но там было тепло и уютно. За столиками сидели несколько посетителей, скорее всего студенты университета. Девушка вернулась к стойке и стала молоть кофе.

Наконец Кроули нарушил молчание:

– Говард, прими мои соболезнования. Должно быть, ты страдаешь.

– Зачем попусту тратить слова?

– Я не бесчувственный. Потеря ужасная. – Кроули скорбно покачал головой, словно его действительно печалила смерть Дюваля.

– Ничего, он будет отомщен, – сказал Лавкрафт с уверенностью, которая удивила его самого.

Кроули иронически поднял брови.

– Узнаю верного соратника Дюваля, его правую руку. По громким словам.

– Вы к этому причастны? – осведомился Лавкрафт.

– Да хотя бы и так, мой мальчик. Ты-то все равно ничего не можешь сделать.

Лавкрафт покраснел.

– Ну это мы еще посмотрим.

Кроули засмеялся.

– Вероятно, это вы сделали так, что меня засадили в тюрьму? – усмехнулся Лавкрафт. – Решили таким образом замести следы?

Официантка принесла кофе и пирожные. Кроули с наслаждением сделал глоток.

– Говард, если бы я захотел причинить тебе вред, то сделал бы это гораздо раньше. – Он постучал заостренным ногтем по чашке. – И превратил бы тебя в марионетку. Заставил бы плясать, дергая за ниточки. Но я занятой человек, мне недосуг этим заниматься. – Кроули помолчал пару секунд, затем неохотно добавил: – Дюваля я не убивал, однако не скрываю, радовался, когда мне сообщили о его гибели.

– В таком случае кто это совершил?

– Понятия не имею. Но кто бы ни был этот человек, его определенно следовало объявить героем.

– Я уверен, вы знаете имя преступника, – буркнул Лавкрафт, сознавая, что преступает черту.

– Говард, за время, что мы не виделись, ты явно деградировал. У тебя был шанс стать настоящим мастером, но ты пошел на службу к этому фигляру Дювалю.

– Дюваль был магом, – возразил Лавкрафт.

– Он был просто коллекционером! – бросил в ответ Кроули. – Собирал сокровища и прятал в сундук, поскольку все равно никогда не смог бы в них ничего понять.

– В таком случае почему вы согласились поговорить со мной?

– На то есть причины.

Неожиданно Лавкрафт догадался.

– Вам тоже угрожает опасность?

Кроули презрительно скривил губы:

– Не будь смешным.

– Нет, угрожает. Он считает врагами всех, кто прикоснулся к тайне «Книги Еноха». Дюваль, я, вы...

– Ты забываешься, – прорычал Кроули.

– Неужели? – Лавкрафт наклонился к нему. – Вы боитесь, что станете следующим.

Кроули вскочил со стула, чуть не опрокинув чашку, и навис над Лавкрафтом.

– Кто ты такой, чтобы говорить мне такие слова? Вообразил себя виртуозом, способным играть со мной? Да ты не почуешь дыма, когда будет гореть лес!

– Скажите, кто он, – прошептал Лавкрафт, съежившись под яростным взглядом мага.

– Тебе нужен убийца? – крикнул Кроули. – А мне нужна книга.

Лавкрафт почувствовал холод в желудке.

– Вы знаете его.

– Возможно. – Кроули сел. – Ну и что? Выбор за тобой. Я предлагаю сделку. Предай своих друзей – и найдешь убийцу.

В голове у Лавкрафта бешено крутились мысли. Сейчас необходимо сделать правильный ход, ведь Кроули слыл искусным шахматистом. Скорее всего он не имеет отношения к убийствам. Значит, его не интересует «заблудшее племя». Тогда зачем ему «Книга Еноха»? В ней содержатся какие-то тайны?

– Почему я должен вам доверять? – спросил Лавкрафт, ненавидя себя за дрожащий голос.

– У тебя нет выбора.

– Но вы не предоставили мне никаких доказательств.

– Хватит. Я и так потратил на тебя много времени. – Кроули встал. Проходя мимо Лавкрафта, он неожиданно обхватил рукой его шею и прошипел в ухо: – И помни, пока вы агонизируете, небеса вопиют.

– Назовите его имя, – задыхаясь проговорил Лавкрафт.

– «Что за дивное имя, – воскликнул стражник». – Выдав эту странную, неизвестно откуда взятую цитату, Кроули исчез.

ГЛАВА 23

В «Гнезде совы» ярко светились несколько окон.

– Тебе не следовало идти туда одной, – сказал Дойл Мари.

Она только что приняла ванну и сидела в кресле у камина. Зеленое шелковое платье было перетянуто под грудью голубой лентой. На плечи накинута красная шаль, волосы заплетены в толстую косу, свисающую между лопатками. Если бы не выражение глаз, ее вполне можно было принять за своевольную девятнадцатилетнюю девушку, не поладившую с родителями. На замечание Дойла она не отреагировала.

– Мари вполне способна постоять за себя, – подал голос Гудини, прикладывая к ободранному плечу Мари полотенце с кубиками льда. – Не слишком холодно?

– Нет, Гарри, спасибо, – ответила Мари, поправляя полотенце.

– Теперь нам известно его имя. Это уже кое-что.

– Да, – отозвался Дойл. – Но мы по-прежнему далеки от цели.

Гудини вздохнул и обратился к Лавкрафту, который сидел поодаль, утонув в кресле, с обсидиановым зеркалом в руках.

– А каковы твои успехи?

– Что? – Лавкрафт рассеянно поднял голову.

Гудини повернулся к Дойлу:

– Ну теперь от него ничего не добьешься. Мальчик получил новую игрушку.

– Говард, вы нашли Кроули? – спросил Дойл.

– Да, – ответил Лавкрафт через несколько секунд, глядя в зеркало.

– Ты с ним встречался? – вмешался Гудини.

– Да.

– И что?

Лавкрафт рассказал о встрече с Кроули, опустив детали, не упомянув о том, что Кроули известна личность убийцы и он в обмен на информацию хочет получить «Книгу Еноха».

– В конце он произнес странную фразу: «Что за дивное имя, – воскликнул стражник».

– И это все? – спросил Гудини.

– Да, – кивнул Лавкрафт и снова занялся созерцанием зеркала Джона Ди.

– Ну что ж, – сказал Гудини, – чем меньше мы будем иметь дела с Кроули, тем лучше. – Он посмотрел на Лавкрафта. – Ну что, понял, как работает эта штука?

– К ней не приложили инструкцию, – раздраженно произнес Лавкрафт. – Так что на изучение мне потребуется некоторое время.

– Гудини, у вас есть сегодняшняя газета? – задумчиво спросил Дойл.

Тот подошел к стулу, на спинке которого висел пиджак, достал из внутреннего кармана сложенную газету.

– Кроули сказал это не просто так. – Дойл начал листать страницы. – Во-первых, стражник. В чем состоит его работа?

– Сторожить, высматривать, – недоуменно проговорил Гудини.

– Вот именно, высматривать. – Дойл продолжал переворачивать страницы. – Иными словами, смотреть вглубь. Но разве не тем же самым занимаются медиумы? И согласитесь, имя Роуз вполне можно назвать дивным.

Дойл сложил газету и кинул на кофейный столик, чтобы все увидели рекламу спиритических сеансов медиума мадам Роуз, устраиваемых Барнабасом Тайсоном.

ГЛАВА 24

Мадам Роуз тяжело задышала. На нежной стройной шее набухли вены. Голова задергалась из стороны в сторону и копна густых черных волос оказывалась в опасной близости от мерцающих свечей. Она невнятно бормотала что-то, эротично изгибая тело и покачивая грудью.

Марисса Ньюлав чувствовала, как щеки охватывает жар. Она покосилась на мужа Патрика, который не отрывал глаз от груди мадам Роуз. Несколько недель ушло на уговоры, прежде чем он согласился записаться на сеанс Роуз, самое дефицитное представление в Нью-Йорке. Миновали целых полгода, и Марисса наконец получила возможность с близкого расстояния наблюдать за священнодействиями мадам Роуз.

Список гостей пестрел знаменитыми фамилиями. Марисса украдкой смотрела на присутствующих, радуясь такому изысканному обществу. Слева от Патрика расположился дородный Джералд Уильям Балфур, второй граф Балфур, бывший президент Общества психологических исследований. Рядом его некрасивая сестра Элеонор, активная участница движения спиритов. Держа Элеонор за руку, сидела Сара Винчестер, наследница знаменитого торговца оружием. Сара считала, что смерть мужа и маленькой дочери – месть тех, кто был убит из оружия Винчестеров. Она не пропускала ни одного заметного спиритического сеанса, а в Сан-Франциско построила дом, уже получивший общенациональную известность. На участке в шесть акров стоял особняк, в нем были сто семьдесят комнат, две тысячи дверей и несчетное количество тайных проходов. Лестницы упирались в стены, двери выходили в никуда. Одержимая числом тринадцать, Сара сделала так, чтобы в каждой комнате находилось тринадцать окон. Ее присутствие на сеансе мадам Роуз определенно способствовало еще большей популярности медиума.

Дальше сидели Маргарет Мюррей, антрополог из Британии, и Роуз Фицджеральд Кеннеди, дочь мэра Бостона. Наконец, место в самом конце стола занимал простуженный пожилой мужчина с копной седых волос и напряженным морщинистым лицом, своим постоянным сипением и кашлем он отвлекал гостей от действий медиума. Марисса его сразу невзлюбила. Чихая, он дважды гасил ближайшие свечи.

– Убирайся! – произнес скрипучий низкий мужской голос.

Марисса обернулась, чтобы посмотреть, кто это сказал.

– Сука-дворняжка!

Она охнула, осознав, что этим голосом вещает сама мадам Роуз, которая все глубже погружалась в транс.

Неожиданно стол подпрыгнул сантиметров на тридцать. Все испуганно ойкнули. А затем зашевелилось кресло мадам Роуз. Она застонала и опустила голову. Комнату начал наполнять туман. В затылок пахнуло холодом. Марисса глубоко задышала и впилась ногтями в руку Патрика, но он даже не заметил.

– Кто ты? – с вызовом спросила Сара Винчестер.

Мадам Роуз улыбнулась.

– А, Сара, ты пришла, презренная женщина? – прохрипел дух. – Не ищи сострадания, его не будет.

Глаза Сары Винчестер вспыхнули. Это уже не первый дух, с которым она вела перепалку.

– Назови свое имя.

В ответ раздался оглушительный вой. Мадам Роуз стала извиваться и корчиться. Стол снова взбрыкнул. Роуз Кеннеди в ужасе закрыла лицо руками. Из задней части комнаты донеслись раскаты громы. Несколько свечей погасли.

Патрик притянул к себе Мариссу. Внезапно шкаф покачнулся и рухнул на пол в двадцати сантиметрах от стола. Джералд Балфур вскрикнул высоким женским голосом и закатил глаза.

– Откройся! – взвизгнула мадам Роуз своим собственным голосом. Глубоко задышав, она изрыгнула на стол вязкую белую субстанцию, какую обычно выделяют медиумы на спиритическом сеансе.

Джералд Балфур дернулся. Марисса зажала нос. А Маргарет Мюррей, напротив, наклонилась, чтобы лучше рассмотреть пену.

– Ты видишь лицо? Чье? Говори?

Элеонор Балфур тоже наклонилась. Только простуженный мужчина продолжал ухать в свой платок.

Услышав, как стучат зубы мужа, Марисса, несмотря на страх, удовлетворенно улыбнулась. Теперь он больше не станет насмехаться над ее увлечением.

– Возьми ее! Забери с собой! Прямо сейчас! – прокричал знакомый скрипучий голос и принялся изливать поток такого сквернословия, что Марисса заткнула уши.

Завоняло гнилым мясом. Тело мадам Роуз волнообразно заколебалось. Она подняла руку, и потрясенные гости увидели, что эта рука, подрагивая, начала удлиняться, пока не достигла стола, где медиум обменялась рукопожатием с кем-то, находящимся в другом измерении. Вскоре рука быстро сократилась до обычного размера, и изможденная мадам Роуз откинула голову на спинку кресла.

Финал.

Примерно с минуту все сидели, затаив дыхание. А затем посыпались вопросы:

– Что все это значило?

– Кто это был?

– Что он хотел сказать?

– Изумительно! Поистине потрясающе!

Маргарет Мюррей была в восторге. Патрик и Марисса аплодировали, радуясь, что все закончилось. Аплодисменты стихли, и мадам Роуз снова устроилась в своем кресле. Но один человек упорно продолжал хлопать. Мадам Роуз откинула с глаз спутанные локоны, присмотрелась. Элеонор Балфур и Роуз Кеннеди тоже повернули головы. Марисса не сомневалась, что хлопает простуженный мужчина. Недаром он ей сразу не понравился.

– Замечательно! – воскликнул он, продолжая аплодировать. – В самом деле замечательно.

Мадам Роуз поклонилась.

– Спасибо, мсье.

– Очень впечатляет. – Он наконец опустил руки.

– Сегодня духи охотно шли на контакт. Нам не всегда так везет. – Мадам Роуз снова грациозно склонила голову.

– Понимаю, понимаю, – задумчиво проговорил мужчина. – Вам не кажется, что эта каша съедобная?

– Что вы сказали? – спросила мадам Роуз.

Он наклонился над столом, погрузил палец в кучу, которую выделила медиум, находясь в трансе, отправил в рот и облизал. Роуз Кеннеди охнула. У Патрика Ньюлава отвисла челюсть. Мадам Роуз выпрямилась, явно встревоженная. Простуженный мужчина зачерпнул пальцем еще, поморщился и с усилием проглотил.

– Я же говорил, это съедобно.

– Какое хамство! – фыркнула Элеонор Балфур.

Он закивал, соглашаясь. Звучно высморкался и обошел стол.

– Вы выдали прекрасную эктоплазму, мадам Роуз. Лучше не придумаешь. Держу пари, что из этого теста – кукурузная мука плюс дрожжи – могли бы получиться прекрасные булочки. А рука... Это вообще потрясающе.

– Я не понимаю, о чем вы говорите? – отрывисто произнесла мадам Роуз и вдруг закричала, увидев, что мужчина стоит рядом с ее креслом. – Зачем вы подошли ко мне? Отойдите!

– Я вас не потревожу, ни капельки. – Он опустился на колени и сунул руку под кресло.

Мадам Роуз вскочила.

– Убирайтесь!

– Негодяй! – выкрикнула Элеонор Балфур.

– Одну секунду. Да. Вот! Вот оно. – Мужчина шарил под креслом мадам Роуз.

Стол подпрыгнул. Присутствующие вскрикнули в унисон. «Простуженный» эффектным жестом перевернул кресло, и все увидели приводную систему. Разные шкивы и провода, проложенные по подлокотникам кресла. Он надел петлю на палец, дернул, и стол снова подпрыгнул.

– Леди и джентльмены, полюбуйтесь, как грубо вас обманывали.

Маргарет Мюррей охнула. Элеонор Балфур оцепенела.

– Убирайся отсюда, подлец! – взвизгнула мадам Роуз. – Кто ты такой?

Мужчина быстро сбросил седой парик и сорвал с лица фальшивые морщины.

– О Боже, ведь это Гудини! – воскликнул Патрик Ньюлав. Роуз Кеннеди и Маргарет Мюррей захихикали, как школьницы, и бросились к нему.

– Гудини, а как я извергла на стол эктоплазму? – резко спросила мадам Роуз.

Гудини подписал программку и повернулся к мисс Кеннеди.

– В вашем лифчике, мадам, вы спрятали тюбик с пастой, а управляете им с помощью брюшных мускулов. Чего только нельзя достигнуть благодаря тренировке. – Он прошел в конец комнаты и сдвинул занавес, за которым обнаружился подросток с пожарной сиреной в руках. На столе рядом стояла миска с гнилым мясом, смешанным с экскрементами, разной величины колокольчики и высверленная морская раковина для усиления голоса.

– Бонжур, мсье, – сказал Гудини.

Мальчик посмотрел на мадам Роуз.

– Мисс, я получу свой доллар?

– Заткнись! – прошипела она.

Гудини усмехнулся.

– Однажды я гастролировал с труппой варьете, так там была одна исполнительница танца живота из Аравии. Представляете, она делала невероятно забавные вещи, например, поднимала с пола палочки, выстреливала четвертаками, пила через соломинку, и все с помощью своей... хм... впрочем, это не важно. – Гудини посмотрел на часы. – Боже, неужели так поздно? – Он повернулся к восхищенной публике: – Дорогие друзья, мне очень хочется, чтобы этот вечер длился вечно, но, к сожалению, представление закончено. Прошу вас пройти в фойе. Если пожелаете, джентльмен у выхода вернет вам ваши пять долларов. Большое спасибо. И помните, осенью на экраны выходит «Остров страха». Сообщите друзьям. Я уверен, вы получите удовольствие. Напряженный сюжет и, самое главное, все трюки подлинные.

Когда за последним гостем закрылась дверь, Гудини обратился к мадам Роуз:

– Вам бы следовало хорошенько подумать, прежде чем демонстрировать такую чушь в городе, где живу я.

– В самом деле? Как вы можете мне это запретить, Гудини? И доказательств у вас никаких нет, лишь ваше слово против моего. Здесь не было представителей прессы, а билеты на мои сеансы распроданы до февраля. Вы просто завидуете.

– Завидую? – Гудини повернулся к подростку: – Уходи, мальчик.

– Да, сэр.

– И если я поймаю тебя на другом сеансе, надеру уши.

– Да, мистер Гудини, сэр.

Гудини подошел вплотную к мадам Роуз.

– Газеты следят за каждым моим движением. Весь мир ждет моих выступлений. А вы? Недоразумение стоимостью в десять центов.

– Чего вы добиваетесь, Гарри Гудини? – Мадам Роуз наклонилась, сбросив с плеча бретельку. – Может, хотите, чтобы я оказала вам какую-то особенную услугу? Говорят, вы не так уж верны своей жене, как всюду заявляете...

Гудини крепко взял ее за руку, – и одновременно на мостовой за окном зацокали подковы. Глаза мадам Роуз в ужасе расширились.

– Это за вами? – спросил Гудини.

– Пожалуйста, уходите, – прошептала она.

– Кто это приехал? Ваш друг?

– Прошу вас, отпустите, – взмолилась мадам Роуз, пытаясь высвободить руку из захвата Гудини.

Хлопнула дверца экипажа, и вскоре в вестибюле раздались шаги. Мадам Роуз в отчаянии произнесла:

– Вас не должны здесь видеть. Это очень опасно.

– Кто не должен видеть?

– Неважно. – Она показала глазами на дверь: – Он убьет нас обоих.

– Скажите, кто он?

Пол заскрипел, дверь со стоном отворилась, и вошел Моррис, санитар тюремной психлечебницы. Он был в мятом темно-сером костюме. Мадам Роуз быстро схватила сумочку и шаль.

– Я готова, Моррис.

Не удостоив ее ответом, он приблизился к окну, открыл его и посмотрел вниз на черный экипаж, запряженный двойкой вороных.

– Я готова, – раздраженно повторила мадам Роуз.

Не замечая Гудини, который стоял на подоконнике, прижавшись к стене, Моррис закрыл окно и опустил шпингалет.

* * *

Гудини наблюдал с подоконника, как они вышли из здания. Кто-то, сидящий в экипаже, чье лицо было скрыто надвинутым на лоб цилиндром, подал мадам Роуз руку в белой перчатке. Она скользнула внутрь. Моррис занял место кучера. Гудини показалось, что на мгновение там что-то блеснуло, голубое. Экипаж тронулся, выехал на улицу и медленно покатил в тумане.

ГЛАВА 25

– Прошу вас, джентльмены, входите, – произнес Уильям Рэндолф Херст, не вынимая изо рта сигару.

Он оторвался от созерцания раскинувшегося внизу города и двинулся навстречу гостям. Дойл и Гудини обменялись взглядами. Кабинет знаменитого издателя впечатлял своими размерами. Высокие, инкрустированные золотом двери. Окно во всю стену. Изысканная мебель. Застоялый запах сигарного дыма прочно въелся в столы, книжные шкафы из красного дерева и кожаные кресла, привезенные из Парижа.

Получив письмо с приглашением, Гудини всполошился и настоял на том, чтобы его сопровождал Дойл, хотя тому очень не хотелось раскрывать инкогнито. Дополнительные осложнения вызывало присутствие Барнабаса Уилки Тайсона, преуспевающего импресарио и героя светской хроники. Наблюдая, как он нарочито нехотя поднимается с кресла, чтобы поздороваться, Гудини понял, что этот человек сознательно желает подчеркнуть свое пренебрежение. Идти к Херсту очень не хотелось, но отвергать приглашение было неразумно. Уильям Рэндолф Херст владел Нью-Йорком. Засвидетельствовать ему почтение стремились все, даже мэр и шеф полиции, потому что весь мир видел Нью-Йорк и всю страну такой, какой ее показывал Херст. Он был частым гостем в Белом доме, независимо от того, кем являлся его хозяин – демократом или республиканцем. С прессой приходилось считаться и тем, и другим. Одной публикацией Херст мог ввергнуть в панику рынок ценных бумаг в Токио или Берлине, разрушить чью-то безупречную репутацию, манипулировать общественным мнением, чтобы оно соответствовало его собственному.

Херст внимательно посмотрел на Дойла.

– Гудини, как вам не стыдно. Почему вы до сих пор прятали этого джентльмена? – Херст пожал руку Дойлу. – Сэр Артур, Нью-Йорк приветствует вас.

– Благодарю вас, мистер Херст, – ответил Дойл.

Издатель улыбнулся.

– Познакомьтесь с Барнабасом. Это один из крупнейших современных импресарио.

Подавая руку, Тайсон широко улыбнулся.

– Что будете пить, сэр Артур? Скотч, вино? Что-нибудь еще?

– Спасибо, но сегодня я от выпивки воздержусь, – промолвил Дойл, занимая место рядом с Гудини.

– А зря. У меня есть изумительные сигары. – Херст кивнул в сторону огромной коробки на столе. – «Монте-Кристо». Они чудесно сочетаются с бокалом портвейна.

– Я привык курить свой табак, мистер Херст. – Дойл достал трубку и табакерку.

– Пожалуйста, зовите меня просто Уильям. – Херст обратился к Гудини: – А что будет пить великий маг?

– Вы меня знаете. Один бокал, и я начну разговаривать с мебелью.

Тайсон разразился смехом, словно Гудини сказал что-то очень смешное.

– Барнабас большой мастер рекламы, – произнес Херст, расхаживая вдоль кабинета. – В этом он похож на вас.

– Нет, – проговорил Тайсон, – до Гудини мне далеко.

Гудини усмехнулся.

– У Барнабаса сейчас появились несколько артистов, которых он считает весьма перспективными, – продолжил Херст. – Моя корпорация решила обеспечить им рекламу, ведь без прессы в наши дни на экран не пробьешься. Верно, Гудини?

– Конечно.

Херст остановился позади его кресла.

– Я слышал, у вас недавно состоялась любопытная встреча с ясновидящей мадам Роуз.

– Да, мы с ней весело поболтали, – ответил Гудини, в упор глядя на Барнабаса Тайсона.

Тайсон с невозмутимым видом потягивал скотч.

– Мне сообщили, что там возникло какое-то недоразумение.

– Вас правильно информировали, Уильям. Понимаете, мадам Роуз пыталась внушить публике, будто способна общаться с духами из потустороннего мира, а у меня сложилось впечатление, что она бессовестная мошенница. Я высказал свое мнение, но мадам с такой оценкой своей работы не согласилась.

– А зачем вы вообще туда полезли, позвольте спросить? – прохрипел Тайсон. – Какое ваше дело?

– Не советую вам, мистер, говорить со мной таким тоном! – бросил Гудини.

– Джентльмены, джентльмены, успокойтесь, – проворчал Херст. – Вас так легко разозлить, Гудини. – Он принялся снова ходить перед гостями. – Всем известно, мой друг, какой вы непримиримый разоблачитель медиумов. Но мадам Роуз – особый случай. В нее вложены довольно приличные деньги, и нельзя допустить, чтобы они сгорели. Тем более что она скоро заканчивает спиритические сеансы и станет пробоваться в кино. Там ее ждет слава, и вам не будет нужды лишний раз волноваться.

– А если я расскажу всем, как вы освобождаетесь от наручников? – с вызовом спросил Тайсон.

Гудини посмотрел на него, как на назойливую муху.

– Правильно, попытайтесь, добрый человек. Буду вам очень признателен, но одновременно хочу напомнить, кто я такой. Вы возомнили себя крупной рыбой. Наверное, так оно и есть, да только рыба эта плавает в крохотном пруду. А я Гудини. Единственный в мире. Желаете объявить мне войну? Пожалуйста.

– Ладно вам, Гудини. Барнабас погорячился. Будьте к нему милосердны. – Херст положил ему на плечо руку. – Какие ваши планы?

– Относительно чего?

– Мадам Роуз.

– Если она перестанет мошенничать, у меня не будет к ней никаких претензий.

– Ну это уже слишком. – Тайсон выпрямился и раздавил в пепельнице сигару.

Желая сменить тему, Дойл приблизился к окну.

– Какой чудесный вид.

– Очень рад, что вам нравится. – Херст подошел и встал рядом. – Я очень люблю свой город, сэр Артур. Мне так хочется, чтобы в нем все было спокойно. – На его лице появилось озабоченное выражение. – Но в последнее время здесь происходит что-то неладное. На свободу вырвался ужасный убийца. Да, сэр Артур, ужасный. Бежал из тюремной лечебницы «Беллью». Мне сказали, с помощью очень искусных сообщников.

Гудини внимательно слушал, вскинув брови.

– Этого безумца надо обязательно найти, чтобы он предстал перед правосудием, – продолжал Херст. – Признаюсь, для меня это стало навязчивой идеей.

– Да, я читал об этих злодеяниях, – вставил слово Тайсон. – Кошмар какой-то.

– Скоро подоспеет какая-нибудь другая сенсация, и вы почувствуете себя лучше, – заметил Гудини.

– Ваш цинизм неуместен. Жертвами этого маньяка стали миссионеры, спасающие несчастные молодые души. Он, видимо, оккультист. Подлое, гнусное существо. Некий Лавкрафт. – Он на секунду замолчал и повернулся к Дойлу: – В этой истории имеется весьма странный поворот. Дело в том, что во всем этом каким-то образом оказались замешаны вы, сэр Артур.

– Я вообще не в курсе этой истории, – промолвил Дойл, пыхтя трубкой.

– Да, конечно, но полицейский детектив утверждает, что задержал вас на квартире Лавкрафта. Вам удалось скрыться, но он готов подтвердить под присягой, что вы там были. Возможно, ему померещилось, но газеты зачастую публикуют и непроверенную информацию. Публика жаждет сенсаций, и чтобы поддерживать огонь в печи, нужно постоянно подкладывать туда дрова. Вот так обстоят дела, сэр Артур.

– Ну и что? – спросил Дойл без интереса.

Херст улыбнулся.

– Сэр Артур, эту информацию можно подать позитивно. Например, так: на второй день пребывания в Штатах вы узнали из газет об этих чудовищных преступлениях и, преисполнившись гнева, решили провести частное расследование. По этой причине и посетили квартиру предполагаемого убийцы. И так далее. – Херст взял с письменного стола «Дейли джорнал» и положил на столик перед Дойлом. – Что вы на это скажете, сэр Артур?

Заголовок гласил:

ЗА УБИЙЦЕЙ-ОККУЛЬТИСТОМ ОХОТИТСЯ ШЕРЛОК ХОЛМС

– Чепуха! – бросил Дойл. – Дутая сенсация.

– Нет, – возразил Херст, – это не чепуха. Надо успокоить общественность. Намекнуть, что в расследование включился великий детектив.

– Неужели в Америке существует обычай публиковать в прессе небылицы?

Херст помрачнел.

– Меня разочаровывает, что вы недооцениваете серьезность ситуации.

– Вы находите это серьезным подходом? – спросил Дойл.

– Артур, в Нью-Йорке к таким вещам относятся совсем иначе, чем в Англии, – вмешался Тайсон.

Херст вздохнул.

– Признаться, я удивлен. В мире нет лучшей валюты, чем хорошая реклама. Сэр Артур, мне казалось, вы ухватитесь за такую возможность с учетом тех обид, какие вам нанесли в британской прессе.

– Нет, я категорически возражаю, чтобы мое имя или имя Шерлока Холмса использовали таким образом. И если вы это сделаете без моего согласия, я опубликую опровержение в «Нью-Йорк таймс».

– Ну что ж, придется поместить в газетах рассказ полицейского.

– Поступайте как знаете. – Дойл встал и протянул руку Херсту. – Мы неплохо посидели. Спасибо за прием, мистер Херст. – Он направился к двери.

Гудини также поднялся.

– Погодите, джентльмены! – крикнул вслед Тайсон. – Мне не хочется, чтобы наша встреча закончилась таким образом. – Он протянул два конверта. – Здесь приглашения. В субботу вечером, на Хэллоуин, мадам Роуз устраивает в своем имении костюмированный бал. Она очень надеется видеть вас обоих среди гостей. Приходите, джентльмены. Выпьем, поболтаем, и все недоразумения разрешатся сами собой.

Гудини молча спрятал приглашение во внутренний карман пиджака.

– Пожалуйста, передайте мадам Роуз, – сказал Дойл, пожимая руку Тайсону, – что я буду очень рад с ней познакомиться.

ГЛАВА 26

Мадам Роуз готовилась ко сну. Облачилась в ночную рубашку из пурпурного шелка, сверху накинула пестрый халат. Положила серьги на туалетный столик. Внимательно посмотрела на себя в зеркало, перевела взгляд вправо и, увидев в дверях фигуру, застыла. Она даже не услышала, когда он вошел. Еще секунда, и мадам Роуз ощутила на шее его дыхание.

– Дариан, – прошептала она, хватаясь за мраморную крышку туалетного столика так, что побелели костяшки пальцев.

Он начал мягко гладить ее бедра и живот.

– Дариан, – повторила мадам Роуз настойчивее.

А он уже забрался дальше. Дыхание мадам Роуз стало прерывистым, она вся съежилась.

– Дариан!

Теперь рука переместилась в пах.

– Нет, Дариан, нам нельзя, – почти крикнула мадам Роуз. – Нельзя!

Не обращая внимания, он стал покусывать ее белоснежные плечи и шею.

– Пожалуйста... пожалуйста, не надо, – умоляла она, чувствуя, что слабеет.

Он грубо толкнул ее к постели, задрал ночную рубашку и ухватил ладонями ягодицы.

– Перестань, Дариан! Перестань! – Она попыталась заглянуть ему в лицо.

Неожиданно он бросил возню под рубашкой и, скрипя зубами, схватил мадам Роуз за шею. Большие пальцы уперлись в горло. Она начала задыхаться. Затем он так же неожиданно ее отпустил и стремительно покинул спальню. Дверь сильно хлопнула, и задрожала стена.

Мадам Роуз оправила дрожащими руками рубашку и бессильно опустилась на пол. Сердце отчаянно колотилось.

Через четыре часа мадам Роуз все еще не могла заснуть. Она боялась. Чувствовала, что он опять пришел и стоит где-то там, рядом. Она зажмурилась. В последние недели ее страх изменился. Она теперь боялась за Дариана, не понимая, что с ним происходит. Боялась его молчания, холодной сдержанности, лихорадочного блеска в глазах. Она слишком хорошо знала, что это означает.

Он находился у двери ее спальни со свечой в руке. Мадам Роуз ждала, ощущая, как от напряжения немеет тело. Вскоре свет под дверью поблек. Дариан удалился. Ей показалось, что она слышит его шаги на лестнице. Часы на стене показывали половину третьего ночи. Осознав, что заснуть не удастся, она села, пригладила волосы, скользнула ногами в тапочки, встала, набросила на плечи халат.

Скрипнула входная дверь. Мадам Роуз выбежала в коридор, неслышно поднялась по лестнице и вышла из дома. Тут же налетел свирепый октябрьский ветер. Ежась от холода, она посмотрела на небо, где крутились темные облака, закрывая луну. Впереди смутно вырисовывались скалы, нависшие над кладбищем у ивовой рощи.

Слева вдалеке что-то блеснуло. Мадам Роуз показалось, что это фонарь Дариана, и она направилась туда по широкой гравиевой дорожке. Миновала аккуратно подстриженный высокий кустарник, большой мраморный бассейн, накрытый до лета, длинную поленницу у стены. Всмотрелась.

Дверь сарая, где садовник хранил инструменты, почему-то была не заперта. Сердитый ветер постукивал ею о наличник. Мадам Роуз почудилось, что она видит в окошке свет. Надо бы вернуться назад, в тепло спальни, но она побежала по мокрой лужайке к сараю и распахнула дверь.

В нос ударил терпкий запах земли и гнили. Инструменты садовника аккуратно расставлены вдоль стены. Грабли, лопаты, тяпки, заступы. Беспорядок обнаружился в дальнем конце справа, где был разобран участок пола примерно метр на метр. Под досками оказался стальной люк с большим кольцом. Мадам Роуз потянула его обеими руками. Крышка поднялась, обнаружив потайную лестницу. Она наклонилась. Где-то внизу мерцал слабый огонек.

При мысли, что нужно лезть в эту черную дыру, мадам Роуз поежилась, но страх всегда возбуждал ее. В детстве она обожала истории о привидениях, гоблинах и прочих страшилах, а став взрослой, выбирала себе мужчин, которые заставляли ее бояться себя.

Мадам Роуз надеялась, что они с Дарианом границу не пересекут, хотя ее непреодолимо к нему тянуло. Вот почему она сейчас спускалась по лестнице в зловонную тишину подземного коридора. И вот почему она, брезгливо содрогаясь под его ласками, одновременно возбуждалась и испытывала трепет. Убегала, но всегда возвращалась. Мечтала, чтобы Дариан прекратил свои порочные поползновения, и желала, чтобы это никогда не кончалось. Вот почему кожу, прикрытую лишь халатом, начало пощипывать от желания, когда мадам Роуз двигалась по коридору, ведущему в черноту. Вот почему ее тело вспоминало сейчас не ласки Дариана несколько часов назад, а его руки, сомкнувшиеся вокруг горла.

Мадам Роуз двигалась почти в полной тьме, слегка касаясь пальцами грязной стены, чтобы не потерять направление. Треньканье откуда-то из глубины туннеля постепенно трансформировалось в пение, и этот звук заставил ее рвануться вперед.

Некоторое время дорожка вела под уклон, потом стала закругляться. Вначале направо, затем налево, потом снова направо. Мадам Роуз уже не понимала, откуда пришла, когда туннель круто пошел вниз, и пришлось почти бежать, чтобы удержаться от падения. Судорожно сжавшееся сердце колотилось где-то в задней части груди.

Коридор заполнил нестройный шум, заглушающий пение. Мадам Роуз почувствовала, как этот шум стучит в висках. Он каким-то образом приходил одновременно и изнутри, и снаружи. Чтобы сориентироваться, мадам Роуз подняла голову к низкому потолку, из которого во многих местах тянулись вниз похожие на щупальца корни деревьев. Ее прошиб холодный пот, когда она внезапно осознала, что идет под кладбищем у ивовой рощи, то есть под могилами. Ноги ослабели. Она не могла двигаться дальше, но и повернуть назад тоже возможности не было. Дрожа от холода, мадам Роуз прислушивалась к звукам, которые, вероятно, были стонами и всхлипываниями мертвецов. Ей казалось, они где-то близко, на расстоянии вытянутой руки, внимательно за ней наблюдают.

Задев плечом корень, мадам Роуз вскрикнула. Ей почудилось, что это скелет ткнул в нее пальцем. Она побежала на вибрирующий звук, который становился все громче. Вскоре удалось различить голос Дариана. Он что-то торжественно провозглашал на незнакомом красивом языке. Неожиданно мадам Роуз споткнулась и повалилась лицом вниз, разбив в кровь губу и выдавив из легких то небольшое количество воздуха, какое еще там оставалось. А затем она увидела свет.

Коридор упирался в двустворчатую черную дверь, по виду церковную. Рядом в небольшом углублении в стене на каменной площадке стоял канделябр с горящей свечой. Из-за двери доносились пульсирующие голоса, тот самый нестройный шум, который теперь уже отдавался не только в висках, но и во всем ее теле. Она поднялась и заковыляла к двери. Босая, потому что тапочки где-то потерялись.

Дариан повысил голос, вкладывая в слова какое-то неведомое ей значение. Мадам Роуз прижала ладони к двери и надавила. Дверь открылась. Внутри действительно была церковь. У алтаря стоял Дариан, улыбающийся, бледный. Глаза исступленно горели. В руках старинная книга, которую он читал, выразительно артикулируя каждое слово. Фразы прерывались конвульсивными подергиваниями всего тела. Увидев ее, Дариан издал звук, одновременно похожий и на смех, и на вопль, но чтения не прекратил. По щекам мадам Роуз покатились слезы радости. Она никогда не видела его преисполненным такого вдохновения и удивилась, какой же блаженной пастве предназначена эта проповедь.

А они ее уже окружили. Покачивающиеся, поблескивающие рубиновыми глазами. Рот мадам Роуз раскрылся в беззвучном крике. Существа повизгивали, как свиньи на бойне. Теперь она догадалась, что именно от этого тошнотворного шума вибрируют ее кости.

Пронзительные взвизгивания, над которыми возвышалась речь Дариана, стали нестерпимыми. Ее глаза закатились, и она рухнула без чувств. Только теперь вокруг воцарилось безмятежное спокойствие.

ГЛАВА 27

Дойл и Лавкрафт насквозь промокли, пока добрались до бывшего «Китайского театра», в котором теперь размещался приют нью-йоркского общества спасения. В холле они попытались стряхнуть с пальто воду, прислушиваясь к дождю, который барабанил по крыше. Поиски продолжались весь вечер. Они обошли много церквей и миссий и наконец решили заглянуть сюда.

В помещении, где спали бродяги, стоял тяжелый запах пропотевших носков. Плюс какофония храпа. Зал был довольно длинный, но узкий. Вдоль стен стояли лавки, они же постели. В центре проход. Те, кому не досталось места на лавках, примостились на полу. Дойл с Лавкрафтом двигались осторожно, боясь наступить на кого-нибудь из спящих. С потолка свисали несколько голых лампочек. На стенах надписи крупными печатными буквами:

КОГДА ТЫ ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ПИСАЛ МАТЕРИ?

БОГ РЯДОМ. ВЗЫВАЙ К НЕМУ, И ОН ПОДАСТ.

– Боюсь, сегодня места вы у нас не найдете, – твердо произнес кто-то сзади. – Сами видите, все переполнено.

Они оглянулись. Говорил высокий, чисто выбритый мужчина в белой рубашке. Не старый, но уже начавший седеть. Худое лицо, орлиный нос. Брюки держатся на подтяжках. Дойл заметил за поясом револьвер.

– Нам ночлег не нужен, – промолвил он дружелюбно.

– Прекрасно. Тогда вам нечего здесь делать. Идите своей дорогой.

– Мы бы хотели поговорить с вами... – начал Дойл.

– Неужели у вас, журналистов, совсем нет совести? Мы в таком горе, потеряли близких. Пожалуйста, оставьте нас в покое и не...

– Но мы не репортеры и не из полиции! – прервал его Дойл. – У нас совсем другое дело. Уделите нам всего лишь десять минут, этого будет достаточно.

Мужчина, назвавшийся Джо, пригласил Дойла и Лавкрафта сесть. Вскоре к беседе присоединилась его жена Джудит, симпатичная усталая женщина в простой одежде. Горе придавило ее настолько, что она, казалось, едва передвигала ноги. Но все равно проявила радушие, заварила чай для гостей, что было кстати, поскольку они изрядно продрогли. Потом села и стала рассеянно вертеть в руках фарфоровую брошь в виде бабочки.

Дойл сочинил нехитрую историю, объясняющую их интерес к этому делу. Супруги лишних вопросов не задавали.

– Мы опросили почти всех, – сказал Джо. – Остались лишь двое.

– Кто именно? – мягко спросил Дойл.

– Непутевые, – подала голос Джудит.

– Бандиты, – прохрипел Джо.

Жена кивнула, соглашаясь, но явно не одобряя тона мужа.

– Но что мы можем сделать? – спросил Джо у Дойла, словно оправдываясь. – У нас мало людей. За ними пытался присматривать Декстер, но мы его потеряли. – Лицо Джо приняло удивленно-горестное выражение, будто он сам поражался глубине своего несчастья. Джудит тяжело вздохнула и посмотрела на пустую чашку Дойла.

– Еще, сэр?

– Нет-нет, спасибо. – Дойл наклонился к Джо: – Не носил ли кто-нибудь из ваших подопечных такой талисман? – Он извлек из кармана монету на ленточке.

– Такая же есть у Мэттью, – сообщила Джудит.

– Мэттью? Где он? – спросил Дойл.

– Я же говорил... это тот самый, один из двоих, – раздраженно пробурчал Джо.

– Я понимаю. Но как по-вашему, где он может находиться сейчас, в такой дождь? Где вообще бродяги укрываются от непогоды?

Джо задумался.

– Хм, или в миссии на Двадцать третьей улице, или на... – Он повернулся к Джудит.

– Скорее всего в железнодорожных туннелях, – подсказала она.

– Их много? – уточнил Дойл.

– Я бы начал поиски со станции «Сити-Холл», – ответил Джо.

ГЛАВА 28

– Хочу в Париж, – произнесла Эбигейл и глотнула вина из бутылки. – Там я стану танцовщицей.

Она вскинула руки и закружила. Ее смех отдавался эхом от плиточных стен «Сити-Холл», сводчатых потолков, лестничных колодцев и кишащих пауками канделябров. В этот поздний час станция была надежным убежищем от непрекращающегося дождя.

– Ерунда этот твой Париж. Там скучно. – Мэттью попытался выхватить из ее рук бутылку. – К тому же ты не умеешь танцевать.

– Умею. – Эбигейл надула губы. – Смотри. – Она встала на носки, как балерина, сделала несколько шагов и потом споткнулась.

Мэттью громко рассмеялся. В отместку Эбигейл помахала перед его носом бутылкой и начала медленно выливать содержимое на пол.

– Эй! – крикнул Мэттью. – Что ты делаешь?

– Попроси прощения.

– Извини.

Эбигейл продолжила свое занятие.

– Чего ты? – обиженно проговорил Мэттью. – Я же извинился.

– Не всерьез, – сказала Эбигейл.

– Всерьез. – Он заключил ее в объятия и повалил на пол.

– Отпусти, задушишь, – задыхаясь, проговорила Эбигейл, извиваясь под ним.

Мэттью поцеловал ее в губы, укусил кончик носа.

– Давай лучше махнем в Гонконг. А? Проберемся на грузовое судно...

Эбигейл закрыла его рот поцелуем.

– Разве я похожа на китаянку?

Мэттью засмеялся.

– С тобой я готов ехать куда угодно.

– А как же они, неужели мы их бросим? – спросила Эбигейл и тут же пожалела, потому что Мэттью сразу отстранился и помрачнел.

– Черт возьми, разве мы не имеем права жить своей жизнью?

Он сел. Взял бутылку и вытянул из нее все, что там осталось.

– Не знаю... – пробормотала Эбигейл, тоже садясь.

– Хочешь прожить всю жизнь ребенком? Давай! Пусть тебя опекают.

Мэттью был добрым, кротким парнем, но, опьянев, становился непредсказуемым. Эбигейл это знала. Она попыталась его успокоить, начала обнимать, но он сбросил ее руку.

– Зачем я с тобой связался? Ты никогда не изменишься.

– Это неправда, – возразила Эбигейл. – Я поеду с тобой.

Мэттью поднялся:

– Нет.

– Не уходи, – взмолилась Эбигейл.

Он обернулся:

– Возвращайся к мамочке и папочке. А я найду себе настоящую женщину.

Слово «настоящую» Мэттью произнес с нажимом, заставив Эбигейл поморщиться.

Он быстро исчез в боковом проходе, но она еще некоторое время слышала его бормотание. Эбигейл понимала, что скоро Мэттью протрезвеет. Его глупая злость пройдет, и он снова станет прежним. Но теперь ей стало одной страшно. Она натянула на уши свой цилиндр и села у стены, обхватив колени. Наверху барабанил дождь, на душе было тоскливо. По щекам покатились слезы. Эбигейл всегда плакала, когда оставалась одна. Ее слез Мэттью не видел и не увидит. Эбигейл плакала тайком, сколько себя помнила.

Она закрыла глаза, опустила голову на колени, стараясь заснуть под убаюкивающий шум дождя. Вдруг из туннеля донесся пронзительный, раздирающий душу визг. Эбигейл подняла голову и вгляделась в темноту.

– Мэттью!

В другом конце станции «Сити-Холл» возникли четыре фигуры. Гудини снял шляпу, стряхнул капли дождя. Дойл прошел дальше, внимательно осматривая все вокруг. Мари сложила зонтик, обводя взглядом сводчатый потолок туннеля.

– Мне здесь не нравится, – заключила она.

Замыкал шествие Лавкрафт с потрепанным ранцем за плечами, в котором что-то позвякивало. Мари прикрыла лицо дрожащими руками.

– Что случилось? – тревожно спросил Дойл.

– Не знаю, – прошептала она. – Очень тяжело дышать.

– Наверное, клаустрофобия, – предположил Гудини.

– Нет, – сказала Мари. – В этом воздухе я чувствую что-то нехорошее.

Дойл повернулся к Лавкрафту:

– Начинайте.

Лавкрафт скинул ранец на пол и расстегнул. Внутри обнаружился набор непонятных инструментов – переносная лаборатория демонологических исследований. Он стал перебирать причудливого вида устройства с сосредоточенностью хирурга, приготовившегося к сложной операции. Снял мягкую черную шляпу и повесил на шею защитные очки с выпуклыми линзами. После непродолжительного размышления сунул руку в некоторое подобие рукавицы, изготовленной из кости какого-то крупного животного, натянул ее до запястья и закрепил на локте с помощью кожаных ремешков. На «рукавице» был выгравирован какой-то символ, а у основания прикреплен небольшой нефритовый щиток. От этого щитка по всей поверхности «рукавицы» тянулись многоцветные проводки, связывающие ее с управляющим устройством, размещавшимся у ног Лавкрафта. Он надел защитные очки и включил тумблер на управляющем устройстве. Там завертелись какие-то катушки, защелкали контакты. «Рукавица» стала подрагивать, в воздухе замерцали зеленые змееобразные всполохи. Дойл изумленно наблюдал, как излучаемые чудесной «рукавицей» всполохи постепенно превратились в загадочные математические символы. Катушки завращались быстрее. Лавкрафт наклонился и свободной рукой начал поворачивать наборный диск на управляющем устройстве, не отрывая глаз от быстро сменяющих друг друга цифр и формул, которые возникали перед ним в воздухе.

Дойл откашлялся.

– Говард, что это такое?

– Раковина Элтдауна, модифицированная Дювалем, – быстро ответил демонолог. – Символы, которые вы наблюдаете, это язык великого племени яйт. Я сейчас пытаюсь сформировать эфирный мост, но на это потребуется время. Так что пока помолчите.

Дойл с Гудини подошли к Мари. Она прислонилась к колонне. Ее лихорадило.

– Мари, что с тобой происходит? – спросил Дойл.

– Мне ужасно холодно. Как в ледяном погребе. – Она плотнее обернула вокруг шеи шаль. – Обычно, если духи появляются, я чувствую их дыхание. А здесь... какая-то пустота.

– Есть результат! – воскликнул Лавкрафт, сбрасывая очки и вытирая со лба пот. – Несмотря на помехи, мне удалось уверенно поймать субауральную вибрацию.

– И что? – промолвил Гудини.

– А то, что моя теория, которую я разработал сравнительно недавно, работает. В субультранизком диапазоне частот действительно можно принимать сигналы из параллельных миров. – Лавкрафт посмотрел на остальных членов Арканума и вздохнул. – Ладно, скажу проще. Известно, что киты, общаясь друг с другом, используют частоты много ниже, чем мы, когда разговариваем. Почему? Потому что вода и воздух совершенно разные среды и звуковые волны распространяются в них по-разному. А теперь представьте параллельный мир, где измерений не четыре, как у нас, а, например, шестнадцать. Я предположил, что электромагнитные колебания, приходящие из такого мира, оставляют в нашей атмосфере следы, подобно тому, как наши ноги, вышагивая по песку, оставляют в нем отпечатки.

– Говард, – попросил Дойл, – переведите, пожалуйста, все это на нормальный язык.

Лавкрафт грустно улыбнулся.

– Короче, мы сейчас здесь не одни. – Он показал на зеленые мерцающие символы над «рукавицей». – В радиусе ста метров я засек пять или шесть энергетических сигнатур.

Дойл всмотрелся в символы.

– А может, это бродяги или полицейские?

– Нет, Артур, у людей сигнатуры совсем другие.

В этот момент из туннеля донесся пронзительный вибрирующий вопль, от которого у всех четверых сжались сердца.

– Это где-то на нижних платформах! – крикнул Дойл, устремляясь к лестнице. Мари и Гудини побежали за ним, а следом поволок свое оборудование Лавкрафт.

– Говард, ты сумеешь точно определить направление? – спросил Гудини, сбегая вниз по ступенькам.

– Попробую, – пробормотал Лавкрафт, отстегивая на ходу «рукавицу».

Он остановился, уложил ее вместе с управляющим устройством в ранец и вытащил другой инструмент, по виду напоминающий взбивалку для яиц с пистолетной рукояткой. Нажал на курок. Вначале там что-то заискрило, а затем внутри той части, которой обычно взбивают яйца – она была деревянная, похожая на какой-то африканский амулет, – начали перекатываться шарики.

– Они близко.

Дойл на ходу нажал потайную кнопку на набалдашнике своей трости, и снизу выскочило длинное острое лезвие. Гудини уже был впереди всех.

– Подождите! – попросил Лавкрафт и начал поворачивать «взбивалку», следя за поведением шариков. В одном из направлений их движение существенно убыстрилось. – Сюда, – сказал он. – Вон на ту платформу.

– Эта штука их почувствовала? – поинтересовался Дойл. – Кто они?

– Демоны. – Лавкрафт поднял «взбивалку». – Это локатор демонов, изобретенный безумным арабом Абдуллой аль-Хазредом, автором «Некрономикона». Его нашли в Безымянном городе. Потом локатор попал к Дювалю, и он его усовершенствовал... вместе со мной.

– Демоны, – проворчал Гудини. – Ненавижу демонов.

Дойл кивнул Лавкрафту:

– Идите впереди. Будете показывать дорогу.

Лавкрафт стал спускаться на платформу нулевого уровня. Он сейчас был бледнее, чем обычно. От «взбивалки» шел пар. Рабочая часть вращалась, шарики внутри громко стучали. Иногда оттуда вырывался сноп искр. Лавкрафт держал инструмент в вытянутой руке, но вскоре эта хитрая штуковина так затряслась и затрещала, что он был вынужден ее опустить. «Взбивалка» затихла.

Лавкрафт повернулся к соратникам:

– Это здесь.

Эбигейл прошла по пешеходному коридору на самую нижнюю платформу, расположенную на глубине тридцати метров. Из туннеля тянуло ледяным холодом.

– Мэттью! – позвала она, и сразу, словно в ответ, откуда-то с довольно близкого расстояния раздался леденящий кровь вопль.

Эбигейл поежилась и, подойдя к краю платформы, позвала снова:

– Мэттью! Мэт...

Неожиданно чья-то рука хлопнула ее по спине. Эбигейл взвизгнула и развернулась. Перед ней стоял улыбающийся Мэттью.

– Ты с ума сошел! – крикнула она, чуть не плача. – Зачем ты так вопил?

– Ничего я не вопил, – ответил он. – Просто крикнул разок, чтобы ты знала, куда идти. Это, наверное, ветер.

Из пешеходного перехода на противоположной стороне платформы извергся очередной вопль. А следом мелькнула странная тень, похожая на птичью. Мэттью замер. Эбигейл ухватилась сзади за его пиджак.

– Уходим скорее, – прошептал он. – Сюда.

Эбигейл ринулась за ним в проход, но им загородили дорогу несколько фигур в коричневых мантиях. Они вопили в унисон, одновременно покачивая головами. Эбигейл успела рассмотреть ярко-красные глаза и похожие на палочки носы.

– Бежим! – воскликнул Мэттью.

Еще три существа появились на противоположной стороне платформы. С какими-то косами или алебардами. Они не вопили, а, дыша с присвистом, разглядывали их немигающими рубиновыми глазами.

Мэттью взял Эбигейл за плечи и серьезно произнес:

– Прыгай.

– Кто они? – спросила Эбигейл дрожащим голосом.

– Не знаю, – ответил Мэттью. – Но думаю, это они убили Марту. Попробуем скрыться от них в туннеле. – Он пытался говорить уверенно, но у него не получалось. – Прыгай.

Существа сзади завыли. Эбигейл заметила, что у них тоже есть эти серпы на древках.

– Давай! – рявкнул Мэттью и столкнул ее с платформы. Приземлилась она удачно. Крысы, пьющие воду из лужи неподалеку, бросились врассыпную. Мэттью уже был рядом.

– Давай, двигайся!

И начался кошмар. Ноги Эбигейл стали резиновыми, они не слушались. Она обернулась и увидела, что существа уже на путях и преследуют их. Мэттью не отпускал ее руку, тащил за собой.

– Мэттью, не надо!

Стену туннеля в одном месте начали ремонтировать. На лесах валялись гвозди и обрезки жердей. Мэттью выбрал один потолще и сказал Эбигейл:

– Беги вперед и не оглядывайся. А я попробую их остановить. – Он взмахнул импровизированной дубинкой.

По щекам Эбигейл струились слезы. Теперь она их не стеснялась.

– Пожалуйста, пойдем вместе!

Существа приближались.

– Иди! – зарычал он и ринулся на них с дубинкой.

А затем случилось ужасное. Существа совершенно синхронно вонзили в него свои серпы. Эбигейл отчаянно закричала. Мэттью извивался под ударами серповидных лезвий. Одно угодило ему в грудь, другое в нижнюю часть живота, третье... На мгновение их взгляды встретились.

– Я люблю тебя, – прошептал он, влажными от крови губами. – Уходи!

Эбигейл застыла, наблюдая, как свирепые монстры продолжают терзать Мэттью. Но когда один из них двинулся к ней, инстинкт самосохранения возобладал. Она вышла из ступора. Вначале попятилась, увидев, как монстр поднимает свое лезвие, с которого капает кровь Мэттью, а потом помчалась вперед.

Бежать по шпалам было нелегко, особенно в тяжелом мужском пальто, однако ей все же удалось от них оторваться. Но только на короткое время. Эти существа были очень проворные. Вскоре трое уже поравнялись с ней, а еще двое загородили путь. Шорох мантий был и справа, и слева. Существа бормотали что-то невнятное и распространяли вокруг себя жуткое трупное зловоние.

Продолжая всхлипывать, Эбигейл остановилась. Существа ее немедленно окружили. Она заметила, что руки у них непропорционально длинные. Они стояли молча, царапая лезвиями землю. Одно сделало движение в ее сторону, и Эбигейл неожиданно для себя лягнула его. Существо издало серию высоких вибрирующих воплей, отдаленно напоминающих смех. Они с ней играли. Расступались, открыв дорогу, а когда она делала рывок, мгновенно смыкали круг. Но вот игра закончилась. Они вскинули серпы. Завыли. Рядом что-то взорвалось. Ослепительный сноп огня и дыма отбросил их назад. Уши Эбигейл заложило. Она почувствовала, как сзади ее обняли крепкие руки, и решила, что, наверное, Господь над ней сжалился и даровал такую легкую смерть.

Когда один из демонов занес над Эбигейл серп, Дойл рассек его своим обоюдоострым кинжалом пополам. Лавкрафт продолжал забрасывать их факелами, вынуждая отступить.

– Это ненадолго, – предупредил он.

Гудини вытащил Эбигейл на платформу. Погладил рукой щеку.

– Не бойся. Теперь тебе ничего не угрожает.

Вдруг жрица вуду странно улыбнулась и шагнула навстречу демонам.

– Мари! – крикнул Дойл. – Куда ты?

Ее глаза сияли. Защелкав зубами, жрица стала издавать пронзительные крики. В кулаках у нее были зажаты кости какого-то животного.

Демоны изготовились для атаки, но Мари продолжала двигаться. Лавкрафт схватил руку Дойла.

– Чего это она?

– Кажется, я понял, – ответил Дойл. – Посмотрите на стены.

Из стен туннеля извергался водопад, состоящий из крыс. Извиваясь, они выползали из трещин и падали со сводчатого потолка. Их гладкая черная шерсть поблескивала при свете факелов. Полчища крыс вылезали из нор под путями. Туннель наполнился визгом. Вскоре крысы образовали непроницаемый барьер между Арканумом и ордой демонов.

А затем Дойл увидел, как демоны, продолжая вопить, удаляются, унося на мантиях десятки вцепившихся крысиных тел.

ГЛАВА 29

Дождь наконец стих, и в городе сразу запахло свежестью. Здания заблестели, небо стало голубым.

Гудини позвонил домой, чтобы за ними прислали машину, и попросил своего помощника Франца Куколя сделать анонимный звонок в полицейское управление Четвертого района, сообщить, где находится тело Мэттью. Теперь спасенную девушку – она назвалась Эбигейл – везли в нью-йоркское общество спасения опекунам, Джо и Джудит, которые помогут ей оправиться от шока.

Настроение у всех было подавленное. Ехали молча. Прошедшей ночью удалось кое-что прояснить, но одновременно подтвердились самые худшие опасения. Гудини сидел, прижимая Эбигейл к себе. Она прикрыла глаза. Не бодрствовала и не спала. Дойл откинулся на спинку сиденья, обдумывая очередные ходы. Если не удастся обезвредить того, кто манипулирует демонами, последствия окажутся ужасающими. Совершенно измотанная, Мари крепко спала.

Дойл заметил, что Лавкрафт посматривает на Эбигейл, но теперь его глаза не блестели, как у исследователя-ученого. Нет, он просто смотрел. Неужели этот отшельник впервые залюбовался женской красотой?

Неожиданно Эбигейл пристально взглянула на Лавкрафта. Он смутился и опустил голову. Вскоре Эбигейл снова погрузилась в полубессознательное состояние, но больше демонолог на нее глаз не поднимал.

В половине восьмого утра на Орчард-стрит уже шла оживленная торговля. На тротуарах теснились лотки с салатом-латуком, морковью, картофелем и яблоками, курами и яйцами, бочонки со свежевыжатым сидром. На балконах и пожарных лестницах колыхалось выстиранное белье.

Пешеходы уступали дорогу неохотно, и Куколю постоянно приходилось сигналить. Через пару кварталов образовалась пробка. Издалека доносился звон колоколов пожарных повозок. Куколь высунул голову в окно. Над крышами поднимался конусообразный столб дыма.

– Что там, Франц? – спросил Гудини с заднего сиденья.

– Пожар.

Сначала никого это происшествие не заинтересовало. Неудивительно после такой ночи. Движение возобновилось, и они выехали на Бауэри-стрит, где их обогнали несколько пожарных повозок. В воздухе стоял непрестанный звон колоколов.

– Франц, останови машину, – велел Гудини.

Куколь затормозил, и Гудини выпрыгнул на тротуар. Открывая дверцу, Дойл посмотрел на Лавкрафта.

– Присматривайте за ней, Говард.

Лавкрафт кивнул.

Гудини и Дойл быстро двинулись по переулку в ту сторону, где в небо вздымалось густое облако черного дыма. Миновали детскую площадку и оказались на Дойерс-стрит, там собралась толпа. Они начали пробираться между запрудившими улицу пожарными повозками, зеваками и полицейскими.

Горел бывший «Китайский театр», в котором сейчас размещалось нью-йоркское общество спасения. Из окон вырывалось рычащее, яростное пламя, золотистое, оранжевое, желтое, красное.

– Невероятно! – воскликнул Дойл.

Полицейские оттесняли зевак от тротуара, где пожарные выкладывали обугленные тела с лицами, на которых застыла маска ужаса. Иногда рев пламени перекрывали доносящиеся из здания душераздирающие крики. Бороться с пожаром было бесполезно. Крыша могла рухнуть с минуты на минуту. Дойл потянул за рукав Гудини:

– Пойдемте, Гарри.

Гудини кивнул. Внезапно Дойл заметил в толпе знакомое лицо. С расстояния двадцати метров прямо на него, прищурившись, смотрел детектив Маллин. Щеки у него были запачканы сажей.

– Стоять! – крикнул детектив, вытаскивая пистолет.

Дойл и Гудини ринулись через толпу. Маллин бросился за ними, расталкивая локтями зевак и пожарных. Выбежав на Дойерс-стрит, Гудини махнул Куколю:

– Заводи машину.

Маллину удалось прорваться сквозь толпу в тот момент, когда «додж-седан» уже набрал скорость.

Дверь открыла Джули Карчер, экономка семьи Гудини. Первым вошел Дойл с Эбигейл на руках. За ним остальные члены Арканума. Бесс проводила их в небольшую уютную гостиную на первом этаже их гарлемского особняка.

– Ты цел? – спросила она Гудини.

Он поцеловал ее в лоб.

– У девочки нервное потрясение. Некоторое время она побудет с нами.

– У меня уже готов обед, – доложила Джули. – Поедите, попьете чаю...

– И принеси им еще теплые одеяла, – добавила Бесс. – С третьего этажа.

– Сейчас.

Бесс снова обратилась к мужу:

– Во что ты впутался на сей раз?

– Так, ерунда, – ответил Гудини. – Нам с Дойлом нужно кое-что уладить.

– Это опасно?

– Конечно, нет.

– Ну и лгун. – Бесс грустно улыбнулась.

Гудини вздохнул:

– Проблема очень серьезная.

– И что...

Он покачал головой.

– Любимая, сейчас я тебе ничего рассказать не могу, не обижайся.

К ним подошел Дойл:

– Что будем делать?

– Поедим – и спать, – произнес Гудини.

– Боюсь, ситуация сложнее, чем мы предполагали, – сказал Дойл. – Я знаю, вы не доверяете теории Лавкрафта...

– Артур, я откровенен много больше, чем вам кажется. – Гудини достал из кармана часы. – Итак, сейчас сон, не менее восьми часов. А потом куда, детектив?

– В морг, – заявил Дойл.

ГЛАВА 30

Рей Бозман потянул за ручку холодильной камеры.

Скользнул безразличным взглядом по опухшим ступням с фиолетовым оттенком, взял стоящую между ними заиндевелую бутылку молока и налил немного себе в кофе. Вернул бутылку на место. Посмотрел задумчиво на ступни, глотнул кофе и захлопнул дверцу.

На столе высилась кипа бумаг – бланки формуляров, которые нужно заполнить, – так что ночью придется потрудиться. Все жертвы пожара на Чатем-сквер в морг больницы Святого Иоанна не поместились, часть пришлось отправить в больницу Святого Луки. Рею предстояло обработать двадцать пять обгоревших трупов плюс очередную жертву серийного убийцы из туннеля сабвея на станции «Сити-Холл».

Он зевнул и выхватил из кипы первый бланк. Из-за его спины возникла женская рука и зажала ему нос и рот платком. Три секунды Рей трепыхался, затем медленно соскользнул со стула на пол.

Мари сунула смоченный хлороформом платок в карман рубашки Рея, сняла с его пояса связку ключей и направилась к черному ходу морга впустить остальных членов Арканума.

Госпиталь Святого Иоанна в Нижнем Ист-Сайде обслуживал самых бедных жителей Манхэттена. Естественно, он был переполнен, а охрана практически отсутствовала. Работать Аркануму сейчас помешать никто не мог.

Дойл осмотрел помещение. Столы в центре, к счастью, в данный момент стояли пустые. Рядом ведра, стойка с инструментами. Слева шкафы с химикалиями, две раковины. Справа большой холодильник на сорок камер. На каждой дверце табличка.

– Представляете, насколько они обгорели, – произнес Лавкрафт, наморщив нос. – Даже здесь пахнет.

– Не отвлекайтесь, – попросил Дойл, вглядываясь в таблички. – Нам нужно побыстрее найти парня.

– Он здесь, – сказала Мари.

– Прекрасно. Отойдите. Зрелище будет не очень приятным. – Он сильно потянул за ручку. Стальная платформа покатилась и с негромким звоном остановилась.

– Боже! – воскликнул Гудини.

Мари напряглась, а Лавкрафт подался вперед, желая лучше разглядеть то, что осталось от Мэттью.

– Что с его лицом?

– Крысы, – ответил Дойл. Опыт полевого доктора, приобретенный на англо-бурской войне, оказался весьма полезен.

– А... – протянул Лавкрафт.

– Давайте переложим его на стол, – предложил Дойл, снимая пиджак.

Через несколько минут он раскрыл свой саквояж и начал внимательно изучать растерзанное тело Мэттью. На голове у несчастного парня остались лишь вьющиеся белокурые волосы, практически нетронутые. Остальное съели крысы. Спереди белели кости черепа. От шеи остались одни сухожилия. Грудь, как ни странно, большей частью оказалась цела. Зато живот был весь исполосован. Кишки вылезли наружу, и те, что не успели сожрать крысы, дубина-медик, отправлявший тело в морг, запихнул обратно. На правом бедре виднелась широкая сквозная рана.

Дойл достал из саквояжа лупу.

– Есть что-нибудь? – спросил Лавкрафт.

Дойл со вздохом выпрямился.

– Пока ничего интересного. Давайте перевернем его.

Гудини неохотно взялся за холодные, изъеденные крысами ноги Мэттью.

– Раз, два, три...

– Mon Dieu![22] – воскликнула Мари.

– Что же это такое? – прошептал Дойл.

Над спиной парня потрудились, несомненно, уже не крысы, а демоны. Сняли кожу и проделали какие-то непонятные операции.

– В районе верхних ребер препарирована гладкая мускулатура, в частности латиссимус дорси[23] и трапециус[24], – медленно произнес Дойл, трогая скальпелем повреждения. – Позвоночник отсутствует с пятого поясничного до седьмого шейного позвонка. А это что? – Его внимание привлекли два утолщения на мышце, параллельной лопаткам. – Довольно любопытное образование.

Гудини подошел ближе.

– Что это такое?

Дойл отложил лупу.

– Гипертрофированное утолщение большой и малой круглой мышц. Посмотрите сюда, на полостную плотность мышцы. Какая-то странная...

– ...деформация, – закончил Лавкрафт.

– Но как такое возможно? – удивился Гудини.

Дойл пожал плечами:

– Поскольку позвоночника нет, определить нельзя. Предполагаю, это компенсация какого-то искривления...

– Артур, здесь логика не поможет! – прервал его Лавкрафт.

– Объясни, что ты имеешь в виду, – потребовал Гудини.

Дойл рассердился.

– Я врач и неплохо знаю анатомию. Утолщения свидетельствуют о том... – он на несколько секунд задумался, – как будто... к этим местам были прикреплены...

– Крылья, – подсказал Лавкрафт.

– Да, Говард, крылья. Вы хотите, чтобы я произнес это слово. Пожалуйста. Да. Мускулатура плечевого отдела устроена у него так, словно он умел летать. – Дойл вытер со лба пот.

– Так вы... – Гудини покосился на растерзанное тело. – Так вы считаете... – он нервно усмехнулся, – что у этого парня были крылья?

– Он не парень, а мифическое существо. Похож на нас, но не человек. – Глаза Лавкрафта вспыхнули. Он повернулся к членам Арканума. – Соберитесь с силами. Поскольку воспринять это открытие нашему сознанию очень трудно.

– У них были крылья, – пробормотал Дойл. Он вспомнил разговор с архиепископом Хейзом и сжал руку Лавкрафта. – Понимаете, перерезана нить, связывающая телесное и духовное. Бог забрал у него крылья...

Лавкрафт уловил мысль.

– А дьявол теперь желает вернуть их. Поэтому демоны вырезали у Мэттью позвоночник.

Неожиданно Дойл рванулся к холодильнику и начал открывать камеры. Комнату наполнил смрад горелой плоти.

– Что вы делаете? – крикнул Гудини.

– Как же это я до сих пор не догадался? – шептал Дойл. – Надо проверить... всех.

Мари, Лавкрафт и Гудини принялись переворачивать тела. Дойл рассматривал спины. Оказалось, что двенадцать человек сгорели, уже будучи мертвыми. И у каждого вырезан позвоночник.

– Вот и она! – сказал Дойл. – Джудит.

– А как вы узнали, что это именно Джудит? – поинтересовался Лавкрафт, вглядываясь в совершенно обгоревший труп.

– Брошь, – пояснил Дойл и указал на горло, где запеклась фарфоровая брошь в виде бабочки. – Теперь давайте посмотрим. – Он перевернул тело, и все увидели, что на месте позвоночника зияет дыра.

– У ее мужа Джо, наверное, тоже, – заметил Лавкрафт.

– Разумеется, – кивнул Дойл. – И держу пари, что у некоторых трупов, которые отправили в морг больницы Центрального округа, тоже удалены позвоночники.

– Значит, мы нашли «заблудшее племя» из «Книги Еноха»? – воскликнул Лавкрафт, не веря самому себе.

– Какое злодейство, – усмехнулся Дойл и закрыл глаза.

ГЛАВА 31

Лавкрафт сделал очередную запись в своем дневнике-журнале и вздохнул. Надо бы отдохнуть, но времени оставалось мало. Если это конец света, то дорога каждая минута. Дух силен, а вот тело может не выдержать. Оно у него слабое, хлипкое. Сердце в груди едва трепыхалось. Руки подрагивали, в желудке горело.

Из морга члены Арканума вернулись несколько часов назад. Нужно было рассказать Эбигейл об ужасной судьбе, постигшей нью-йоркское общество спасения, поэтому поездку в «Гнездо совы» решили отложить. Говорили по очереди Дойл и Гудини. Лавкрафт стоял в коридоре и слушал. Он боялся, что с Эбигейл случится истерика, но она восприняла новость с непонятным равнодушием. Произнесла лишь единственную фразу, довольно странную:

– Теперь мне будет спокойнее.

Потом Лавкрафт слышал, как на кухне Гудини и Дойл долго обсуждали, как поступить с девушкой. Взвешивали «за» и «против», следует ли впутывать ее в авантюру, которая может оказаться опасной. Но куда ее девать, если не в «Гнездо совы»?

Лавкрафт откинулся на спинку кресла, потянулся. Окинул взглядом обои. В этой комнате, очевидно, останавливались малолетние родственники Гудини. Всюду – на одеялах, коврах, стенах, – под присмотром строгих инспекторов манежа кувыркались акробаты, ездили на одноколесных велосипедах обезьяны, танцевали слоны. Лавкрафта это смущало.

Из коридора донеслись голоса Гудини и Джули Карчер.

– ...я хочу, чтобы вы знали, сэр. Она ворует столовое серебро.

– И куда прячет? – спросил Гудини.

– В карманы пальто. Оно там у нее позвякивает при ходьбе.

– Бедная сиротка. Ну и пусть берет себе на здоровье.

– Конечно, сэр. Я просто хотела, чтобы вы знали.

– Спасибо, Джули.

Собираясь продолжить работу, Лавкрафт случайно толкнул локтем чернильницу. На столе образовалась черная лужа.

– Вот незадача!

В комнате тряпки не оказалось, и он вышел в холл второго этажа, а оттуда направился в ванную комнату. Она была невероятных размеров. Гораздо больше его прежней квартиры. Такой ванной комнаты Лавкрафт еще не видел. С большим диваном и набором кресел, огромным встроенным чуланом. А сама ванна с ножками в виде когтистых лап какого-то хищника вполне могла вместить троих. Он шагнул в чулан, поискал выключатель и натолкнулся на полку, откуда на него обрушилась лавина полотенец, простыней и прочего белья. С грехом пополам выбравшись из-под всего этого, Лавкрафт услышал, что в ванну льется вода. Кто-то открыл краны. Дверь чулана притворена. Оставалась лишь щель, достаточно широкая, чтобы пропускать свет. Лавкрафт отполз в заднюю часть, не зная что делать.

– Одежду положи на этот стул, – произнесла Джули Карчер. По голосу чувствовалось, что она нервничает. – Я ее потом возьму и постираю. Смотри, вот на вешалке твое полотенце и халат, а на столике рядом с ванной кружка горячего молока.

вернуться

22

Боже мой! (фр.)

вернуться

23

Широкая плоская мышца, идущая от позвоночного столба до плечевой кости.

вернуться

24

Трапециевидная мышца.

Лавкрафт затаился.

– Еще что-нибудь тебе нужно, дорогая? – спросила Джули и, не дождавшись ответа, добавила: – Ладно, если что понадобится, крикни, и я прибегу. Хорошо? Попробуй воду. Не слишком горячая?

Дверь ванной комнаты со скрипом закрылась. Лавкрафт понял, что все, бежать поздно. Он собрался с силами и подполз к щели.

Из ванны поднимался пар. Цилиндр Эбигейл валялся на полу. Она сама сидела на краю ванны в своем грязном пальто, уставившись в одну точку. Одной рукой ворошила спутанные локоны, а другую полоскала в воде. Встала, немного вяло, сонно поднесла руку ко лбу и, вроде как споткнувшись, упала на четвереньки.

Лавкрафт хотел ей помочь, но увидел, что она плачет. Эбигейл повалилась на пол и разразилась беззвучными рыданиями. Слезы стекали по щекам, носу, губам и капали на пол. Прошло много времени, прежде чем она нехотя приняла сидячее положение, а затем встала. Заперла дверь, поставила под ручку стул. Наконец сбросила пальто на пол. Свисающий ниже колен свитер прикрывал потрепанные мужские брюки, из-под которых выглядывали обшарпанные темно-красные ботинки. Эбигейл утерла слезы и стала стягивать свитер.

Шея Лавкрафта покрылась потом. Он был уверен, что Эбигейл слышит, как стучит его сердце, и пытался дышать как можно реже. Под свитером у нее оказалась грязная белая рубашка к мужскому вечернему костюму, без воротничка и манжет, а также нижняя часть мужского белья. Эбигейл расшнуровала ботинки и сбросила их, оставшись в старых зеленых дырявых носках.

У Лавкрафта перехватило дыхание. Эбигейл сбросила рубашку, спустила кальсоны до лодыжек и переступила через них. Теперь на ней оставалась лишь комбинация, доходящая примерно до середины икры, под которой угадывался какой-то странный корсет. Она села в ванну, закрыла краны и только сейчас стащила комбинацию.

Эбигейл была почти голая. Корсет начинался пониже груди и заканчивался на талии. Лавкрафт прикусил губу. Первый раз в жизни он созерцал обнаженную женщину. В висках застучало, в паху заболело, и вообще он чувствовал, что еще минута, и он умрет. Неожиданно в руке Эбигейл блеснули ножницы. Лавкрафт в ужасе подумал, что она намеревается лишить себя жизни, но она принялась распарывать ими корсет, который оказался плотно наложенной широкой повязкой.

Лавкрафт в смятении отполз от щели. Стройную фигуру Эбигейл окутывал пар, поэтому он не видел, а скорее угадывал, как она опустилась на колени и окатывает водой свою упругую белую грудь. Лавкрафт насторожился, когда девушка наклонилась. Его смутил какой-то странный звук, словно встряхивали мокрый холст. Эбигейл вытянула руки, и позади нее раскрылись два темных силуэта. Лавкрафт громко охнул.

Заплескалась вода, а через мгновение дверь чулана распахнулась. Спрятаться под упавшим бельем Лавкрафт не успел.

Гудини собирался лечь в постель, но услышав крик, накинул халат и выбежал в коридор. Следом за ним Бесс. Дойл уже находился там. Было видно, что он тоже готовился ко сну.

– Где она? – спросил Гудини.

– На втором этаже, – ответила Бесс. – С Джули.

Они спустились на третий этаж, где их ждали Мари и Джули, обе в халатах.

– Я приготовила для нее ванну. Не могу вообразить, что там... – Джули замолчала.

Где-то внизу с треском захлопнулась дверь. Гудини и Дойл достигли площадки второго этажа одновременно. Рядом с ванной у стены стоял Лавкрафт, бледный как полотно.

– Что случилось? – рявкнул Гудини.

– Она побежала туда.

– Почему на вас мокрая рубашка, Говард? – поинтересовался Дойл. – И очки запотели. Что вы делали в ванной комнате?

– Неужели подсматривал? – возмутился Гудини.

– Ничего подобного, – пробормотал Лавкрафт.

– Эта лестница ведет на кухню. Но там дверь заперта.

– Эбигейл! – Дойл вгляделся в черноту винтового лестничного колодца.

Тишина. Затем внизу кто-то завозился. Затрещали доски.

– Эбигейл, что случилось? – мягко промолвил Гудини. Не получив ответа, он начал спускаться. За ним Дойл и Мари со свечой в руке.

Эбигейл отчаянно пыталась открыть дверь. Увидев Гудини, она вжалась в угол.

– Не приближайтесь ко мне!

Голос был высокий, испуганный. Дыхание частое, как у загнанного животного.

– Моя дорогая девочка, что случилось? – повторил Гудини.

Эбигейл стала громко всхлипывать. Гудини подошел ближе. Он видел только ее контуры. Она сидела на полу, свернувшись калачиком.

– Дорогая, все в порядке...

– Отойдите от меня! – крикнула она. – Отойдите.

У Гудини тревожно сжалось сердце. В полумраке ничего нельзя было разглядеть, но с Эбигейл что-то не так. Он это чувствовал. По интонации, по тому, как вздымалась ее грудь, как она шумно дышала. Гудини медленно приближался. Эбигейл громко всхлипывала. Теперь уже было видно, что она во что-то завернута. Толстое и мягкое.

– Мари, дай мне свечу, – попросил Дойл.

Он отстранил Гудини и склонился над девушкой. Поставил свечу на пол и выпрямился.

– Друзья мои, приготовьтесь.

При свете свечи залитое слезами лицо Эбигейл обрамляли два огромных шелковистых белых крыла. Подергиваясь, они почти полностью закутывали обнаженную девушку, как большое пуховое одеяло. Ее мокрые глаза молили о понимании и прощении. Воцарилась долгая пауза.

Здесь, на нижнем этаже особняка Гудини, в Нью-Йорке, впервые был сломан барьер, отделяющий людей от божественной сущности.

ГЛАВА 32

Ночь сменило ясное, свежее утро. Небо было голубым, без единого облачка, что в октябре на Манхэттене большая редкость. Во время завтрака выяснилось, что пропал Лавкрафт. Мари и Дойл обыскали весь особняк и близлежащие улицы. Его нигде не было. Ушел ли он совсем или скрылся на время, одолеваемый стыдом и смущением? Лавкрафт ведь непредсказуем. Впрочем, сейчас Дойла волновало совсем другое.

Большую часть ночи Эбигейл провела на лестнице. Дрожала от холода, но уходить отказывалась. Джули и Бесс пытались соблазнить ее свежеиспеченным хлебом, куриным бульоном, горячим чаем со сливочной помадкой. Напрасно. Очевидно, путь к сердцу Эбигейл лежал не через желудок. Наконец за дело взялась Мари и преуспела. Жрица вуду села на ступеньку с чашкой травяного чая и принялась рассказывать Эбигейл о своем детстве. Желаемый эффект возымела следующая история.

Вода в озере холодная, но Мари ныряет без колебаний. Мягкий всплеск, небольшая рябь на поверхности. Она плывет, вглядываясь в зеленую тьму. Ей тринадцать лет. Руки, ноги, ну и все остальное, уже не детские, но еще не как у девушки. Она переворачивается на спину, лицом к солнцу, закрывает глаза. Здесь ей ничто не угрожает. Это уурдья ее матери. А королеву вуду Нового Орлеана боятся даже змеи.

Юная Мари хватается за склонившуюся над водой ветку виргинского дуба и подтягивается. Залезает на дерево, подставляет солнцу свое молодое тело. Кругом тишина. Молчат птицы. Молчит все живое. Мари открывает глаза и видит серебристую лису, которая наблюдает за ней. Каким-то образом она знает, что это самец, лис.

Пора возвращаться домой. Она подходит к лису.

– Пойдем со мной.

Лис трется мордой о ее ноги. Наверное, так и нужно, думает Мари. У ее матери уже живут мудрая черепаха, три пестрых кошки и ворона с покалеченным крылом. А у нее будет свой лис. Скоро она достигнет возраста, когда можно рожать детей, и начнет помогать матери.

Мари приходит домой с лисом, наброшенным на плечи, как меховой воротник, но мать не обращает на это никакого внимания.

– Разделай курицу на ужин, – велит она.

Мари немножко обижена.

Серебристый лис ждет у курятника, навострив уши. Мари выходит с рыжеватой курицей. Снимает с гвоздя огромный нож, кладет курицу на колоду, прижимает коленом и точным ударом отрубает голову. Лис внимательно наблюдает, подергивая носом.

– Кто это у тебя, девочка? – спрашивает дядя Тото, моргая заспанным глазом. – Какая милая лисичка.

– Ты никогда не видел лисиц? – произносит Мари, ощипывая курицу.

В последнее время одноглазый Тото смотрит на нее как-то странно, и она избегает встречаться с ним взглядом.

Лис улегся между ногами Мари. Положил голову на лапы. Сияющие зеленые глаза наблюдают за Тото.

– Это самая красивая, какую я только видел, – говорит Тото.

Наступает ночь. Королева вуду не позволяет дочери спать с серебристым лисом.

– Если захочет, вернется утром, – заявляет она.

Мари безутешна. Плачет в подушку. Переживает разлуку с лисом.

Лис долго сидит на веранде. Ждет. Надеется, что впустят. Но королева вуду закрывает перед его мордой дверь. Он поворачивается, бредет по веранде, спускается по ступенькам на лужайку. Освещенный лунным светом проходит по лесной тропинке две мили к хижине, внутри которой мерцает тусклый свет. Скребется в дверь.

Дядя Тото открывает.

– Это ты?

Серебристый лис поднимает на него свои сияющие зеленые глаза.

Тото улыбается.

– Ну, давай входи.

Мари поднимает голову с подушки и прислушивается. В комнате пахнет мятой. Теплый ветерок колышет шторы. Она переворачивается на бок и сбрасывает одеяло. Жарко. В нос ударяет перегар виски.

Мари вскрикивает, но рот зажимает чья-то ладонь. Она видит Тото. Он склоняется над ней, буравя единственным глазом. Он у него сейчас красный.

– Очень-очень красивый лис, – хрипит он, хватая ее за брыкающиеся ноги.

Мари царапается, отталкивает Тото, но он придавливает ее своим весом. Потом начинает возиться со штанами. Расстегивает. Мари зажмуривается, отворачивается. Перегар настолько сильный, что невозможно дышать.

Неожиданно дядя Тото вскрикивает и скатывается с Мари на пол. Она открывает глаза и видит, что он весь объят пламенем. В дверях стоит королева вуду, держит за шею серебристого лиса, который воет на десяток голосов. Какой-то голос что-то бормочет на незнакомом языке, какой-то визжит, какой-то плачет. Эта какофония запомнилась Мари на всю жизнь.

Дядя Тото выпрыгивает из окна и бежит в ночь, продолжая гореть. Королева вуду зажимает морду лиса в кулак и шипит ему в ухо:

– Ты воюй со мной, дьявол. А дочь оставь в покое.

Она быстро распарывает лису горло ножом. Он жутко воет, вырывается из ее рук, несется по коридору вон из дома. Мари Лаво, всхлипывая, бросается в объятия матери.

Мари обеими руками развернула одеяло.

– Вот видишь, дитя, мы не всегда ведаем, что для нас хорошо, а что плохо. Порой нужно превозмочь себя и довериться старшим.

После очень длинной паузы из угла донесся слабый голосок:

– И ты больше никогда не видела серебристого лиса?

– Не лис это был, Эбигейл, а сам дьявол. Его главная задача – развращать, растлевать. Понимаешь? Он получает от этого удовольствие.

Едва слышно скрипнул пол. Поблескивая фарфоровой кожей, из темноты вышла Эбигейл. Крылья плотно прижаты к спине. Она сделала еще пару шагов и, едва сдерживая слезы, бросилась в объятия Мари.

– Ну-ну, полно, милое чудо, – забормотала жрица вуду, кутая ее в одеяло. – Успокойся. Все будет хорошо.

После обеда все собрались в гостиной. В кресле с высокой спинкой расположился Дойл. Рядом Гудини. Напротив на диванчике – Эбигейл в плюшевом халате Бесс. Ее одежда пока не высохла. В руке чашка с чаем. На колене покоилась ладонь Мари.

– Можешь называть нас исследователями необычайного и исключительного, – начал Дойл. – Мы называем себя Арканум. Вернее, так назвал нашу группу великий мистик, которого мы знали под именем Константина Дюваля. Он собрал нас четверых вместе и, очевидно, не зря. Как сказал Гамлет: «И в небе и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости, Горацио...» И ты, Эбигейл, живое тому доказательство. Дюваль лучше, чем кто другой, знал, что делами подобного рода должно заниматься тайное общество, члены которого обладают разнообразными талантами, дополняющими друг друга. Общество, которое никогда не позволит, чтобы какая-нибудь важная тайна попала в плохие руки. Короче, Эбигейл, теперь о тебе будем заботиться мы.

– Вы ошибаетесь, почтенный, – спокойно произнесла Эбигейл. – Я не особенная. Я просто уродка. Родилась такой. Как некоторые младенцы родятся без рук или с двумя головами. Вот почему родители от меня отказались.

– Это тебе внушила Джудит?

– Ей не надо было мне ничего внушать. В любом случае это не имеет значения, ведь я прекрасно могу позаботиться о себе сама.

– Ты долго жила с Джудит?

– По-моему, всегда.

Дойл помолчал.

– Сколько тебе лет?

Эбигейл пожала плечами.

– Давно ты в Нью-Йорке?

– Не очень.

– А где жила до этого?

– В Будапеште.

– А раньше?

– В Нанкине.

– Какой город понравился тебе больше всего? – спросил Гудини.

– Никакой, – усмехнулась Эбигейл. – Разве что пещеры буддистов в Мандалае.

* * *

Когда Эбигейл ушла спать, Дойл, Гудини и Мари обменялись мнениями.

– Эта сиротка только вышла из подросткового возраста, а сколько уже попутешествовала по миру, – заметил Гудини.

– Да, – кивнул Дойл. – Не многие могут порекомендовать висячие сады Семирамиды в Вавилоне в качестве приятного места для проведения пикника.

– Она считает себя человеком, – сказала Мари.

– Видимо, именно так, – согласился Дойл. – Наша Эбигейл заблудилась в океане времени.

– Может, Джудит не хотела, чтобы она знала, – предположила Мари. – Не хотела, чтобы девочка чувствовала себя другой.

– В любом случае нам предстоит разрешить уникальную дилемму. С одной стороны, она уже пережила достаточно, и не следует взваливать на нее еще ношу. Но с другой стороны, если она не осознает ту роль, какую играет во всем этом, у нее не будет причины оставаться под нашим наблюдением.

– Девочка чудом осталась жива, – сказал Гудини. – Неизвестно, что будет завтра.

– Вы правы, – отозвался Дойл. – С нее нельзя спускать глаз. Кажется, пока она нам доверяет, особенно Мари, но в любой момент все может измениться.

Гудини встал.

– Черт возьми, мне очень любопытно, куда подевался Лавкрафт!

Студия Кроули в Гринвич-Виллидж. Это место Говард Лавкрафт знал очень хорошо. Дверь открыл хозяин в кимоно. Лицо и безволосая грудь влажные от пота.

– Вот это гость!

Лавкрафт посмотрел на него из-под полей мягкой шляпы.

– Если мне удастся достать книгу, вы ее получите. Взамен помогите нам остановить их.

Кроули сморщился, сдерживая улыбку.

– Бедный Говард. – Он открыл дверь шире и обнял демонолога за плечи, приглашая войти. – Неужели дела так плохи?

В студии одновременно воняло какой-то кислятиной и приятно пахло ванильным фимиамом. В точности как и внешность самого Кроули, которая была привлекательной и одновременно вызывала отвращение.

– Ты явился кстати. Я только закончил заниматься йогой и собираюсь пить чай.

Лавкрафт осмотрелся. На видном месте стояла фигура Бафомета – демона с головой быка, женским торсом и козлиными ногами. Эту скульптуру из черного мрамора изваял знаменитый Элифас Леви. Нештукатуреные кирпичные стены были увешаны акварелями самого Кроули. Фантастические миры, навеянные галлюцинациями, и причудливые автопортреты.

Кроули свернул коврик и поставил в угол, рядом с церемониальным блюдом для заклинаний. На безголовых манекенах красовались одеяния многочисленных обществ магов, в которых состоял Кроули, а под единственным окном располагался стол-алтарь из восточной Индии со снаряжением практикующего мага. Венец в виде змеи, волшебная палочка, меч, кубок, священное масло, а также личная «Книга заклинаний».

– Ты не умеешь скрывать свои чувства, мой мальчик, – с улыбкой промолвил Кроули, доставая с полки чашки. – Твоим друзьям повезло, на этой неделе я принимаю лишь вегетарианскую пищу.

– Довольно говорить загадками. Я пришел задать вам несколько вопросов. – Стула не было, и Лавкрафт стоял, сжимая в руке шляпу.

– Ну что ж, спрашивай, – снисходительно промолвил Кроули.

– Кто он? – Лавкрафт смотрел ему прямо в глаза. – Кто этот Дариан?

– Одаренный молодой человек, который пошел напролом.

– Откуда вы знаете? Он был вашим учеником?

– Не только моим, – ответил Кроули, заливая в заварной чайник кипяток, – но и Дюваля тоже.

– Дюваля? – в ужасе воскликнул Лавкрафт.

– Дариан был необыкновенно талантливым юношей. Его, пожалуй, можно было бы сравнить с тобой, когда ты еще не свернул на кривую дорожку.

Лавкрафт поморщился.

– Но на меня произвели впечатление не только его эрудиция и амбиции, – продолжил Кроули. – Он обладал также редкостным даром телепатии. А эта комбинация свидетельствует о появлении настоящего мага. Вначале он потрепыхался в руках Дюваля, а затем, естественно, пришел ко мне.

– И что?

– Мальчик подавал большие надежды. Первое время я был им доволен, а потом его выкрутасы мне надоели.

Кроули протянул Лавкрафту чашку.

– Я не понял.

– Конечно, не понял, – насмешливо произнес Кроули. – Наследственность. Полностью этого парня следует называть Дариан Уинтроп Демаркус.

– Сын стального магната Торнтона Демаркуса? – Лавкрафт понизил голос до шепота.

– Он тебе известен?

– По архивным документам, – с запинкой проговорил Лавкрафт. – Все предки Торнтона Демаркуса – сатанисты. Таких ужасных, наверное, не существовало в мире. Разумеется, сам он тоже. Я знал это еще до того, как был...

– ...приглашен в Арканум? – закончил Кроули.

– Да. Торнтон Демаркус был нашим самым опасным врагом.

Кроули усмехнулся.

– Я тебя понимаю. О присутствующих не говорят.

– На его совести убийства в Аркхэме.

– А изгнание нечистой силы в Бостоне? А вызов джинна? Не следует забывать и свиток Нъярлатотепа. – Кроули перечислил три провальных расследования Арканума.

– Его убил Дюваль?

Кроули пожал плечами.

– И тем не менее Дариан пошел к нему учиться?

– Он скрыл от него свое происхождение. Вот это меня больше всего в нем и восхищало. Такой молодой и сметливый. Втерся в доверие к старому псу и играл на его тщеславии, пока не выпытал все тайны.

– Но и вас он тоже обманул.

– Очевидно. – Кроули глотнул чаю. – Но все равно враг моего врага – мой друг.

Лавкрафт с шумом поставил чашку, расплескав чай, затем сорвал со стены церемониальный кинжал и выхватил из ножен.

– Я не намерен терпеть ваши издевательства!

Кроули весело расхохотался.

– Да. Сохранился еще огонь в парне. Сохранился.

– Это вы направили его по следу! Вы, один из самых выдающихся знатоков магии Еноха в мире. Откуда еще Дариан узнал бы, что она в зале реликвий?

– Ничто не могло бы принести мне большего удовлетворения, чем сознание, что я причастен к гибели Дюваля. Но этот парень перебежал мне дорогу. Поначалу все было предельно ясно. Он добывает у Дюваля «Книгу Еноха», а использую ее я, Алистер Кроули. Но Дариан решил действовать сам.

– И что им руководит? Месть?

– Ты не слушаешь меня, щенок? – Несмотря на кинжал в руке Лавкрафта, Кроули заставил его попятиться к стене силой своего взгляда. – Надо воевать интеллектом, а не этим, – он ткнул острым ногтем в грудь Лавкрафта, – бесполезным дерьмом. – Быстрым движением Кроули выхватил кинжал из руки Лавкрафта и приставил острие к его горлу. – Месть имела второстепенное значение. У парня непомерные амбиции. Он гораздо опаснее, чем его отец.

Лавкрафт стоял, парализованный взглядом Кроули. Маг горячо задышал ему в лицо.

– Он служит единственному хозяину – князю тьмы. И намерен вызвать конец света. Учти, у него есть теперь не только воля, но и средства. – Кроули оттолкнул Лавкрафта. Взял чашку, сделал несколько глотков. – Ты стал таким же тупым, как этот олух Дойл.

– Алистер, мне безразлично ваше мнение, – произнес Лавкрафт, потирая горло. – Я предлагаю простую сделку. Книга в обмен на Дариана.

– А почему тебе не терпится ее заключить? Он подобрался слишком близко? Некоторые мальчики и девочки уже тук-тук? Сколько их осталось, а? Расскажи дяде Алистеру, сколько осталось маленьких птичек?

– Катитесь к дьяволу, – проворчал Лавкрафт.

Кроули засмеялся.

– Вы все танцуете под его музыку и даже не осознаете этого. Он заманивает вас в свой капкан.

– Вы хотите сказать, что это приглашение на прием?

Кроули принялся подрезать ногти лезвием кинжала.

– Но ведь оно от мадам Роуз, – пробормотал Лавкрафт. – Вы же сами намекнули тогда об имени и о стражнике...

– У любезного Торнтона, кроме сына, были еще дети, – сказал Кроули.

– Она его сестра, – догадался Лавкрафт.

– Мадам Роуз зовут Эрика Демаркус. И Хэллоуин будут праздновать в фамильном имении Демаркусов. Так что вы отправитесь прямо в пасть льва. Там будет ждать вас он во главе своего войска.

– И как нам его остановить?

– Дать то, что он желает.

– Но это...

– Все, я ответил! – бросил Кроули. – А теперь уходи.

Лавкрафт направился к двери и обернулся:

– Но вы не потребовали никаких гарантий насчет книги?

– Ты дал мне слово джентльмена. Этого достаточно. И учти, я умею расправляться с теми, кто меня предает.

Лавкрафт открыл дверь, вышел в коридор и вдруг услышал сзади:

– Говард...

Кроули стоял в противоположном конце студии, смотрел в окно.

– Учти, в этой игре есть еще один участник.

Лавкрафт хотел вернуться и задать пару вопросов, но скрипнули петли, и дверь захлопнулась перед его носом.

ГЛАВА 33

– Где тебя черти носили? – воскликнул Гудини.

– Занимался в библиотеке, – буркнул Лавкрафт, подходя к камину, чтобы согреть руки.

– И что?

Он вздохнул.

– Закройте дверь.

Мари захлопнула застекленную створчатую дверь, отделяющую гостиную от коридора первого этажа.

– Говард, что случилось? – спросил Дойл.

– Какого черта ты подглядывал за Эбигейл? – добавил Гудини.

– Я не подглядывал.

– Но ты прятался в чулане?

– Нет. Я разлил чернила и пошел за тряпкой... Впрочем, думайте, что хотите. Ведь вам безразлично, что я скажу. Правда? – Он свирепо посмотрел на Дойла. – Правда?

– Но мы не...

– Я очень подходящий мальчик для битья. Конечно, в случае крайней нужды могу принести пользу. Но доверять мне нельзя.

– Что ты городишь, – проворчал Гудини.

– А где бы вы были без этого ни на что не годного Лавкрафта, хотел бы я знать? – Его глаза потемнели.

– Говард, ваш вклад в дело Арканума никогда не подвергался сомнению, – заверил Дойл.

Лавкрафт усмехнулся:

– Арканум... Для вас, Артур, возможно, это имеет значение, но не для меня. Мне важен был Дюваль, а теперь, когда его нет... не вижу причин оставаться с вами.

– Ну и убирайся куда хочешь! – взорвался Гудини. – Чем раньше, тем лучше.

– Погодите, не горячитесь, – попросил Дойл, пристально глядя на Лавкрафта. – Говард, нам всем не хватает Дюваля, но больше всего страдаете без него вы, я уверен.

Лавкрафт опустил голову.

– Константин поставил перед нами цель, – продолжил Дойл. – «Арканум» – это последнее, что он произнес перед смертью. Мы просто обязаны в память о нем отбросить обиды, разногласия и объединиться для последнего расследования. Без Говарда Филлипса Лавкрафта Арканум прекратит существование. Так считаю не только я, но и остальные.

– Это правда, Говард, – подала голос Мари.

Лавкрафт потер глаза и произнес:

– Дариан – это Дариан Уинтроп Демаркус, единственный сын Торнтона Демаркуса.

Гудини побледнел.

– Демаркус?

– Мадам Роуз – его сестра Эрика. Прием состоится в особняке Демаркусов. – Лавкрафт плюхнулся в кресло у камина. – Я слышал, что там, под домом, есть сложная система ходов, проложенная очень давно. Согласно легенде, в одном из таких ходов, где-то под кладбищем, сооружен храм, сатанинский храм, где Торнтон служил черную мессу.

– Значит, сын мстит за отца, – задумчиво проговорил Дойл.

– Уверен, его планы гораздо шире, – возразил Гудини. – Он хочет закончить то, что не удалось отцу. На прием нам идти нельзя.

– Нет, мы пойдем, – произнес Дойл. – И возьмем с собой Эбигейл.

Лавкрафт удивленно вскинул брови. Мари взяла Дойла за руку:

– Артур, приводить ее туда неразумно.

– Вот именно. Будем надеяться, что он на это не рассчитывает. Злодей пытается обмануть нас, а мы обманем его. Заставим сделать неверный шаг. Вытянем на белый свет, чтобы он начал кричать и бить ножками.

– А потом? – спросил Лавкрафт.

– А потом... – понизил голос Дойл, – мы отомстим за Дюваля, и род Демаркуса прекратится.

«Серебряный призрак» – так назывался «роллс-ройс» Гудини – катил по узкой дорожке, обсаженной высокими березами. Согнутые ветви нависали над машиной, как когти дракона. Фары освещали лишь небольшой участок впереди. Сидящий за рулем Лавкрафт в форме шофера, с приклеенными к верхней губе пушистыми усами поглядывал в зеркало заднего вида на примостившуюся рядом с Гудини Эбигейл в костюме Красной Шапочки.

– Следите за дорогой, Говард, – сказал Дойл.

Лавкрафт покосился на него. Дойл был в костюме Шерлока Холмса. Английский плащ, охотничья шляпа. Ансамбль завершала длинная изогнутая трубка.

В просвет между деревьями стало видно кладбище. Тысячи надгробий торчали, как сломанные зубы. Поле скорби простиралось до самого леса.

– Кладбище у ивовой рощи, – сказал Лавкрафт.

Все взоры устремились на кладбище в низине и на вершину холма, где стоял особняк Демаркуса в стиле эпохи Тюдоров. Окна первого этажа ярко светились.

– Можно я сниму эту шапку? – промолвила Эбигейл капризно. – Она кусается.

Дойл повернулся:

– Нельзя. Это костюм. А теперь ответь: кто ты?

– Ваша племянница из Калифорнии, – послушно отбарабанила Эбигейл.

– Очень хорошо. И что тебе нельзя делать сегодня ни при каких обстоятельствах?

– Отходить от вас.

– Правильно. Учти, это чрезвычайно важно. Наша цель – завлечь врагов, ввести их в заблуждение. Они стремятся заполучить тебя, Эбигейл. Ты поняла?

– Я не глухая.

– Эбигейл, не груби! – одернул ее Гудини.

– Ладно. – Она с отсутствующим видом уставилась в окно.

– Вся надежда на тебя, Говард, – сказал Гудини.

– Без книги сил у Дариана поубавится. Если она в доме, то я ее найду.

Дойл извлек из внутреннего кармана плаща часы.

– В десять тридцать встречаемся у главных ворот. При любом исходе.

– Хорошо. В десять тридцать, – кивнул Лавкрафт.

Гудини внимательно наблюдал за Эбигейл. Было ясно, что она боится, потому и хорохорится. Ей нужно помочь.

Он вытащил из нагрудного кармана розовый носовой платок и театрально высморкался, напугав всех в машине. Он скомкал его в кулаке и протянул Эбигейл.

– Подержи, пожалуйста.

– Зачем?

– Сейчас узнаешь. Разверни.

Эбигейл неохотно развернула розовый платок и, увидев внутри маленькую канарейку, радостно засмеялась. Все заулыбались. Канарейка защебетала и замахала крылышками.

– Она замерзла, – сказала Эбигейл.

– А ты согрей ее руками. – Гудини подмигнул Дойлу.

– Как мы ее назовем? – спросил тот.

Эбигейл пригладила большим пальцем крылышки канарейки и объявила:

– Изабелла.

– Браво!

Эбигейл хотела что-то сказать Гудини, но промолчала. Он погладил ее плечо.

– Не бойся, все будет в порядке.

Она улыбнулась и начала заниматься Изабеллой.

– Есть кое-что важное, джентльмены, что вам следует знать, – произнес Лавкрафт после некоторых размышлений. – Дариан – телепат.

– И что это значит? – проворчал Гудини.

– Следите за своими мыслями, – ответил Лавкрафт.

– «Он проник ко мне в сознание», – пробормотал Дойл и повернулся к Гудини: – Это последние слова Дюваля.

Гудини нахмурился.

– Спасибо, что предупредил, Говард.

Лавкрафт притормозил у кованых ворот с грозными горгульями[25] наверху. Машина поработала немного на холостом ходу, пока они осматривали участок.

– Главное – не терять бдительность, – предупредил Дойл.

«Серебряный призрак» выехал на подъездную дорожку. Ничего зловещего, что напоминало бы о вампирах, в этом трехсотлетнем особняке не было. Конечно, фасад портили пристройки, сделанные позднее, но не более. Вдоль гравийной дорожки выстроились лакеи в смокингах. Припаркованные дорогие автомобили свидетельствовали о том, что сегодня здесь собирается высшее общество.

Дверцу «роллс-ройса» открыл слуга в дьявольской маске. Дойл, Гудини и Эбигейл вышли на холодный вечерний воздух. Гудини протянул слуге монету.

– Мой человек сам поставит машину.

– Да, сэр, мистер Гудини. – Слуга поклонился, не скрывая восхищения этим человеком и его автомобилем.

Лавкрафт отвел «Серебряный призрак» в самый конец подъездной дорожки. Открыл багажник, откуда вылезла Мари. Облегченно вздохнув, она протянула ему кожаный ранец. Убедившись, что за ними никто не наблюдает, они побежали через лужайку к деревьям.

Дверь открыл лакей в костюме мушкетера, в завитом парике. Он посмотрел на Дойла, Гудини и Эбигейл глазами ящерицы и поклонился. Они сделали пару шагов и запутались в бутафорской паутине. Из гостиной доносились шум и смех, в дверном проеме мелькали гости в ярких нарядах. Струнный квартет исполнял известные мелодии.

– Джентльмены! – К ним бросилась мадам Роуз, сияя лучистыми глазами под маской черной бабочки. Великолепное черное платье открывало белые плечи, по которым рассыпались пышные, черные как смоль волосы. – Для меня большая честь приветствовать столь знаменитых гостей!

Дойл уловил в ее голосе странное напряжение.

– Вы так одеваетесь на каждый Хэллоуин? – спросила она.

Дойл улыбнулся.

– У нас в Англии этот праздник отмечать не принято, мадам Роуз. – Он похлопал себя по животу. – Жаль только, что в последнее время я все больше становлюсь похожим на доктора Ватсона.

Мадам Роуз громко рассмеялась и обратилась к Гудини:

– А почему вы не в костюме?

Гудини поднял руки. С запястий у него свисали наручники.

– Мадам Роуз, в этот вечер я решил одеться в костюм Великого Гудини.

– Мне бы следовало об этом догадаться!

Наконец она заметила Эбигейл, которая спряталась за Дойла, закрывая ладонями канарейку.

– А кто эта милашка?

– Дочка кузины моей жены, – объяснил Дойл. – Приехала погостить из Лос-Анджелеса. Ее зовут Эбигейл.

– Какой восхитительный ансамбль! Красная Шапочка... О у тебя даже есть корзиночка с гостинцами для бабушки. Я думаю, мы добавим туда сладостей, моя милая.

Поведение мадам Роуз было неестественным, принужденным. Бледность, блуждающий взгляд, наморщенный лоб. Ее явно что-то тревожило. Причем очень сильно.

– Спасибо, джентльмены, что почтили мой дом присутствием. Веселитесь. – Мадам Роуз помахала рукой и исчезла среди гостей.

Прибытие знаменитостей не осталось незамеченным. Гости появлялись в холле, поглядывая на Дойла и Гудини. Попросить автограф пока никто не осмеливался. Дойл схватил Эбигейл за руку, и они направились в обеденный зал, где столы ломились от еды. Кувшины с сидром, тыквенный пирог, вазы с фруктами, конфеты и пирожные из кондитерской Феррара в Бруклине. Подскочил официант в жуткой белой маске с бокалами мартини для мужчин и сидром для Эбигейл. Через пару минут возник Барнабас Тайсон в костюме Тедди Рузвельта.

– Рад, очень рад, вас видеть!

– А уж мы-то как рады, видеть вас, – сказал Гудини, пожимая потную ладонь знаменитого импресарио.

Рядом с Тайсоном стоял окружной прокурор Пол Кейлеб в простом коричневом одеянии, подпоясанном веревкой, в парике, имитирующем тонзуру, обрамленную прямыми черными волосами. Тайсон разинул рот на Эбигейл, но, выяснив, что она племянница Дойла, мгновенно потерял к ней интерес.

вернуться

25

Декоративная фигурка фантастического существа в готической архитектуре.

– Познакомьтесь: Пол Кейлеб, новый окружной прокурор. Монашеское одеяние в известной мере отражает образ жизни.

Игнорируя замечание Тайсона, Кейлеб протянул руку Гудини:

– Рад встрече, мистер Гудини. Я ваш большой поклонник.

Гудини широко улыбнулся.

– Позвольте представить моего дорогого друга сэра Артура Конан Дойла.

Кейлеб изобразил удивление.

– Неужели? Тот самый Конан Дойл?

– Не стоит преувеличивать мои заслуги, – произнес Дойл.

– Скажите, сэр Артур, ваш костюм... он означает, что персонаж и автор одно лицо?

– Совсем не обязательно, – ответил Дойл.

– Но разве создатель Шерлока Холмса не обладает такой же сверхъестественной дедукцией? – добавил Тайсон, сопроводив вопрос совершенно излишним похлопыванием Дойла по спине.

– Разумеется, нет. – Дойл слегка отступил.

– Не верьте ему! – воскликнул Гудини, делая большой глоток из бокала. – У него выдающиеся способности.

– Вздор. Гудини, не пейте больше.

– Продемонстрируйте им, Дойл, – весело сказал Гудини. – Не ломайтесь.

– Да, пожалуйста, – подхватил Кейлеб. – Это так интересно.

– Ну, я вижу, от вас нет спасения. – Дойл поискал взглядом цель и решил остановиться на Тайсоне.

– Вы недавно ели печеное яблоко.

– А как вы узнали?

Дойл указал на жилет Тайсона.

– Вот отсюда.

Кейлеб зааплодировал, а Тайсон принялся чистить жилет.

Незаметно для остальных Дойл осматривал зал и вскоре обнаружил, что за ними наблюдают. У окна стоял человек в костюме восточного шейха, в прикрывающей лицо черной накидке. Видны были лишь темные глаза, светящиеся откровенной злобой. Он ничего не ел, не пил, ни с кем не разговаривал. Через секунду, когда Дойл снова поглядел в ту сторону, шейха у окна уже не было.

– Эбигейл! – Дойл развернулся, чуть не пролив мартини.

– Пойдемте куда-нибудь, – попросила она. – Здесь скучно.

Он обнял ее за плечи, продолжая наблюдать за гостями.

ГЛАВА 34

Мари и Лавкрафту повезло. Северное крыло особняка было окутано густым полумраком. До них доносились лишь звуки музыки да голоса слуг, занимающихся парковкой автомобилей. Шум был сейчас кстати, ведь диковинные инструменты в кожаном ранце демонолога позвякивали. Они пересекли обширную лужайку, миновали фонтаны и сосновую рощицу. Усадьбу никто не охранял, в этом не было необходимости. Ни один человек в здравом уме не решился бы тайком проникнуть в особняк. Темная энергия подавляла здесь все живое. Не было слышно ни жужжания насекомых, ни кваканья лягушек. Птицы не вили на деревьях гнезда. За несколько столетий усадьба пропиталась запахом крови, жестокости и отчаяния.

Лавкрафт коснулся плеча Мари и указал на окно второго этажа:

– Нам туда.

Она кивнула, ухватилась за увитую плющом решетку, подтянулась, поморщилась, уколов палец колючкой, и уже через несколько секунд посмотрела вниз. От окна до земли было примерно пятнадцать метров. Лавкрафт казался сверху маленьким и слабым. Он забросил на плечо ранец и полез по решетке, опасно ее раскачивая.

Мари следила, затаив дыхание. В какой-то момент он чуть не сорвался, успев в последнее мгновение поймать руками планку. Листья плюща громко шелестели, в ранце звякало, ноги Лавкрафта царапали решетку в поисках опоры. Наконец появилось его бледное потное лицо.

– У тебя сноровка, как у однолапого пса, – проворчала Мари.

Ответить Лавкрафт не мог, потому что ловил ртом воздух. Она покачала головой и занялась окном. Осторожно выдавив стекло форточки, повернула запорную ручку. Окно бесшумно отворилось. Мари скользнула внутрь, мягко спрыгнула на ковер и осмотрелась. Мебель покрывали похожие на саваны белые чехлы. Значит, это гостевая спальня. Она поднялась, прижала ухо к двери. Потом подбежала к окну и подала знак Лавкрафту.

Вскоре он кулем свалился на ковер, но поднялся, бормоча:

– Все в порядке... все в порядке...

– Да тише ты! – шикнула на него Мари. – Хочешь, чтобы сюда сбежалась вся его орава?

На втором этаже было мрачно, как в склепе. Звуки музыки из противоположного крыла сюда едва проникали. Строгость обстановки показалась Мари подозрительной. В доме, где жили несколько поколений фанатичных сатанистов, отсутствовал даже намек на что-либо подобное. Ни картин, ни талисманов, ни странных зеркал, ни магических кристаллов, ни символики на мебели, пусть самой безобидной. Дом охранял свои тайны. И это обеспокоило Мари больше, чем если бы на стенах были вывешены в ряд головы замученных детей. Подобная конспирация свидетельствовала о том, что у хозяина дома сердце чернее, чем думала Мари.

Мужская фетровая шляпа проплыла в воздухе мимо ошеломленных гостей, задержалась перед Дойлом, сделала мертвую петлю и двинулась дальше по залу. Гудини вышагивал рядом, похожий на счастливого папашу, выгуливающего ребенка. Время от времени он взмахивал рукой, изменяя направление полета. Гости восторженно загалдели, когда шляпа принялась прыгать с головы на голову, пока наконец после очередного замысловатого прыжка не успокоилась на тонзуре Пола Кейлеба.

Зал взорвался овациями. Гудини раскланялся. Свист, смех, аплодисменты. Пол Кейлеб снял шляпу. Попробовал заставить полететь – не получилось.

– Пойдемте выпьем. – Мадам Роуз потянула Гудини к бару. Там ее улыбка мгновенно растаяла. – Вам угрожает опасность. – Ее голос понизился до вибрирующего шепота. – Нам нужно поговорить.

– Где? – мрачно буркнул Гудини.

– Внизу есть винный погреб. Вход через кухню.

Она быстро отошла.

В противоположном конце зала Дойл задумчиво потягивал коктейль. Рядом Эбигейл нашептывала что-то Изабелле. Почувствовав на затылке чей-то тяжелый взгляд, Дейл резко обернулся.

– В детстве я обожал Шерлока Холмса, – произнес шейх спокойным, размеренным тоном. – Прочитал о нем все.

– Дариан, у вас отцовские глаза, – сказал Дойл.

– Возможно. Но я не такой слабый, как он.

– Он не был слабым. – Дойл глотнул из бокала. – А всего лишь сумасшедшим.

Глаза Дариана вспыхнули.

– Ну в этом отношении мы совершенно одинаковы.

– Какой из рассказов о Холмсе вам нравится больше всего? – спросил Дойл, чтобы потянуть время.

– Честно говоря, мне нравится все. Но сейчас я процитирую фрагмент, который соответствует ситуации. – Дариан усмехнулся. – Из «Скандала в Богемии»: «Вы совершите ошибку, если возьметесь теоретизировать, не имея данных. Ибо незаметно для себя начнете поворачивать факты, желая подогнать их к своей теории, вместо того чтобы подкреплять теорию фактами...»

– Очень хорошо. Слово в слово. И все же... – Дойл приблизился. – Я думаю, существуют определенные преступления, наказать за которые можно только мщением, потому что к закону обращаться бесполезно.

– Вы узнаете, что такое месть, Артур. И довольно скоро. Вы и эта юная леди.

Дойл схватил Дариана за запястье.

– Вы захлебнетесь собственной кровью, прежде чем с ее головы упадет хотя бы волос.

Дариан высвободил руку.

– На прощание я приведу еще одну цитату. На сей раз из «Собаки Баскервилей»: «До сих пор моя сыскная деятельность протекала в пределах этого мира. Я борюсь со злом по мере своих скромных сил и возможностей, но восставать против самого прародителя зла будет, пожалуй, чересчур самонадеянным с моей стороны».

Он развернулся и ушел.

Дойл подозвал Гудини и сообщил:

– Я разговаривал с Дарианом.

Гудини застыл.

– Где этот негодяй?

– Здесь. Одет под бедуина. Гудини, нам ни в коем случае нельзя терять инициативу.

– Мадам Роуз пригласила меня на беседу.

– Это опасно.

– Я сумею себя защитить. – Гудини расстегнул пиджак, и Дойл увидел у него за поясом револьвер с перламутровой ручкой.

– Только недолго. Капкан в любую минуту может захлопнуться.

Гудини показал глазами на Эбигейл:

– Следите за ней.

– Хорошо. А вы будьте осторожны.

* * *

Когда Гудини протискивался в сторону кухни, из-за портьеры за ним, удовлетворенно кивая, наблюдал Дариан.

Мрачные, похожие на туннели коридоры третьего этажа с двенадцатиметровыми потолками, казалось, вели в бесконечность. С портретов в золоченых рамах на незваных гостей злобно смотрели предки Демаркуса.

– Так мы и за ночь на управимся, – прошептала Мари, осторожно закрывая дверь очередной комнаты.

– Сейчас.

Лавкрафт опустился на колени и расстегнул ранец. Порылся в нем и извлек... высохшую серо-коричневую человеческую кисть левой руки. С длинными, обломанными по краям ногтями, окаменевшими пальцами и выглядывающими снизу хрупкими, как хворостинки, сухожилиями.

– Амулет «Кисть повешенного», – произнес он со значением. – Отрублена в пятнадцатом веке топором или острым ножом у какого-то вора. Завороженная должным образом, становится весьма полезным инструментом. Она найдет нам...

Неожиданно пальцы на мертвой кисти согнулись. Лавкрафт быстро поставил ее на пол.

– Она у тебя способна оживать? – удивилась Мари.

– Да, когда знает, чего я хочу.

Лавкрафт с улыбкой наблюдал, как амулет ползет по полу. Вдруг кисть опрокинулась «на спину», пальцы сжались в кулак. Все, кроме полусгнившего указательного, который указывал на дверь в конце коридора.

– Надо же, как она быстро сработала. – Он поднял кисть и повернулся к Мари: – Пошли. Это там.

Двухэтажная библиотека Торнтона Демаркуса поразила Лавкрафта. Ему захотелось остаться здесь хотя бы на месяц, а лучше на год. За застекленными дверцами шкафов хранились бесценные фолианты. Почти везде только первые издания.

От пола до потолка. В промежутках между шкафами с потолка свисали четыре больших гобелена четырнадцатого века. В центре библиотеки на огромном дубовом столе возвышался подсвечник с четырьмя горящими свечами. На середине стола лежала старинная книга. Несколько сотен пергаментных листов, аккуратно вшитых в кожаный переплет. Когда-то роскошный, но давно уже высохший и потрескавшийся. Сомнений не было. Перед ними – «Книга Еноха».

Лавкрафт облизнул пересохшие губы и медленно приблизился к столу. Сунул амулет в ранец. Взамен извлек перочинный нож, мерную ленту, небольшой флакон с прозрачной жидкостью, пипетку и штангенциркуль. Снял очки, заменив их специальными линзами для работы с драгоценными камнями.

Он измерил штангенциркулем толщину пергамента, набрал пипеткой жидкость из флакона и уронил маленькую капельку на потертый угол страницы.

– У нас нет времени... – начала Мари.

– Ради Бога, тише, – проворчал Лавкрафт.

Вибрирующий визг заставил его поднять голову.

– Что это?

Мари застыла.

– Это... они.

И сразу же, визжа в унисон, из-за четырех гобеленов вылезли четыре демона. В их рубиновых глазах отражалось пламя свечей. Лавкрафт схватил «Книгу Еноха» и вскарабкался на стол. Рядом встала Мари. Демоны окружили стол, размахивая серпами. Лавкрафт чувствовал на щеках ветер.

– Сделай что-нибудь, – прошептал он, прижимая книгу к груди.

– Говард, демонолог ты, а не я, – возразила Мари.

– Неужели ты не можешь призвать каких-нибудь крыс?

– Здесь они не живут.

Серп просвистел всего в нескольких сантиметрах, распоров Лавкрафту брючину. Мари схватила подсвечник и швырнула в ближайшего демона. Он взвизгнул. Его капюшон охватило пламя. Она воспользовалась секундным замешательством, чтобы прыгнуть на стремянку, а оттуда перебралась на балкон.

Демоны бросились на Лавкрафта, но он, на удивление проворно, тоже перескочил на стремянку. Они пытались ухватить его за ноги, а он, брыкаясь, упорно продолжал лезть наверх, одной рукой крепко прижимая к себе книгу. Наконец Мари удалось поймать его воротник и перетащить через балконные перила. Они ринулись к двери. Демоны остались внизу в библиотеке, бегая и визжа от злости.

ГЛАВА 35

В памяти Гудини что-то всплыло. Давно потерянное, забытое. В воздухе ощущалось непонятное жужжание. Он стоял у подножия лестницы винного погреба. По обе стороны тянулись широкие полки. Гудини вытянул руку. Воздух перед ним казался настолько плотным, что он почти ожидал обнаружить стеклянную стену. Здесь определенно было нечто странное. Вот опять зажужжало. Впервые опасность ускользала от него. Он не мог ее никак ухватить.

– Тебе меня не одурачить, – громко произнес Гудини.

– Эрих[26], – прозвучало по-немецки, – я не могу поверить... неужели ты... возвращаешься...

Прямо перед ним возникло бледное морщинистое лицо старой женщины. Исчезло, а затем снова появилось.

– Мама! – Гудини неуверенно шагнул вперед.

– Слава Богу...

– Мама! – Он бросился к ней, в темноту.

– Слава Богу...

Какая-то кладовая. Оплетенные бутыли с молоком, ящики с овощами. На нижних ступеньках лестницы мелькнул подол серого платья и исчез наверху.

– Мама, где ты? – окликнул Гудини.

– Слава Богу...

Он начал быстро подниматься по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. И вот уже площадка первого этажа. Только это был первый этаж его гарлемского особняка. Гудини попал домой.

Сзади что-то щелкнуло. Это за ним закрылась дверь. Свет был выключен. В окно столовой светила луна. На столе накрыт ужин, но он протух. По гнилой тушеной говядине ползали мухи.

– Он проник ко мне в сознание, – промолвил кто-то тихо, словно делился сокровенной тайной.

Краем глаза Гудини заметил, что кто-то прошел в кухню.

– Джули. – С колотящимся сердцем он помчался по коридору. – Джули. – Толкнул кухонную дверь.

– Он проник ко мне в сознание.

Через вращающуюся дверь напротив женщина стремглав кинулась обратно в столовую.

– Джули, что с вами?

Гудини едва мог говорить, так отвратительно воняло сгнившей пищей. В раковине, где были навалены куски мяса, кишели насекомые. Но это была уже не пища, это выглядело как...

– Он проник ко мне в сознание.

Она была сзади. Гудини развернулся лицом к Джули Карчер. Экономка стояла в дверях, покусывая палец. Губы и подбородок красные от крови. Она хлестала из ее изгрызенных пальцев, пачкая рукава блузки. Но Джули продолжала грызть, будто не замечая, что поедает собственные руки.

Гудини проглотил застрявший в горле комок и произнес через силу:

– Джули, перестаньте. Ваши пальцы...

– Он проник ко мне в сознание, – пробормотала она, попятилась к вращающейся двери и исчезла так же неожиданно, как появилась.

Гудини последовал за ней.

– Подождите!

Джули села у окна столовой, с интересом наблюдая за чем-то происходящим на улице. От указательного пальца уже почти ничего не осталось, но она все равно отвратительно хрустела.

– Джули, где Бесс?

– Спит.

Гудини медленно покинул столовую и стал подниматься по лестнице. Все быстрее, быстрее.

– Бесс! Бесс! – Гудини влетел в спальню.

Жена подняла на него заспанные глаза.

– Привет, дорогой. – Она похлопала по месту рядом. – Ложись. – Гудини увидел, что на Бесс нет ночной рубашки. – Ложись в постель, милый.

Он снял пиджак, развязал галстук. Уронил все это на пол.

– Что случилось с Джули?

– Она просто очень устала.

Гудини сел на постель, снял брюки, влез под одеяло в нательной рубашке и трусах. Посмотрел на потолок.

– Мне показалось, я видел маму...

Рука Бесс потянулась, погладила его плечо. Затем, прижавшись к нему теплой грудью, она порывисто задышала в ухо. Он поцеловал жену. Прижал ее обнаженные бедра к своим.

– Мм-м... вначале почеши вот здесь. – Бесс сбросила одеяло и перевернулась на живот.

Гудини начал с шеи.

– Лопатки, – пробормотала Бесс.

Он почесал лопатки.

– Сильнее.

– Милая, если сильнее, то останутся красные следы. – Гудини нежно погладил ее спину.

– Давай же.

– Ладно. – Он улыбнулся и продолжил чесать.

вернуться

26

Настоящее имя гениального американского циркового артиста Гарри Гудини (1874-1926).

Неожиданно он заметил на ягодицах Бесс следы своих пальцев. Потрогал. Это была кровь.

– Бесс!

Она не ответила. Гудини сел, повернулся к жене. Ее шея была наклонена под каким-то странным углом. Вся спина окровавлена. Расцарапана до мяса. А между лопатками было крупно написано кровью:

БОЙСЯ МЕНЯ

Гудини вскрикнул и соскочил с постели.

– Слава Богу...

Он повернул голову и увидел маленькую пожилую женщину с волосами, забранными в тугой пучок. Она стояла в дверях, протянув руки.

– Слава Богу...

Внезапно ее лицо трансформировалось в лицо Дариана Демаркуса.

– Нет! – зарычал Гудини. Выхватил пистолет с ручкой из слоновой кости и выстрелил три раза.

Выстрелы гулким эхом прокатились по стенам похожего на пещеру подвала, и наступила гробовая тишина. Гудини вытер дрожащей рукой со лба пот. Дым рассеялся, и... возникла мадам Роуз. Она пошатывалась, как пьяная. Сделала два шага вперед, попыталась что-то сказать, но вместо слов с губ брызнула кровь, закапала на черное платье. Пистолет выпал из руки Гудини.

– М-м-мадам!

Мадам Роуз с удивлением посмотрела на него. Вдруг ее колени подогнулись, и она упала, сильно стукнувшись головой о бетонный пол.

– Боже! – Гудини рухнул на колени рядом с ней и поднял хрупкое тело.

– Мадам Роуз!

Она смотрела на него остановившимся взглядом.

Услышав пистолетные выстрелы, Дойл и Пол Кейлеб поспешили на кухню. За ними последовали мужчина в костюме Санта-Клауса и Тайсон.

Большинство гостей не сомневались, что выстрелы и последовавшие за ними крики – это очередная шутка, задуманная хозяевами на Хэллоуин. Эбигейл подняла голову от щебечущей Изабеллы и с тревогой осознала, что не видит Дойла.

Гости продолжали болтать и веселиться, но в воздухе ощущалась зловещая напряженность. Присматриваясь к людям, Эбигейл заметила шейха, вскочила со стула и побежала в противоположный коридор. Врезалась в мужчину в костюме гориллы, расплескав его джин с тоником. Бросилась к лестнице, коснулась рукой перил и увидела демона. Он торопился наверх. К ней.

Эбигейл вскрикнула, и в этот момент ее сзади схватили крепкие руки. Потащили к двери и выпихнули в ночь.

Дойл спустился в винный погреб вместе с Полом Кейлебом и человеком в костюме Санта-Клауса.

Гудини стоял на коленях, держа на руках мертвую мадам Роуз, Эрику Демаркус. На руках кровь. Он поднял на друга безумные глаза.

– Дойл! Что я наделал!

Скатившийся вниз по лестнице Барнабас Тайсон остановился и громко, по-женски вскрикнул:

– Боже Милостивый! – Он опустился на колени рядом с Гудини, сжал безжизненную руку мадам Роуз и заплакал.

Единственное, что мог сделать сейчас Дойл, – это помочь Гудини подняться.

– Гарри... – Его голос прервался.

Сверху в лестничный колодец начали заглядывать гости. Кейлеб обратился к человеку в костюме Санта-Клауса:

– Сделайте так, чтобы сюда больше никто не входил.

Тот рассеянно сбросил шапку и отклеил бороду, под которой обнаружилась бульдожья физиономия детектива Маллина.

– И еще, детектив, – продолжил Кейлеб, – найдите возможность выйти через черный ход. Никто ничего не должен видеть. Вы меня поняли?

– Да, сэр. – Детектив Маллин достал наручники и защелкнул их на запястьях Гудини, предварительно удалив бутафорские. Тот даже не пошевелился.

– Мистер Гудини, вы арестованы по обвинению в убийстве, – заявил Маллин.

Тайсон поднял на Гудини залитые слезами глаза.

– Как вы могли!

– Это была не она... – начал объяснять Гудини.

Дойл его прервал:

– Мистер Кейлеб, сейчас не надо делать какие-либо поспешные выводы.

– Что же вы не поздоровались, мистер Дойл, – проворчал Маллин. – Невежливо.

– Заверяю вас, – продолжил Дойл, не обращая внимания на детектива. – Здесь не все так просто. Гудини не виноват...

– Конечно, конечно. Разве ваш друг может быть в чем-либо виноват! – усмехнулся Маллин. – А сейчас отойдите от подозреваемого, сэр. – Он оттеснил локтем Дойла, взял Гудини под руку и повел в заднюю часть винного погреба.

– Следите за ним, детектив! – крикнул вслед Кейлеб. – Он может освободиться от наручников.

– У меня в машине есть еще один комплект, сэр, – заверил его Маллин и исчез во мраке.

– В отличие от вас для меня ситуация представляется достаточно ясной, – обратился Кейлеб к Дойлу. – Разумеется, пока следствие не будет закончено, мы постараемся все держать в секрете. Я не меньше вас заинтересован, чтобы об этом не разнюхали репортеры.

– Я поеду с ним.

Кейлеб придержал его за руку:

– Боюсь, это невозможно. На вашем месте, сэр, я бы подумал о себе. Создается впечатление, что вы ведете в нашем городе какую-то странную игру. – Прокурор вынул носовой платок и поднял с пола пистолет с ручкой из слоновой кости. – Надеюсь, завтра вы на время оставите свою племянницу и подъедете к нам в управление, чтобы я задал вам несколько вопросов?

– Что? – Дойл с ужасом посмотрел на окружного прокурора и ринулся вверх по лестнице.

Мари и Лавкрафт снова пересекли лужайку, но уже в другом направлении. Обогнули крыло особняка, где царило веселье. Неподалеку кто-то вскрикнул.

– Это Эбигейл, – сказал Лавкрафт. Он узнал ее голос.

Они поднялись на небольшой холм. Вдалеке мерцал огнями Нью-Йорк, а совсем рядом, у подножия холма, раскинулось кладбище.

– Эбигейл! – крикнула Мари.

В ответ донеслись лишь слабые отголоски мелодии струнного квартета.

Дальше за накрытым парусиной бассейном виднелся сарай садовника. Незапертая дверь болталась под порывами усиливающегося ветра.

– Пошли, – промолвила Мари.

Они добрались до сарая, распахнули дверь. Там было влажно и пахло соломенным перегноем. Опрокинутая тачка. Грабли и тяпки на ржавых гвоздях. На бадье большие садовые ножницы, тоже ржавые. Изношенные перчатки и напоминающий спящую рептилию свернутый шланг. В углу, где участок пола был разобран, они увидели люк с массивным железным кольцом посередине.

Мари ухватилась за кольцо и потянула. Люк открылся. В лицо пахнуло застоялым воздухом. Лавкрафт побледнел.

– Это вход в сатанинский храм Торнтона Демаркуса.

Снизу издалека донеслись приглушенные взвизгивания.

– Эбигейл там, – заявила Мари. Лавкрафт попытался возразить что-то, но она его остановила. – Смотри. – Наверху, на одном из стропил, беспомощно махала крылышками Изабелла. – Говард, мы можем опоздать.

Она начала спускаться, Лавкрафт все еще не мог решиться.

– Ну и оставайся здесь! – в сердцах бросила Мари и пропала из вида.

– Мари! – Лавкрафт заглянул в люк. – Мари!

Не получив ответа, он стал осторожно спускаться.

ГЛАВА 36

Лавкрафт и Мари очутились в подземелье. Над головой нависал низкий потолок. Укрепленный полусгнившими досками проход был настолько узкий, что им пришлось двигаться друг за другом, освещая путь снятыми со стены факелами. Издалека доносились крики. Откуда именно, определить невозможно, поскольку проходы постоянно разветвлялись.

Мари остановилась. Прислушалась. Некоторое время она слышала лишь собственное дыхание. Наконец тишину расколол отдаленный вопль.

Они быстро двинулись вперед. Через пару минут узкий проход разветвился на три направления.

– Идем в средний, – сказала Мари. – Я вижу там впереди свет.

– А что с Гудини и Дойлом? – спросил Лавкрафт. – Ведь если Эбигейл попала в...

Его прервал омерзительный визг. Это означало, что демоны очень близко. Очевидно, впереди, но не исключено, что и сзади. Проведя рукой по стене, Лавкрафт попал на что-то скользкое и сырое. Он побледнел. На него смотрели невидящие глаза мертвой женщины. Ее седые волосы были забраны в пучок, а лицо покрывала отвратительная слизь.

Вскоре выяснилось, что мертвецы повсюду, справа и слева. Они стояли вдоль стен в несколько рядов. От большинства остались только скелеты, однако сохранились волосы и ногти. Судя по одежде – а она тоже истлевшая, но сохранилась, – это были квакеры[27]. Девушек можно было распознать по платкам, завязанным под костлявыми подбородками.

вернуться

27

Христианская община (разновидность протестантства), отличающаяся крайней простотой в повседневной жизни и богослужении.

Мари остановилась так внезапно, что Лавкрафт ткнулся в нее плечом.

– Вот, – указала она на черные двери в конце коридора.

– Храм, – прошептал он.

В этот момент они услышали испуганный голос Эбигейл: «Нет... нет... нет...», и с Лавкрафтом произошла удивительная метаморфоза. Его покинул страх. Сполз, как змеиная кожа. Появилась невероятная решимость непременно вызволить Эбигейл из лап монстров. Он отодвинул Мари и ринулся в проход. Из-за черной двери в центре раздавались нечеловеческие вопли и визги. Лавкрафт вскрикнул и, оскалив зубы, саданул плечом в дверь. Она со скрипом отворилась. За дверью был ад.

Храм представлял собой пародию на христианские соборы. Все точно так же, как у католиков. Трансепт и неф, квадратная молельня, скамьи, способные вместить две сотни прихожан. Два прохода. Сводчатый потолок. Массивные колонны украшены готической резьбой, изображающей различные непотребства. Скульптуры героев Библии заменены демонами, отвратительной помесью людей и животных, с хищными клыками и хвостами, из которых торчали мерзкие шипы. Пропитанный кровью пол блестел, отражая свет десятков свечей в черных канделябрах. В воздухе стоял тяжелый запах – смесь перенасыщенного аромата тысяч черных роз с вонью, какую распространяли гниющие останки животных, повешенные на перевернутый вверх ногами крест у алтаря.

Одиннадцать монстрообразных демонов, закутанных в подобие монашеских одеяний с капюшонами, затаскивали Эбигейл на алтарь. Костюм Красной Шапочки был почти разодран. Она брыкалась, пыталась вырваться, но ее уже водрузили сверху на смердящие внутренности животных. В воздух взлетели блестящие стальные серпы.

– Оставьте ее!

Сжимая в руке факел, Лавкрафт кинулся вперед. Трое демонов повернулись к нему, сверкая рубиновыми глазами. Он подступал, размахивая факелом. Демоны, теперь их было уже четверо, отчаянно забулькали. Несколько серпов вонзились в скамью рядом с рукой Лавкрафта. Он ударил факелом по затылку одного из чудищ. Огонь немедленно перекинулся еще на нескольких, и вскоре храм превратился в то, чем ему и надлежало быть. В преисподнюю.

Получив сильный удар сзади, Лавкрафт повалился на пол. Факел вылетел из рук. Демоны с отчаянным визгом ринулись на добычу, но, услышав зловещий шум, были вынуждены остановиться.

В проходе между рядами, широко расставив ноги и содрогаясь всем телом, стояла Мари. Из ее рта струился белый дым. Обратив лицо к потолку, она произносила заклинания.

Двери сатанинского храма треснули, и в образовавшиеся проемы хлынули мертвецы. Выставив вперед костлявые руки, раскрыв в беззвучном крике рты, качая головами, они двинулись вперед. Среди них были дети в истлевших воскресных костюмчиках. Матери прижимали к груди младенцев.

Мари застыла в позе дирижера симфонического оркестра, выпуская изо рта клубы дыма. Демоны бросились на вторгнувшихся зомби. В воздух полетели отрубленные головы и руки. Но мертвецы все прибывали. Некоторые ползли по полу – у них не было ног, – хватая демонов за одеяния, разгрызая зубами ноги. Демоны продолжали рубить направо и налево. Сидя на полу, Лавкрафт наблюдал, как мать с ребенком превратилась в облако пыли. Следом обезглавили седовласого пилигрима, затем девицу в подвенечном платье. Но мертвецы наступали.

– Говард... – раздалось сзади.

Лавкрафт оглянулся. Эбигейл махала ему, стоя у боковой двери. Он с трудом поднялся, поправил на спине ранец с «Книгой Еноха».

– Бежим, Мари!

Но королеву вуду внезапно покинули силы. Она выглядела сейчас не лучше, чем зомбированные ею мертвецы. Лавкрафт наклонился.

– Мари, пожалуйста!

Но она не могла даже пошевелиться. Он напрягся, подхватил ее на руки и побежал к тому месту, где стояла Эбигейл. Наперерез кинулись демоны, визжа, как стая бешеных животных. Эбигейл скрылась за дверью в тот момент, когда начали рушиться стены и потолок. На демонов посыпались раскаленные камни и горящие деревянные брусья.

В следующее мгновение волна горячего воздуха выбросила Лавкрафта в проход перед храмом.

Дойл направил «Серебряный призрак» в аллею, ведущую к воротам усадьбы. Доехав до назначенного места, заглушил двигатель. Вышел из машины, осмотрелся. Часы показывали десять пятьдесят, но никого из членов Арканума не было. Он ринулся в лес, порыскал там. Никого.

«Стратег! – горько усмехнулся Дойл. – Дариан перехитрил нас, как желторотых новобранцев. Мы знали, что это капкан, однако проглотили наживку. Да как я осмелился даже подумать, что способен занять место Дюваля? Наверное, жизнь меня еще недостаточно потрепала. И вот теперь из-за меня погибнут, если уже не погибли, Мари, Лавкрафт и Эбигейл. А Гудини осудят за убийство и, возможно, казнят».

Он обогнул особняк, поднялся на холм. Посмотрел вниз на кладбище у ивовой рощи. Слева хрустнула ветка. Дойл спрятался за дерево. Из кустов, пыхтя и сплевывая, вылез Моррис с винтовкой в руке. Он был в костюме клоуна из итальянской оперы, лицо наполовину белое, наполовину черное. Моррис повращал своей уродливой головой и достал пачку сигарет. Чиркнул спичкой. Дойл собирался ускользнуть незаметно, но ботинок зацепился за корень. Услышав треск, Моррис вскинул ружье.

Дойл нырнул в кусты ежевики. Через секунду ему в лицо брызнули мелкие щепки. Заряд попал в дерево. Следом раздались еще выстрелы. Моррис проявил несвойственную его комплекции резвость. Расстояние между ними с каждой секундой сокращалось. Дойл метнулся влево, нырнул под поваленное дерево, затем резко свернул направо. Моррис не отставал.

Дойл достиг опушки леса. Впереди виднелся сарай садовника, из которого валил черный дым. Дойл подбежал, распахнул дверь. Увидел люк и все понял. В стену ударил дробовой заряд. На пол попадали инструменты. Дойл нащупал совковую лопату и, когда Моррис остановился перезарядить ружье, выбил его из рук. При следующем ударе ручка сломалась. Санитар-убийца схватил Дойла за воротник и швырнул о стену без малейшего усилия, хотя вес его был более ста килограммов.

С трудом встав, Дойл схватился с Моррисом врукопашную. Попытался провести болевой прием, но получил сильный удар в челюсть. Санитар поднял его и снова швырнул о стену. На этот раз Дойл оказался рядом с кадкой, на которой лежали большие садовые ножницы. Когда Моррис приблизился, он, судорожно глотая воздух, сомкнул их на его руке, захватив несколько пальцев. Санитар взвыл, отдернул руку и побежал прочь, оставив на память половинки трех пальцев. Из обрубков мощной струей хлестала кровь.

Крики растаяли вдали. Дойл полежал немного и заставил себя подняться.

ГЛАВА 37

Мари и Эбигейл шли, не разбирая дороги. Проход медленно наполнялся дымом, следом подступало пламя. Лавкрафт остался там. Скорее всего погиб, спасая их. Тяжелая утрата. Чудак-демонолог был, в сущности, добрым, славным человеком. Мари будет по нему сильно горевать, если, конечно, выживет, что с каждой минутой становилось все менее вероятным. Огонь уже сожрал большую часть воздуха, которым можно дышать. В легких у Мари все горело. Она оглянулась, встретилась взглядом с Эбигейл. Бедная девочка тоже наглоталась дыма.

Единственной защитой от демонов у них был заостренный кусок дерева, Мари оторвала его от расколовшейся скамьи. Неприятностей добавляли разбуженные ею мертвецы, они бродили по проходам, объятые пламенем. Из тени к ним метнулась старуха с горящими волосами. Мари отогнала ее жердью. Старая женщина шмякнулась о стену и разбилась на мелкие кусочки.

Окончательно запутавшись в дымном лабиринте, они остановились.

– Может, сюда? – предложила Эбигейл.

– Там мы уже были, – ответила Мари.

Они двинулись по левому проходу, но вскоре впереди показалось пламя, за которым блестели рубиновые глаза демонов. Пришлось повернуть назад. В другом проходе тоже было не продохнуть от дыма. Сзади рычал огонь, пожирающий деревянные предметы и мертвецов. Воздуха оставалось все меньше и меньше.

Они и сами не поняли, как попали сюда. Свернули направо и неожиданно оказались в странном круглом помещении. Потолок здесь был достаточно высокий, однако сравнительно чистый воздух оставался лишь у самого пола.

Мари опустилась на четвереньки и глубоко вдохнула. Ей казалось, что в последний раз. Эбигейл присела рядом и осмотрела помещение. Стены – каменные, значит, это склеп, откуда не выбраться.

В это время в другом месте подземного лабиринта Лавкрафт хватал ртом воздух. Совсем неподалеку бушевало пламя. Он понятия не имел, где находится, и не имел даже сил думать об этом. Голова становилась все легче. Хотелось остановиться и полежать. Но это – смерть.

Лавкрафт споткнулся. Упал на колено и с трудом поднялся. Двое мертвецов, по виду парочка влюбленных, выскочили из стены и быстро скрылись в боковом проходе. Лавкрафт засмеялся. Его рассмешила абсурдность ситуации. Правда, смех получился ненатуральный, скорее истерический. Завизжали демоны. Совсем близко.

От их рук он умирать не хотел. Лучше уж задохнуться в дыму или сгореть заживо, как еретик. В принципе это не так уж плохо. Мало кому удается умереть в могиле. Близким не надо канителиться с похоронами. Он уже похоронен и даже кремирован.

Почувствовав облегчение, Лавкрафт лег на пол. Идти дальше сил не было. Пол приятно холодил. Гул в ушах заглушал рев пламени. Все было прекрасно. Он устало улыбнулся и стал размышлять о том, какие видения посетят его в последние мгновения перед смертью.

Неожиданно в поле зрения ему попал край изодранного коричневого одеяния. Лавкрафт поднял голову и увидел над собой блестящий серп, а ниже длинный крючковатый нос и сияющие рубиновые глаза. Демон его не замечал.

Из огня выплыл еще один. Они булькали что-то друг другу, покачивая головами, как вороны. Потом один развернулся, и Лавкрафт с трудом удержался от крика. Перед ним мелькнули запачканные кровью белые крылья.

Демоны снова скрылись в огне, а Лавкрафт устало вздохнул, чувствуя некоторое удовлетворение от осознания, что умирает вместе со всем миром.

Чтобы въехать на кладбище, Дойлу пришлось протаранить железные ворота. Автомобиль остановился, потревожив два надгробия.

– Говард! Мари! – крикнул Дойл, спрыгивая на землю. Ему почему-то казалось, что они должны быть где-то здесь.

– Мари!

Прорвавшаяся сквозь облака луна осветила кладбище. Дойл начал обходить могилы. Вдалеке закаркали вороны. Он уже намеревался вернуться к машине, но, когда вороны закаркали снова, остановился. Странно. Ночью этим птицам положено спать, а не каркать. Дойл напряженно прислушался. Нет, это не воронье карканье, а что-то другое. Он побежал на звук, который постепенно трансформировался в...

– Артур!

Дойл ринулся к склепу.

– Мари!

– Артур!

Из щелей в двери сочился дым.

– Мари!

Не получив ответа, он стал дергать дверь, встряхивать, барабанить кулаками. Тщетно.

– Мари, отзовись!

Дым постепенно густел и темнел. Дойл тщательно осмотрел склеп, ощупал дверь, плиту, на которой она крепилась. В верхних углах обнаружились какие-то непонятные вкрапления. Он решил, что это железо. Значит, где-то должна быть задвижка, открывающая дверь.

В десяти метрах от склепа возвышалась великолепная мраморная статуя женщины с завязанными глазами и мечом в руке. Внимание Дойла привлек тот факт, что меч направлен в сторону соседнего надгробия в форме креста. Он подошел и увидел, что крест не закопан в землю, а установлен на квадратной стальной плите. Удивила его и надпись, сделанная на надгробии:

ПОВЕРНИ К НЕМУ, ОН БЛИЗКО.

– Он близко, – прошептал Дойл и ухватился за перекладину.

Крест плавно повернулся. В склепе что-то щелкнуло, и плита рядом с дверью поехала в сторону. На траву вывалились Эбигейл и Мари. Дойл бросился к ним. Эбигейл кашляла, но в общем держалась. А вот Мари была совсем плоха. Пульс едва прощупывался. Похлопывание по щекам не помогло. Пришлось делать искусственное дыхание, вдувая воздух в легкие. Через несколько минут грудь Мари начала вздыматься. Она приоткрыла глаза и зашлась в кашле.

– Говард остался там, – тихо произнесла Эбигейл за спиной Дойла.

Он быстро поднялся, посмотрел на клубы черного дыма и сбросил на землю пальто и шляпу.

– Не надо, Артур! – крикнула Мари. – Ты его все равно не найдешь. Бесполезно.

Но Дойл уже скрылся в склепе.

Глаза щипало от дыма, по щекам струились слезы. Проход освещало зарево, но дальше чем на метр видно ничего не было. Повсюду рушились деревянные крепления.

– Лавкрафт!

Дойл немного подождал и крикнул еще. Он двинулся дальше, сознавая, что обратной дороги, возможно, не будет. Начал перелезать через балку, и в это время упала вторая, в полуметре от его головы. Он вытер пот со лба.

– Лавкрафт, отзовитесь!

– Чего вам надо? Неужели человек не имеет права спокойно умереть?

Лавкрафт сидел у стены. Одной рукой прижимал к коленям ранец, а другой обнимал скелет пожилой леди.

– Артур, вы, разумеется, только видение, – пробормотал он, когда Дойл поднимал его. – Но все равно спасибо, что явились. Я уже собрался отходить.

– Помолчите, поберегите воздух, – велел Дойл и потащил Лавкрафта за руку по проходу.

Впереди рушился потолок. На пол сыпались комья грязи, и наверху неожиданно разверзлась большая дыра. Дойл забрался на кучу земли, напрягся изо всех и сил и выпихнул Лавкрафта на поверхность.

Сзади завизжали демоны. Дойл полез за Говардом. Внезапно сломались последние крепления, и в проход хлынула лавина черной грязи.

– Говард, быстрее!

Они поравнялись со склепом.

– Эбигейл, Мари, бежим! – крикнул Дойл, не останавливаясь.

Сзади из склепа вылетели одиннадцать демонов и, разбившись на группы, воспарили над беглецами, удерживаемые в воздухе чудодейственной силой. Наблюдать такое было заветной мечтой любого исследователя неведомого, но Дойл и остальные даже не поднимали головы.

Впереди между деревьями показалась небольшая белая часовня.

– Быстро, к церкви! – воскликнул Дойл. – Это наша последняя надежда.

Мари и Эбигейл тащили под руки Лавкрафта. Сам он идти не мог. Хрипло взвизгивая, демоны спланировали ниже и начали кружить, как коршуны над добычей. Дойл слышал гул ветра в их развевающихся одеяниях.

Мари добежала до часовни первой. Дернула ручку. Дверь оказалась запертой. Не долго думая она выхватила у Лавкрафта ранец и разбила небольшое витражное окно. Впихнула сначала Эбигейл, а затем Дойл помог ей втащить Лавкрафта.

– Теперь полезай сама! – произнес он и повернулся к демонам, воздев к небу сжатые кулаки. Больше никакого оружия у него не было.

Убедившись, что соратники отошли достаточно далеко, Дойл скрылся в окне в тот момент, когда по двери часовни ударили шесть кривых лезвий.

Внутри приятно пахло пустым амбаром. Беглецы опустились на каменный пол в проходе между рядами. Дойл обнял Мари и Эбигейл за плечи. Снаружи стоял невероятный визг. Секиры лупили по дверям. Другая группа демонов летала перед окнами. Деревянная дверь трещала.

– Долго она не выдержит, – пробормотал Лавкрафт.

Дойл пододвинул к двери скамью, потом еще несколько.

Получилась неплохая баррикада. Зазвенело стекло. Один из демонов разбил серпом окно. Но лезть в церковь они пока не решались.

– Идемте туда, – прошептал Дойл, указывая на алтарь. – Под сень креста. Там эти твари нас не достанут.

Они устроились подле алтаря, прислонившись спинами к кресту, с разных сторон. Дойл устало перевел дух. Постепенно визги демонов затихли. Дойл посмотрел в окно на сумеречное небо. Над кладбищем у ивовой рощи занималась заря.

ГЛАВА 38

Гудини привезли в два часа ночи. Набросили на голову пальто детектива Маллина и посадили в самую маленькую камеру, какая нашлась в подвале полицейского управления. Естественно, в наручниках. Он как сел, так ни разу и не шелохнулся.

В коридоре на стуле с высокой спинкой устроился детектив Маллин, по-прежнему в наряде Санта-Клауса. На коленях пистолет. А как же, ведь охранять приходилось не кого-нибудь, а Гудини! Но сейчас этот всесильный маг выглядел подавленным и совсем не загадочным. Маллина удивил его рост. Он думал, что Гудини гораздо выше.

На лестнице послышались шаги. Маллин поправил пистолет, приосанился. Покосился на арестованного. Тот оставался неподвижным.

Вошел Пол Кейлеб, уже сменивший монашеское одеяние на элегантный светло-коричневый костюм. Утомление выдавали лишь темные круги под глазами.

– Доброе утро, детектив.

– Доброе утро, мистер Кейлеб, сэр.

– Он что-нибудь говорил?

– Нет, сэр. Все время сидит вот так.

Кейлеб внимательно посмотрел на Гудини.

– Пожалуйста, оставьте нас одних.

Маллин протянул ему свой пистолет. Кейлеб усмехнулся.

– Я думаю, это не понадобится.

– Хорошо, сэр. Я буду неподалеку. – И Маллин вышел.

Кейлеб придвинул стул к двери камеры и сел. Гудини поднял голову, сжал кулаки и положил на них подбородок.

– Гарри, – мягко произнес Кейлеб, – может, вы расскажете мне, что произошло?

– Что?

Гудини закрыл глаза.

– Гарри меня никто не называет, даже жена. – Он потер переносицу, провел ладонью по своим жестким волосам. Наручники звякнули. Гудини прислонился к стене и уставился в пространство.

– Понимаю. – Кейлеб прикусил губу. – Но боюсь, что сегодня ночью, когда вы убили эту женщину, Король Наручников перестал существовать. А вместе с ним и ваша слава. Для меня вы подозреваемый в совершении преступления, очень тяжкого. И если я захочу, то буду звать вас Гарри, потому что вы – никто. Просто очередной Том, Дик или Гарри. Это реальность, в которой мы оказались. Ничего хорошего впереди не грядет. О том, чтобы спасти вашу репутацию, и речи быть не может. Давайте думать вместе, как сохранить вам жизнь. – Кейлеб откинулся на спинку стула. – Вот так обстоят дела.

Гудини вскинул красные измученные глаза и посмотрел на Кейлеба.

– Я знаю, что это убийство не просто месть, – произнес прокурор. – Мне также известно, что в нем замешаны не вы один. Да, Гарри, я на этой работе человек новый, но отнюдь не наивный.

Гудини отвернулся.

– Мой друг, признайтесь, что существует заговор. Да, ужасный заговор. Мадам Роуз о нем знала, поэтому ее убили. По городу распространяется раковая опухоль оккультизма, и в результате ритуальных убийств проливается невинная кровь. А преступники, похоже, имеют влиятельных друзей. Я не сомневаюсь, что вы один из заговорщиков. – Кейлеб сделал многозначительную паузу. – Городские органы правопорядка слишком долго не обращали внимания на падение нравов, на моральное разложение некоторых власть предержащих. Теперь с этим будет покончено.

Гудини на эти слова никак не отреагировал.

– Спасите свою душу, Гарри, – продолжил Кейлеб. – Порвите со своими друзьями, наведите меня на них, и я обещаю вам снисхождение.

В ответ Гудини лишь сжал кулаки.

– Гарри, молчание вам не поможет. Хотите играть по правилам? Пожалуйста. Пригласите своего адвоката. Но как только это случится, ваша фамилия сразу же появится на первых полосах газет. От Нью-Йорка до Токио. Это я вам обещаю.

– Мне нужно поговорить с женой, – промолвил Гудини.

– Вот как? – Кейлеб встал, отодвинул стул. – Я могу пойти вам навстречу и разрешить свидание, хотя это не положено. Но вы тоже обязаны сделать какие-то шаги навстречу.

– Да, – прохрипел Гудини. – После того, как побеседую с женой.

– Ладно.

Кейлеб кивнул и вышел за дверь. Маллин выпрямился и, затоптав сигарету, принялся разгонять дым. Кейлеб тронул его за руку:

– Послушайте, детектив, должен признать, что я зря подвергал сомнению вашу профессиональную компетентность.

Маллин напряженно слушал, вскинув брови.

– Но сейчас перед нами дело, которое выпадает раз в жизни. Мы оба можем прославиться, про нас будут складывать легенды. И я на вас очень рассчитываю. Не подведите. – Кейлеб даже похлопал Маллина по плечу. – Вместе мы добьемся очень хороших результатов.

– Как скажете, сэр, – кивнул Маллин.

Кейлеб улыбнулся.

– Ладно, продолжайте работать, детектив.

– Да, мистер Кейлеб, сэр.

Маллин попрощался с прокурором и направился охранять арестованного.

В окна библиотеки особняка «Гнездо совы» светило ласковое осеннее солнышко. Бесс Гудини в скромном бежевом платье до щиколоток и волосами, убранными под украшенную цветами шляпу, вот уже час неподвижно сидела, положив руки на колени. Слушала рассказ Дойла о событиях прошлой ночи. Ей сообщили, что ее муж двадцать лет состоит в тайном обществе Арканум. Бесс что-то подозревала, но спросить у Гудини не решалась. Впрочем, правду он все равно не сказал бы.

Напротив сидели Дойл и Лавкрафт, похожие на военнопленных после тяжелого боя. Лица у обоих были изможденные и в ссадинах.

– Увидеться с ним нам не позволят, – вздохнул Дойл. – Дариан задумал таким способом одновременно отомстить за отца и покончить с Арканумом. Не сомневаюсь, Гудини сейчас испытывает невероятные угрызения совести, считая себя виноватым в гибели Эрики Демаркус, и может наделать глупостей. На это, собственно, Дариан и рассчитывал. Сестру убил он, потому что она слишком много знала. Для доказательства потребуется некоторое время и... нетрадиционные средства. В данный момент нужно поддержать Гудини. Внушить, что он не виноват. И сделать это придется вам, Бесс.

Она откашлялась.

– У вас есть что-нибудь выпить?

– Конечно. – Дойл встал. – Кофе? Чай?

– Виски.

– Сейчас.

Дойл скрылся за дверью и вскоре вернулся с полным бокалом. Бесс осушила его залпом, встала, оправила юбку, раскрыла сумочку и начала пудриться.

– У вас готово для него послание?

Дойл кивнул.

– Давайте. – Она захлопнула пудреницу и поинтересовалась: – Как вы намерены бороться с Дарианом?

Дойл пожал плечами:

– Сегодня разработаем план.

– Хорошо. – Бесс едва заметно усмехнулась. – Я пришлю вам подкрепление.

Когда улеглась эйфория от того, что удалось выжить, Дойл почувствовал, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Боль вызывало даже самое простейшее движение. Бритье и обтирание тела мокрой губкой были пыткой. Он остановился в коридоре третьего этажа. Саднили ушибленные ребра, будто между ними всадили вилку.

Из ванной комнаты вышла Мари в тонком халате, влажные волосы откинуты назад. Дойл попытался улыбнуться.

– Наверное, я уже стар для таких приключений.

Она молча взяла его за руку, отвела к себе в комнату, уложила на постель лицом вниз. Приказала расслабиться и начала делать массаж. Когда ее сильные пальцы начали мять спину, к которой было больно даже прикоснуться, Дойл стиснул зубы, боясь, что закричит. Покончив с позвоночником, Мари занялась плечами. Затем перевернула его на спину. С болью Дойл еще с грехом пополам мог справиться, но ощущать на коже теплое дыхание Мари было настоящим испытанием. У него вспыхнули щеки.

– Мари...

Она положила голову ему на грудь. Влажные волосы приятно холодили тело.

– Не везет нам с тобой, да?

Дойл обнял ее, прижав подбородок к макушке.

– Прости меня, дорогая, но я люблю свою жену.

– Можно любить сразу двоих. Такое бывает.

– Джин – удивительная женщина. Я не могу отплатить ей за доброту предательством. В последние годы мы вместе пережили несколько ужасных трагедий. Война забрала у меня сына... – Его голос пресекся.

Мари подняла голову и нежно погладила его щеки.

– Извини, – прошептал он.

Она приложила палец к его губам.

– Мы соединимся в следующей жизни.

– Да, – согласился Дойл, – в следующей жизни обязательно.

Лавкрафт сидел на койке, уставившись в одну точку. Бороться за жизнь уже не было сил. Он окончательно сломался и жаждал смерти. Чудовищно болела голова, шатался передний зуб. Он двигал его языком вперед и назад. И главное, не шел сон. Лавкрафт полагал, это из-за того, что он наглотался трупной пыли. Зашитая рана у основания черепа горела и подергивалась. И это только болячки на голове, которая составляла незначительную часть тела. Весь его торс был перебинтован. Каждый вдох, даже самый неглубокий, воспламенял обожженные легкие и вызывал приступ кашля.

Хныканье за стеной продолжалось. Раздосадованный, Лавкрафт взял свечу, набросил на плечи одеяло и вышел в коридор. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта. Он заглянул и увидел Эбигейл: она сидела за столом, уронив голову на руки. Лавкрафт сделал несколько шагов. Кашлянул. Эбигейл рывком поднялась. Слезы на щеках мгновенно высохли.

– Почему ты всегда смотришь на меня вот так? Чего тебе надо?

– Не знаю, – искренне ответил он.

– Тогда перестань.

– Не могу.

– Почему?

– Извини, – пробормотал Лавкрафт. – Ну... за то, что случилось тогда... в ванной.

Эбигейл пожала плечами:

– Чепуха. Я встречала извращенцев и покруче. В Париже один придурок воровал мои грязные трусы.

– Я не такой... я не... просто так получилось... – Лавкрафт тяжело вздохнул и собрался уходить.

– Так что же тебе все-таки от меня надо? – воскликнула Эбигейл, когда он был уже у двери.

Лавкрафт остановился.

– Знаешь, я понял.

– Что?

– Твое одиночество. – Он медленно повернулся. – Вряд ли кто-нибудь поймет это лучше меня.

Глаза Эбигейл вспыхнули.

– Какую чушь ты городишь!

– Нет, не чушь. Я тоже знаю, что это такое – ощущать себя другим. С раннего детства я всегда держался в стороне от ребят. Не играл с ними. Не мог даже кинуть мяч, тем более ударить по нему ногой. Я считал их разговоры глупыми и примитивными. Мне казалось, я пришелец с отдаленной планеты, случайно попавший в мир жестоких обезьян. – Лавкрафт покраснел. Он впервые делился своими сокровенными мыслями. – В детстве у меня ни с кем никогда не находилось ничего общего. Мой мир был бы совершенно пустым, если бы я не открыл для себя книги. Они стали моим единственным домом, построенным из бумаги и слов. Я мог проникать в него посредством мысли, но этого было вполне достаточно. В моем мире существовали ковры-самолеты и волшебные мечи, с помощью которых решались судьбы королевств. И вот я увидел тебя. Всего несколько дней назад ты была лишь теорией, гипотезой, построенной на фантастических предположениях. Сплавом науки и мифологии. И вдруг возникла настоящая, живая.

Эбигейл молчала.

– Ты такая же сирота, как и я, – продолжил Лавкрафт. – Из мира, куда можно проникнуть только в мечтаниях. Мы похожи. И я хочу, чтобы ты знала, как замечательно сознавать, что ты существуешь. Твое появление вдруг сделало этот серый, скучный мир прекрасным и удивительным.

Эбигейл шагнула к Лавкрафту, и в этот момент стены особняка «Гнездо совы» неожиданно сотряс громоподобный гонг.

– Говард! – крикнул в коридоре Дойл.

– Я здесь, – отозвался Лавкрафт.

– Ведите Эбигейл сюда. К нам явились гости.

Гонг продолжал звонить. Это сработала оккультная сигнализация, встроенная Дювалем в старые дедовские часы восемнадцатого века.

Дойл встретил их внизу с кавалерийской саблей в одной руке и «кольтом» сорок пятого калибра в другой. Рядом стояла Мари с двумя газовыми фонарями.

– Кто-то проник за забор, – пояснил Дойл, перебирая ключи на связке. Он отпер дверь небольшой кладовки, где обнаружился склад оружия. – Возьми этот «винчестер», – велел он Мари. – И держи Эбигейл подальше от окон.

Она поставила фонари и втащила Эбигейл в гостиную.

– А это вам, Говард. – Дойл сунул ему в руки автомат. – В случае чего не церемоньтесь, стреляйте первым.

Погасив фонари, Дойл и Лавкрафт прошли в помещение для слуг и оттуда через потайную дверь во двор. Холодный порывистый ветер гнал по лужайке засохшие листья. Впереди за кленами вырисовывались черные, увитые плющом ворота. Часы Дюваля звонили.

– Может, это какое-нибудь животное? – предположил Лавкрафт. – Например, енот?

– Нет, – ответил Дойл. – Дюваль сделал так, чтобы часы реагировали только на вторжение людей. Так что непрошеные гости здесь. Мы их просто не видим.

Они свернули за угол к фонтану, и в воздух шумно поднялась стая белых голубок. Бестелесный голос свистящим шепотом произнес:

– Мы пришли с добрыми намерениями.

Дойл увидел человека в белом смокинге с зачесанными назад седыми волосами. Он спокойно шел по лужайке.

– Стоять! – приказал Дойл, целясь из «кольта».

– Опустите оружие, – прошелестел фантомный голос.

– Артур, Говард! Успокойтесь. Мы пришли с добрыми намерениями. – Теперь голосов было несколько, и они звучали с разных сторон.

На спину Лавкрафту упало что-то тяжелое. Он вскрикнул, чуть не выстрелив из автомата. Оказалось, что это черная кошка, которая тут же с шипением перепрыгнула на живую изгородь. Человек в белом смокинге – он показался Дойду знакомым – вдруг исчез. Они увидели женщину в черном, она прилипла к стене дома, не подчиняясь законам гравитации. Женщина сузила кошачьи глаза, показала Лавкрафту язык и быстро вскарабкалась на крышу.

– Не бойтесь, – промолвил призрачный голос. – Мы не сделаем вам ничего плохого.

– Артур, сзади! – крикнул Лавкрафт.

Дойл оглянулся. К ним приближался гигант в накинутом на голову капюшоне.

– Не суетитесь, – увещевали голоса. – Опустите оружие.

Неожиданно автомат и пистолет сами собой выпали из их рук на траву.

Дойл взмахнул саблей.

– Немедленно остановитесь, или я проткну вас насквозь!

Огромная фигура продолжала двигаться. Сабля Дойла рассекла воздух и остановилась. Гигант откинул капюшон, и они увидели мощного здоровяка. Лысого, с густыми усами и пиратской серьгой. Он схватил саблю голыми руками и сломал пополам.

– Все, Отто, достаточно, – сказал некто твердо.

Гигант уронил обломки и отошел.

– Я здесь, – раздалось сверху.

Дойл и Лавкрафт подняли головы и заметили человека в белом смокинге, парящего на высоте полутора метров. Осенний ветер слабо колыхал фалды.

– Приветствую братьев из Арканума! Мы пришли, чтобы вместе вызволить из беды нашего дорогого Гарри Гудини. Меня зовут Себастьян Алоизиус. Я из Американского общества магов.

Через двадцать минут все собрались у камина в библиотеке. Себастьян Алоизиус представил Аркануму своих друзей.

– Это Пурилла, леди-кошка из Индии. – Он кивнул в сторону примостившейся у огня дамы в черном атласном костюме. – А это доктор Фаустус. Мастер гипноза.

Пожилой седобородый джентльмен церемонно поклонился.

– С Отто, самым сильным человеком в мире, который остановил животом больше полусотни пушечных ядер, вы уже познакомились.

Гигант поднял с пола небольшую шляпную коробку и протянул Лавкрафту:

– Примите подарок, дружище.

– Спасибо, – усмехнулся Лавкрафт. – Что это?

– Сейчас увидите. Хороший подарок.

Коробка оказалась на удивление тяжелой. Лавкрафт развязал ленту, открыл и в ужасе отпрянул. Из коробки показалась человеческая голова. Гости весело рассмеялись. Перед носом Лавкрафта возникла маленькая рука, помахала пальцем. За рукой последовала нога в тапочке, затем другая. Наконец на ковер спрыгнул странный человечек.

– А это Попо, – объяснил Себастьян. – Величайший из акробатов, какие только рождались в Китае.

Одним прыжком Попо вскочил на плечи Отто и широко улыбнулся.

Сам Себастьян в представлении не нуждался. Дойл знал, что это один из самых выдающихся иллюзионистов мира и одновременно отъявленный мошенник и шарлатан. Много лет назад бездетные супруги Гудини усыновили малолетнего бандита, который впоследствии под руководством приемного отца овладел множеством цирковых профессий.

Но Дойл подозревал, что Себастьян своего преступного промысла так и не оставил. Он постоянно настраивал Гудини против Арканума и пользовался его прикрытием для проворачивания темных делишек. По просьбе Себастьяна Гудини согласился быть почетным президентом Американского общества магов, хотя понятия не имел, чем они на самом деле занимаются.

– Артур, – произнес Себастьян, словно прочитав его мысли, – давайте забудем прошлые обиды и объединим усилия. Перед вами лишь малая часть нашей гвардии. Скажите слово, и за полдня я приведу сюда целую армию. Там будут не только циркачи, но и инженеры, технологи, снайперы. Что вы пожелаете.

– Извините меня, Себастьян, но после того, что нам пришлось пережить за последние несколько дней, я уже боюсь кому-либо доверять.

– Конечно, я не ангел, – согласился Себастьян. – Но в данный момент для сотрудничества с вами у меня имеется серьезная причина. Наверняка вы о ней догадываетесь. Гарри Гудини – мой отец, другого я не знал, и я делаю это ради него.

Воцарилось неловкое молчание.

– В таком случае, – Дойл поднялся с кресла, – Арканум вашу щедрую помощь принимает.

Они пожали друг другу руки.

– У вас уже есть план? – спросил Себастьян.

– Пока только наметки, – вздохнул Дойл. – Но ваши люди нам очень пригодятся.

ГЛАВА 39

– Постарайтесь убедить его не делать глупостей, – посоветовал Пол Кейлеб.

Бесс кивнула, подошла к зарешеченной двери камеры, и Гудини встал.

– Извини. Я очень сожалею, что так получилось.

Борясь со слезами, Бесс просунула руки между прутьями решетки. Он взял их в свои и поцеловал сначала одну, потом другую.

– Что с тобой происходит? – прошептала она.

Детектив Маллин посмотрел на Кейлеба. Окружной прокурор показал ему жестом, чтобы он оставил супругов одних. Маллин поднялся.

– Я, пожалуй, покурю.

– Да, покурите. – Кейлеб вышел вслед за ним.

Гудини поцеловал Бесс и медленно соскользнул на пол.

Она опустилась на колени рядом. Погладила его голову. Он всхлипнул.

– Что я наделал! Что я наделал!

– Послушай, дорогой...

– Не говори ничего.

– Гудини...

– Не надо... – Он отстранился и повторил: – Не надо.

– Артур сказал... – начала Бесс дрожащим голосом.

– К черту Артура! – Гудини вскочил. – Я это сделал. Совершил убийство.

Бесс тоже встала. Вся в слезах.

– Но ты послушай...

– Нет.

– Перестань. – Она отвесила ему пощечину и сжала ладонями голову, чтобы он не мог отвернуться. – Артур просил, чтобы ты вспомнил последние слова Дюваля перед смертью.

– Он проник ко мне в сознание, – признался Гудини.

– Теперь ты понимаешь?

– Нет, – признался он.

– Неужели Дюваль по своей воле бросился под колеса автомобиля?

– Не знаю...

– А ты ненавидел эту женщину?

– Нет. Я...

– Желал ее смерти?

– Конечно, нет.

– Тогда почему ты ее убил?

– У меня и мысли такой не было.

– Значит, это подстроил Дариан.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Но ведь ты Гарри Гудини. – Она показала на решетку.

– Нет.

– Да! – Глаза Бесс вспыхнули. – А разве есть еще какой-то выход?

– Это не выход, – прошептал он, – а самоубийство. Через несколько часов о моем побеге узнает весь мир. Дариан примется за остальных. Следующим будет Артур.

– Тогда пусть тебя вызволит Себастьян.

– Нет.

– Что ты собираешься делать?

Гудини зажмурился.

– Если я принесу себя в жертву, он перестанет преследовать остальных.

Бесс ужаснула решимость мужа.

– Пожалуйста, любовь моя, мы должны найти выход.

– Нет. Я не могу подвергать опасности остальных. Слишком многое поставлено на карту.

Бесс хотела возразить, но отворилась дверь, и вошел Пол Кейлеб.

– Извините, миссис Гудини. Свидание закончено.

Бесс поспешно вытерла слезы.

– Я люблю тебя больше жизни, – выдохнул Гудини и начал исступленно целовать ее руки.

Она коснулась его щеки, затем быстро прошла мимо Кейлеба на лестницу.

Кейлеб приблизился к зарешеченной двери.

– Итак, Гарри... с женой вы встретились. Что дальше?

Гудини обжег его взглядом.

– Я не намерен спасать себя ложью.

Прокурор нахмурился.

– Друг мой, неужели вы способны отбросить все, достигнутое таким упорным трудом? К чему бессмысленные жертвы? Ведь все можно поправить. Наоборот, скандал прибавит вам популярности. Сделайте правильный шаг.

Гудини сжал прутья решетки.

– Я вижу, у вас создалось впечатление, будто я способен ради спасения карьеры принести в жертву своих близких. Так вот, – он посмотрел в глаза прокурору, – делайте что хотите. Я готов ко всему.

Дойл осторожно прикрыл дверь кабинета Константина Дюваля на втором этаже, стараясь не беспокоить Лавкрафта. Тот ходил по комнате, погруженный в мысли.

– Мне нужно время.

В центре стола стояло обсидиановое зеркало Джона Ди, рядом навалены книги, свитки, справочники и энциклопедии. А кроме того, довольно странный комплект музыкальных инструментов: коровий колокольчик, треугольник и флейта.

– Как раз времени-то у нас сейчас и нет, – сказал Дойл.

– Оно реагирует на определенные частоты, я убежден. Посмотрите. – Лавкрафт поднес к зеркалу треугольник и щелкнул по нему ногтем. Раздался мелодичный звон, который задержался в воздухе на несколько секунд.

– И что...

– Ш-ш-ш... Смотрите на зеркало.

Дойл подошел ближе. Когда звук замер, по центру зеркала прошла едва заметная рябь.

– Что это значит? – прошептал Дойл.

– Окно, – ответил Лавкрафт.

– Окно? Куда?

– Джон Ди и Эдвард Келли использовали его для общения с ангелами. На других частотах можно установить контакт... с другими реальностями.

– Какими другими реальностями?.. – начал Дойл и вдруг заметил, что открыта дверца высокого дубового ящика, стоящего в задней части кабинета. Обычно он был заперт на десять замков. Кроме того, на самой дверце Дюваль выжег предупреждающие знаки на семи магических языках.

– Говард, это же сейф Дюваля.

– Я знаю.

– Но его нельзя открывать.

– Почему?

Неожиданно Дойл осознал, что разбросанные по столу книги – оттуда, из сейфа.

– Вы совсем потеряли рассудок?

– Пока нет, – усмехнулся Лавкрафт.

– Но это книги культа Ктулху!

– Мне это хорошо известно.

– И вы рискнули сломать на них печати и открыть ворота в Шамбалу?

Лавкрафт бросил на Дойла свирепый взгляд:

– Дариан хотел войны, он ее получит.

– Но это может стоить вам жизни!

– Прошу вас, оставьте меня одного, – сказал Лавкрафт и снова повернулся к зеркалу.

– Говард...

– Артур, мы не можем позволить, чтобы он добился успеха. – Голос Лавкрафта звучал бесстрастно и уверенно. – Цена тут не важна.

– Вы собираетесь принести себя в жертву? – взволнованно проговорил Дойл.

– Пожалуйста, заприте за собой дверь, а потом забаррикадируйте. И не заходите сюда, что бы ни услышали. Иначе я действительно погибну. Понятно?

– Хорошо. – Дойл неохотно подчинился. – Если вы этого хотите...

– Спасибо.

Дойл захлопнул дверь.

Пришлось взять из библиотеки большой ореховый шкаф, который втащили по лестнице четверо людей из команды Себастьяна. За одну сторону держал Отто, за другую – трое остальных. Шкаф закрыл не только вход в кабинет Дюваля, но и большую часть стены. Именно это Дойлу и было нужно. Охранять поставили Отто со строгим указанием ни в коем случае в кабинет не входить, какие бы звуки оттуда ни доносились. Аналогичные указания получили и другие члены команды Себастьяна, прибывшие в «Гнездо совы».

В доме застучали молотки и завизжали пилы. Кругом валялись опилки. Циркачи возились с веревками, проволокой, винтовыми стяжками, соединительными скобами, крюками, зажимами, цепными подъемниками и якорями.

К трем ночи часть плотницкой работы была закончена, и они смогли урвать несколько часов для сна.

Отто спал в обитом бархатом кресле из столовой, которое поставили перед шкафом. У ног возвышался пустой кувшин из-под кьянти. Раздался резкий звук, будто выстрелили из ружья. Он раскрыл глаза, заморгал, пытаясь вспомнить, где находится. Из-за двери кабинета донесся оглушительный смех, больше похожий на вой. Прошла минута, и снова вой, теперь уже с какими-то булькающими всхлипываниями.

Отто напряженно ждал. Тишина была глубокой и длилась долго. Он не вполне осознавал, что именно тревожит его в этой тишине, но воспринимал ее как разумное существо.

Следующий звук был ужаснее предыдущих. В возгласе можно было различить слова на непонятном гортанном языке. Затем опять тишина. Отто терзали жуткие предчувствия. Чем дольше длилась тишина, тем сильнее он желал, чтобы она закончилась. И тем сильнее боялся следующего крика. Он достал из жилетного кармана часы и не успел их раскрыть, как тишину прорезал вой страшнее, чем предыдущий. В нем ощущалась неописуемая тоска, смешанная с мольбой. Отто бросился к шкафу, начал отодвигать, но его остановил возникший в конце коридора Дойл.

– Не трогайте шкаф, – приказал он.

– Но там творится что-то кошмарное! – крикнул Отто.

Вой перешел в торопливый горячечный шепот, словно у Лавкрафта было мало времени, чтобы сообщить что-то очень важное. Вскоре его голос возвысился до истерического хохота, пресекся и перешел на более высокий регистр. Через полминуты он стал всхлипывать и говорить одновременно, не останавливаясь.

Из своей комнаты выскочила Эбигейл и подбежала к шкафу. Дойл поймал ее за руку.

– Нет! – простонала она. – Позвольте мне туда войти!

– Эбигейл, это его погубит.

– Но он так страдает.

– Мы ничего не можем сделать, Эбигейл. – Дойл взял ее за плечи. – Он старается для нас. Для тебя. Если мы сейчас войдем, он погибнет. Ты этого хочешь?

Она смущенно опустила голову.

– Послушай, – Дойл взял ее руки в свои, – в мире нет более квалифицированного специалиста по этим вопросам, чем Говард Филлипс Лавкрафт. Если мы сможем сейчас раскрыть для него свои сердца, я уверен, ему удастся отыскать обратный путь. Ты сможешь сделать это? Сумеешь вызвать его в своем воображении?

Эбигейл робко кивнула, и Дойл поцеловал ее в лоб.

– Это будет для него маяком, путеводной звездой.

У забаррикадированной двери кабинета собрались все. Некоторые заткнули уши, чтобы не слышать криков. Но хуже, когда наступала зловещая тишина, от которой душа переполнялась ужасом.

Наконец занялся рассвет. У шкафа стояли Дойл, Мари, Себастьян, Отто и доктор Фаустус. Бледные, осунувшиеся. Неудивительно, ведь проникновение в Зазеркалье воздействует на душу, оставляя в ней отпечаток, подобно тому, какой солнце оставляет на коже. Но если они, находящиеся в стороне, почувствовали это, то что должно произойти с тем, кто был в эпицентре?

– Давайте, – мрачно произнес Дойл.

Отто оттащил шкаф, открыв доступ к двери кабинета Дюваля.

– Я войду один, – предупредил Дойл и вставил ключ. Он шагнул в кабинет, закрыв за собой дверь. Примерно с минуту обозревал царивший там беспорядок. Перевернутые стулья, разбросанные по полу книги и свитки. Лавкрафта нигде не было. Дойл решил, что демонолога поглотило обсидиановое зеркало, но вдруг заметил тонкую руку, высовывающуюся из-за шведского бюро.

– Говард!

Рука не пошевелилась. Дойл подошел. Лавкрафт сидел, прислонившись спиной к стене. Одежда измята и пропитана потом. Очки валялись рядом, оправа погнулась. Изо рта пахло кислятиной. Кожа была настолько бледной, что отдавала голубизной.

– Говард!

Дойл опустился на колени, пощупал пульс и с облегчением обнаружил, что сердце, хотя и слабо, но бьется. Приподнял его веки, внимательно изучил расширенные зрачки и сунул под нос нюхательную соль. Голова Лавкрафта дернулась, а тело завибрировало. Демонолог брыкался и молотил руками направо и налево, но Дойл держал его, пока он не успокоился.

– Говард! Говард! Это я, Артур.

Неожиданно Лавкрафт вскочил, посмотрел невидящими глазами на Дойла и снова рухнул на пол. Дойл осторожно поднял его.

– Я ослеп, – произнес Лавкрафт.

– Спокойно, спокойно, Говард. – Дойл погладил его руку.

– Какой сегодня день?

– Понедельник. Прошла всего одна ночь.

– Тут где-то должна быть моя тетрадь. Найдите ее. Я обязательно должен сделать запись, прежде чем забуду.

Дойл подал ему тетрадь, и он начал что-то судорожно на ощупь записывать.

– А теперь позвольте проводить вас в ванную комнату, – сказал Дойл, снова поднимая Лавкрафта. – Вы уже достаточно настрадались.

– Неужели я ослеп навсегда? – воскликнул демонолог, двигаясь к двери.

– Я готов заключить пари, – промолвил Дойл, – что это временное явление. Результат шока. Такое иногда случается с солдатами после жестокого боя.

– Да, – согласился Лавкрафт, – бой был действительно жестокий.

ГЛАВА 40

Архиепископ в красной сутане и шапочке быстро шагал по проходу собора Святого Патрика навстречу гостям. Он был обеспокоен. Рано утром ему позвонил сэр Артур Конан Дойл и попросил о встрече, предупредив, что проблема срочная и не терпит отлагательства. В проходе стояли Дойл и Мари, они держали за руки Эбигейл. Сзади Бесс Гудини с Себастьяном Алоизиусом. Увидев на шее Мари амулеты, Хейз помрачнел. Только язычников в храме не хватало! Он вопросительно посмотрел на Дойла.

– Ваше высокопреосвященство, позвольте поблагодарить вас за аудиенцию, – произнес тот с поклоном.

– Признаюсь, сэр Артур, ваш звонок меня встревожил. Я отложил все дела.

Дойл сделал жест в сторону Мари:

– Это Мари Лаво из Нового Орлеана.

Хейз побледнел.

– Жрица вуду?

Мари отвесила почтительный поклон.

– Бон жур, мсье архиепископ.

– Она не просто жрица, а единственная и неповторимая, – заметил Дойл. – А это миссис Бесс Гудини и Себастьян Алоизиус, один из руководителей Американского общества магов.

После обмена рукопожатиями Хейз обратился к Дойлу:

– Довольно странную группу вы собрали, сэр Артур.

Дойл взял Хейза под локоть и отвел в сторону.

– Ваше высокопреосвященство, у меня нет времени на объяснения. Скажу лишь, что сейчас я собираюсь передать в ваши руки бесценное сокровище.

– Артур, нет нужды преувеличивать важность вашего дела, – проговорил Хейз. – Итак, я слушаю.

– Прошу извинения, но я скорее недооцениваю важность его.

Хейз нахмурился.

– Но в чем, собственно, оно состоит?

– Ваше высокопреосвященство, вы помните нашу последнюю беседу?

– О чем? О спиритизме?

– О «Книге Еноха».

– Об апокрифе. И что?

– Тогда мы говорили о буквальных и фигуральных последствиях изгнания с небес Люцифера.

– Да. И что?

– Я спросил, верите ли вы в ангелов.

– И я ответил, что верю.

– А я спросил, кто их защищает.

– Я пояснил, что они не нуждаются в защите. Сэр Артур, сегодня у меня много дел, и я не...

– Ваше высокопреосвященство, нам просто не к кому обратиться. – Дойл подозвал Эбигейл и представил архиепископу. – Это Эбигейл.

Хейз улыбнулся:

– Здравствуй, дитя.

Эбигейл медленно двинулась по проходу к алтарю, остановилась у ступеней под огромным позолоченным распятием, постояла и сбросила пальто на пол.

– Чего это она? – удивился Хейз.

Дойл приложил палец к губам и жестом указал на Эбигейл. Стоя спиной к ним, она начала расстегивать пуговицы мужской рубашки без воротника. Распахнула и тоже уронила на пол.

Хейз приложил ладонь ко рту, попятился, но Дойл его удержал и заставил смотреть. Эбигейл бросила смущенный взгляд на присутствующих и, прикрывая ладонями груди, опустилась на колени. А затем, чуть подрагивая в воздухе, на ее нежной спине раскрылись длинные белые крылья.

– Боже, – прошептал Хейз, сложив руки в молитвенной позе.

– Она единственная уцелевшая из «заблудшего племени» Еноха. За ней и ее соплеменниками устроена настоящая охота. Их всех поубивали. И этот заговор угрожает самим небесам. Мы просим у вас убежища.

Дариан Демаркус, голый, вымазанный собственной кровью, лежал распростершись на каменном полу в своей потайной дьявольской молельне под полом спальни. Грудь холодило голубое стекло монокля. Кровь сочилась из ран, которые он нанес себе опасной бритвой. Обычно боль помогала ему сосредоточиться, глубже погрузиться в медитацию, но сейчас он не мог отогнать нарастающую тревогу. Процесс выходил из-под контроля. Ему казалось, что он изображает хозяина пиявок, сосущих его кровь.

Арканум завладел «Книгой Еноха». Потеря приводила Дариана в бешенство, но они ошиблись, рассчитывая, что тем самым нанесут ему смертельный удар. Он уже вычитал оттуда все тайны и составил план действий задолго до того, как Арканум выполз на сцену. И ему удалось частично отомстить. Теперь его позиции прочны, как никогда. Даже Кроули в ближайшее время будет вынужден повиноваться. А если нет, то Дариан его съест тоже.

Эти мысли его успокоили, но ненадолго. А если он неправильно оценивает ситуацию? А если амбиции мешают логике?

Но разумеется, это победа. А как же иначе назовешь устранение Константина Дюваля, разгром Арканума и раскрытие тайны Еноха? Теперь мир принадлежал ему. Он будет определять судьбы королей и ход истории. И никакое объединение мистиков не посмеет бросить ему вызов.

От «заблудшего племени» осталась лишь Эбигейл. Она пока жива, но лишь потому, что он ей позволил. Впрочем, это уже большого значения не имеет. Какая разница, когда нанести последний удар? Сегодня, завтра. Ну сделает он это, получит последнюю пару крыльев, а что дальше?

Неожиданно к нему вернулись сомнения: «Почему меня покинул голос, который я слышал с самого начала? Неужели он получил то, что хотел, и больше во мне не нуждается?»

Но это невозможно.

Дариан переносится на два года назад.

В камине горит огонь, но его знобит. Он весь покрыт холодным потом. Сосет мундштук кальяна, вдыхает ласковый дым, запивает коньяком. Сжигающая его страсть делает жизнь непереносимой.

По деревянному паркетному полу стучат каблучки Эрики. Она впивается в него взглядом. Аромат пикантных духов повисает в воздухе, как нефтяная пленка в воде. Он ей противен, несомненно, но она боится. Ему страшно даже подумать, что случится, если он ее потеряет.

Дариан заводит разговор, начинает упрекать, что если она его покинет, то он умрет. Специально говорит, чтобы заставить ее плакать. Эрика умоляет остановить мучения и уходит, хлопнув дверью.

Дариан слышит, как отъезжает ее экипаж. Смотрит на портрет отца над камином, долго изучает суровые черты лица. Квадратную, обросшую густой черной бородой челюсть, длинный, расширяющийся книзу нос, морщинки на лице, похожие на надрезы, сделанные острым ножом, чуть косящие черные глаза.

– Найди Константина, – произносит невидимый голос.

Даже наркотический туман не помогает. Дариан соскакивает с дивана, ищет, откуда прозвучал голос.

– Кто ты? – кричит он.

В воздухе что-то шипит, словно электрические разряды.

– Отыщи книгу.

Голос где-то в комнате. Резкий и бесполый. Дариан смеется и прикрывает рот ладонью. Боится, что сошел с ума. На мгновение в мыслях возникают больничная палата и смирительная рубашка.

– Отомсти за отца, – слышится приказ.

Дариан снова вскакивает и смотрит на портрет.

– Отомсти за него, – звучит голос.

– Отомстить... – Дариан вздрагивает, осознав, что голос реальный, а не у него в голове.

– Найди книгу.

– Какую? – спрашивает Дариан.

– «Книгу Еноха».

Дариан откинул голову и уставился в потолок на символы, начертанные его экскрементами. Его выводит из себя мысль, что он, вероятно, обманут. «Неужели голос соблазнил меня ложными обещаниями и я стал одержимым?» Дариан чувствовал себя рыбой, подцепленной на крючок. Несколько часов ритуальной декламации ни к чему не привели. Связь с голосом не возобновилась, а ведь неделю назад он являлся каждый день и нашептывал сладкие обещания. Образовавшуюся пустоту начал заполнять ужас.

– Не желаю быть ничьей игрушкой.

За последний час он произнес эти слова десятки раз, но все равно щеки и спину покрывала холодная испарина. Не помогал и состав из материалов Алистера Кроули. Эфир, мескалин, героин, кокаин и гашиш. Чем сильнее Дариан домогался голоса, тем мучительнее было переносить эту чертову тишину.

Наркотические видения оказались сублимацией его тайных страхов. Мысли расщепились на частицы, имеющие трапецеидальную форму. Язык распух и с трудом помещался во рту. Поток кровавых образов смыл жалкие остатки его личности, уничтожил нелепые желания. Его расстроенное сознание пыталось вызвать в воображении иные образы, способные защитить от сумасшествия. Частично это удавалось, и Дариан отчаянно хватался за них, как тонущий за руку спасателя.

Неожиданно дом сотряс ужасный грохот, который выдернул Дариана из наркотического пекла в действительность. Он с оханьем сел, отмахиваясь от причудливых чудовищ, плавающих в черном океане сознания. Электрическая лампочка погасла, мерцала лишь свеча. Усилия Дариана собраться с мыслями были сродни попыткам вылепить статую из мокрых спагетти, но Дариан все-таки сумел подняться.

В доме что-то случилось.

Он схватил с пола шелковый халат, надел, завязал на талии. Провел дрожащей рукой по волосам и начал взбираться по спиральной лестнице к потайной двери, ведущей в спальню, где тоже не оказалось света.

Дариан поднял голову. Наверху скреблись когтями какие-то животные. Гораздо крупнее кошек.

Пошатываясь, он вышел в коридор, вытирая со лба пот.

– Моррис!

Теперь уже чудилось, будто кошки скреблись внутри стен. На крыше что-то бухало.

Небо расколол мощный удар грома, следом хлынул проливной дождь. Вспышки молний освещали портрет Торнтона Демаркуса, вперившего воспаленный взгляд в дрожащего сына.

– Отец!

После очередной молнии Дариану показалось, что вывернутые губы Торнтона Демаркуса скривились в презрительной усмешке. И тут снова возник голос. Правда, сейчас он был приглушенным и звучал по-другому.

– Убийца...

– Нет, я не убийца, – пробубнил Дариан, пятясь.

– ...сестры.

– Она сама виновата! – возразил Дариан. – А ты всегда был на ее стороне!

С лестницы донесся леденящий кровь крик.

– Эрика!

Последовавшая за ним тишина пугала еще сильнее. Дариан замер. Облизнул сухие губы языком.

– М-моррис!

Внизу хлопнула дверь. Вспыхнула молния, еще одна, и стены затряслись от удара грома. Дождь барабанил по крыше тысячами кулаков.

– Моррис! – повторил Дариан слабым, хриплым голосом.

Он метнулся в спальню, подбежал к окну, раздвинул шторы. В кромешной тьме ничего разглядеть было нельзя, но, когда очередная молния на несколько мгновений превратила ночь в день, Дариан увидел на лужайке перед домом женскую фигуру. По коридорам снова пронесся грохот, не связанный ни с громом, ни с дождем. Дариан отпрыгнул от окна. Впился пальцами в виски и завопил:

– Не смей подходить!

Он опять выбежал в коридор. На чердаке продолжали возиться животные с острыми когтями. Они бегали по крыше и царапались внутри стен. Дариан зарычал и в ответ получил еще более свирепое рычание. Окна вызванивали свою собственную мелодию. Хлопали двери.

Дариан подбежал к лестнице, перегнулся через перила и чуть не столкнулся с Моррисом. Тот возвышался над ним, держа в руке ружье. Другая, перевязанная, была отставлена назад. С одежды капала вода.

– Я только что видел мисс Эрику, – прохрипел он. – Она в доме.

– Не говори глупостей, – простонал Дариан и сразу услышал голос Эрики откуда-то из восточного крыла.

– Дариан!

Моррис удивленно посмотрел на хозяина:

– Вы не хотите видеть мисс Эрику?

Дариан пронесся мимо него вниз по лестнице. Остановился на площадке, сорвал со стены широкую абордажную саблю из набора арабского оружия и помчался дальше.

Моррис собирался последовать за ним, но сзади скрипнула дверь. Он обернулся, увидел два зеленых кошачьих глаза, глядящих на него из темноты, и поковылял к двери.

Спустившись на первый этаж, Дариан обнаружил, что входная дверь сорвана с петель и валяется на земле. По холлу гулял ветер. Он выбежал во двор и застыл. К дому приближалась окруженная зеленым сиянием высокая фигура в плаще. Лил проливной дождь, но призрак (а это был, конечно, призрак, кто же еще) медленно шел, четко печатая шаг. Полы плаща колыхал ветер. Вспыхнула молния, и Дариану показалось, что он узнал этот плащ и... лицо.

Он попятился к дверному проему, пугливо озираясь по сторонам. В холле предметы потеряли обычную устойчивость. Стены кровоточили, а пол растягивался, будто резиновый. Он зажмурился, но это не помогло.

– Дариан! – позвала Эрика.

– Уходи! – крикнул он, задыхаясь.

На полу обозначилась тень, и Дариан помчался от нее прочь, не видя ничего перед собой. Вскоре он обнаружил, что находится в старой части особняка, которая была на сто лет старше остальных помещений. Этот коридор с огромными двенадцатиметровыми окнами, выходящими в сад с фонтаном, Дариан почему-то ненавидел с детства.

Сверкнула молния, и он с ужасом заметил на черных плитках кровавые следы. В ушах звенело.

– Дариан! – раздался сзади голос Эрики.

Он резко развернулся и упал, поскользнувшись в луже крови. Оперся на руки и медленно поднял голову. Перед ним стояла Эрика в черном платье, залитом кровью.

– За что ты меня наказал? – спросила она с мольбой в голосе.

– Дорогая, – проговорил Дариан, поднимаясь, – дорогая, мне очень жаль, но...

– За что ты меня наказал? – Она повторила фразу с жутким подвыванием.

– Оставь меня в покое! – рявкнул он. – Ты собиралась донести. Разве не так?

Она двинулась к нему, покачиваясь и делая странные движения, как заводная игрушка.

– Отойди!

– Почему ты это сделал, Дариан?

– Потому что ты не хотела меня полюбить, – наконец признался он.

– Ты убил меня за это? – удивилась она.

– И за предательство тоже! – прокричал Дариан, зажимая ладонями уши. – Да, Эрика, я тебя убил. А теперь убирайся!

В следующий момент сестру разорвали гигантские невидимые руки. Торс гулко стукнулся об оконную раму, оставив на стекле кровавый след, а ноги шмякнулись о стену и сползли на пол.

Вопль Дариана слился с раскатами грома. В конце коридора стоял озаренный зеленым сиянием призрак. С его плаща стекала дождевая вода. Дариан вскинул руки, заслоняясь.

– Дариан, я же тебя предупреждал, – произнес призрак рокочущим голосом, приходящим словно с небес. – Предупреждал о цене, которую придется заплатить...

– Это ты... Дюваль? – в ужасе прошептал Дариан.

Призрак медленно приближался.

– Зачем ты украл книгу, мерзавец? Ведь она тебе не поможет.

– Убирайся!

– Теперь ты ответишь за все свои чудовищные преступления...

Голова Дариана задергалась.

– Я сказал, убирайся!

Призрак уже был рядом, возвышаясь над ним.

– Жертвы будут отомщены...

И тут стены сотряс грохот.

– И ты заплатишь за все своей нечистой душой! – прорычал Дюваль, перекрывая шум.

С крыши на цепях быстро спустилась платформа и остановилась на уровне окна. Сверкнула молния, осветив покачивающиеся на крюках окровавленные крылатые тела. С неба начали падать еще тела, одно за другим, сопровождаемые раскатами грома и криками Дариана Демаркуса. С грязных бинтов на оконные стекла стекала кровь.

Пространство вокруг дома огласилось колокольным звоном, похожим на церковный, но не столь благозвучным.

Призрак Дюваля сбросил плащ. На груди у него висело обсидиановое зеркало Джона Ди. Звон колоколов возбуждал в зеркале вначале рябь, а потом перед объятым ужасом Дарианом возник чуждый мир. Странные светящиеся жилища в долине, окруженной зубчатыми горами под оранжевым небом с четырьмя лунами. Появился город, а в самом центре пирамидальный храм, грандиознее египетских пирамид. Туда с тяжелыми вздохами входили фантастические существа и каким-то образом втягивали за собой Дариана. Внутри было сумрачно и влажно. Что-то шумно дышало. Огромное, распухшее.

Постепенно Дариан различил форму этого гигантского существа. Оно отдаленно напоминало человека с желтой, ноздреватой кожей. Когда глаза привыкли к полумраку, он увидел мясистые губы и жуткие застывшие глаза.

Голиаф...

Дальше Дариан уже перестал что-либо воспринимать, потому что взорвалась голова, а следом остановилось сердце. Закатив глаза, он рухнул на каменный пол огромного холла. Призрак Дюваля застыл над распростертым Дарианом. За окном на крюках покачивались погубленные им ангелы.

Дождь стихал. Гроза уходила.

* * *

Моррис стоял в темном танцевальном зале, целясь из ружья в шторы. Сзади раздалось мурлыканье. На столе лежала свернувшись гибкая женщина, похожая на кошку. Она посмотрела на Морриса и протянула руки. Он шагнул к ней, вспомнив свою детскую «любовь» к кошкам. В ладонях у нее что-то тускло засветилось. Она дунула, и Морриса окутала удушающая пыль. Глаза и горло обожгло огнем. Он начал кашлять, и вдруг за его спиной раздвинулись шторы. Кто-то очень сильный схватил Морриса одной рукой за промежность, а другой сдавил шею. Первый раз в жизни его подняли в воздух.

Гигант швырнул Морриса в окно танцевального зала с такой легкостью, что тот даже не успел вскрикнуть. Огромное тело выбило раму и полетело вниз. Ветер приятно холодил обожженные щеки. Внизу крутилась земля, готовая его встретить. Моррису показалось, что он летит очень долго. Наконец сильный удар о бетон вызвал резкую вспышку боли.

И через мгновение все закончилось.

На первом этаже кипела работа. Двое в черном из команды Себастьяна склонились над телом Эрики Демаркус, плавающим в луже кукурузного сиропа. Акробат Попо, карлик Брюс и Лавкрафт, управляющие призраком Дюваля, разбирали снаряжение. Лавкрафт еще ухитрился вести звукозапись с помощью придуманного им диктофона и специальной трубы.

Вошел Дойл.

– Запись получилась?

– Думаю, да, – ответил Лавкрафт, похлопав ладонью по диктофону.

За окном убирали манекены, изображающие тела ангелов. Они были сделаны из вымоченных в сиропе картофельных мешков.

– Ну как? – воскликнул Себастьян Алоизиус. – Правда, получилось не хуже, чем в «Принце крови»?

– А что с этим санитаром из лечебницы «Беллью»? – спросил Дойл.

– Он выпал из окна, – промолвил Отто.

– Все прошло замечательно, Артур, – заявил Себастьян. – Это надо отметить.

– Нет, мой друг, праздновать еще рано, – возразил Дойл, вглядываясь в мертвое лицо Дариана Демаркуса. Под подошвой что-то хрустнуло. Он поднял ногу и увидел осколки голубого монокля.

Лавкрафт надел знаменитую костяную рукавицу – Раковину Элтдауна, – повернул барабан на управляющем устройстве и внимательно изучил заплясавшие в воздухе символы.

– Есть что-нибудь? – спросил Дойл.

– Нет. – Лавкрафт перестал вращать барабан и снял защитные очки. – Все чисто.

– Значит, мы можем известить соратников об успешном завершении операции.

ГЛАВА 41

К вечеру похолодало. Внизу в длинных церковных коридорах постанывал ветер, а здесь, на башне собора Святого Патрика, было тихо. Эбигейл посмотрела вниз на особняк Вандербильта и перевела взгляд на площадь. Там внизу копошились маленькие люди. Сновали туда-сюда, как муравьи. Кто в трамвае, кто в конном экипаже или в машине, а кто пешком, подняв воротник. Она попыталась сосчитать, но быстро сбилась. Их, наверное, были сотни, да что там, тысячи. И у всех какая-то цель. Почти каждый имел родственников, и уж точно каждого из них родила мать.

Эбигейл вспомнила жену Гудини. Нет, эти чувства были ей неведомы. Она не знала, каково это вот так любить и быть любимой. Когда ради тебя готовы пожертвовать всем. Взять хотя бы Говарда Лавкрафта. Он, несомненно, в нее влюблен, а она отвечала презрением. И не только ему, но и всем, кому была дорога до сих пор. Уж как ее любила Джудит, а она ей грубила. Убегала из приюта, воровала, лгала, обвиняла тех, кто ее любил, во всех своих несчастьях, срывала на них злость. И все потому, что она другая. Никто из этих людей внизу не осознает своего счастья. Эбигейл не задумываясь поменялась бы судьбой с любым. Ведь запах родного дома, звук маминых шагов в тапочках, когда она поднимается по лестнице поцеловать тебя на ночь, – это такое сокровище. Она завидовала их разговорам за ужином. «Дорогой, как дела на работе?» или «Маргарет, что интересного в школе?» Она завидовала даже сиротам, у которых все равно когда-то были матери. Завидовала даже отъявленным тупицам.

Эбигейл смотрела на мир из невидимого ящика, к которому не было ключей. Она способна любить, но ее любовь всегда приносила несчастье. Взять хотя бы Мэттью или членов Арканума. Сейчас эти достойные люди рискуют ради нее своей жизнью. Зачем, спрашивается? Если бы она вдруг куда-то исчезла, кто-нибудь стал бы по ней скучать? Вот именно, никто. Она для всех просто обуза.

Эбигейл озарило. Она приняла решение. Пора наконец совершить что-нибудь разумное.

Бесс Гудини сидела на ступеньках алтаря, устремив взор в потолок. Архиепископ Хейз устроился на первой скамье, сложив молитвенно руки. Наблюдал за действиями двоих специалистов из команды Себастьяна, возившихся с настройкой радиостанции. В большом ящике на ножках что-то хрипело и шипело. Звучали обрывки фраз, которые сразу тонули в шуме.

Невысокий тучный ирландец лет пятидесяти щелкнул тумблером и произнес в микрофон:

– Это Смедли. Как слышите? Прием.

Его помощник, повыше и помоложе, но с большим животом, поднял голову от шкалы настройки и крикнул:

– Боб, возьми немного левее!

– Попытаюсь, – отозвался рыжебородый Боб, висевший на веревках под потолком с двухметровой антенной в руках. Он откинулся назад, изменяя ее положение.

Неожиданно прорвался голос:

– Это Артур Конан Дойл. Как слышите? Прием.

Все с облегчением вздохнули. Бесс даже всплеснула руками. Смедли щелкнул переключателем.

– Мистер Дойл, это Смедли. Как у вас дела? Прием.

Примерно с минуту было тихо, и Бесс испугалась самого худшего, затем голос Дойла произнес даже громче, чем в первый раз:

– Задача выполнена. Мы едем домой. Прием.

Архиепископ Хейз поднялся и поцеловал свои четки.

– Слава Богу.

Бесс утерла слезы радости. Он взял ее за руку.

– Пойдемте, сообщим Эбигейл хорошую новость.

Они поднялись по лестнице на двести ступенек. Оказавшись в башне, Хейз постучал в дверь и позвал Эбигейл. Она молчала. Архиепископ толкнул дверь. Эбигейл в комнате не было. Бесс подбежала к широко раскрытому окну.

– Эбигейл!

Она кинулась вниз по лестнице, выкликая ее имя. Внизу к ней бросились обеспокоенные члены команды Себастьяна.

– Пропала Эбигейл! – крикнула Бесс, не останавливаясь. – Смедли, Боб, поднимите остальных. Давайте!

Смедли выбежал с газовым фонарем в руке.

На улице они остановились. Смедли поднял фонарь и, заслоняя ладонью свет, начал передавать сообщение, которое немедленно принял на верхнем этаже одного из небоскребов мастер карточных фокусов Джонни Спейдс. Он включил радиостанцию. Вскоре загудел зуммер в квартире, расположенной в десяти кварталах от небоскреба. Микрофон взял Чи-Чи, большая деревянная кукла в смокинге, ею управлял знаменитый кукольник Карлос, бразилец.

– Алло, – произнес Чи-Чи.

– Карлос, убери свою дурацкую куклу! – воскликнул Джонни Спейдс. – Пропала Эбигейл!

Кукольник хмыкнул и, достав подзорную трубу капитана дальнего плавания, начал изучать улицы. Чи-Чи внимательно наблюдал за его действиями, попыхивая сигаретой.

– Я ее вижу, – сказал Карлос в микрофон. – Она направляется к Центральному вокзалу.

Эбигейл быстро шла по тротуару, подрагивая от холода. Карлос двинул подзорную трубу вверх по кирпичной стене на крышу ближайшего дома, откуда за ней наблюдали, поблескивая рубиновыми глазами, несколько странных существ в тряпье.

– Что за чертовщина?

Карлос опустил трубу и снова поднял. Существа с крыши исчезли. Он повернул трубу налево, направо и обнаружил их в переулке. Но там они задержались ненадолго. Когда одно существо проворно, как паук, взобралось по стене на крышу, Карлос крикнул в микрофон:

– За ней следят!

Это сообщение с помощью фонаря Джонни Спейдс ретранслировал Смедли. Тот обратился к Бесс:

– Эбигейл направляется в сторону Центрального вокзала. И за ней шпионят существа с рубиновыми глазами!

Здание Центрального вокзала простиралось на четыре городских квартала. Это огромное сооружение с величественными колоннами, высокими потолками, украшенными великолепной лепниной, и окнами почти тридцатиметровой высоты являлось форпостом, связывающим Нью-Йорк со страной.

Войдя в зал, Бесс попала в толпу. Чтобы что-нибудь увидеть, ей пришлось подняться на балкон. После десяти минут бесплодных поисков она уже отчаялась найти Эбигейл, но в дальнем конце зала, где стояла очередь за билетами, мелькнул знакомый цилиндр. Он возник на лестнице, ведущей на нижние платформы, и исчез.

При росте метр шестьдесят единственное, что мог видеть Смедли, – это галстуки. Он отчаянно пробивался сквозь толпу, когда по радио объявили:

– Посадка закончена!

* * *

Эбигейл шла вдоль состава «Нью-Йоркский экспресс». На платформе был теплый дымный воздух. Впереди пыхтел паровоз.

– Эбигейл!

Она обернулась и, увидев спускающуюся по лестнице Бесс Гудини, поспешно вскочила в вагон.

Смедли бежал по соседней платформе, огибая колонны, не сводя глаз с «Нью-Йоркского экспресса». Свисток прозвучал настолько оглушительно, что пришлось заткнуть уши. Бесс Гудини продолжала идти вдоль поезда, вглядываясь в окна. Поезд медленно тронулся.

– Миссис Гудини! – позвал Смедли.

Бесс, ухватившись за поручень вагона, крикнула со ступеньки:

– Организуй помощь!

Беспокойно вороша волосы, Смедли глядел вслед поезду. Когда локомотив «Нью-Йоркского экспресса» въехал в туннель, ему вслед, словно передразнивая свист паровой машины, раздался леденящий кровь вопль. Смедли устремил взор в переплетение стальных балок над путями. Ему показалось, что это крысы с отвратительными красными глазами, но вскоре он понял, что таких крыс не бывает.

А затем, к его ужасу, эти существа слетели с балок на крышу последнего вагона.

ГЛАВА 42

Кукольник Карлос принял сообщение Смедли и включил свой фонарь, чтобы ретранслировать его Джильде, гречанке, жившей на верхнем этаже здания на углу Мэдисон-сквер и Двадцать третьей улицы. Она поставила на стол бокал с апельсиновым соком, отложила сандвич с салями, подняла газовый фонарь и ретранслировала сигнал дальше.

Клоун-жонглер Баттонс, который в этот момент переодевался в своей мансарде недалеко от Бродвея, передал сигнал Балтазару Великолепному, сидящему на крыше полицейского управления. Этот миниатюрный циркач – он весил всего одиннадцать килограммов при росте метр с каблуками – заметил слабый свет, мигающий в ритме четыре четверти, расшифровал сообщение и по водосточной трубе быстро спустился на тротуар.

Рядом в переулке его ждал Мышиный Король. Он внимательно выслушал инструкции Балтазара, послюнил карандаш и написал записку, свернув ее в трубочку. Достал из кармана мышку, прошептал ей что-то в подергивающееся ушко и сунул записку в маленький футляр на веревочном ошейнике. После чего опустил мышку на землю.

Она ринулась через улицу, чуть не попав под полицейскую машину, проскочила в управление, сбежала вниз по лестнице и дальше по коридору мимо кабинетов детективов на другую лестницу, ведущую в подвал. Через несколько мгновений мышка была уже на месте, в одиночной камере в самом конце коридора.

Детектив Маллин поправил лежащий на коленях пистолет и засопел. Напротив него сидел на койке Гудини, уныло уставившись в одну точку. Почувствовав у ног какое-то шевеление, он наклонился. Мышка взобралась к нему на плечо и пискнула.

– Малютка, откуда ты взялась здесь такая ручная? – мягко прошептал Гудини.

Мышка поднялась на задние лапки, подставив ошейник. Гудини присмотрелся. Вынул из малюсенького футлярчика записку, прочитал и скомкал в кулаке.

Детектив Маллин проснулся от какого-то шума. Прищурился, пригладил усы и вскочил. В камере медленно покачивалось тело Гарри Гудини, который повесился на простыне, привязав ее к медной трубе у потолка.

– Господи Боже ты мой! – воскликнул Маллин и распахнул дверь.

Губы у Гудини были синие, глаза дико выпучены, голова безжизненно свисала на грудь. Маллин попытался приподнять несчастного, но вдруг Гудини открыл глаза и крепко сжал ногами его голову. Детектив трепыхнулся пару раз и опустился на пол. Гудини ухватился рукой за трубу и, быстро освободившись от петли, спрыгнул на пол. Снял с пояса Маллина связку ключей, сунул в карман его пистолет и выбежал на лестницу. Поднялся на второй этаж, прошел незамеченным мимо кабинетов и припал к окну в конце коридора, которое выходило на Бауэри-стрит.

На площадке перед полицейским управлением царила обычная суета. Непрерывно гудели сирены. Недавно в танцзале на Чатем-сквер случилась поножовщина, и полицейские привезли бандитов и девиц легкого поведения.

Среди шума и гама никто не услышал треск разбитого стекла и глухой звук, когда Гудини мягко спрыгнул на крышу автомобиля.

Только через некоторое время полицейские заметили человека в белой изодранной рубашке, поразительно похожего на великого Гудини, который вскочил на один из стоящих на площадке мотоциклов. Мощный двухцилиндровый двигатель закашлял, зарычал, и мотоцикл рванул вперед. Ловко маневрируя между экипажами и пешеходами, Гудини выехал на перекресток, где его ждал полицейский патруль. Он затормозил, а затем газанул прямо на них, подняв машину на заднее колесо.

Полицейские были вынуждены расступиться, и Гудини, свернув направо, со свистом пронесся по Принс-стрит, вылетел на Уэст-стрит и прибавил скорость до шестидесяти миль в час. Слева промелькнула река Гудзон. Гудини пригнулся, отвернул лицо от ветра и еще сильнее нажал педаль газа.

«Нью-Йоркский экспресс» вынырнул из туннеля и помчался по эстакаде над городскими улицами. Эбигейл продолжала путь к головному вагону на несколько шагов впереди кондуктора. Задерживалась в тамбуре, чтобы перевести дух, и, завидев его фуражку, поспешно двигалась дальше.

В одном вагоне, где было больше пассажиров, кто-то схватил ее за руку. Она попыталась вырваться, но Бесс Гудини держала крепко.

– Что ты надумала?

– Оставьте меня, – огрызнулась Эбигейл, высвобождая руку.

– Но мы же хотим тебе помочь.

– Мне не нужна ваша помощь. Отстаньте. Дайте спокойно уйти, а сами возвращайтесь к обычной жизни.

– Но тебе угрожает опасность, – возразила Бесс, понизив голос.

Эбигейл подняла на нее хмурый взгляд:

– Я заботилась о себе еще в те времена, когда ваши предки ходили в звериных шкурах.

– Прошу предъявить билеты, – сзади произнес кондуктор.

Эбигейл вздрогнула. Бесс раскрыла сумочку.

– Пожалуйста, два билета, сэр.

Получив билеты, она снова взяла Эбигейл за руку.

– Пошли, сядем где-нибудь.

В локомотиве машинист, сидящий на высоком продавленном сиденье в правой части кабины, посмотрел в боковое зеркало и покачал головой. Тормозной кондуктор почему-то не передавал сигналов из служебного вагона. Сигналов было три: «продолжать движение», «снизить скорость» или «резко тормозить», они передавались с помощью фонаря. Сейчас никаких сигналов не поступало.

Машинист покачал головой и на всякий случай до выяснения причин снизил скорость.

От локомотива служебный вагон отделяли тринадцать пассажирских. Три сигнальных фонаря стояли на полке без дела. Место, с которого тормозной кондуктор должен был следить за движением, пустовало. Кондуктор лежал на полу с белым, как мел, лицом. Его серая форма вся забрызгана кровью. Второй кондуктор сидел в углу, обхватив руками живот, откуда вылезали кишки. Он еще дышал, но очень слабо. Казалось, кондуктор спит.

А на середине служебного вагона одиннадцать демонов в коричневых одеяниях негромко повизгивали и покачивали серпами в такт движению поезда.

ГЛАВА 43

«Серебряный призрак» мчался через долину реки Гудзон, поднимая вихри опавших листьев. Правостороннее движение Дойлу было непривычно. Он то и дело норовил выскочить на встречную полосу. Сидящий рядом Лавкрафт, сцепив руки, угрюмо следил за его действиями и, когда Дойл снова забывал, куда сворачивать, вскрикивал:

– Направо! Направо!

– У вас, американцев, все не по-людски, – ворчал Дойл, выворачивая руль.

– Я уже от такой езды заболела, – пожаловалась Мари с заднего сиденья.

Сообщение от Смедли пришло, когда команда Себастьяна заканчивала приводить в порядок особняк Демаркусов. Члены Арканума мгновенно кинулись в погоню за Эбигейл и Бесс. Надо отметить, что Себастьян вел себя безупречно. Не только сдержал обещания, но и проявил необыкновенную самоотверженность. Дойл понимал, что теперь он у него в долгу. Остановить Дариана без помощи Себастьяна вряд ли бы удалось. А ведь этот безумец вынашивал планы мирового господства. Так что подозрения Дойла были напрасны. Американское общество магов показало себя надежной, достойной доверия группой. Не исключено, что именно она в скором времени примет эстафету от Арканума, и Себастьян Алоизиус станет наследником Константина Дюваля.

– Вы знаете маршрут поезда? – спросил Дойл у Лавкрафта.

– Кажется, он едет через Покипси, – ответил демонолог. – И вдоль реки.

– А как проехать к реке?

– Понятия не имею.

– Ну что ж, – поморщился Дойл, сворачивая с мостовой на проселочную дорогу, которая терялась в лесу.

Детектив Маллин расправил толстыми, похожими на обрубки пальцами клочок бумаги и снова прочитал написанное:

Бесс в опасности / «Нью-Йоркский экспресс»

Полицейский патрульный автомобиль мчался по Второй авеню с огромной скоростью, почти тридцать пять миль в час. Справа промелькнул ярко освещенный театр «Альгамбра». Непрерывно сигналя, Маллин свернул на Николас-парк. Разумеется, он нарушил все инструкции, но инстинкт подсказывал, что медлить нельзя. У него было подозрение, что сейчас на сцену собираются выйти главные исполнители, занятые в этом мрачном спектакле.

Через некоторое время Манхэттен остался позади, и Гудини, не снижая скорости, оказался на проселочной дороге, идущей вдоль реки Гудзон параллельно железнодорожным путям. Мотоцикл подскакивал на выбоинах, заднее колесо выбрасывало в воздух струи грязи. Мимо промчался «Нью-Йоркский экспресс», и Гудини ринулся вслед за ним.

Эбигейл заснула, прислонившись к окну, за которым мелькали освещенные луной холмы гудзонской долины. Бесс потрогала кожаную сумочку, свисающую с ее шеи на тесемке, вроде бы сплетенной из человеческих волос. Эбигейл пошевелилась и убрала сумочку подальше. Бесс глотнула из чашки малинового чая и продолжила размышления о том, как вернуть Эбигейл в Нью-Йорк. Можно попытаться насильно ссадить ее на следующей станции, но Бесс сомневалась в успехе. Эбигейл на чем-то зациклилась, и вряд ли ее упрямство удастся преодолеть. Кондуктора в качестве помощника привлекать тоже не имеет смысла. Возникнет куча вопросов, на которые у Бесс нет убедительных ответов. Оставалось одно: просто сопровождать Эбигейл, пока не появится возможность связаться с Артуром. Бесс очень тревожилась за мужа. В отличие от других жен бояться за мужа было ее привычным состоянием. Гудини выполнял очень опасные трюки. Рисковать жизнью – для него норма, но убийство, тюрьма... это слишком. До сих пор Бесс не сомневалась в его неуязвимости, с какими бы опасностями он ни встречался. И Гудини доказывал это снова и снова. Его возвращение было таким же предсказуемым, как ежедневный восход солнца.

Кондуктор сунул голову в кабину машиниста.

– Мы нарушаем расписание!

Машинист обернулся и бросил на него сердитый взгляд.

– С тех пор как мы отъехали от вокзала, я не получил ни одного сигнала сзади. Узнай, что там, черт возьми, происходит. Хорошо? Иначе придется остановиться в Территауне. Если они опять там напились, это им даром не пройдет.

Кондуктор ушел, а машинист включил воздушный тормоз. «Нью-Йоркский экспресс» затормозил, приближаясь к станции «Территаун» на берегу Таппан-Зи[28].

Эбигейл встрепенулась.

– Почему поезд тормозит?

– Наверное, скоро остановка, – ответила Бесс.

По вагону двигался озабоченный кондуктор. Он прошел мимо них в тот момент, когда поезд въехал в туннель. В вагоне погас свет, только мелькали огни освещения в туннеле.

Эбигейл вскочила:

– Что случилось?

– Садись, – спокойно промолвила Бесс. – Это только...

Вдруг раздался отвратительный визг. Вспышка света в окне осветила трех демонов. Поблескивая рубиновыми глазами, они парили над проходом и махали серпами направо и налево. Бесс с ужасом наблюдала, как сверкающее лезвие угодило под ребра кондуктору, и он свалился на бок. Эбигейл кинулась вперед по проходу.

– Эбигейл! – вскрикнула Бесс и тут же мысленно обругала себя, потому что ее услышали демоны.

Обнаружив, что их добыча рядом, они завизжали.

У двери в тамбур Эбигейл столкнулась с официантом. На пол полетели бокалы с вином, зазвенело разбитое стекло. Сзади кричали испуганные пассажиры. Она оглянулась и, увидев демонов, ринулась в следующий вагон. Свисток возвестил, что «Нью-Йоркский экспресс» прибывает на станцию «Территаун».

Эбигейл побежала дальше. Один вагон, второй, третий. Наконец она ворвалась в кабину машиниста.

– Откуда ты взялась? – сердито проворчал он. – Возвращайся на свое место.

Эбигейл открыла рот, собираясь объяснить, но не смогла произнести ни слова. Что-то в выражении лица машиниста встревожило ее. Он наклонился к ней:

– В чем дело?

Ответа долго ждать не пришлось. В дверях кабины появилась странная фигура в одеянии из мешковины. Голова покрыта капюшоном, а вместо глаз рубины. Машинист внимательно посмотрел на Эбигейл, на возникшее существо, дернул рычаг воздушного тормоза и соскочил с сиденья.

– Какого черта ты сюда?..

Демон поднял свой серп. Через мгновение окровавленный машинист упал на пол кабины, а чудовище шагнуло к Эбигейл. Она увернулась от его длинных пальцев, вспрыгнула на сиденье машиниста и открыла окно. Внизу проносилась земля. Прыгать нельзя, потому что обязательно затянет под поезд. Эбигейл схватилась дрожащими руками за поручни, подтянулась и, спасаясь от демона, вылезла на покатую шею паровоза «К-4», встав на узенькую полоску сбоку. Цилиндр слетел с головы и стукнулся о демона, который следовал за ней, булькая и вращая рубиновыми глазами. Полы одеяния развевались на ветру.

В кабине машиниста двое демонов попискивали и покачивали головами, разглядывая панель управления. За несколько минут до вторжения машинист установил регулятор скорости на отметку до тридцати миль в час. Один демон громко взвизгнул и потянул регулятор вниз. Клапаны застучали быстрее, подавая перегретый пар в котел. Из трубы начали подниматься клубы дыма, и «Нью-Йоркский экспресс» прибавил скорость.

Мотоцикл летел со скоростью шестьдесят миль в час, но Гудини боялся, что не догонит поезд. Судя по холмам, скоро должен показаться Территаун. Железнодорожные пути свернули к реке. Еще можно успеть, если двигаться напрямую. Гудини сделал глубокий вдох, прибавил газ и перелетел через пути на узкую проселочную дорогу. Мотоцикл приземлился на переднее колесо, а Гудини пролетел дальше метров семь и, сгруппировавшись, упал на спину. Мотоцикл хрипел на боку, бешено вращая колесами. Гудини, потирая ребра, подбежал, поднял машину и ринулся через поле.

Через двенадцать минут он увидел колокольню самой высокой церкви Территауна и «Нью-Йоркский экспресс», мчавшийся на полной скорости. Из паровозной трубы валил дым.

Гудини направил мотоцикл прямо через кукурузное поле. Рытвины были такие глубокие, что его дважды чуть не сбросило с сиденья. Но он удержался и благодаря тому, что удалось срезать путь, прибыл в Территаун раньше поезда.

Двигатель выл от напряжения, мотоцикл несся по пригородам. Через несколько минут послышался паровозный гудок.

Постепенно пригородные усадьбы сменили городские кварталы. Аптеки, магазины, рестораны в этот поздний час были закрыты. В просвет между зданиями Гудини увидел, как «Нью-Йоркский экспресс», не сбавляя скорости, пролетел мимо вокзального перрона. Гудини приготовился к последнему рывку.

Немногочисленные прохожие ринулись в разные стороны, когда мотоцикл направился к железнодорожному мосту, под которым уже прошла половина вагонов «Нью-Йоркского экспресса».

В распоряжении Гудини было всего несколько секунд. Он выехал на мост, вскочил на сиденье, едва касаясь пальцами руля. Сгруппировался, прикинул на глаз расстояние и прыгнул. Величайший в мире маг воспарил в ночном воздухе и, пролетев десять метров, упал на крышу последнего пассажирского вагона.

От удара его швырнуло к краю крыши. В последнее мгновение Гудини успел ухватиться одной рукой за ограждение, повиснув над землей, проносящейся внизу с бешеной скоростью.

«Серебряный призрак» остановился на холме. Дойл, Лавкрафт и Мари выскочили из машины. Справа нес свои воды Гудзон, позади слева были видны огни Территауна, а прямо проходило железнодорожное полотно. Прозвучал паровозный гудок, и из-за поворота, свирепо сияя головными огнями, выскочил «Нью-Йоркский экспресс».

– Смотрите! – вскрикнул Лавкрафт.

По крыше третьего от конца вагона, сгибаясь под порывами ветра, бежал человек в рваной белой рубашке.

– Это он, – сказала Мари.

– Сумасшедший, – пробормотал Лавкрафт, когда Гудини, сделав очередной опасный прыжок, оказался на крыше следующего вагона.

Дойл улыбнулся:

– Да, слава Богу, это Гудини. – Он обратился к соратникам: – Поехали. Мы догоним их на холмах.

вернуться

28

Расширение реки Гудзон к юго-западу от Нью-Йорка.

ГЛАВА 44

Эбигейл прижалась к закругленному корпусу паровоза и оглянулась. Сзади от Территауна остались лишь маленькие светящиеся точки. Мощные порывы ветра ударяли в полы пальто, угрожая сбросить с поезда. Она выскользнула из него, и оно куда-то улетело.

К сожалению, от очередного выпада демона увернуться не удалось. Яростно взвизгнув, он успел ухватиться за ее лодыжку и начал медленно подтаскивать к себе. В самое последнее мгновение Эбигейл успела поймать обеими руками бронзовый колокол, подвешенный между трубами. Посмотрела вниз на кусты, проносящиеся мимо с бешеной скоростью. По колоколу громко лязгнуло лезвие серпа. Эбигейл зацепилась ногой за ограждение и перебралась чуть дальше. Преследовать ее демон не стал. Оглянувшись, она увидела почему. В метре от нее из трубы вырывались клубы раскаленного пара. К самой трубе невозможно прикоснуться. А больше зацепиться здесь не за что.

Поезд продолжал неудержимо мчаться вперед, а Эбигейл размышляла. Конечно, выход был. Взлететь. То есть признаться, что она не человек. Сломать психологический барьер, существующий две тысячи лет, ведь ее крылья служили напоминанием о потерянном. Небо для нее – не спасение, а тюрьма.

«Нет уж, – подумала она, если мне суждено умереть, то я умру человеком».

Демон опять взмахнул серпом. Эбигейл успела отдернуть руку. Он рубанул еще раз, потом еще, заставляя ее менять руки, чтобы в конце концов она вообще отпустила колокол. Тогда очередной порыв ветра сбросит ее с паровоза.

Рядом возникли горящие глаза второго демона. Этот был настроен более решительно. А из кабины машиниста на нее смотрели другие. Пронзительно визжа, твари вылезали на маленькую площадку рядом с трубами. Один уже тянул к Эбигейл руки и что-то булькал на своем мерзком языке.

Эбигейл окончательно потеряла надежду на спасение. У нее пропало желание жить. Зачем? Она не человек и не ангел. Последняя из «заблудшего племени», предавшего Бога, которое странствует по земле со времен Всемирного потопа.

Она спокойно смотрела на приближающихся тварей и ждала удара, желая, чтобы смерть была скорой и безболезненной. И вот наконец самый ближний поднял серп, с него капала кровь машиниста. Но кто-то ухватил его сзади за одеяние и сбросил вниз. Демон с глухим стуком ударился о телеграфный столб и упал в кустарник.

Гудини моментально занял его место.

– Держись, дорогая.

Он прижал Эбигейл к колоколу и ударил следующего демона носком в коленную чашечку. Нога чудовища переломилась, как щепка. Демон взвизгнул и хлопнулся на спину, сбросив вниз того, кто стоял за ним.

Быстро поднявшись, он ухватился за рубаху Гудини и не отпускал. Они начали бороться, перемещаясь по самому краю паровоза. Демону удалось схватить Гудини за горло. Задыхаясь от мерзейшей вони, тот извернулся и вырвал из глазниц рубиновые глаза чудовища, которые повисли на тонких жилках. Демон завопил. А Гудини, воспользовавшись замешательством, сжался в комок и ударил его ногой в живот.

Демон взлетел в воздух и расплющился о растущий рядом с путями массивный дуб.

«Серебряный призрак» выскочил на проселочную дорогу, идущую вдоль железнодорожного полотна. Справа приближался «Нью-Йоркский экспресс». Не снимая ногу с педали газа, Дойл открыл дверь автомобиля.

– Что вы задумали? – воскликнул Лавкрафт.

– Говард, возьмите руль! – скомандовал Дойл и, вытянув руки, повернулся к поезду.

– Артур, не надо! – Мари сжала его руку, но он высвободился и приготовился к прыжку.

На счету была каждая секунда, потому что впереди показалось жерло туннеля. Дорогу, по которой они ехали, преграждала стена. Когда ступеньки пассажирского вагона поравнялись с кабиной автомобиля, Дойл бросился вперед и каким-то чудом успел ухватиться за нижнюю часть перил. Но его ноги волочились по гравийной насыпи, и подтянуться никак не удавалось. Наверное, через несколько секунд ему бы пришлось отпустить перила, если бы в дверях вагона не появилась Бесс Гудини. Она наклонилась и схватила его за воротник.

– Артур, давайте вместе!

Рывок – и он, задыхаясь, рухнул на ступеньки. Бесс присела рядом и обняла его.

«Нью-Йоркский экспресс» исчез в туннеле. Лавкрафт нажал до отказа педаль тормоза и одновременно заглушил двигатель. Подняв тучу пыли, «роллс-ройс» остановился в двух десятках сантиметров от стены. Лавкрафт вытер со лба пот и откинулся на спинку сиденья. Но Мари не дала ему передохнуть.

– Чего ты ждешь, Говард? – Она хлопнула его по плечу. – Давай же, разворачивайся!

Гудини согнулся, прикрывая собой Эбигейл. Когда поезд вышел из туннеля, стало ясно, что они с трех сторон окружены демонами. Гудини поставил ее на ноги. Покосился на проносящиеся мимо кукурузные поля, за которыми чернел лес.

Твари приближались мелкими шажками. Просвистел серп, следом другой. Гудини спрятал Эбигейл за спину, понимая, что сражаться бесполезно. Демоны вопили в унисон, устремив на свои жертвы горящие глаза.

Увернувшись от очередного удара серпа, Гудини подхватил Эбигейл на руки.

– Зажмурься и прижмись ко мне как можно плотнее. Будем прыгать.

Они приземлились на высокие кукурузные стебли, и это их спасло. Пытаясь встать, Гудини оперся на руку и тут же повалился навзничь, скорчившись от боли. Левая рука выскочила из плечевого сустава. Стиснув зубы, он начал ее вправлять.

В вагонах царила паника. Некоторые пассажиры, обезумев от страха, даже намеревались выпрыгнуть из окон. Окровавленные тела на полу обозначали маршрут демонов.

Дойл и Бесс пробирались к локомотиву. В головном вагоне раненых оказалось больше всего. У двери мужчина в очках с сильно порезанным лицом схватил Дойла за полу пиджака.

– Не ходите туда... это какие-то монстры...

– Оставайтесь здесь, – сказал Дойл жене Гудини.

– Артур, пожалуйста, будьте осторожны. Они не люди.

– Я знаю.

Бесс склонилась над раненым, а Дойл захлопнул за собой дверь.

В кабине мертвый машинист лежал в луже крови. Дойл шагнул вперед, но, увидев блеск серпа, попятился к двери. Демон кинулся за ним. Они встретились на переходном мостике между локомотивом и головным вагоном. Стараясь увернуться, Дойл упал. Демон повалился на него и начал приближать лезвие к горлу.

Дойл повернул голову и увидел рядом механизм сцепления. Ему удалось освободить одну руку. Он вытащил крепежные штифты, и переходной мостик рухнул вниз на рельсы, высекая сноп искр. Туда же соскользнул и демон. Отчаянно визжа, чудовище висело над путями, ухватившись за край мостика. Головной вагон очень скоро исчез в темноте. Дойл осторожно поднялся и ринулся в кабину машиниста.

Мобилизовав все свои знания о принципе работы паровоза, он нашел ручку регулировки скорости и медленно поднял ее вверх, перекрывая движение пара, а затем активировал воздушный тормоз. Завизжали колеса. Локомотив дернулся и начал замедлять ход. Дойл обернулся. Через несколько секунд должно произойти столкновение состава с паровозом. Чтобы избежать катастрофы, он уменьшил торможение.

При столкновении головной вагон раздавил висевшего на переходном мостике демона, как муху. Тварь не успела даже пискнуть и сверкнуть рубиновыми глазами. Дойл в изнеможении опустился на сиденье и вытер с лица пот.

«Нью-Йоркский экспресс» со скрежетом останавливался.

Когда Гудини ощупывал колено, Эбигейл вскрикнула.

– Разорвана связка, – констатировал он. – Попробуй встать.

Она поднялась с его помощью, но, перенеся вес тела на ногу, застонала от боли.

– Придется потерпеть, Эбигейл. Нам предстоит пробраться через тот лес.

Она кивнула и, прикусив губу, медленно двинулась между рядами кукурузы. Гудини поддерживал ее за талию.

– Вот так. Умница. Хорошо.

Но с каждым шагом боль становилась все нестерпимее. Казалось, что в колено забивают гвоздь. Эбигейл споткнулась и повалилась на землю. Гудини присел рядом.

– Ничего, полежи, отдохни, дорогая. А потом я тебя понесу.

Неожиданно раздался вой. Унылый и навязчивый. Гудини замер и приложил палец к губам. Вой стал ближе и пронзительнее. В омерзительном хоре теперь можно было различить знакомые повизгивания. Прошептав про себя молитву, Гудини посмотрел на небо.

Они парили на большой высоте, похожие на грифов. Кружили над кукурузным полем. При свете полной луны все сомнения относительно их происхождения развеялись. Ожившие мертвецы махали окровавленными крыльями. Их было восемь. Они визжали и поблескивали рубиновыми глазами.

Гудини вспомнил давнее предупреждение Лавкрафта относительно влияния подобных существ на человеческую психику и, опасаясь шока, опустил голову. Визг усиливался. Гудини поднял Эбигейл на руки и побежал. Демоны тут же спикировали.

Гудини дважды увернулся от смертоносного серпа и скрылся в лесу.

ГЛАВА 45

Потрясенные пассажиры спешно покидали вагоны. На опушке рощи в нескольких милях от Покипси был разбит импровизированный лагерь, куда уже прибыли машины «скорой помощи». Местные фермеры развешивали на деревьях фонари, чтобы доктора могли осматривать раненых, отделять мертвых от живых.

Дойл повел Бесс по проселочной дороге.

– Нас здесь заметить не должны.

– А что с Эбигейл?

– Надеюсь, о ней позаботился Гудини.

– Он здесь?

– Я видел, как наш друг пробирался к паровозу по крышам вагонов.

Бесс закрыла глаза, не зная, радоваться или еще больше тревожиться.

– Где же они сейчас?

Дойл покачал головой:

– Не знаю.

Во время всего этого кошмара Бесс проявила удивительную стойкость, но теперь настолько ослабела, что с трудом передвигалась.

Неожиданно из темноты с ревом вылетел «Серебряный призрак». Лавкрафт резко затормозил, и автомобиль, подняв облако пыли и помяв кусты, развернулся на сто восемьдесят градусов.

Дойл услышал знакомые голоса.

– ...вообще с ума сошел... чуть на них не наехал!

– Думаешь, легко управлять машиной, когда тебе постоянно зудят в ухо?

– Это счастье, что с такой ездой мы вообще остались живы!

– Я не шофер, а ученый!

Дойл открыл дверцу машины. Мари пересела на заднее сиденье, а Лавкрафт подвинулся, уступая ему руль. Бесс устроилась рядом с Мари.

– Ты так и не научился уважительно разговаривать со мной!

– Мари, успокойся, – вмешался Дойл.

Лавкрафт произнес:

– Я-то с тобой разговариваю очень даже уважительно, а вот ты...

– Говард... перестаньте. – Дойл поднял с пола ранец и положил ему на колени. – Лучше попытайтесь найти их.

«Серебряный призрак» покатился по лесной дороге.

Когда машина проезжала мимо величественного старого клена, вспыхнувшая спичка осветила лицо детектива Маллина. Он затянулся сигарой, выпустил из ноздрей дым, завел машину и двинулся вслед за Арканумом.

Салон «Серебряного призрака» освещали всполохи, генерируемые Раковиной Элтдауна. Лавкрафт крутил барабан управляющего устройства, стараясь подстроиться точнее. Символы появлялись и исчезали.

– Они где-то близко, я... – Он замолчал.

– Что? – спросил Дойл.

Фары высветили спешащую к поезду группу фермеров с ружьями.

– Налево! – неожиданно крикнул Лавкрафт. – Сворачивайте налево.

Дороги не было, и Дойл свернул в пространство между деревьями, выехал на пастбище и направил машину к чернеющему впереди лесному массиву.

Следовавший за ними «Форд-Т» с погашенными фарами попытался проделать тот же маневр, однако при выезде на пастбище резко накренился влево. Детектив успел выскочить прежде, чем машина перевернулась вверх колесами. Маллин в сердцах отшвырнул сигару, выругался и побежал за «Серебряным призраком», огни которого исчезали вдали.

«Роллс-ройс» достиг опушки леса.

– Выходим, быстро! – скомандовал Лавкрафт и вытянул руку в перчатке вдоль ряда деревьев, изучая появившиеся в воздухе цифры. – Они близко.

– Говард... – начал Дойл, но тот приложил палец к губам.

– Они здесь. – Он вгляделся в лесной мрак. – Непонятно. Они должны быть где-то совсем рядом.

– Испортился прибор?

– Смотрите. – Мари показала на небо, где звезды закрывали движущиеся тени.

Гудини и Эбигейл притаились в кустарнике. Тишина была такой глубокой, что, казалось, в ней можно было утонуть. Оглушительно стучала кровь в висках. Вдруг зашелестели листья, взлетела стая птиц, и по лесу пронеслась наводящая ужас какофония бульканья и визга. После чего снова установилась зловещая тишина.

Гудини подхватил Эбигейл, шагнул влево и... столкнулся с Дойлом.

– Артур!

Дойл обнял Гудини, а тот, передав ему Эбигейл, бросился к жене, осыпая ее влажное от слез лицо поцелуями. Лавкрафт и Мари взяли Эбигейл под руки.

Вскоре Арканум отправился дальше. Витающие над деревьями демоны оттесняли их в сторону небольшой поляны. В лесу было тихо, как на кладбище. Лишь хлопанье крыльев да мерзкое повизгивание.

– Надо отдать вам должное, вы живучие, – произнес кто-то из темноты.

Гудини и Дойл обернулись. Голос был очень знакомый. В центр поляны вышел окружной прокурор Пол Кейлеб, в сером костюме, освещенный серебристым сиянием луны. На его губах играла загадочная улыбка.

– Мои поздравления. Вы храбро сражались.

– Кейлеб, – удивился Гудини. – Как вы здесь оказались?

– Как ты здесь оказался, Гудини? Ведь твое место в тюрьме.

Гудини недоуменно посмотрел на Дойла.

– Инстинкт подсказывает мне, – отозвался Дойл, – что Дариан Демаркус служил другому хозяину, даже не подозревая этого. И книга нужна была именно ему.

– Ты узнаешь меня, Мари? – Кейлеб расстегнул воротник рубашки, ослабил галстук и показал розовый шрам на горле. – В твоем доме меня тогда немного покусали.

Мари охнула:

– Серебристый лис?

Кейлеб усмехнулся и затараторил, имитируя голос ее матери. Мари выхватила кинжал, но Лавкрафт удержал ее.

– Уверяю тебя, – Кейлеб подмигнул Мари, – меня не так-то легко убить.

Мари извлекла из складок юбки половину раковины моллюска. Покачала ее в руке, как чашку. Затем тайком от Кейлеба взяла руку Гудини и проткнула ему кинжалом большой палец. Тот даже не поморщился, когда она выдавила в раковину несколько капель его крови.

Увидев это, Лавкрафт протянул ей руку, чтобы Мари капнула в раковину и его крови. Затем то же самое она проделала с Дойлом.

– Артур, не ожидал? – спросил Кейлеб. – Да, встреча с правдой редко когда бывает приятной. Она ведь такая обжигающая, что мы обычно от нее отворачиваемся. Я имею в виду правду. Вот Мари Лаво постоянно заигрывает с темными силами, фактически живет за их счет, но считает себя добродетельной. Так что мы лжем без конца. – Лицо Кейлеба приобрело выражение, будто им управляли дистанционно с какого-то пульта. В голосе появились резкие, раздражительные нотки. – Вот так, Артур. Человеческими душами правят желания и инстинкты, но эти желания и инстинкты мы и есть. Нас не следует представлять в виде неких существ. Нет, мы идея, время которой пришло. – Улыбка Кейлеба растаяла. Он протянул руку. – А теперь пошли, Эбигейл!

Дойл с Лавкрафтом заслонили ее собой. Сидящие на деревьях демоны заверещали. Кейлеб скрестил руки на груди.

– Вы думаете, что защищаете эту девушку, нежного пушистого ангела? Нет, вы защищаете систему, которая не оправдала ожиданий, символ власти, вышедший из-под контроля, ставший неуправляемым. Ведь вас с самого начала запрограммировали ненавидеть самих себя. Почему? Потому что вам запрещали верить своим естественным инстинктам. Вам было предписано давить в себе побуждения, заложенные с рождения. Жить хорошо, наслаждаться, в том числе и плотью, добиваться всяческих благ и многого другого, что свойственно человеку. Но вас убедили, что все это грешно, а хорошее получите в загробном мире. Опять же вы спросите, почему? Чтобы ответить на вопрос, нам следует осознать, кому это угрожает, если вы безбоязненно станете подчиняться своим инстинктам. – Кейлеб указал на небо. – Ответ простой: Богу. Ведь если бы человечество отвергло Его узы и осознало свою истинную судьбу, Бог прекратил бы существование. И тогда Его место заняли бы мы. Не я один, нет. Нас много, и мы бы устроили коллективное правление. Нас оклеветали, назвали силами зла, а мы и есть истинные защитники людей.

– С такой логикой можно прийти к заключению, что война на самом деле мир, – возразил Дойл.

– Вот именно, Артур. Человек воюет с рождения до смерти. Дитя, впервые коснувшись огня, обжигает руку. А ужасы, переживаемые в детстве, отрочестве и юности? А дефлорация? А медленное пожирание человека старостью? Нет, Артур, без насилия нет изменений. Кругом война, а мир, который вы вообразили, на самом деле паралич. Смерть.

– Вероятно, – усмехнулся Дойл. – Но такой паралич предпочтительнее вашей власти.

Кейлеб пожал плечами:

– Значит, так тому и быть.

Над поляной воспарили демоны, размахивая серпами. Мари положила раковину на землю, сделала надрез на своей ладони, выдавила туда кровь и добавила сухих трав. Затем прошептала Дойлу на ухо:

– Мне нужно еще несколько минут.

Гудини достал позаимствованный у Маллина пистолет. Лавкрафт выудил из ранца «Книгу Еноха» и начал листать.

– Если мне сейчас удастся осилить одно заклинание, то прыти у этих гадов поубавится.

– Мы со своей стороны постараемся тебе помочь, – сказал Гудини и посмотрел на Дойла.

Тот кивнул. Они начали действовать одновременно. Дойл изрубил своим кинжалом нескольких демонов. Гудини сделал три метких выстрела. Лавкрафт вскинул к небу правую руку и крикнул демонам:

– Ля майятан ма квадирун йтабака сармади фа ита йайи аш-шутат аль-мауту куад йантаи!

Один демон отделился от остальных. Впился пальцами в свои рубиновые глаза и, яростно взвыв, рухнул на землю. Гудини сделал еще три удачных выстрела по большому скоплению демонов. Но одному все же удалось подкрасться сзади.

– Гудини, берегитесь! – крикнул Дойл, уворачиваясь от серпов двух парящих над ним тварей.

Тот схватил гада за ногу и с размаху ударил о дерево.

– Ух-ух-ух. Ух-ух, – прорвалось сквозь визги и вопли. – Ух-ух-ух. Ух-ух.

Мари подняла лицо к небу и начала монотонно напевать, извлекая из раковины тонкую коричневую нить. Демоны прекратили атаки, видимо, пытаясь определить источник звуков. Пол Кейлеб наблюдал за происходящим, засунув руки в карманы.

– Что это? – прошептал Гудини.

– Совы, – ответил Дойл с улыбкой.

Мари сделала над раковиной несколько пассов, и оттуда стал подниматься дым. В этот момент на одного из демонов спикировала крупная птица. Через несколько мгновений тварь была разодрана на мелкие части, и птица, издавая хриплые крики, взметнулась обратно на верхушку дерева.

– Константин! – воскликнула Мари обращаясь к небу. – Приди!

Десятки огромных сов, вытянув когти, стремительно ринулись на поляну. Они описывали над ней круги, ныряли, разрывали вопящих демонов и взмывали вверх. Потрясенные, Дойл, Гудини и Лавкрафт смотрели, как две сипухи за минуту расправились с демонами. Поляну устилали их останки, а совы все прибывали. Теперь уже небо закрывала туча из сов. Демоны были повержены.

Неожиданно Кейлеб рванулся к Эбигейл и, оскалив зубы, схватил ее за горло.

– Все равно ты будешь моей!

Эбигейл сорвала с шеи заветный мешочек и выпустила в лицо Кейлебу облако искрящейся пыли. Он закашлялся и отступил, вытирая глаза.

Вдруг дьявол завыл от ярости и вспыхнул голубым пламенем. Его заимствованная плоть покрылась пузырями и почернела. А вскоре загорелись и те демоны, с которыми совы не успели расправиться. Кейлеб бегал по поляне до тех пор, пока не выгорело все. Затем повернулся к членам Арканума своим новым обличьем. Лысый череп, впалые щеки, тонкие губы, белесые водянистые глаза.

– Мы это тебе припомним, Мари, – пробормотал он и ухмыльнулся, показав острые хищные зубы.

– Убирайся! – крикнул Дойл. – Ты проиграл.

– Разве? – Существо, которое недавно было Кейлебом, продолжало ухмыляться.

– Ты – воплощение порока, у тебя нет над нами никакой власти. И твой верный слуга Дариан уже не сможет прийти на помощь.

– Я вижу, ты ничего не понял из того, что я сказал. – Дьявол выплюнул на землю черную кашицу. – Ты счел меня слабым, поскольку я явился к тебе в человеческом облике. Но в нас заключена огромная энергия, она ждет освобождения. – Он откинул полу обугленного костюмного пиджака и извлек «маузер». А потом три раза выстрелил в Лавкрафта, который заслонял собой Эбигейл.

Удивительно, но Лавкрафт не почувствовал ничего. Он лежал на земле и не понимал, что происходит. Где боль, кровь, раны? А рядом все склонились над Эбигейл. Дьявол оторопело смотрел на опущенный пистолет, из дула которого вился дымок. Дойл расстегнул блузку Эбигейл. Из глубокой раны на груди по белой коже струилась алая кровь. Гудини положил ее голову себе на колени. Глаза затуманили слезы.

– Я... – Эбигейл попыталась заговорить, но на губах возникли кровяные пузыри.

Лавкрафт подполз на коленях к Эбигейл. Вгляделся в бесконечно дорогое лицо.

– Эбигейл, с Говардом все в порядке, – промолвил Дойл. – Ты его спасла.

– Спасла? – Она закрыла глаза.

– Помолчи, дорогая. – Дойл погладил ее по щеке.

Неожиданно она приподнялась и схватила его за лацканы пиджака. Он прижал ее голову к своей груди. Мари сдерживала рыдания. Слезы струились по ее щекам. Гудини и Бесс плакали, крепко обнявшись.

– Теперь отойдите, – прохрипел дьявол.

Лавкрафт вскочил.

– Пошел прочь!

– Я беру свое. Возвращаю украденное у меня. Вам, ищущим истины, это должно быть понятно.

– Нет! – возразил Лавкрафт. – Ты не получишь ее крылья.

– Получу, мой мальчик, ведь обладание ими заделает брешь, существующую между мирами, и наконец сломаются барьеры, которые отделяли нас от Него. Присоединяйся к нам. Давай войдем в новую реальность вместе.

Дьявол протянул руку, и внезапно на поляну налетел мощный порыв ветра. В небе закружились облака. Нигде не было ни демонов, ни сов. Эбигейл сделала свой последний вздох, и члены Арканума склонили головы, кроме Лавкрафта, смотревшего на небо. Из облаков посыпались метеоры, вернее, нечто похожее на метеоры. Вначале их было два, затем четыре, потом двенадцать, двадцать... Лавкрафт потерял счет огненным хвостам. Из-за горизонта прогрохотали раскаты грома. Повсюду на поляне возникли капельки света, напоминающие жучков-светлячков. Они поднимались с земли как пузырьки шампанского.

Дьявол прищурился. В воздухе ощущался негромкий гул, словно поляна находилась под влиянием сильного электрического поля. Его излучала кожа Эбигейл. Все ее тело покрылось голубоватой оболочкой. К нему уже было неловко прикасаться, и Дойл положил умирающего ангела на траву, чувствуя, как ладони покалывают электрические импульсы.

Лес ожил и засиял множеством мерцающих огоньков. Заквакали лягушки, и зажужжали насекомые, неожиданно проснувшиеся среди глубокой осени. Вдалеке на фермах залаяли собаки. На деревьях зачирикали птицы. В чаще подали голоса дикие лесные звери.

Лавкрафт услышал бормотание дьявола.

– Ты не осмелишься это сделать.

Лесной шум все нарастал и вскоре, возвысившись до леденящего кровь крещендо, стих, и волна света, созданного миллиардами крошечных огоньков, прокатилась по поляне в лес. Свет миновал дьявола и окутал членов Арканума, воспламенив их глаза своим сиянием. В этой белизне исчезли все цвета и оттенки.

– Ты этого не сделаешь, – напряженно бормотал дьявол. – Ты предатель. Трус! Давай, покажись! Мы вызываем тебя на бой! Ублюдок! Лживый пес! Мы тебя ненавидим. Ненавидим!

Когда проклятия дьявола перешли в отчаянный визг, Лавкрафт зажал уши, иначе бы они закровоточили. Это уже был не единичный голос, а хор, состоящий их многих тысяч. Лишь свет удержал Лавкрафта от падения в бездну этих агонизирующих голосов.

Свет был таким насыщенным и всеохватывающим, что Дойл не понимал, открыты у него глаза или закрыты. Свет был горячим, но не обжигал, ярким, но не ослеплял.

Тело Эбигейл начало подниматься с земли. Дойл услышал ее голос:

– Что происходит?

– Я думаю, ты возвращаешься домой, дорогая, – ответил он, не разжимая губ.

А затем очень долгое время существовали только этот белый свет и тишина. Плавая в блаженном тепле, Дойл ничего не видел, лишь чувствовал. Арканум находился рядом, совсем близко. Ощущалась близость и всех остальных, кто был ему когда-то дорог. Невозможно было выделить какое-то одно имя или какое-то одно прикосновение, но Дойл знал, что Кингсли рядом, а также мать, отец и все родные.

Постепенно свет стал тускнеть. Восстановились цвета, зажужжали насекомые, зачирикали птицы. Члены Арканума стояли на коленях вокруг вмятины на траве. Эбигейл ушла. Лица у всех были мокрые от слез.

Дьявол покачивался на холодном ветру и вдруг изверг изо рта стаю ворон, которые с громким карканьем улетели прочь. Вскоре за ними последовал и он.

Дойл помог Лавкрафту подняться.

– Как вы?

– В порядке.

В кустах что-то зашевелилось. Дойл и Гудини раздвинули ветви и обнаружили детектива Маллина. Он лежал на спине, в изумлении от увиденного.

– Добрый вечер, детектив, – сказал Дойл.

Маллин заморгал, зашевелил губами, но не смог произнести ни звука.

Дойл наклонился к нему и добавил:

– А ведь вы тот человек, которого я очень хотел увидеть.

ГЛАВА 46

Маллин повернул ручку диктофона. Из рупора раздался скрипучий голос Дариана Демаркуса:

«Ты собиралась донести. Разве не так?»

Рыжие волосы детектива сейчас были аккуратно причесаны. Одет в дорогой кашемировый костюм, в тон ему галстук и ботинки. Рядом на столе лежала фетровая шляпа.

Напротив в мягких кожаных креслах сидели шеф полиции Макдафф и капитан Бартлеби.

«За что ты меня убил?»

Стоящий рядом с детективом Барнабас Уилки Тайсон внимательно слушал, покусывая незажженную сигару.

«И за предательство тоже!»

Маллин встретился взглядом с Уильямом Рэндолфом Херстом, который прохаживался за креслами гостей, скрестив руки на груди.

«Да, Эрика, я тебя убил. А теперь убирайся!»

Маллин остановил диктофон.

– Воспроизвести еще раз?

Шеф полиции пожал плечами.

– В этом нет необходимости, детектив, – произнес Херст. – Все абсолютно ясно. Этот человек был психически ненормальным. Наконец-то убийца-оккультист найден.

– Шонесси, вы все внимательно проверили? – спросил шеф полиции, поглаживая бороду.

– Да, сэр, – ответил Маллин. – Есть документальное подтверждение, что они действительно брат и сестра. Демаркусы с давних времен известны как сатанисты, поклонники дьявола. Мотивы гибели мадам Роуз, она же Эрика Демаркус, также очевидны. Сестра узнала о преступлениях брата, и он ее убил, прежде чем она успела сообщить властям. Вы только что слышали, как он сам во всем признался.

– А что с ним случилось? – поинтересовался Тайсон.

– Умер от передозировки наркотиков. Дариан Демаркус был законченным наркоманом.

– Как вы добыли эту запись? – промолвил Макдафф.

– Хороший сыщик не выдает свои источники, – заявил Херст. – Я прав, детектив?

Маллин кивнул.

– Да, мистер Херст. Именно так все и обстоит.

Макдафф откинулся на спинку кресла.

– А куда пропал Кейлеб?

– Понятия не имею, сэр, – ответил Маллин. – Во всяком случае, в городе его нет.

– Поразительно.

– Пол Кейлеб с самого начала показался мне весьма странным. – Херст выпрямился. – Джентльмены, я был рад вашему визиту.

Когда гости направились к двери, он взял Маллина за локоть.

– Детектив, задержитесь, пожалуйста, на пару минут.

Херст подошел к бару. Бросил в бокал несколько кубиков льда.

– Выпьете?

– Для меня еще рано, сэр.

Газетный магнат налил себе скотча и поднял бокал.

– Вы превосходно провели это расследование, Маллин. Чем теперь предполагаете заняться?

Детектив посмотрел в окно на голубое небо и на распростершийся внизу город.

– Думаю организовать собственное дело.

– Частное детективное агентство?

– Что-то вроде этого.

– Великолепно. При надобности я непременно воспользуюсь вашими услугами. Вы прекрасный работник, Маллин. Понимаете все с полуслова.

– Благодарю вас, сэр. – Маллин взял со стола шляпу. – Всего доброго, мистер Херст.

– До свидания, детектив Маллин.

Херст окликнул его, когда он взялся за дверную ручку.

– Детектив!

Маллин обернулся:

– Слушаю, сэр.

Херст улыбнулся.

– Передайте Гудини, что он мой должник.

– Надеюсь, вы увидите его раньше, чем я. – Маллин кивнул газетному магнату и закрыл за собой дверь.

На четырнадцатом причале играл духовой оркестр. Над бухтой с криками носились чайки. Толпа встречающих приветствовала солдат, прибывших военным транспортом из Аннаполиса. Гудки клаксонов, веселые возгласы, смех.

Лавкрафт протискивался сквозь толпу с прямоугольным предметом под мышкой, завернутым в материю. Он спешил к шестнадцатому причалу, где по сходням величественной «Мавритании» двигались носильщики с тележками. Неподалеку стоял Алистер Кроули в пальто из верблюжьей шерсти и английской шляпе. Задумчиво кидал чайкам кусочки хлеба. Лавкрафт остановился, плотнее запахнул полы пальто.

– Тебе бы следовало наконец приобрести пальто поприличнее, – произнес Кроули, как обычно не глядя на собеседника.

– Вот, возьмите. – Лавкрафт протянул завернутый в материю предмет.

Кроули соблаговолил поднять голову, шмыгнул носом, отряхнул с ладоней крошки хлеба и подошел к Лавкрафту. Взял сверток, сбросил материю, пробежал пальцами по потрескавшемуся кожаному переплету «Книги Еноха». Затем снова завернул ее в материю и сунул под мышку.

– Я направляюсь на Сицилию. Собираюсь там открыть аббатство Телема. Когда устанешь от водевильных акробатов и перехваленных романистов, то милости прошу ко мне.

Лавкрафт не сводил глаз с книги. Кроули улыбнулся.

– Вот так. Всего доброго, Лавкрафт.

Он кивнул и медленно двинулся к сходням.

Через несколько часов Лавкрафт уныло брел по улочкам Бруклина. Зашел в таверну, глотнул виски, его передернуло, и он зашагал к еврейскому кладбищу рядом с Чатем-сквер. Присел на скамью у входа и уставился в одну точку. Рядом остановился черный экипаж, запряженный двумя лошадьми. Лавкрафт узнал кучера. Это был Франц Куколь, помощник Гудини.

Дверь экипажа отворилась, и высунулся сам Гудини.

– Какая неожиданная встреча! – воскликнул он, жестом приглашая садиться.

Лавкрафт влез в экипаж и устроился рядом с Мари напротив Дойла и Гудини.

– Привет, Говард, – улыбнулся Дойл и уронил ему на колени прямоугольный предмет, завернутый в материю.

Алистер Кроули положил «Книгу Еноха» на стол каюты. За иллюминатором волновался Атлантический океан. Кроули развернул материю и погладил кожаный переплет. Водрузив на нос очки, открыл первую страницу, где каллиграфическим почерком было написано:

Жила-была добрая и красивая девушка. Звали ее Золушка. Не было у нее ни отца, ни матери, а жила она вместе со сварливой мачехой и двумя сводными сестрами...

– Что? – пробормотал Кроули – Что это такое?

Он внимательно осмотрел переплет, и его лицо потемнело. Там были видны следы клея. Настоящее название книги удалось обнаружить, лишь отодрав кожу:

«Сказки матушки Гусыни»

Кроули зарычал и швырнул книгу в угол каюты. На пол скользнула вложенная между страницами записка. Он схватил ее и развернул:

Дорогой Алистер!

В знак благодарности за вовремя переданную ценную информацию мы преподносим вам этот подарок. Первое издание 1729 года самого первого английского перевода Шарля Перро «Сказки матушки Гусыни». Наслаждайтесь чтением.

С приветом,

сэр Артур Конан Дойл.

– Дойл... – прохрипел Кроули и начал мять записку в кулаке, пока она не превратилась в труху.

Лавкрафт повертел в руках «Книгу Еноха» и промолвил:

– Это было совсем не то, что вы подумали.

– Неужели? – усмехнулся Дойл.

– Я никогда с ним не сотрудничал. Я... – Лавкрафт покачал головой, не в силах объяснить. – Поступайте как хотите. Я это заслужил. Но помните, я всегда ценил свою принадлежность к Аркануму. Я...

– Говард, это был мой план, с самого начала, – признался Дойл.

Лавкрафт вздрогнул.

– Что?

– Я знал, что Кроули предложит сделку, и вы на нее согласитесь. Извините, что ввел вас в заблуждение.

– Но вы не могли... – пробормотал Лавкрафт. – Ведь этот... разговор...

– Как только стало известно о смерти Константина Дюваля, я осознал, что все пути неизбежно сойдутся на Алистере Кроули. Мы хорошо знаем этого человека. Он идет к цели окольными путями, предпочитает использовать для выполнения грязной работы других, никогда не рискует. Вначале он проходил у меня в качестве подозреваемого, а затем я переквалифицировал его из охотника в дичь. Иначе зачем он дал нам наводку на мадам Роуз? Чтобы с помощью Арканума уничтожить своего злейшего врага и спасти собственную шкуру. Отыскать «Книгу Еноха» мог лишь ученик Дюваля. Но Кроули не дурак. Я рассчитывал, что он возбудит ваш аппетит, подкинув некоторую информацию, но основную придержал до заключения сделки. И я был уверен, что вы на нее согласитесь.

– Почему? – воскликнул Лавкрафт. – Вы полагаете, я прирожденный предатель?

– Нет, Говард, совершенно по противоположной причине. Любой рационально мыслящий человек на вашем месте так бы не поступил. Потому что вы полюбили Эбигейл и ради нее решили подвергнуться серьезному риску. И я вас за это очень уважаю. Дело в том, что, если бы с Кроули встретился, например, я и попросил о помощи, результат был бы иным. Но у вас с ним уже давно установилась весьма загадочная связь, которой я поспешил воспользоваться. Так что не терзайтесь. Мне очень не хочется признавать, но в той ситуации мы действительно сильно нуждались в помощи Кроули.

– Но как вам удалось...

– По правде говоря, Говард, – прервал его Дойл, – это элементарно.

Лавкрафт вздохнул, посмотрел на книгу.

– Но он не забудет. Начнет мстить.

– Именно этого я и хочу, – пояснил Дойл. – Только так мы и сможем его контролировать. Пусть лучше Алистер Кроули занимается отмщением Аркануму, чем замышляет что-нибудь темное и ужасное. На каждое действие существует противодействие. Нам нужно, чтобы он был предсказуемым. Конечно, это потребует от нас известных усилий, но мы будем готовы. – Он наклонился и добавил: – Мой мальчик, вы взяли на себя огромную ответственность и великолепно справились с невероятно сложной задачей. Дюваль бы вами гордился.

– Очень. – Гудини подмигнул Лавкрафту. – Говард, ты устроил отличное представление.

Мари погладила его по голове, в первый раз за историю их знакомства.

– Артур, давай сразу решим еще один вопрос, – сказала она, доставая из складок юбки длинное белое перо. – Что делать с ним?

Дойл осмотрел перо.

– Интересно. Маховое перо, то есть из крыла. Перья, роговое вещество... Похоже, настоящее. Судя по размеру, вполне могло принадлежать некоему взрослому человеческому существу. – Дойл протянул перо из крыла ангела Лавкрафту. – Это самое последнее поступление в зал реликвий. Мистер Хранитель, я передаю его в ваши надежные руки.

Лавкрафт положил перо на ладонь и, вспомнив ее лицо, улыбнулся.

Томас Уилер

Арканум

Посвящается Кристине

ПРЕДИСЛОВИЕ

Мой отец Джералд Уилер был не только замечательным писателем и рассказчиком, но и тонко разбирался в исторических курьезах и загадках. Видимо, я частично унаследовал его дар, иначе этот роман никогда бы не увидел свет.

Моя мать Джуди Бартон научила меня смотреть на вещи особым образом и заставила поверить, что в этом мире возможно все. Аркануму[1] она оказывала постоянную помощь, за что я ей бесконечно благодарен.

Мой друг и менеджер Уоррен Зиде также поддерживал Арканум с самого начала. Его коллега Крейг Перри, выдающийся знаток литературы, многократно перечитывал рукопись романа, подвергая его яростной критике. Автор порой приходил в отчаяние и бунтовал, но в конце концов это способствовало улучшению качества романа.

Мой брат Уильям Уилер, обладающий незаурядным писательским талантом, знал содержание романа настолько, что, наверное, смог бы процитировать некоторые пассажи, будучи разбуженным посередине ночи. При общении с автором он проявил поистине героическое терпение и внес ряд чрезвычайно ценных предложений.

Хочу также поблагодарить моих дорогих друзей Бобби Коэна и Мишель Раймо за постоянную поддержку в работе над рукописью и необыкновенно ценные советы.

Большую помощь в подготовке рукописи к изданию оказали мои помощники Кэролайн Крисе и Робби Томпсон, включившиеся в работу позднее.

Я в вечном долгу перед моим агентом Мелом Бергером за его необыкновенный энтузиазм и компетентную помощь.

Мой редактор в издательстве «Бэнтам Делл» Ричард Сан-Филиппо оказался не только исключительно квалифицированным специалистом, но и замечательным другом.

И наконец, все написанное обязательно читала моя жена Кристина Малперо-Уилер. Она ежедневно подпитывала меня энергией, даже не предполагая, насколько помогали в работе ее мудрость, искренность и оптимизм. Разумеется, я благодарен ей также и за то, что она произвела на свет Луку Томаса Уилера.

ГЛАВА 1

Лондон, 1919 год

Спящий Лондон нещадно терзало сентябрьское ненастье. Налетали порывы ветра, по крышам барабанили капли дождя, огромные, как серебряные доллары, заставляя голубей на верхушках фонарных столбов испуганно жаться друг к другу. Неожиданно ветер стих. Деревья в Кенсингтон-Гарденз качнулись в последний раз, и, город, затаив дыхание, наконец перевел дух.

«Форд-Т» нырнул под Марбл-Арч[2] и обогнул Гайд-парк. Взрывы смеха в машине можно было услышать, даже не напрягаясь.

Дэниел Бизби держал руль одной рукой. Другая была занята исследованием пышного бедра Лиззи. Что ни говори, а после пяти пинт[3] смелости прибавилось. Лиззи, которая после спектакля даже не успела переодеться, притворялась, будто не замечает, как под юбкой елозят его настойчивые пальцы. Всегда готовая пофлиртовать, она почему-то не осознавала, какое впечатление производит своим поведением на ухажеров и какие ожидания в связи с этим у них возникают. Когда рука Дэниела добралась до колена, Лиззи проворковала:

– Представляешь, этот нахал Куигли передал мне записку перед выходом, когда я была уже в образе! А как у него противно пахнет изо рта. Непонятно, что этот человек ест, но в нем явно ощущается нечто нездоровое. Ты заметил, какая сегодня странная публика? Даже никто ни разу не засмеялся.

Дэниел улыбался, делая вид, что слушает, но его внимание было сфокусировано на том, чтобы продвинуться чуть дальше вверх по ее бедру. Наконец она его одернула, смущенно пробормотав:

– Дэнни...

На заднем сиденье дела шли веселее. Там Гулливер Ллойд вовсю лапал Селию Уэст, не столь красивую, как Лиззи, и уж тем более не такую талантливую актрису, но зато покладистую. Селия не жеманничала, и мужчины это ценили. Недостаток роста Гулливер компенсировал нахальством, к тому же он был богат.

– Ну перестань же, Гулли, – прошептала Селия, часто дыша, однако не делая попыток отстраниться.

Когда Гулливер наконец жадно впился губами в ее губы, она покорно прикрыла подведенные веки. Дэниел Бизби бросил взгляд в зеркало заднего обзора и стиснул зубы.

Все четверо – актеры театра на Лестер-сквер, где начали играть новую пьесу. У Дэниела и Лиззи роли влюбленных. Он был неравнодушен к ней и в жизни, только вот никак не мог найти правильного подхода. Смущался, а сейчас, выпив, лез напролом. А Гулливер не комплексовал, нет. В этом сезоне Селия у него уже четвертая. Конечно, Гулли богат и потому получал все, что хотел, а Дэнни жил в Ист-Энде, бедном рабочем районе, в многоквартирном доме, и этот новенький автомобиль, разумеется, принадлежал Гулли, но зависти не было. Просто...

На заднем сиденье прерывистое дыхание и шорохи сменились хихиканьем. Дэниел положил обе руки на руль и бросил взгляд на Лиззи. Она густо покраснела. Он достал из кармана старую кожаную фляжку, глотнул и прибавил газу, выезжая на Пиккадилли-серкус. Лиззи ухватилась за дверную ручку.

– Дэнни, помедленнее, пожалуйста.

Не снижая скорости, он свернул еще раз, ударившись колесом о бордюр.

– Ой, Дэн, – проворчал с заднего сиденья Гулливер. – Полегче, старина. – Его рука уже наполовину втиснулась под корсет Селии.

– Высади меня где-нибудь. – Лиззи повернулась к окну, затуманив дыханием стекло. – Уже поздно.

«Форд-Т» резко свернул за угол в восьмидесяти метрах от ворот Британского музея, мрачно поблескивающего темными зарешеченными окнами. Монументальное приземистое здание, обсаженное высокими елями, распростерлось на три квартала. Единственным посетителем в столь поздний час здесь был туман, который по странному капризу природы вдруг спустился на землю. Он напоминал вражескую армию. Обволакивал дымкой каждое строение, делал непрозрачными окна, стелился по земле, пытаясь проникнуть во все закоулки.

Вдруг в темноте раздался звук, словно где-то разбилось стекло. Следом зазвонил сигнальный колокол.

Автомобиль также обволокло туманом. За окнами была сплошная белесая мгла. Лиззи поежилась.

– Дэнни.

Дэниел Бизби затормозил, как только исчезла дорога. А через секунду произошло нечто ужасное.

Позднее в полиции Лиззи рассказала, что в первое мгновение ей почудилось, будто она видит одного из «белых ангелов», каких лепила из снега с младшими братьями в Швейцарии, куда ее возили кататься на лыжах богатые дедушка и бабушка. Проступающее сквозь туман серое пятно напоминало ей ангела с раскинутыми крыльями. Но когда туман рассеялся, крылья превратились в обыкновенные человеческие руки, отчаянно молотящие воздух.

Человек возник из тумана совершенно неожиданно. Лиззи истерически вскрикнула, ухватившись за ручку. Дэниел Бизби резко повернул руль, автомобиль вылетел на тротуар, проехал несколько метров по лужайке и врезался в металлическую ограду. Скрежет металла смешался с треском человеческих костей. Отброшенное ударом бампера, тело перевернулось в воздухе и шлепнулось на мокрую мостовую.

Лиззи не переставала кричать, закрыв лицо руками.

– Дэн, что случилось?.. – нервозно спросил Гулливер.

– Это был человек? – завопила Селия. – Да? Человек?

Дэниел ничего не соображал. Мешали крики Лиззи и Селии.

Гулливер повернулся к заднему окну.

– О Боже, Дэн! Он лежит на дороге!

– Но я же ничего... – Дэниел смотрел на ветровое стекло. Оно все потрескалось от удара, а в одну из трещин попала прядь седых волос несчастного незнакомца.

– Он мертвый? – воскликнула Селия.

С правой стороны дверцу заклинило. Гулливеру пришлось перелезть через нее, чтобы вылезти из машины.

вернуться

1

Таинственные силы, тайны, доступные только посвященным; в романе так называется тайное общество магов. (Здесь и далее примеч. пер.)

вернуться

2

Триумфальная арка, сооруженная в качестве главного въезда в Букингемский дворец и позднее перенесенная в Гайд-парк.

вернуться

3

Примерно два с половиной литра.

– О Боже мой, Боже мой, Боже мой... – причитала Лиззи.

– Девушки, прошу вас, успокойтесь! – прикрикнул Гулливер и быстро двинулся вслед за Дэниелом к распростертому на асфальте телу, куда вел широкий кровавый след.

Они осторожно обошли мертвеца. В том, что человек погиб, сомнений не было. Вокруг головы уже образовалась лужа крови. Правая рука казалась в два раза длиннее левой, потому что была оторвана. Лопаточная кость белела, похожая на акулий плавник. Правое колено согнуто под противоестественным углом. Дэниел вгляделся в лицо. Рост под два метра. Седые волосы, борода. Вроде бы старик, но крепкий. Руки мускулистые, широкоплечий.

– Что же это такое, Дэн? – прошептал Гулливер.

Терзаемый виной, Дэниел опустился на колени и коснулся руки старика. Тот неожиданно застонал.

– Он живой, Дэн, – изумился Гулливер. – Дышит.

С помощью приятеля Дэниел приподнял старика за плечи и положил голову себе на колено. Веки старика задергались, а затем он открыл глаза и огромной ручищей крепко сжал предплечье Дэниела. Задвигал челюстью, роняя капли крови на бороду. Дэниел попытался отстраниться, но старик не отпускал.

– Он проник...

– Гулли, помоги! – крикнул Дэниел, стараясь освободиться от цепких пальцев старика. – Гулли...

– Он проник ко мне в сознание, – прохрипел старик, ухитрившись приподнять голову на несколько сантиметров.

– Что он сказал? – испуганно спросил Гулливер, пытаясь оттащить Дэниела.

Но старик притянул его к себе, обдав дыханием, в котором смешались запахи табака, крови и... смерти, и произнес свистящим шепотом:

– Предупреди... Арканум...

– О Боже... – Дэниел снова попытался вырваться.

Старик неожиданно разжал пальцы, голова безжизненно откинулась назад. Взгляд остановился, уставившись в бесконечность.

Последнее произнесенное им слово, «арканум», повисло в тишине, нарушаемой лишь приглушенными всхлипываниями девушек.

Неожиданно облака рассеялись, выпустив полную луну, и она озарила поверженного старика серебристым сиянием.

Стало достаточно светло, но никто не заметил, как в тени вспыхнул голубой монокль. Там притаился еще один свидетель. Он постоял несколько секунд и, взмахнув полами длинного черного пальто, бесшумно удалился, оставив после себя лишь тишину, наступившую после бурного ненастья.

ГЛАВА 2

Сэр Артур Конан Дойл сидел перед чистым листом бумаги. Сосредоточиться не получалось. Мешало все, даже мерное тиканье старинных часов. Он посмотрел на тигровую шкуру под ногами, обвел глазами комнату, медленно переводя взгляд с предмета на предмет.

Бильярдная в Уиндлхеме занимала весь первый этаж особняка. Она служила Дойлу также рабочим кабинетом и, если нужно, трансформировалась в танцевальный зал. Рядом с камином из красного кирпича стояли пианино и арфа его жены, леди Джин. Бильярдный стол с ножками в виде львов располагался в противоположном конце. Оружие эпохи Наполеона, которым были увешаны стены, Дойл приобрел в разное время по случаю. Впечатляла вешалка из оленьих рогов двухметровой длины. Взгляд Дойла миновал бюст Шерлока Холмса в знаменитой охотничьей шляпе и надолго задержался на портрете кисти Сидни Пейджета, на котором был изображен Кингсли Дойл в форме королевских ВВС. Ему показалось, что он смотрится в зеркало. Но не сейчас, а много лет назад, когда он был в возрасте сына. Дойл вздохнул и принялся разглядывать свои руки, чувствуя, как где-то внутри с легким скрипом открывается дверца шкафчика, выпуская на волю знакомую томительную печаль. Он дождался, когда его окатит первая волна, и снова уткнулся взглядом в чистый лист бумаги.

Зазвонил телефон. Приглушенное треньканье этого хитрого изобретения Белла неизменно раздражало Дойла. Какая наглость: человек заявляется к вам без предупреждения, требует внимания, и не важно, чем вы в данный момент заняты. А не отвечать невежливо. Дойл недовольно смотрел на телефон, постукивая авторучкой по подлокотнику кресла.

Половицы скрипнули. Он поднялся и прошел к деревянной полке над камином. Снял трубку.

– Да! Слушаю! – У Дойла была привычка кричать в телефон.

– Артур? – произнес глубокий голос.

В телефонной линии что-то постоянно трещало, но перепутать было невозможно. Говорил приятель Дойла, министр вооружения Уинстон Черчилль. Они подружились во время парламентских выборов 1900 года.

– Я слушаю, Уинстон.

– У меня новость. Боюсь, что ужасная. – Несколько секунд на линии раздавались трески. – Умер Константин Дюваль.

Из ручки на пол капнули чернила. Дойл провел ладонью по пышным усам и закрыл глаза. Плечи обмякли. Он положил капающую ручку на полку.

– Когда?

– Вчера ночью. Сбит автомобилем. В тумане.

– Боже мой. – Конан Дойл почувствовал приступ тошноты, верный спутник горя. К сожалению, за свои шестьдесят лет он переживал такое не раз.

– Артур, ты хорошо знал Дюваля. У него есть какие-то родственники?

– Вообще-то... мне неизвестно.

– Я попрошу, чтобы в Ярде разузнали, но не думаю, что им повезет больше, чем мне. У нас практически нет о нем никаких сведений.

Дойл стоял, пошатываясь. В голове мелькали какие-то образы, слова, обрывки мыслей.

– Кажется, он упоминал однажды... после поездки на Восток... что хочет, чтобы его кремировали.

– Да? Это мы можем устроить. – Черчилль замолчал. Он понимал, что Дойл располагает информацией, и ждал, когда тот что-нибудь выдаст. В конце концов не выдержал: – Что он делал в Британском музее... ночью?

– Понятия не имею, – ответил Дойл.

– Не сомневаюсь, что имеешь! – взорвался Черчилль. – Ведь вы были друзьями. Артур, старина, я жду, когда ты мне расскажешь.

Дойл вздохнул.

– Честно, Уинстон, мы уже очень давно не виделись и...

– Дюваль был выдающейся личностью! – прервал его Черчилль. – Это известно многим, но только ты знаешь, насколько эта личность была выдающейся. И обязан поведать об этом нам всем. В конце концов, хотя бы из уважения к своей стране и королю. Потому что... – Сообразив, что пережимает, Черчилль смягчился. – Я понимаю... для тебя это ужасная потеря. Вы были так близки. Но... он прожил хорошую жизнь. Каждый из нас может только мечтать о такой интересной, насыщенной замечательными событиями жизни. Ладно, созвонимся позже.

– Да, Уинстон. Спасибо, что позвонил.

Дойл положил трубку, пытаясь осмыслить услышанное. Это было невероятно трудно. Тридцать лет дружбы, и какой. Тридцать лет сотрудничества в делах совершенно невероятных. Он ухватился за каминную полку, отгоняя прочь воспоминания.

Леди Джин Дойл, в белом платье с длинными рукавами и желтой шляпе, подрезала розы. Ее белая кожа была восприимчива к солнцу, но она не могла отказать себе в удовольствии поработать в саду. Особенно если неподалеку каталась на лошадке их юная дочь.

Поместье Дойлов в Уиндлхеме являлось образцом благородного вкуса. Особняк из красного кирпича с тридцатью двумя комнатами, окруженный трехсотлетними кленами. Однако в последнее время такие моменты безмятежности были довольно редки, и леди Джин вдвойне благодарила Бога за каждую возможность. В недавнем прошлом на семейство Дойлов обрушилось несколько трагедий. Едва они начали оправляться после гибели обожаемого Кингсли, как умер от инфлюэнцы брат Дойла, Иннес. А вскоре в сражении при Монсе погиб брат Джин, Малколм. Все это были незаживающие раны.

А тут еще в британской прессе вдруг поднялась волна насмешек и даже оскорблений в ответ на кампанию Дойла в защиту Движения спиритов. Враги и почитатели объявили Дойла легковерным простаком, недостойным создания образа Шерлока Холмса. От язвительных статей, казалось, не было передышки, однако Дойл не сдавал позиций, спокойно наблюдая за неистовством недоброжелателей с видом мудреца, отягощенного тайным знанием.

Что, впрочем, так и было.

Но леди Джин видела, что ее дорогой Артур, совсем недавно крепкий, как скала, ее надежда и опора, стареет на глазах. И это волновало леди Джин больше всего. Даже писательский труд, которому он всегда предавался, забыв обо всех невзгодах, в последнее время, казалось, стал ему в тягость. Артур мог часами сидеть, застыв, в своем любимом кресле в бильярдной, где родились его лучшие произведения, вглядываясь в чистый лист бумаги. Леди Джин очень боялась, что любое напряжение окажется для мужа губительным, настолько горе выжало из него все соки.

Сейчас, когда муж появился в саду, он показался леди Джин таким больным и изможденным, что она уронила садовые ножницы и побежала к нему.

– Артур, что случилось?

– Вчера ночью под колесами автомобиля погиб Дюваль. Там, у музея.

Леди Джин прижала его к себе, как ребенка, принялась гладить волосы, целовать лоб, стараясь не выдать облегчения. Да, это ужасно, что погиб Дюваль, старый друг Артура, но все же не очередной родственник, не один из самых близких. Может, черная полоса в их жизни закончилась?

Ей очень хотелось в это верить.

ГЛАВА 3

Похороны шли своим чередом. Жалкое, странное завершение жизни Дюваля. И погода вдобавок ко всему была типично английская – непрерывно сочащаяся с небес изморось, прохладно. Дюваль пришел бы в ярость, увидев все это, подумал Дойл. Нет, не так следовало провожать в последний путь этого необыкновенного человека. Совсем не так. Обстоятельства требовали бури, урагана, от которого бы гнулись деревья. Ведь Дюваль был великим мистиком, непонятно как попавшим из Средневековья в двадцатый век. Он был отважен, как тамплиер, и одновременно в нем проглядывались черты священника-инквизитора. Он был скрытен, как алхимик, знал несколько десятков языков, писал манускрипты, используя тайнопись, и путешествовал по миру в различных обличьях подобно придворному шпиону.

И теперь вот конец, столь угнетающе нелепый, человеческий. Значит, Дюваль был всего лишь человеком.

Дойл посмотрел на провожающих, собравшихся на увитом плющом мосту. Всего семеро, правда, все знаменитости. Но лишь ничтожная крупица от обширной сети знакомств Дюваля.

У Дойла перехватило дыхание, когда он попытался представить диапазон влияния этого человека. Дюваль – одна из ключевых фигур своего времени. Его друзья и наперсники принадлежали к элите не только европейской, но и обеих Америк. Премьер-министры, короли, архиепископы, президенты, философы, писатели – они гордились долгим знакомством с Константином Дювалем, а многие называли его другом.

И по-прежнему, даже после стольких лет знакомства, Дойла не переставал удивлять его парадокс. Ни единый журналист не упомянул о нем ни разу ни в одной газете. О его существовании знали всего несколько издателей, и прежде всего Херст, однако Дюваль безраздельно господствовал среди мастеров оккультизма, постигших тайны всех времен и народов. Вездесущий, таинственный, не имеющий возраста.

Отдельно от остальных стояла женщина в черном. Ее ресницы трепетали, подобно крыльям бабочки, а на изящный носик стекали крупные слезинки. Дойл узнал в ней испанскую принцессу, жену одного из самых богатых судовладельцев в Европе, и вспомнил, как женщины в присутствии Дюваля буквально теряли рассудок. Рогоносцы восемь раз безуспешно вызывали его на дуэль на пистолетах.

Но все это были светские сплетни, которые нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Какие только слухи не ходили о Дювале в кругах европейской аристократии! Например, о том, что он преуспел в международной дипломатии. В это невозможно поверить, но Дойлу было известно, что Дюваль участвовал в принятии большинства исторических решений второй половины девятнадцатого века, хотя никогда не обнаруживал приверженности к защите интересов какой-либо конкретной страны или монарха.

Многие его боялись. Про него сочиняли мрачные небылицы. Ему приписывали шпионаж, предательство и участие в убийствах политических деятелей. Даже перешептывались насчет колдовства и поклонения дьяволу. Утверждали, будто папа Пий IX тайно назначил за голову Дюваля награду.

Дойл с улыбкой вспомнил, что Константин никогда не платил за еду и очень любил хвастаться. Точного представления о границах его знаний и глубине опыта не имел никто. А его характерный акцент, который невозможно идентифицировать... Русский? Французский? А смех, напоминавший ружейные выстрелы...

От воспоминаний у Дойла затуманились глаза и запершило в горле. Боже, как давно это было. Он уже забаррикадировал все двери в прошлое, но оно опять пожелало выйти наружу.

Константин Дюваль собрал их всех и создал Арканум. Его дерзкий замысел оказался весьма плодотворным. Почему он выбрал его? Эта загадка мучила Дойла тридцать лет. Единственным детищем, которое Дюваль считал своим, был именно Арканум. Кто же возьмет сейчас на себя руководство?

Дойл смотрел, как сыплется пепел из урны. Большая часть его, как и положено, попадала в речной поток внизу, но частицы ветер относил назад, и они прилипали к пальто и мужским котелкам. Дойл отпустил руку леди Джин, стряхнул пепел с рукава и вдруг осознал: вот во что превратился Дюваль. Он действительно прекратил существование. Стал просто грязью. Это неправильно. Так не должно быть. Константина Дюваля невозможно просто взять и стряхнуть с рукава.

И тут с сознанием Дойла что-то произошло. Будто кто-то повернул какую-то заржавевшую рукоятку. Неожиданно оно стало острым, каким не было уже долгие четыре года. С гибелью Дюваля все не так просто. Он это сейчас ясно понял.

Слева стоял Черчилль. Дойл покосился на выступающий из-под котелка покрасневший нос картошкой и взял Черчилля под локоть.

– Что сказали в Ярде?

– В автомобиле находились молодые актеры, – прошептал тот. – Развлекались после спектакля. Утверждают, что Дюваль выскочил перед машиной из тумана.

Дойл не сводил с него пристального взгляда. Черчилль раздраженно вскинул голову.

– Что?

– Ты не ответил на очевидный вопрос, Уинстон. Почему Дюваль выскочил перед машиной из тумана?

– Откуда мне знать? – Черчилль повысил голос, и на него укоризненно покосились несколько провожающих. – Я вообще много чего не понимал в этом человеке, – добавил он.

Дойл отпустил локоть Черчилля и посмотрел вниз, где под мостом речной поток уносил последние частицы пепла. Черчилль стрельнул в него настороженным взглядом.

– О чем ты думаешь, старина?

– Ни о чем существенном.

– Перестань фантазировать, Артур. Это был несчастный случай. И все. И нечего забивать этим голову.

– Не смеши.

– Пусть ребята из Ярда делают свою работу. – Черчилль похлопал его по спине. – Но все равно приятно видеть, что в тебе еще теплится прежний огонь.

– Да, прежний огонь, – тихо промолвил Дойл и улыбнулся Черчиллю. Он лучше, чем кто-либо, знал, что ничто в жизни Дюваля не было случайным. И теперь не сомневался, что то же самое можно сказать и о его смерти.

На заднем сиденье лимузина «бентли» леди Джин повернулась к мужу. Медиумом она не была, но умела свободно читать его мысли, понимая смысл каждой черточки и пятнышка, возникающего на красивом, величественном лице мужа. Он сделал вид, что не замечает ее испытующего взгляда, сосредоточив внимание на мухе, с жужжанием ползающей по стеклу.

– О чем вы говорили с Уинстоном?

– Что ты сказала, дорогая? – Дойл притворился, будто очнулся от глубокого раздумья.

Но провести леди Джин было непросто.

– Есть такая пословица, Артур. Не будите спящую собаку.

Он промолчал.

– Это был несчастный случай, – добавила она.

Дойл посмотрел на нее. Взгляд был настолько твердым, что леди Джин поморщилась.

– Значит, нет причин для беспокойства. Верно?

ГЛАВА 4

На следующее утро Дойл доехал в кебе до Уайтчепела, одного из беднейших районов Лондона. На автомобиле по таким узким улочкам было не пробиться. Здесь продавали на лотках холодного заливного угря, а дети играли в крикет, используя в качестве воротец фонарные столбы. Ватага босоногих беспризорников не отставала, пока Дойл не сыпанул в них горстью мелочи. А вот и нужный дом.

Дойл постучал в дверь золотым набалдашником трости. Открыла женщина.

– Добрый день. Могу я видеть Дэниела Бизби?

Женщина посмотрела на него исподлобья и вытерла мокрые руки о передник.

– Вы из Скотленд-Ярда?

– Уверяю вас, нет. – Он дотронулся до края шляпы. – Я Артур Конан Дойл и...

– Боже... Пресвятая Дева Мария! – Она распахнула дверь, приглашая войти. – Какая честь, сэр. Какая честь! Такой замечательный человек пришел сюда, к моему Дэнни! Простите, у нас тут не убрано... Могу я угостить вас чаем, сэр?

– Спасибо.

Мать Дэниела громко стукнула в стену.

– Дэнни! Поднимайся! К тебе пришел Артур Конан Дойл.

– Сейчас, – раздался из-за стены приглушенный голос.

Женщина одарила гостя смущенной улыбкой и вышла. Дойл осмотрелся. Через пару минут он приобрел уверенность – на три дня, пятнадцать часов и сорок две минуты раньше Скотленд-Ярда, – что Дэниел Бизби в гибели Дюваля не виновен. Сделать это для Дойла было не сложнее, чем для пианиста с мировым именем сыграть гамму. Его сознание при любых обстоятельствах автоматически обрабатывало звуковую, визуальную и прочую информацию. Регистрировало с фотографической точностью, сортировало, толковало и комментировало. Имела значение каждая мелочь. Ежегодники на полках, безделушки, семейные реликвии, запах свежеиспеченных пшеничных булочек, качество ковров и мебели, место для ключей на кофейном столике, сорт сигарет, который курят...

– Вы пришли выручить моего Дэнни из беды? – проговорила миссис Бизби, неожиданно возникнув рядом. – Я знаю, как вы помогли бедному парню, индийцу.

Она имела в виду Джорджа Эдалджи, иммигранта из восточной Индии, несколько лет назад ложно обвиненного в гибели скота в южной Англии.

– Мадам, я уверен, вашему сыну не угрожает никакое судебное преследование, – произнес Дойл. – А пришел сюда, чтобы задать Дэнни несколько вопросов. Дело в том, что погибший был моим другом.

В комнату вошел Дэниел Бизби, и Дойл протянул ему руку.

– Рад с вами познакомиться, Дэниел.

– Неужели это действительно вы? – восхищенно воскликнул молодой актер, пожимая Дойлу руку. – Даже не верится.

– Да, я. И вам не о чем тревожиться. Вы ни в чем не виноваты.

Дэниел слабо улыбнулся:

– Как вы это узнали?

Дойл тоже улыбнулся:

– Очевидно, просто это дар замечать то, что другие упускают.

Миссис Бизби принесла на подносе чай. Затем сняла с плеча сына пушинку и застыла в ожидании. Дэниел недовольно поморщился.

– Если не возражаете, миссис Бизби, – сказал Дойл, – я бы хотел поговорить с вашим сыном наедине.

– Я ни капельки не возражаю, сэр. – Мать Дэниела попятилась к двери.

Когда за ней закрылась дверь, Дэниел откинулся на спинку кресла и посмотрел на Дойла.

– До сих пор не могу поверить, что сижу напротив автора записок о Шерлоке Холмсе.

– Вы читали что-нибудь?

Дэниел достал из портсигара сигарету и прикурил.

– Конечно. Этот Холмс, он такой потрясающий... значит, и вы такой же. Да?

– Я всего лишь писатель, – заметил Дойл и твердо посмотрел в глаза Дэниелу, заставив молодого актера нервно задвигаться в кресле.

– Вы были знакомы с этим человеком? Я слышал, как вы сказали маме...

– Он был моим близким другом.

Дэниел сделал несколько коротких затяжек.

– Я по-прежнему вижу его, мистер Дойл. Каждую ночь. Как он возникает из тумана.

– Продолжайте.

Дэниел принялся рассказывать. И, будучи актером, он рассказал настолько образно, что Дойл теперь хорошо представлял, как все происходило.

– Значит, последнее слово, произнесенное им, было «Арканум»? – уточнил Дойл.

Дэниел кивнул.

– Да, сэр. Именно оно. Уверен, вы знаете, что это такое.

Дойл встал. Протянул руку.

– Вы вели себя самым достойным образом, мистер Бизби. А сейчас очень мне помогли.

Дэниел пожал руку Дойла.

– Очень приятно было познакомиться с вами, сэр. Мне еще ни разу не приходилось встречаться с таким знаменитым человеком. Это для меня большая честь, сэр.

Дойл улыбнулся. Парень ему понравился.

– Что касается Лиззи, то не торопите события, сын мой. Ничто по-настоящему ценное легко не дается.

Дэниел покраснел и смущенно потупился.

– А откуда вы...

– Теперь о выборе места учебы. На вашем месте я бы отдал предпочтение не американскому колледжу, а Оксфорду. Для работы на сцене необходимо владеть литературным английским языком.

– Вы... – горячо начал Дэниел.

– Да. Теперь относительно артрита вашей матушки. Если его не лечить – это губительно скажется на ее здоровье. Чем раньше она обратится в доктору, тем лучше. В Веллингтоне есть очень хороший доктор. – Дойл быстро написал в своем маленьком блокнотике фамилию и номер телефона, вырвал листок и протянул Дэниелу. – Он наверняка поможет унять боли. А вот вам, мой мальчик, если хотите иметь нормальный сон, следует меньше пить на ночь чая. Вы слишком молоды, чтобы страдать бессонницей.

– Да вы просто волшебник, сэр!

– Нет, друг мой, никакой я не волшебник. Просто у меня есть глаза и уши. Глаза и уши. Понимаете? Передайте поклон вашей матушке. – Дойл сжал плечи Дэниела и вышел.

ГЛАВА 5

В воскресенье, когда уже начали спускаться сумерки, Дойл явился на место гибели Дюваля. Походил туда-сюда некоторое время. Экипажей на улице было мало. Мимо проехали всего несколько автомобилей, в которых принаряженные горожане возвращались домой с вечерней мессы. В парке неспешно катались велосипедисты. Дойл глубоко вдохнул осенний воздух и повернулся к Британскому музею.

Где-то там находилась разгадка тайны.

Он протиснулся сквозь группу туристов, покидающих музей. Высокий плотный охранник стоял между двумя античными скульптурными изображениями Анубиса, египетского бога, покровителя загробного мира, сам похожий на какого-то идола.

– Пять часов! – возвестил он глубоким басом с сильным шотландским выговором. – Музей закрывается. Не забудьте сумочки, зонтики и прочие вещи. Пожалуйста, на выходе держите детей за руку. Через две минуты двери будут заперты. – Заметив Дойла, он повысил голос: – Вам лучше развернуться, сэр. Музей закрыт.

Дойл улыбнулся:

– Я Артур Конан Дойл и...

– ...а я маленькая балерина, – закончил охранник. – А теперь, сэр, покиньте, пожалуйста, помещение. Мне сегодня нельзя задерживаться. Супруга приготовила на ужин говяжье жаркое, и у меня уже выделяется желудочный сок. Так что...

Конан Дойл показал документы. Охранник побледнел.

– Прошу прощения, сэр, – промолвил он, опустив голову. – Чем могу служить?

– Как вас зовут, приятель?

– Уэлгерд, сэр.

– Так вот, мистер Уэлгерд, я здесь по поручению лорда Черчилля. Он пожелал лично расследовать обстоятельства несчастного случая, имевшего место несколько дней назад.

– Джентльмен, которого сбил автомобиль?

– Именно. И если я не ошибаюсь, в ту же ночь здесь была предпринята попытка ограбления.

– Ну не то чтобы ограбление, сэр. У нас разбили окно, и сработала сигнализация. Я закончил обход всех помещений только сегодня после полудня и уверяю вас, сэр, ничего не пропало.

– Не сомневаюсь в тщательности ваших поисков, мистер Уэлгерд, но, надеюсь, вы не обидитесь, если я сам совершу небольшой обход здания, чтобы удовлетворить любопытство.

Уэлгерд поморщился.

– За тридцать лет службы, сэр, я узнал музей, как самого себя. Заверяю вас, ничего не пропало.

– Я не свободен разглашать детали моей миссии, мистер Уэлгерд. Скажу лишь, что ваше сотрудничество будет высоко оценено лордом Черчиллем. И разумеется, я глубоко сожалею, что по причине моего неожиданного визита остынет ужин, приготовленный вашей супругой.

Уэлгерд грустно усмехнулся:

– Это очень любезно с вашей стороны, мистер Дойл, но все равно мне не миновать скандала.

– Искренне сочувствую, мистер Уэлгерд. Да поможет вам Бог.

Охранник кивнул и принялся выпроваживать посетителей из центрального холла. Гул запирающихся замков эхом прокатился по коридорам пустого музея, оставляя за собой тишину.

– Следуйте за мной, сэр, – произнес Уэлгерд. Его начищенные до блеска черные туфли застучали по полу.

Он вошли в зал Черного континента, где под массивными стеклянными панелями находились предметы материальной культуры большинства племен и туземных народов Африки. Посетителей музея особенно привлекали маски и обрядовые одежды, поскольку эти вещи обладали очень высокой энергетикой.

Уэлгерд включил свет и, выбирая из связки нужные ключи, начал отпирать тяжелые решетчатые двери, поднимая их к потолку.

– Вы были здесь той ночью? – спросил Дойл, когда они зашагали по длинному коридору, по обеим сторонам которого были выставлены средневековые доспехи.

– В другом конце здания, сэр. Потом зазвонил сигнальный колокол, и я с несколькими сотрудниками начал поиски. О несчастном случае мы узнали позднее. Насколько мне известно, человек, сбитый машиной, был одет совсем не по погоде. Бедняга, видимо, лишился разума.

– А еще что-нибудь необычное произошло в ту ночь?

– Больше, пожалуй, мне ничего не запомнилось.

Дойл остановился.

– Боюсь, здесь наши пути разойдутся. Государственные дела, сами понимаете.

Уэлгерд не сумел скрыть разочарования.

– О, конечно. Но... вы хорошо знаете музей?

– Если заблужусь, позову вас.

– Ладно. – Охранник покраснел и нерешительно протянул Дойлу блокнот. – Сэр, может, вы...

– О да, конечно, конечно. – Дойл взял блокнот и начал писать автограф.

– Я... сам сочинил несколько рассказов, сэр, – признался Уэлгерд, заглядывая мэтру через плечо.

Конан Дойл поднял голову:

– Вот как? Вы тоже литератор?

– Пока ничего особенного не получилось, сэр. Разные детективные истории. Ограбления, полицейские. Но моей супруге нравится. Иногда она даже дает советы.

– А джентльмены из Скотленд-Ярда помещение осматривали? – неожиданно спросил Дойл.

– Они все прочесали, сэр. Очень тщательно.

– Замечательно. – Дойл протянул блокнот охраннику. Там было написано: «Достойному человеку Уэлгерду. Продолжайте сочинять. Артур Конан Дойл».

Охранник пробормотал слова благодарности. Дойл дотронулся до края шляпы и двинулся по коридору.

В зале археологических находок Дойл миновал колоссальный ассирийский рельеф, по сравнению с которым выглядел карликом. Посмотрев на Розеттский камень[4] и мраморные статуи Элджина[5], он спустился на один пролет и прошел в зал античной греческой керамики и текстиля. Экспонаты его совершенно не интересовали, что было странно для человека, занимающегося расследованием ограбления. Он остановился у двери в туалет, расположенный в дальнем углу, и вошел.

Стены на две трети были выложены белыми и зелеными шестиугольными плитками, а выше выкрашены желтой краской, в некоторых местах она отслаивалась. В кабинках для слива воды следовало потянуть за цепочку. Это ничем не примечательное помещение находилось в историческом месте. Именно здесь начали копать котлован для фундамента этого здания в стиле неоклассицизма, которое Роберт Смирк задумал возвести после сноса дома Монтегью, где с 1759 года размещался музей.

Дойл вымыл руки, вытер их полотенцем, висящим над раковиной, и повернулся к стене напротив двери. Коснулся ладонью одной из центральных плиток, передвинул руку вверх на две плитки и сделал то же самое. После чего его рука скользнула еще наверх примерно через пять плиток, а затем опустилась вниз на четыре.

Через несколько секунд раздался скрежет, и часть стены отошла назад в темноту, обнаружив неровный контур тайного прохода. Дойл толкнул дверь дальше, быстро обернулся и скрылся в тени. Механизм снова заскрежетал, и стена приняла свой обычный вид.

Ярко вспыхнувшая спичка осветила лицо Дойла, когда он зажигал свечу на жестяной подставке на полу. Винтовая лестница вела вниз на двенадцать ступеней. Ровно через шесть штукатурка на стенах заканчивалась, и дальше шел просто камень. Последняя ступенька упиралась в деревянную дверь. Дойл повернул ручку.

В кабинете пахло старыми бумагами и жасминовым ладаном. Помещение было довольно тесным, способным вместить лишь письменный стол с креслом у стены, гардероб и книжный шкаф. Потрескавшиеся стены задрапированы арабскими шелками темно-фиолетового и изумрудного цветов. В стоящем в углу гардеробе располагалась часть знаменитой коллекции обуви Дюваля. Тайские тапочки, тибетские ботинки из кожи яка, немецкие танцевальные башмаки на деревянной подошве, поношенные самурайские сандалии с отверстиями для двух пальцев и многое другое.

Дойл приблизился к настенной вешалке. Наверху лежал талисман Дюваля – искривленный кусок дерева длиной чуть более полутора метров с гладкой поверхностью, на ней была выжжена надпись на древнем языке друидов. На стойке висели берет Дюваля и его пальто.

– Как же так, Константин? – прошептал Дойл. – Значит, ты вышел прогуляться под дождем без верхней одежды? Без своего берета?

Дойл бросил взгляд на шахматную доску на столе, где игра была прервана посередине, и повернулся к книжному шкафу у стены, самой дальней от двери. Там хранились оккультные тексты, в числе которых несколько редких первых изданий. Фолиант 1619 года «Ключ к алхимии» Роберта Флудда, «Откровения колдунов» Анри Боге 1608 года, «Разоблаченная Изида» Блаватской и «Пророчества Мишеля Нострадамуса» 1555 года. Завораживающие названия для любого адепта оккультизма, но детский лепет для мага ранга Дюваля.

Внимание Дойла привлекла карта мира восемнадцатого века, прибитая гвоздиками над столом. Она была испещрена сотнями небольших рукописных заметок. Символы, крестики, даты. Дойл достал из кармана пиджака лупу и приложил ее к карте, прослеживая пальцем линию от Греции до Италии. С трудом удалось прочесть:

420 г., первое упоминание о заблудшем племени – из Афин в Рим. Справиться в журналах у Ди относительно даты, упоминаемой у Еноха. Племя разделилось в Имперской Персии. Часть направилась в буддийскую Индию, остальные в Китай династии Хань.

На одном из гвоздиков, держащих карту, Конан Дойл заметил амулет, монету на ленточке. На лицевой части изображен воин верхом на коне. Может, похожа на римскую. Он снова принялся разглядывать карту. Остров Манхэттен в Соединенных Штатах был обведен толстым кружком. Рядом надпись:

Некоторые факты указывают на то, что племя объединилось в Нью-Йорке. Проконсультироваться с Лавкрафтом. Новые игроки. Новые опасности. Религиозный орден Золотой утренней зари.

Последняя строчка, написанная почти каракулями, подчеркнута несколько раз:

ОХРАНЯТЬ ТАЙНЫ ЕНОХА

– Как же туда попасть? – произнес Дойл, осматривая комнату.

Он пошарил пальцами под антикварной пепельницей-лампой, прохлопал боковые стенки книжного шкафа, перебрал все книги в поисках пустот под переплетом, отогнул край персидского ковра и простукал деревянные половицы. Тщетно. Расстроившись, Дойл некоторое время блуждал взглядом по шахматной доске на столе Дюваля.

С Константином он всегда играл белыми и неизменно проигрывал. Тот просто забавлялся, намеренно оттягивая роковой конец. Но на сей раз у белых было явное преимущество.

– Конечно, надо сделать рокировку, – пробормотал Дойл, меняя позиции ладьи и короля.

И тут же в книжном шкафу что-то щелкнуло.

– Надо же, какой шельмец осмотрительный, – с улыбкой прошептал Дойл.

Дюваль был на высоте, даже находясь на том свете.

Дойл осторожно отодвинул книжный шкаф от стены, где обнаружилась кабина лифта. С сильно бьющимся сердцем он сунул трость под мышку и со свечой в руке вошел в кабину. Повернул управляющую ручку по часовой стрелке на половину оборота. Механизм негромко загудел, дверь кабины захлопнулась. Кабинет Дюваля пропал из вида. В течение десяти секунд удушающую черноту чуть рассеивало подрагивающее пламя свечи. Натужно скрипел скользящий по металлу толстый канат. Кабина покачивалась. Наконец, слегка завибрировав, остановилась. Дойл прижался к стенке и постоял так, прислушиваясь к собственному дыханию. Затем сдвинул дверь в сторону и вышел на роскошный красный бархатный ковер.

вернуться

4

Базальтовая плита 196 г. до н. э., найденная в городе Розетта в устье западного рукава Нила, давшая ключ к дешифровке египетской письменности.

вернуться

5

Греческие статуи V в. до н. э. из Парфенона, привезенные в Англию графом Элджином.

Свеча осветила небольшой салон со стенами горчичного цвета. Большое количество зеркал и консольных канделябров. На стенах висели портреты в дорогих рамах. Персонаж одного сильно напоминал самого Дойла. В дальнем конце комнаты виднелись застекленные створчатые двери. За ними находился зал реликвий.

Экспонаты размещались внутри защитных сфер из венецианского стекла на постаментах, которые сами по себе являлись произведениями искусства. Одной из первых реликвий была мумия женщины в застекленном гробу. Высохшие руки, напряженно вытянутые вдоль туловища, зияющие черные глазницы, волосы, похожие на паучьи ноги. Тело выбросили на песчаный берег океанские волны где-то в Западной Африке. Дойл был свидетелем находки.

Абсолютно все у этой женщины было человеческое. Но ниже сморщенного живота, в том месте, где должны находиться ноги, начинался толстый рыбий хвост с частично осыпавшимися чешуйками. Надпись на гробе гласила:

РЕАЛЬНОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО СУЩЕСТВОВАНИЯ РУСАЛКИ – МАДАГАСКАР, 1905 г. ВОЗМОЖНОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ – АТЛАНТИДА

Подняв свечу повыше, Дойл двинулся дальше, к следующему экспонату – великолепному изумруду, покрытому резной финикийской вязью, датируемой примерно 200 годом до н. э. Именно его безуспешно искали ученые-алхимики. Чудо, короткое, как сонет, и по-прежнему непостижимое в своей истинности.

ИЗУМРУДНАЯ ТАБЛИЧКА ГЕРМЕСА

При виде следующей реликвии по коже Дойла пошли мурашки. Он знал обстоятельства обнаружения этого экспоната, а также то, что демонический дух удалось успокоить лишь с помощью специальных заклинаний. Но даже сейчас ощущалось, что на вас улыбаясь смотрит сам дьявол. Под стеклом лежал череп, принадлежащий самому ужасному человеку пятнадцатого столетия, чья злоба была столь интенсивной, что пережила тело. Надпись гласила:

ЧЕРЕП ЖИЛЯ ДЕ ЛАВЕ, «СИНЕЙ БОРОДЫ» – 1766 г.

Дойл перенес внимание на экспонат, лежащий по другую сторону от черепа и уравновешивающий энергетику комнаты. Кучка коричневого тряпья представляла собой монашеское одеяние, в складках которого можно было разглядеть веревочный пояс. Любой страждущий имел возможность исцелиться, лишь коснувшись ее каймы. Надпись гласила:

ОДЕЯНИЕ СВ. ФРАНЦИСКА АССИЗСКОГО

Напротив, также под стеклом, на подушке лежал обломок старинного копья с железным наконечником. Когда-то это оружие держал в руках римский воин, охранявший Распятие. Кровь на нем принадлежала Иисусу Христу.

РОКОВОЕ КОПЬЕ

Дойл двинулся дальше. Через пару шагов у него под подошвой что-то треснуло. Он посмотрел вниз. Вокруг последнего экспоната на ковре валялись осколки стекла. Сделанная безукоризненным почерком Дюваля надпись на табличке гласила:

«КНИГА ЕНОХА» – АБИССИНИЯ – ВОЗРАСТ НЕИЗВЕСТЕН

Защитный экран разбит. На бархатной подушечке ничего не было, кроме небольшой вмятины посередине. Дойл судорожно вздохнул и распрямился во весь свой почти двухметровый рост. А затем бросил сквозь стиснутые зубы:

– Значит... это опять начинается.

ГЛАВА 6

1912 год

Бавария. Замок Вильгельма II, возвышающийся над темным лесом. При подрагивающем свете факелов очертания крепости напоминают фонарь из тыквы с прорезанными отверстиями для глаз, носа и рта. Стонущий ветер нещадно гнет верхушки елей, словно траву. Под проливным дождем в ворота въезжает карета, запряженная четырьмя черными жеребцами. Дворецкий – кожа на лице как высушенный пергамент, – распахивает громадные двери, чтобы впустить русского царя Николая II. Тот входит, отряхивая с рукавов капли дождя. За ним следует его тайный советник – бородатый Григорий Распутин в черном плаще.

Гости собираются в обеденном зале, где доминирует рычащий пламенем огромный камин. Распутин ведет Николая к одному из четырех кресел за длинным обеденным столом. В зале присутствуют: германский кайзер Вильгельм II, английский король Георг V и примостившийся в дальнем углу, завернутый в черный плащ Константин Дюваль в кожаных охотничьих башмаках. А также... сидящий у высокого витражного окна, достаточно далеко от остальных, чтобы не бросаться в глаза, сэр Артур Конан Дойл.

Он снимает очки и поднимает взгляд от журнала. Суеверный кайзер тем временем ворчит, недовольный присутствием Распутина. Николай отрывисто возражает что-то. Отношения у них сейчас натянутые из-за ситуации на Балканах.

Кайзеру не нравится присутствие русских войсковых соединений в странах балканской Лиги и объявление войны Турции. Он против стремления России укрепиться в этом регионе. В свою очередь, Николай шумно выражает недовольство отставкой премьер-министра Асквита. Король Георг посмеивается.

Пока монархи переругиваются, Дюваль подходит к Распутину и шепчет что-то на ухо. Тот через силу улыбается. Кайзер Вильгельм продолжает высказывать претензии. Дюваль говорит Распутину еще пару фраз, затем направляется к камину.

– Я попросил сэра Артура Конан Дойла запротоколировать эту встречу для моего личного архива. Полагаю, возражений не будет?

Не дождавшись ответа, Дюваль поворачивается к камину. Кажется, будто его со всех сторон охватило пламя, образовав вокруг вьющихся седых волос нимб.

– Джентльмены, в Абиссинии сделана находка. Огромной важности. От ее толкования зависит, воцарится ли наконец на земле вечный мир или... разразится большая война.

Кайзер подается вперед на своем кресле. Распутин шепчет что-то Николаю на ухо. Король Георг недовольно сопит.

– По своему обыкновению, Константин, вы нас сейчас чрезвычайно заинтриговали. Может, вы будете любезны рассказать, что это за находка?

– Книга, – отвечает Дюваль.

– Книга? – холодно улыбается король. Он понимает, что Вильгельм и Николай, несмотря на их сотрудничество с Дювалем, считают его защитником интересов Англии. – Константин, вы созвали нас, чтобы сообщить, будто в Абиссинии кто-то нашел какую-то книгу? – Георг разглаживает пальцем усы. – Интересно.

– Это легендарная священная «Книга Еноха», – произносит Дюваль, глядя на огонь. – Наряду с Ветхим и Новым Заветом она составляет Библейскую Триаду.

Все трое монархов хмурятся.

– Вы хотите сказать, что это часть Библии? – уточняет Вильгельм по-немецки.

– Да, кайзер, – отвечает Дюваль, – первоначально «Книга Еноха» была частью Библии. Но ее содержание оккультисты-священники сочли подстрекательским и исключили из Священного Писания в тридцатом году новой эры. – Смола на одном из поленьев в камине с треском вспыхивает, осыпая ковер искрами. После некоторого колебания Дюваль добавляет: – Исключили по завету самого Иисуса Христа.

Король Георг с явным облегчением откидывается на спинку кресла.

– Действительно интересно, Константин. Вы правы. Но ведь это все эзотерика, разве не так? И потому вряд ли имеет к нам какое-либо отношение. – Георг смотрит на двух монархов. – Так пусть ее толкованием займутся братья из ордена Розового креста. А? Думаю, это относится к их компетенции.

Распутин и Дюваль обмениваются взглядами. Николай обращает взор на Георга.

– При всем уважении к вам, мой король, – говорит Дюваль, – я вынужден возразить. Розенкрейцерам[7] доверять толкование Еноха неразумно. Они до сих пор возятся с разгадкой тайны чаши Грааля. Эту книгу должны обязательно изучить именно сильные мира сего.

– А о чем рассказывается в этой книге, Константин? – спросил Николай по-английски.

вернуться

6

Жиль де Лаве, барон де Ретц (1404-1440) – французский маршал, занимался алхимией в своем замке вблизи Нанта; невероятно порочный, погубил множество мальчиков и девочек; сожжен на костре.

вернуться

7

Члены тайного общества, возникшего в XVII в., поставившие задачу всестороннего улучшения церкви и достижения благоденствия государства и граждан; начиная с XVIII в. общество трансформировалось в ветвь масонства.

– О Божьих ошибках, царь Николай. О Божьих ошибках.

ГЛАВА 7

Дойл стоял у окна в кабинете. Смотрел, как по стеклу хлещет дождь. В ту ночь, семь лет назад, Дюваль просчитался. Недооценил личности монархов, амбиции, вражду между ними. Они так и не смогли решить вопрос, кому первому знакомиться с книгой. Переговоры надолго затянулись. Книгу похитили, и через некоторое время она обнаружилась в Сербии в руках эрцгерцога Фердинанда. Вскоре на него было совершено покушение, а затем началась большая война.

И вот теперь «Книга Еноха» похищена снова. Дойлу ничего не было известно о ее содержании, кроме нескольких фраз, оброненных Дювалем, но он знал, что она в какой-то мере явилась причиной самой ужасной войны в истории современной цивилизации.

И причиной гибели Дюваля.

В дверях кабинета появился невысокий дворецкий и доложил:

– Ваши вещи собраны, мистер Дойл.

– Спасибо, Филлип.

Дойл снова повернулся к окну, в котором на фоне пасмурного неба возникло отражение леди Джин. Она стояла у двери бледная, как привидение.

– Неужели тебе не достаточно потери Кингсли?

Дойл вздохнул:

– Мне очень жаль, дорогая.

– Ты уже старый, Артур. Старый.

– Но больше некому.

– А почему ты думаешь, что они к тебе присоединятся? После всех раздоров. Ты будешь воевать один, Артур.

– Я к этому готов.

– Нет, пока не готов. – Она подала ему потрепанный кожаный саквояж и грустно улыбнулась. Затем провела ладонью по его щеке. – Забывчивый, как всегда.

Дойл расстегнул поржавевшие пряжки.

– Я считал, что он потерян.

– Нет, я его припрятала.

Дойл открыл саквояж. Содержимое было ему знакомо, как собственное отражение в зеркале. Комплект небольших бумажных конвертов для сбора вещественных доказательств, этикетки, моток толстых ниток, конверты для бумажных денег, разнообразные стеклянные емкости, материалы для протезирования зубов и соответствующий инструмент, пинцеты, щипчики, ножницы, резиновые перчатки, карандаши и мерная лента.

Из медицинских инструментов здесь находились хирургические щипцы, набор скальпелей, марлевые бинты, клинический термометр, склянка со спиртом, шприцы для подкожных инъекций и ручная пила. Под всем этим была спрятана тяжелая кожаная дубинка и кастеты.

И наконец, видавшая виды смятая войлочная охотничья шляпа.

ГЛАВА 8

Нью-Йорк, две недели спустя

– Леди и джентльмены, позвольте представить вам самую загадочную и удивительную женщину-медиума эпохи спиритизма. Итак, перед вами несравненная и потрясающая... – Барнабас Уилки Тайсон в шелковом костюме за семьдесят пять долларов вскинул вверх толстые руки, – мадам Роуз!

Вспыхнула магниевая пудра, и на импровизированную площадку начала спускаться дама. Собравшиеся в зале репортеры, большей частью настроенные скептически, вытянули шеи, стараясь получше разглядеть знаменитость. Мадам Роуз встала рядом со своим импресарио и посмотрела на них с вызовом. Она была в черном шелковом вечернем костюме без рукавов и туфлях на высоких каблуках. Вокруг головы повязан спадающий на плечи длинный черный шарф. В правый глаз вставлен монокль, во рту сигаретный мундштук. Этим она как бы утверждала: да, это я, ходячий скандал.

Тайсон положил на стол сигару, чтобы дать ей прикурить, затем прошептал что-то на ухо. Она отмахнулась и снова посмотрела на репортеров. Без улыбки. Она вообще редко улыбалась.

Уже несколько месяцев имя мадам Роуз не сходило со страниц прессы. Сообщалось, что она разбивает сердца богатейших мужчин города и разрушает браки. Мадам сама признавалась в этом репортерам «желтых газет». Как тут не стать знаменитостью, если вдобавок ко всему есть необыкновенный дар общаться с духами и достигать подлинной эманации на спиритических сеансах.

Тайсон тоже обладал кое-какими способностями, среди которых следовало бы особо выделить удивительный нюх на моду. Формула его успеха была проста и банальна. Секс + Насилие + Скандал = Деньги. Несмотря на то что в последние годы немало средств было вложено в постановку мюзиклов, он с присущей ему энергией немедленно переключился на спиритические сеансы, поняв, что на этой плодородной почве можно взрастить неплохие плоды. Еще Тайсон умел создавать впечатление очаровательного человека, хотя на самом деле был жестоким и скверно обращался со своим ближайшим окружением. Он взял за руку мадам Роуз, с наслаждением внимая ропоту, наполнившему танцевальный зал отеля «Уолдорф-Астория». На сегодняшней пресс-конференции Тайсон впервые представлял репортерам свой феномен и надеялся выжать из них максимальное количество чернил.

– Позвольте напомнить о вежливости, – произнес он. – Надеюсь, ваши вопросы, обращенные к мадам Роуз, будут корректными. Ведь мы не где-нибудь, а в старом добром Нью-Йорке, известном всему миру своей респектабельностью.

И тут же началось.

– Барнабас, почему на снимках она часто в пижаме? – осведомился долговязый репортер из «Таймс».

– Мисс Роуз, как вы относитесь к свободной любви? – поинтересовалась стоящая неподалеку от него дама из «Трибюн».

Атаки следовали одна за другой.

– Пожалуйста, вот вы, сзади, – показал Тайсон.

– Говорят, вы разрушительница семейных очагов. Правда?

– Это зависит от того, что вы называете семейным очагом, – ответила мадам Роуз, вызвав всеобщий восторг, и глубоко затянулась сигаретой.

– Прокомментируйте слухи насчет вас и владельца ночного клуба Айвора Новелло, – попросил репортер из заднего ряда. – Я слышал, он оставил свою жену.

Мадам Роуз улыбнулась:

– Я не знала, что он был женат.

По залу пробежала волна изумленных ахов и охов. Тайсон широко улыбнулся.

– А как же Валентино? – снова спросила дама из «Трибюн».

– Я уже о нем давно забыла, – пренебрежительно бросила мадам Роуз.

– И Демпси тоже?

– Этого боксера? – Мадам Роуз вскинула брови. – Разумеется.

– А правда, что Дуглас Фербенкс... – начал один репортер.

– Правда, – прервала его мадам Роуз.

Раздались выкрики и свисты.

– Давайте будем вести себя прилично, – возвысил голос Тайсон. Происходящее ему явно нравилось.

– Неужели я не услышу ни одного настоящего вопроса? – вкрадчиво промолвила мадам Роуз.

– Ваше отношение к Мине Крандон[8]? – выкрикнул репортер из «Газетт».

– Думаю, вопрос следовало бы поставить иначе. Опасаюсь ли я конкуренции с ее стороны? Естественно, нет.

– Эйлин Гарретт[9] считает вас мошенницей.

– Бедняжка, она такая завистливая. Мне ее искренне жаль. – Мадам Роуз стряхнула пепел на скатерть. – Мистики и пророки могли вмешиваться в ход событий в критические моменты истории. Умершие имеют возможность обращаться к нам, и наш долг – прислушиваться, учиться у них.

Шум стих, скрипели лишь перья. Репортеры записывали ее слова. Неожиданно откуда-то с задних рядов раздалось:

– Вы поклоняетесь дьяволу?

Тайсон поморщился:

– Ну что за вопрос?

Мадам Роуз застыла в кресле, рыская взглядом по залу.

– Абсурдный вопрос! Конечно, нет. Он идет от невежества, которое я имела в виду.

– Вероятно, я вас с кем-то... перепутал. – Голос принадлежал мужчине, который стоял в самом конце зала, позади фоторепортеров. Лицо было скрыто поднятым воротником пальто. Глаза навыкате затеняли поля английской шляпы.

– Кто вы? – резко спросила мадам Роуз.

– Друг, – последовал ответ. – Семьи. – Последнее слово было произнесено с легким нажимом.

Мадам Роуз побледнела.

– Вы из какой газеты? – крикнул Тайсон.

Поздно. Дверь хлопнула. Человек ушел. Репортеры зашумели.

– Кто это был?

– Что он имел в виду?

– Этот человек намекал, что вы колдунья?

вернуться

8

Мина (Марджери) Крандон (1888-1941) – известная медиум, очень популярная в 20-е годы XX в.

вернуться

9

Эйлин Гарретт (1893-1970) – одна из самых знаменитых медиумов XX в.

Мадам Роуз покосилась на Тайсона и встала, оттолкнув назад кресло.

– Я ухожу.

Затрещали вспышки фоторепортеров.

– Господа, на сегодня это все, – объявил Тайсон.

Мадам Роуз начала пониматься по ступенькам. Тайсон попытался поймать ее руку, отмахиваясь от наседающих репортеров.

– Черт возьми, я же сказал – это все.

ГЛАВА 9

«Мария Селеста» прибыла в нью-йоркский порт к четырнадцатому причалу вечером, как и положено по расписанию. Двигаясь по трапу, Дойл не переставал изумляться. В последний раз он был здесь шесть лет назад и теперь не узнавал город. На Манхэттене вырос целый лес небоскребов. Сейчас мегаполис был весь залит электрическим светом.

Он сел в такси «додж».

– В отель «Пени».

– Да, сэр. Добро пожаловать в Нью-Йорк, сэр.

Дойл был настоящим фанатом автомобилей. В Англии для поездок за город он уже купил небольшую «вулси». И вот теперь специально устроился на переднем сиденье, чтобы понаблюдать, как водитель оперирует с автоматическим стартером. Их внедрили совсем недавно в новые машины, и теперь, чтобы завести двигатель, водителям не нужно вылезать и возиться с ручкой. А седан уже плавно влился в поток машин.

Мимо громыхали трамваи, похожие на механизмы пришельцев из романа Г. Уэллса. Между конными экипажами, сейчас довольно редкими, лавировали быстроходные «бриско» и «максвеллы».

На Таймс-сквер Дойла поразили гигантские рекламные щиты, обрамленные тысячами мерцающих лампочек. Сигареты «Лаки страйк» и «Фатима», «Палас-театр» Б. Ф. Кита и «Мистерия на миллион долларов». Из переполненных танцзалов доносились звуки модных фокстротов – «Я всегда гоняюсь за радугой» и «Да, сэр, это моя девушка».

Мир, с грустью размышлял Дойл, очертя голову ринулся в объятия промышленной революции. Казалось, совсем недавно преобладали паровые машины, и вот пожалуйста, улицы заполнили автомобили с бензиновыми двигателями, появились также электрические пишущие машинки, канцелярские скрепки, квантовая теория, силиконовая смола, мультипликационные фильмы, гидравлические центробежные тиски, теория относительности, витамин А, слезоточивый газ, нержавеющая сталь, танки и кондиционеры. Немудрено, что в этом водовороте у цивилизации перехватило дыхание.

Футурологи видели в этой гонке признаки грядущей эпохи всеобщего процветания. Другие же, напротив, считали ее началом конца.

Дойл относился к техническому прогрессу с некоторой осторожностью. Он знал, что научная гениальность еще не означает высокую мораль. А если великое открытие попадет в руки безумца? Сейчас, как никогда, необходимо внимательно наблюдать за происходящим в мире оккультизма, ведь наука и магия, эти вечно ссорящиеся сестры, переплелись настолько, что уже трудно определить, где завершается одна и начинается другая. Человечество все глубже забирается под покров неизвестного. Оно соскабливает что-то там с поверхности и объявляет о находке. Люди гордятся многообразием их мира, анализируют добытые ими сведения о тайнах мироздания и пытаются приспособить к своим нуждам. Они используют открытия для того, чтобы научиться управлять миром, подчинить его себе. Этим занимается наука. Но их назойливое любопытство не остается безнаказанным.

Дойл вспомнил слова одного коллеги:

Я думаю, это большое благо, что человеческое сознание не способно до конца познать самое себя. Мы существуем на безмятежном острове неведения посередине бесконечного черного океана, и нам не следует заплывать слишком далеко. Наук много, и каждая тянет в свою сторону. До настоящего времени они приносили мало вреда, но когда-нибудь, проникнув друг в друга, собрав вместе разрозненные знания, науки откроют нам столь ужасающую реальность и еще более ужасающее положение человечества в ней, что люди либо сойдут с ума от этого убийственного света, либо будут вынуждены спасаться бегством в мир уютной темноты...

Знание, к которому запрещено прикасаться, о котором запрещено даже думать, было для Г. Ф. Лавкрафта[10] и едой, и питьем, единственной причиной его существования. Больше ничего значения не имело, и, уж конечно, никакая там дружба или преданность.

Этот загадочный вундеркинд, наделенный сверх всякой меры острым, как нож, умом вкупе с совершеннейшей памятью, поражал многих. В девятнадцать лет его эрудиция приводила в смущение мастеров оккультизма, старших в четыре раза, а высокомерие и самонадеянность не знали границ. Он не имел обыкновения снисходительно относиться к людской глупости и высказывал мнения в самой резкой форме, не беспокоясь, что задевает чьи-то чувства. Ему на это было наплевать.

На самом же деле гениальный Лавкрафт (в этом и заключался его парадокс) был просто слабым юношей, пребывающим на грани безумия, полностью изолированным от мира. Дойл никогда не питал к нему особой теплоты, но теперь этот парень был ему нужен позарез.

Разглядывая массивные стены небоскреба, закутанные сумерками, Дойл вспоминал свою первую поездку в Америку, широко разрекламированное триумфальное литературное турне. Первое посещение Нового Света английским писателем после Оскара Уайльда в 1881 году. Теперь он приехал в эту страну инкогнито и надеялся, что так же незаметно ее и покинет.

На пятом пирсе, совсем недалеко от Дойла, в нескольких кварталах на юг, сержант-детектив Шонесси Маллин зажимал нос платком. Вонь стояла невозможная. В этом месте всегда неприятный запах тухлой рыбы, а тут еще человеческие останки. Крысы уже как следует поработали, но и без того вид был поистине ужасающий. На Гудзон спустился густой туман. Фонари медленно покачивались над головами двоих полицейских, которые пытались выпрямить тело. Однако оно не поддавалось, противоестественно свернутое назад.

Смерть женщины была поистине чудовищной. Ее нашли обнаженную, закрученную вокруг буя в десяти метрах от пирса. Часть лица крысы не доели, и на нем угадывался такой ужас, какого Маллину наблюдать не приходилось.

А у него был богатый опыт. В молодости ему доводилось видывать такое, что просто удивительно, как он не повредился умом. Особенно Маллину запомнился один случай. Два года назад поступил вызов. Семейный скандал в многоквартирном доме. Приехал. Оказывается, муж выстрелил из дробовика в лицо жене. Почти в упор. У Маллина и сейчас часто перед глазами возникали фрагменты черепа, разбросанные по ковру в гостиной. Красное мясо, смешанное с волосами. Глаз. Несколько зубов, впившихся в стену. Кости и язык, свешивающиеся с абажура. Вот как порой пьяные мужья поступают со своими женами.

У Маллина тоже была жена, теперь уже бывшая. И она иногда приводила его в ярость, особенно пьяного. Пару раз он даже размахивал перед ее лицом пистолетом. В общем, она от него ушла. Объяснения не нужны. Маллин не годился для семейной жизни.

Труп был изогнут подобно колесу. Каблуки почти касались затылка. Кулаки прижаты к щекам. Подобное оцепенение Маллин видел только у отравленных стрихнином. Пытаясь ее выпрямить, один из ребят рванул слишком сильно. Раздался хруст костей. Все присутствующие поморщились.

– Ладно, оставьте как есть! – хмуро бросил Маллин. Он был неприветлив и строг, а порой жесток, поскольку с детства приходилось непрерывно сражаться с судьбой, отвоевывая право на существование. Родился он в Корке, южной Ирландии, в бедной многодетной семье. В два года из-за дифтерии оглох на левое ухо. Потом была эпидемия инфлюэнцы, скосившей сестер и братьев. Выжил лишь он один. Вскоре семье удалось пересечь океан и обосноваться в Америке. Один глаз у Маллина был слегка затуманен – следствие уличной драки в ирландском квартале Бруклина. Маллин снискал славу сильного уличного бойца, компенсируя невысокий рост изобретательностью и бесстрашием. После прибытия в Америку отец умер. Мать воспитывала сына в основном тумаками, но и по сей день она оставалась чуть ли не единственным человеком, к которому Маллин относился с почтением.

вернуться

10

Говард Филлипс Лавкрафт (1890-1937) – американский писатель-фантаст, один из основателей жанров триллера и ужасов.

В девятнадцатом году на Манхэттене превратиться из уличного бандита в полицейского было несложно. У Маллина имелись определенные моральные принципы, и он не сильно колебался, если требовалось разрешить какую-нибудь сложную проблему с помощью насилия. В перевоспитание Маллин не верил и презирал идеалистов. Время от времени брал взятки, если это никому не приносило вреда. Бедняков он, как большинство копов, считал потенциальными преступниками, однако питал слабость к матерям, особенно одиночкам, которым нечем было кормить детей.

– Интересно, мать у нее есть? – Он наклонился, вглядываясь в мертвую девушку. Его густые рыжие усы подрагивали.

Маллин присел на корточки и повернул тело так, чтобы свет фонаря падал на спину. Увечья невероятные. Этот мясник искромсал ее всю, как тыкву, даже вырезал позвоночник.

Это не было похоже на пьяное изнасилование, когда жертва сопротивлялась. И на действия озверевшего наркомана тоже. На такое не способен ни один из известных Маллину бандитов Четвертого района.

Нет, это работа маньяка с особым бредом. Он оставил своеобразное послание, которое Маллин пока не мог расшифровать. К сожалению, данный случай не первый.

Мерзнущая Марта, добрая дряхлая старуха, постоянно носившая на себе десяток свитеров, занималась тем, что разыскивала сирот-беспризорников в опасных притонах Китайского квартала, трущобах Бауэри и Чатем-сквера. Несколько дней назад ее обнаружили в кювете примерно в таком же виде, как эту девушку. Детективы решили, что это дело рук кого-то из ее подопечных юнцов, у большинства из которых были неоднократные приводы в полицию и серьезные нарушения психики. Однако теперь Маллин думал иначе.

Второй случай менял дело. Но на сей раз имелся свидетель.

– Пойду посмотрю на нее, – прохрипел Маллин, вставая.

Он проследовал по пирсу за одним из своих ребят к медицинскому фургончику и негромко постучал в дверь. Вышел доктор с помятым лицом, поднятый с постели час назад. За его спиной Маллин увидел женщину, по виду проститутку. Сидит прямо. Обе руки перевязаны. Все время что-то произносит дрожащими губами.

Доктор закрыл дверь.

– Она может говорить? – спросил Маллин.

– Женщина в шоке, – пояснил доктор, приглаживая седеющие волосы.

– И все-таки?

– Поверьте мне, детектив, она несет совершенную бессмыслицу. Лучше не тревожить ее. – Доктор оглянулся на фургончик, затем повернулся к Маллину: – Она выдавила себе глаз. Понимаете? Своими собственными руками. Что же, черт возьми, заставило ее это сделать? Что она такое увидела?

– Любопытно. – Маллин слегка подвинул локтем доктора, открыл дверь фургончика, влез внутрь и сел напротив женщины.

Ее спутанные волосы цвета соломы были сухими. Только комочки засохшей крови в тех местах, где она их вырывала. Светло-зеленое платье внизу разорвано. Окровавленные перевязанные руки сложены, будто она молится. Маллин напрягся, чтобы разобрать невнятную тарабарщину, срывающуюся с ее губ.

– Яли-аш-шутата... яли-аш-шутата... яли-аш-шутата...

Он погладил колено женщины. Бесполезно.

– Яли-аш-шутата... яли-аш-шутата... яли-аш-шутата...

Маллин взял ее обеими руками за плечи и встряхнул. На пол что-то упало. Он поднял кулон на длинном кожаном ремешке. Повертел им перед ее затуманенными глазами. Это была монета, не похожая ни на одну, какие Маллин видел прежде. Монета была старинной. Он опустил ее в карман рубашки. Женщина продолжала качаться на стуле, бормоча:

– Яли-аш-шутата... яли-аш-шутата... яли-аш-шутата...

Дверь распахнулась. В фургончик сунул голову запыхавшийся помощник. Из-под его шлема струился пот.

– Детектив, у нас появилась наводка на преступника.

– Откуда?

– Как всегда, звонок анонимный.

Везение и бдительность граждан. Успех расследования зависит от этих двух факторов в гораздо большей степени, чем от способностей детектива. Но когда Маллин, покидая фургончик, оглянулся на по-прежнему объятую ужасом проститутку, он уже знал, что простым это дело не будет.

ГЛАВА 10

Фарнсуэрт Райт, неопрятный, в потрепанном костюме, выдернул из внушительной стопы рукописей одну и устроился в кресле на колесиках. Водрузил ноги на стол, послюнил указательный палец и открыл первую страницу. Прочитал предложение. Нахмурился. Второе предложение решило вопрос окончательно. Фарнсуэрт швырнул рукопись через весь кабинет. Она ударилась о книжную полку. Страницы посыпались на пол, смешиваясь с десятками вылетевших из других рукописей. Он налил себе солидную порцию виски «Джим Бим» и нацелился на очередной увесистый том. Через некоторое время в воздух полетела и эта рукопись, ударилась о книжную полку в том же самом месте и рухнула на пол. Фарнсуэрт глотнул виски. Вдруг на матовое стекло двери его кабинета упала тень, и раздался тихий стук.

Фарнсуэрт поморщился.

– Кто там, черт побери?

Дверь отворилась, вошел Дойл.

– Добрый вечер.

– Писатель? – рявкнул Фарнсуэрт.

Дойл пожал плечами:

– Вообще-то... да.

– История о маньяке-убийце. Десять тысяч строк. Рукопись должна быть на моем столе в понедельник. – Фарнсуэрт снова погрузился в чтение.

Конан Дойл постоял несколько секунд, затем пошел проверить табличку на двери, где значилось, что это кабинет Фарнсуэрта Райта, главного редактора журнала «Триллер», выходящего раз в два месяца.

Фарнсуэрт произнес:

– Деньги получите, только если мне понравится. Поняли? Три цента страница. Причем ни в коем случае не от руки, а на машинке. И не пытайтесь умничать и вставлять туда вампиров и прочую чушь. У меня уже есть пятьдесят две истории про вампиров, больше не требуется. Вы спросите, что же требуется? Отвечаю. Обычные маньяки. Не очень страшные. Так, убийцы. Ну и, разумеется, охота. Вы меня поняли? – Фарнсуэрт расправился со своим виски. – И ради Бога, захватите меня с первого предложения. Теперь уже никто не знает, как важно начало. Ударьте. Оглушите меня. Разверните свою историю прямо сразу! К черту жизнь маньяка. Мне она не нужна. Пусть он убьет девушку. А потом устройте на маньяка полноценную охоту. Не надо рассказывать, как дедушка в детстве сжег на костре его игрушки. Первое предложение. Оно должно быть – бум... и все в порядке. Ясно? Редко кто из писателей прислушивается к моим советам. Как вы сказали ваша фамилия?

– Э...

Фарнсуэрт Райт с силой хлопнул по столу.

– Они не сознают, что я должен продавать эти журналы. Захватите меня. Потрясите. Испугайте. Закрутите. Это не так сложно. Боже, первые предложения, которые я сейчас читаю, занимают полстраницы. Знаете, за сколько времени я читаю полстраницы? – Он замолчал, выудил из кармана жилета с пятнами соуса часы и щелчком открыл крышку. – Господи, уже так поздно? Вы знаете, как это сделать? В таком случае приносите свой рассказ, и мы поговорим. А пока никаких обещаний. – Он выдернул из уменьшающейся стопы очередную рукопись и прочитал первое предложение. – Боже! – Кресло Фарнсуэрта с грохотом откатилось. Рукопись постигла та же участь, что и все предыдущие. Он чуть не угодил ею в Дойла. Тот едва успел увернуться. Фарнсуэрт стукнул тростью о пол.

– Может, хватит?

Он поднял голову.

– Вот и я говорю. Хватит этого дерьма. Придумайте что-нибудь интересное. Ужасните меня. Выведите из себя.

Доил улыбнулся:

– Любезный вы мой, боюсь, вряд ли у меня что-нибудь получится. – Он протянул руку: – Позвольте представиться. Сэр Артур Конан Дойл.

Губы Фарнсуэрта задрожали, и он откинулся на спинку кресла. Попытался встать, но ничего не получалось. Дойлу было искренне жаль его, и он ругал себя за то, что так неосторожно использовал свою известность. Наконец Фарнсуэрт сделал рывок и поднялся. Засаленная прядь волос, покрывающая череп, свесилась в сторону, на лицо. Он вышел из-за стола и энергично пожал Дойлу руку.

– Фарнсуэрт Райт. Я... не могу объяснить, сэр, просто не могу. Как это получилось... какое-то... это действительно... Вы почему... Понимаете...

– Все в порядке. Успокойтесь.

Дойл повел Фарнсуэрта обратно за стол. По дороге тот не переставал извергать обрывки мыслей.

– Я ищу автора, с которым вы, вероятно, работали, – сказал Дойл. – Или по крайней мере что-либо слышали. Джентльмен по фамилии Лавкрафт. Говард Филлипс Лавкрафт.

Шея Фарнсуэрта повернулась, как на шарнирах.

– Вы знаете Лавкрафта?

– Так, шапочное знакомство.

– Он никогда... ни разу не упомянул, правда. – Фарнсуэрт начал искать что-то на столе. – Он никогда не упоминал о знакомстве с вами. Если бы знал, я бы... я бы обязательно его напечатал.

Он принялся рыться в рукописях.

– Мистер Райт, – остановил его Дойл, – мне просто нужен его адрес.

В этот момент Фарнсуэрт торжествующе шлепнул на стол рукопись. Дойл посмотрел название – «Горы безумия» – и кивнул:

– Похоже на него.

– Я просто не могу поверить, мне он никогда не говорил. Если бы я знал, что у него такие знакомые... но понимаете, это так мрачно. Ужасно мрачно. Люди хотят истории про убийц-маньяков. Истории, где порок наказан. А здесь... Я не представляю, как с этим поступить. Какие-то горы безумия. Действие происходит в Арктике. В общем, фантастика.

– Жанр фантастики требует особого подхода.

– Не понял?

Дойл улыбнулся:

– Простите, но я не являюсь его литературным агентом. Мне просто нужен адрес.

– Да, конечно. – Фарнсуэрт поспешно выдал адрес и с облегчением вернулся к своим рукописям, когда за Дойлом закрылась дверь.

Дойл вышел из пустого трамвая на Деленси-стрит ровно в полночь. Посмотрел, как он прогромыхал в направлении Бауэри-стрит и Китайского квартала, где текла ночная жизнь, не подчиняясь никаким законам. С Деленси-стрит начиналось гетто, и атмосфера здесь была соответствующая.

На улицах стояла тишина, лишь в темноте светились костры, разведенные в железных бочках.

Электрические фонари пока не поставили. И вообще в этой части Манхэттена ни о каком благоустройстве никто и не мечтал. Обитатели дна добывали себе предметы первой необходимости старыми как мир способами: воровством, продажей наркотиков и проституцией. Жестокие преступления и убийства были в этих местах обычным делом. Их редко регистрировали, еще реже расследовали. И правильно. Чего церемониться с иммигрантами? Если волны Гудзона выбрасывали на берег чье-то мертвое тело, его куда-то отвозили и сразу о нем забывали.

Дойл знал о бедности не понаслышке. В далеком прошлом ему пришлось вкусить ее плоды в полной мере. Отец-алкоголик в конце жизни был практически невменяем. Маленькая квартирка в Эдинбурге, десятеро детей. С тринадцати лет Дойл работал в трех местах вплоть до поступления в университет и постоянно, пока учился на врача.

Мрачные, полуразвалившиеся многоквартирные дома гетто не внушали ничего, кроме омерзения, но, видимо, разыгрывающиеся в них кошмары являлись питательной средой для оккультизма. Иначе зачем бы выбрал себе жилье именно здесь Говард Филлипс Лавкрафт.

Дойл остановился напротив нужного дома, в котором тускло светилось лишь одно окно на верхнем этаже. Тишину взорвал шум. Повалился мусорный бак, из тени возникла покачивающаяся фигура в лохмотьях. Почувствовав на себе взгляды, Дойл посмотрел направо. За ним наблюдали еще двое. Их лица, освещенные сиянием угасающего костра, были едва различимы. Дойл представлял для них предмет охоты хотя бы потому, что был в тридцатидолларовом шерстяном костюме. Ему было за шестьдесят, но высокий рост и крепкое сложение кое-что значили, не говоря уже о характере. Это джентльмен-воин, с которым такие тупоголовые хищники справиться не могли. Он излучал не флюиды страха, а совсем другие, с запахом стали. Вероятно, поэтому они не решались напасть, а просто наблюдали, как он пересекает улицу, приближаясь к дому, где обитал Лавкрафт.

У подъезда спал бродяга, прижав к груди бутылку со скотчем. Дойл перешагнул через него и вошел. Дверь, разумеется, была не заперта. В нос ударил тяжелый смрад экскрементов и мочи. Приложив к носу платок с монограммой и задержав дыхание, Дойл осторожно двинулся по скользкому полу коридора. Из ближайшей квартиры доносились женские стоны, такие громкие, что вибрировали стены. Мужчины – видимо, их было несколько – урезонивали женщину низкими, грубыми голосами, и стоны сменились всхлипываниями. Вскоре послышались смех и шлепки.

Стиснув зубы, Дойл начал подниматься по лестнице. Он схватился за перила, и они зашатались. На площадке второго этажа в углу что-то мелькнуло. К Дойлу подошел человек. Мертвенно-бледное лицо, воспаленные глаза.

– Деньги. Дай денег.

Дойл прижал его тростью к стене. Наркоман стал дергаться и извиваться. Дойл двинулся дальше, на третий этаж.

Дверь квартиры Лавкрафта была приоткрыта. Он вошел. Внутри все перевернуто. Книги сброшены с полок, столик у окна валялся вверх ногами. На кухонном полу рассыпаны какие-то порошки, разлита жидкость, разбиты банки.

– Доброй ночи, сэр. – К виску Дойла прижалось дуло тупорылого пистолета «А-45». Владелец оружия, несомненно, человек опытный, свободной рукой произвел быстрый обыск.

– Доброй ночи, – вежливо промолвил Дойл.

Из чулана выбрался коренастый плотный полицейский, убирая пистолет в кобуру. Тот, что в штатском, пока держал пистолет наготове.

– Ищете мистера Лавкрафта, не так ли, сэр? – Он изъял у Дойла бумажник и внимательно изучил содержимое.

– Да, ищу. А что, полисмен, есть какие-то проблемы?

– Детектив, если вам будет угодно. Моя фамилия Маллин. А вы англичанин? – Маллин показал на визу. – Мистер Дойл?

Дойл ощутил, что для Маллина это не было достоинством.

– Шотландец. Я писатель. Может, вы слышали...

– Я книг не читаю. – Маллин убрал пистолет в кобуру. – Сэр, откуда вы знаете этого парня, Лавкрафта?

Полицейский в форме поднял пресс-папье Лавкрафта – искривленную, окаменевшую человеческую руку.

– Знакомство у нас не очень близкое, детектив. Практически никакое. Мы переписывались. Лавкрафт – начинающий писатель-прозаик. Я прочел несколько его произведений, и мне показалось, что у него есть талант. Приходится, знаете ли, помогать молодым литераторам, ведь одному в наше время пробиться очень трудно. – Дойл заметил, что его слова восприняты благосклонно. Взгляд Маллина потеплел. – Мы обменялись письмами, и мистер Лавкрафт пригласил меня, когда я буду в Штатах, зайти к нему в гости, выпить чашечку чаю и обсудить наши писательские проблемы. Я прибыл сюда по делам вчера и решил воспользоваться приглашением мистера Лавкрафта. Надеюсь, с ним ничего не случилось?

– С ним? Нет, он в порядке. Сидит в изоляторе для невменяемых преступников. Чего нельзя сказать о двух женщинах, которых этот тип покромсал на прошлой неделе.

Дойл вздрогнул.

– Не может быть!

– Откуда вам знать, мистер Дойл, может такое быть или нет? Ведь вы сказали, что почти не знали этого человека. Кстати, выражал ли мистер Лавкрафт в своих письмах какие-либо претензии к католической церкви?

Дойл увидел, как полицейский в форме поморщился, перелистывая манускрипт семнадцатого века – руководство по пыткам. На полу повсюду были разбросаны первые издания книг по демонологии и черной магии.

– Насколько я помню, нет. – На самом деле Лавкрафт презрительно относился абсолютно ко всем религиозным культам, но Дойл чувствовал, что в этом деле что-то не так. – А какие против него улики?

– Я не вправе обсуждать это, сэр. – Маллин покосился на своего помощника, изучавшего разбитый кувшин с предметом внутри, по виду напоминающим какой-то человеческий орган, и снова обратился к Дойлу: – Но не надо быть гением, чтобы сделать заключение, что мистер Лавкрафт – очень необычный человек.

– Да, это ужасно. – Дойл двинулся к двери. – Кто бы мог подумать. В письмах он казался таким безобидным.

– Где вы остановились, сэр? – спросил Маллин. – Нам, возможно, захочется задать вам кое-какие вопросы.

– За городом. У друзей.

– Но у них есть адрес, сэр?

– Наверняка есть. Но я его не знаю. Забыл. – Он повернулся к двери.

– Мистер Дойл, сэр! – рявкнул Маллин.

Дойл оглянулся. Маллин медленно приближался к нему.

– Ваш бумажник, сэр. Он вам пригодится. Там документы.

– Конечно, конечно. Я забывчив, как всегда. – Дойл улыбнулся, поскольку повторил слова Джин. Опустил бумажник в карман пальто, и там что-то звякнуло.

Маллин вскинул брови. Дойл усмехнулся.

– Это пустяк. – Он извлек римскую монету на кожаном ремешке, которую взял в кабинете Дюваля.

– Позвольте. – Детектив протянул руку. Выражение его лица почти не изменилось, но Дойл неожиданно ощутил опасность.

– Откуда у вас это, сэр? – произнес Маллин, рассматривая монету.

Дойл постарался, чтобы на его лице не дрогнул ни один мускул.

– Подарок на память. От дочери.

– Хм, славный подарок, а? – Маллин показал монету помощнику.

– Оно самое. – Полицейский кивнул, не сводя глаз с Дойла.

Дойл увидел, как правая рука Маллина скользнула к кобуре.

– Послушайте...

Видимо, что-то во взгляде Дойла встревожило Маллина, потому что он сильно сжал его запястье и крикнул напарнику:

– Уолли!

Дойл резко ударил тростью по костяшкам кисти Маллина, тот вскрикнул и отпустил руку. На Дойла ринулся полицейский в форме, но получил удар концом трости в солнечное сплетение. Затем Дойл сделал полицейскому подсечку под колени, и тот повалился на книги и битое стекло.

Маллин с пистолетом загораживал ему путь к двери. Но Дойл ухитрился выбить пистолет из его руки тростью и провести удар плечом в грудь. Маллин охнул и, в свою очередь, попытался провести захват, но получил сильный удар коленом в живот. Дойл выскочил за дверь и бросился на улицу.

Маллин вылетел из подъезда через полминуты. Без котелка, лысина в капельках пота. Остановился на середине улицы, дрожа от ярости. Уолли спешил за ним. Дойла нигде не было.

– Что скажешь, Уолли? – проворчал Маллин.

– Да, ловкий старик, – отозвался помощник, потирая живот.

– Я так и знал, дело очень вонючее. – Маллин убрал пистолет в кобуру. Уолли подал ему котелок. Он выхватил его у помощника и нахлобучил на голову. – Надо было там суетиться, Уолли.

Дойл пробежал семь кварталов до Бродвея и успел вскочить в последний трамвай, следующий из центра к окраине города. Устроившись на заднем сиденье, достал часы. Они показывали 12:33. Он обратился к женщине с большой овощной сумкой на коленях:

– Прошу прощения, до отеля «Пенн» я доеду?

Женщина безразлично посмотрела на него и кивнула.

Дойл откинулся на спинку сиденья и начал прокручивать в уме события вечера. Ситуация оказалась сложнее, чем он предполагал. Смерть Дюваля, пропажа книги и обвинение Лавкрафта в убийствах за несколько тысяч миль от Лондона – все эти факты определенно были связаны. И Дойл даже примерно не представлял, в чьих руках могут находиться нити заговора.

Он уже давно не виделся с Лавкрафтом. Вероятно, тот изменился? Стал чудовищем? В принципе в этом не было ничего невозможного, учитывая состояние духа и взгляды Лавкрафта. Но Дойл даже не стал обдумывать эту версию. Лавкрафта кто-то подставил. Он способен на многое, но не на убийство.

И монета. Маллин узнал монету и усмотрел в ней какое-то доказательство вины или соучастия в преступлении. Ничего себе, инкогнито! Дойл мысленно выругался. Надо очень постараться, чтобы в первые же дни пребывания в Штатах попасть в список разыскиваемых преступников полицейского управления Нью-Йорка. Непростительная оплошность. Он никогда не допустил бы ее, будь помоложе. Не стал бы носить с собой паспорт, небрежно извлекать из кармана монету. Он бы, конечно, не вошел в квартиру Лавкрафта так беззаботно, видя полуоткрытую дверь. Вот что значит долгое отсутствие практики. А в такой игре обычно второй шанс выпадает очень редко. Сегодня он принес делу больше вреда, чем пользы. Но вдруг завтра удастся что-нибудь поправить? При условии, что его утром не арестуют.

Отель «Пенн» казался приютом отдохновения. Швейцар с поклоном отворил двери. Знакомый вестибюль, оформленный в старом добром стиле. Измученный Дойл взял у портье ключ и поднялся к себе в номер.

Он снял пиджак, ослабил галстук, закатал рукава рубашки, а затем запер дверь и подставил к ней стул. Немного успокоившись, набил трубку, прикурил, вдохнул сладостный дым и несколько минут разглядывал улицу из окна четвертого этажа. Потом задернул шторы. Выложил на бюро содержимое карманов: бумажник, мелочь, часы, лупу, табак и трубку. Извлек из чемодана небольшую фотографию в рамке – Кингсли в форме королевских военно-воздушных сил, – поставил на столик и повернул так, чтобы она хорошо освещалась. После чего разложил остальные вещи. Разделся, облачился в пижаму, сел на кровать и придвинул к себе столик. Водрузив на нос очки, обмакнул перо в чернильницу и продолжил письмо жене, начатое вчера.

ГЛАВА 11

Генри по прозвищу Кривой поежился. Осенний воздух бодрил, пожалуй, слишком. После выпитого мутило. Он промокнул платком пот на своем изуродованном лбу – отсюда и прозвище – и глубоко вздохнул, заставив желудок успокоиться. Поправил сбившийся галстук, заправил рубашку в брюки и зашагал по Бауэри-стрит, стараясь не пошатываться.

В этих местах чем меньше обращаешь на себя внимание, тем лучше. Хотя для беспокойства у Кривого не было никаких причин – большинство местных знали, что он связан с Таммани, владельцем игорного зала на Парк-роу, – все равно разумнее проявить осторожность, особенно в пятницу вечером, когда на охоту вышли все, начиная от серьезных бандитов и кончая мелкими ворами-карманниками.

Возвращаться домой к жене и вечно орущим детям Кривой не спешил. Хотелось развлечься. Тем более что денежки в кармане кое-какие были. Он вышел на Мотт-стрит, оглядел проституток, прохаживающихся у клуба «Инферно». Ни одна ему не понравилась. Ясно, всех приличных уже разобрали, остались лишь уродины.

Кривой двинулся в Китайский квартал, где в это время кипела жизнь в игорных салонах и опиумных притонах. Остановился перед старым «Китайским театром», прежде очень популярным местом, где часто случались разборки между уличными бандами. Потом его закрыли и передали нью-йоркскому обществу спасения. Из окна верхнего этажа Кривого рассматривали чумазые сироты.

Охота искать здесь развлечений вдруг пропала, и он направился к Дойерс-стрит в надежде поймать такси или рикшу. Этот вид транспорта в Китайском квартале был очень популярен.

– Ищешь компанию, приятель? – раздался голос из тени. Кривой свернул в переулок. Белокурая девица, по виду бродяжка, с огромными зелеными глазами, прислонилась спиной к стене дома. Одета в грубое серое пальто не по размеру, на голове мужской цилиндр.

– Тебе сколько лет? – спросил Кривой.

– Ну волнуйся, я уже достаточно взрослая.

Он воодушевился. Девица ничего. Ровные белые зубы, смазливая. На вид не больше шестнадцати.

– И сколько? – уточнил Кривой.

Девица задумалась. Он понял, что она не профессионалка.

– А сколько обычно?

Кривой расплылся в улыбке, обнажив кривые желтые зубы.

– Доллар за раз. – Цена была явно занижена.

– А как это «за раз»?

– Я научу тебя, малышка. – Он потащил ее дальше в переулок, прижал к кирпичной стене. – Я сейчас научу тебя всему.

Пока он возился с брюками, она спокойно разглядывала его, вздернув подбородок. Наконец, тяжело дыша, Кривой распахнул ее пальто и задрал подол, радостно ощущая свежие молодые ноги. Другая рука в это время ласкала упругие груди.

– Я научу... научу тебя, – бормотал он, сжимая вспотевшими ладонями ее ягодицы.

– Ты прямо настоящий тигр, – промурлыкала девица, взлохмачивая редеющие волосы Кривого. Взяла губами мочку его уха, поиграла немного, а затем неожиданно впилась крепкими зубами и откусила.

– О-о-а-а!.. А-а-а! – завопил он, хватаясь за ухо. Между пальцами хлестала кровь.

Она оглянулась.

– Мэттью, где ты, идиот?

Из тени вышел молодой франт в котелке и хлестнул дубинкой по голове Кривого. Тот ойкнул и повалился на спину. Девица вытерла с губ кровь, блеснула зелеными глазами и саданула носком туфли по голове Кривого. Он застонал.

– Чем ты недовольна, Эбби? – спросил Мэттью.

– Ты вечно медлишь. Давай забери у него бумажник. – Она застегнула пальто, поправила цилиндр и пнула Кривого в промежность.

Он снова застонал. Внезапно в конце переулка возникла фигура в длинном пальто, с ружьем.

– Ах вот вы где!

– Проклятие! Это же Декстер, – прошипел Мэттью.

Эбби рванула по переулку.

– Эбби! Мэттью! Это вы? Если так, то берегите свои задницы.

Декстер, высокий худой мужчина средних лет, с коротко остриженной черной бородой, наклонился над Кривым.

– Помогите, – простонал тот.

Декстер посмотрел в ту сторону, откуда доносился веселый смех Эбигейл и Мэттью.

– Эти двое, они окончательно лишились разума?

Эбигейл и Мэттью выбежали из проходного двора и остановились в арочном проходе, прильнув друг к другу. Опасность их только возбудила. Эбигейл шутя укусила Мэттью за нижнюю губу.

– Иногда мне кажется, что ты ненормальная, – пробормотал он.

– Наверное, так оно и есть. – Она показала ему язык и побежала дальше. – А теперь скажи, чего ты там ждал? Когда этот тип нафарширует меня, как индейку?

Мэттью решил ее подразнить.

– Я подумал, а вдруг это тебе понравится.

Эбигейл схватила его за воротник рубашки и притянула к себе. Их губы слились в очередном долгом поцелуе. Они стояли на середине улицы, забыв обо всем, и не видели, как при лунном свете блеснул голубой монокль незнакомца в высокой черной шляпе, наблюдающего за ними из тени.

ГЛАВА 12

Территория лечебницы «Беллью» на Ист-Ривер простиралась на десять кварталов. На участке в тридцать акров располагались двадцать корпусов из красного кирпича. Последние два были обнесены высокой стеной с острой как бритва колючей проволокой наверху. Там содержались невменяемые преступники. Снаружи все выглядело вполне симпатично. Парк с высокими деревьями и уютными скамейками, яркие цветники, зеленые лужайки. Монстры находились внутри, за стенами этих строений, накачанные лекарствами, часто на цепи, некоторые жестоко избитые.

Сегодня выдался ненастный день. Попеременно шел то дождь, то мокрый снег. Отворачиваясь от пронизывающего ветра, Дойл подошел к воротам. Сказал охраннику несколько слов, и тот открыл калитку.

Огромный вестибюль с высокими колоннами. Стойка дежурного рядом с широкой лестницей, по которой спускались и поднимались доктора и сестры. Шаг у них был быстрее, чем у остальных.

Попасть к Лавкрафту было не так просто. Его считали очень опасным. Ведь два зверских убийства – это не шутка. За ним установили круглосуточное наблюдение и варварски накачивали лекарствами. Дойлу повезло, поскольку на следующей неделе Лавкрафта должны были переправить в другой госпиталь, с более строгим режимом, где он останется до суда. Его никто не посещал, у него не было ни друзей, ни близких. Почти всю сознательную жизнь он провел в компании с одними демонами.

«Беллью» была перегружена больными, и здесь, как и в большинстве лечебниц на Манхэттене, врачей не хватало. Поэтому больные никакого серьезного лечения не получали.

Разумеется, в пропуск Дойла вписали вымышленную фамилию, но оформили как положено. Ему предложили подождать рядом с двумя полицейскими, дежурившими у стойки.

Прошел час. Наконец вышел гориллоподобный санитар с редкими растрепанными волосами на конусообразной голове. Болтающаяся на поясе потертая дубинка была явно не декоративная. Похоже, он часто пользовался ею. Санитар кивнул Дойлу следовать за ним вниз, в подвал.

– Десять минут. Не больше, – буркнул он.

Дойл чувствовал себя неуютно. Ладони вспотели, но кожаных перчаток он снимать не стал.

Санитар толкнул дверь, и сразу же резко запахло мочой и аммиаком.

1869 год. Десятилетний Артур храбрится изо всех сил. Электрического освещения в коридоре нет, зажжены лишь газовые фонари. Запахи ужасные. Так, наверное, пахнет в аду. Он опускает голову и видит, что шнурки на башмаках развязались. Папа расстроится. Дойл приседает, чтобы их завязать, и слышит голоса. Обитатели палат справа и слева кричат, сквернословят, даже плюются. Нижняя губа Дойла подрагивает, но он не заплачет. Нет, он не заплачет...

Санитар вывел Дойла в коридор, освещенный тусклыми лампами. Вначале из камер доносились невнятное бормотание и отрывистые крики, но неожиданно все обитатели одновременно ринулись к стальным дверям, пытаясь в узкие щели разглядеть Дойла. Двигающийся на несколько шагов впереди гориллоподобный санитар снял с пояса дубинку.

– А ну заткнитесь! – Он несильно ударил дубинкой по наличникам нескольких дверей. Узники отчаянно заверещали.

– Сукин сын, будь ты проклят...

– О Иисус, я Тебя слышу...

– Я не могу ничего забыть...

– Сволочь! Сволочь!

Дойл поморщился.

Артур нерешительно останавливается у двери палаты. Он в воскресном костюмчике, в руке цветок. Длинноносый бородатый санитар в синей шляпе сует в замок ключ. Дверь со скрипом открывается. Дойлу хочется бежать, но ноги не слушаются. Внутри еще темнее, чем в коридоре. С деревянной койки, которая прибита к полу, поднимается обросший щетиной человек. Грязной босой ногой отталкивает в сторону ассенизационную лохань. Вглядывается в юного Артура. Тот застывает на пороге. Протягивает цветок.

– Здравствуй, папа.

Улыбка на лице отца похожа на гримасу. Он показывает на прислоненные к стене листы картона.

– Вот, Артур, нарисовал для тебя несколько картинок.

На рисунках изображены лесные нимфы и феи, сидящие на камнях посередине речного потока. Из розовых бутонов выглядывают эльфы.

– Не стой там, мальчик. Иди сюда.

Дойл сглатывает застрявший в горле комок и входит в палату. Дверь с громоподобным шумом закрывается.

Санитар остановился у двери камеры, единственной в блоке, из которой не доносилось ни звука. В остальных безумцы постепенно затихали, были слышны лишь бормотание и плач. Санитар открыл замок. Распахнул дверь. Дойл сделал глубокий вдох и вошел. Дверь за ним с шумом захлопнулась.

Сквозь зарешеченное окно у самого потолка струился слабый свет. Когда глаза привыкли к полумраку, Дойл увидел койку. На ней лежал Лавкрафт, свернувшись. Непонятно, живой или мертвый.

– Говард! – прошептал Дойл.

Лавкрафт не пошевелился.

– Говард, это я, Артур.

По-прежнему никакой реакции. Самое ужасное, размышлял Дойл, если его психика необратимо сломана. Ведь не сойти с ума в таких условиях, наверное, невозможно.

– Говард, я принес вам кое-что. Возможно, вы... – Дойл достал из кармана пиджака новенькие белые перчатки. – Перчатки, Говард. Я знаю, вам очень нравятся такие. – Дойл наклонился и уронил перчатки на неподвижное тело Лавкрафта. – Я подумал, что они... как-то облегчат вам существование.

«Неужели мне придется все делать без помощи Лавкрафта?» – подумал Дойл и испугался этой мысли. Мощный интеллект этого человека и практически безграничная эрудиция во всем, что касается оккультизма, могли бы помочь сложить все воедино. А так, без него...

– Спасибо.

Дойл вздрогнул от неожиданности. Он впервые услышал от Лавкрафта слова благодарности.

– Вы очень приветливы сегодня, Говард.

– Только боюсь... – Лавкрафт пошевелился, – что перчатки мне уже не помогут. – Он поднял голову. На нем была смирительная рубашка, сейчас не завязанная, вся запачканная рвотой и остатками пищи. Черные как смоль волосы, обычно всегда аккуратно причесанные, теперь почти закрывали большие, глубоко посаженные глаза. Щеки покрыты красными пятнами. Он качнул головой, присматриваясь к Дойлу. – Артур?

– Как... вы себя чувствуете?

– Чудесно. Не жалуюсь.

Дойл внимательно вгляделся в него. Степень изменения психики Лавкрафта пока обнаружить не удавалось.

– Я пришел помочь вам, Говард. А вы, в свою очередь, должны помочь мне.

– Вот как? – Лавкрафт пристально посмотрел в глаза Дойлу, словно хотел прочитать его мысли.

– Соберитесь с мужеством, Говард. Сейчас я сообщу вам ужасную весть. Умер Дюваль.

Лавкрафт порывисто задышал.

– Вы лжете.

– Очень жаль, но это так.

Отмахиваясь от Дойла, Лавкрафт снова забрался в тень.

– Какого черта вы пришли? Что вам нужно?

– Говард, он погиб под колесами автомобиля. Но я уверен, это не несчастный случай. Из зала реликвий похищена книга. Очень важная книга.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Прекрасно понимаете. Ведь вы...

– Уходите отсюда. Уходите. – Лавкрафт закрылся одеялом.

– Дюваля убили из-за нее.

– Я не знаю никакой книги. Охрана! – крикнул Лавкрафт. – Охрана!

Дойл взял его за плечи и встряхнул.

– У Дюваля в кабинете висит карта...

– Не прикасайтесь ко мне! Убирайтесь вон!

Дойл встряхнул Лавкрафта сильнее.

– Говард, что означает тайна Еноха?

Лавкрафт пронзительно взвизгнул. Вырвался, ударил плечом в дверь. Затем развернулся и уставился на Дойла.

– Кто ты? Черт возьми, почему ты используешь это лицо? Покажись! – Лавкрафт вжал голову в плечи. – Почему ты не убиваешь меня? Убей, и дело с концом.

– Говард, успокойтесь. Я Артур Конан Дойл.

– Нет. Нет. – Лавкрафт шарил глазами по камере в поисках спасения.

Дойл наконец понял. Он подбежал к несчастному, прижал к себе. Лавкрафт застонал.

– Послушайте меня, Говард. – Дойл начал гладить его голову. – Последними словами Дюваля были: «Он проник ко мне в сознание». Говард, нам с вами предстоит ответить на множество вопросов. Вот самые главные. Кто ополчился против нас? Кто сделал так, чтобы вас обвинили в убийствах и упрятали сюда? Кто украл книгу?

Лавкрафт неожиданно посмотрел на Дойла, будто впервые увидел. Дойл кивнул:

– Все в порядке. Вы Говард Лавкрафт, а я Артур Конан Дойл. Больше здесь никого нет.

– Он проник ко мне в сознание. – Лавкрафт вздохнул чуть ли не с облегчением. По его щекам потекли слезы. – Вы правы, Артур, он проник ко мне в сознание. Прошу вас, помогите!

– Непременно. Я непременно вам помогу, – успокоил его Дойл. – А пока напрягитесь и не поддавайтесь. Повторяйте каждые несколько секунд: я – Говард Филлипс Лавкрафт, и все будет в порядке. Ведь мы противостояли более мощным силам, чем эта.

– Арканум, – еле слышно проговорил Лавкрафт.

Дойл кивнул:

– Да, Арканум.

Лавкрафт вздрогнул, а затем снова взвизгнул:

– Нет! Нет!

Дойл сильно ударил его ладонью по лицу, так что остался розовый след. Голова Лавкрафта дернулась, и глаза снова стали нормальными.

– Артур.

– Да, Говард.

Лавкрафт заплакал. Дойл его погладил.

– Меня все покинули. Абсолютно все.

– Мне жаль, что так получилось.

Да, подумал Дойл, после прекращения деятельности Арканума, каждый зажил своей жизнью. Все, кроме Лавкрафта, ведь у него не было семьи и вообще никого из близких.

– Вы опоздали. – Плечи Лавкрафта перестали трястись. – Они меня здесь убьют.

– Кто они? – спросил Дойл.

– Те, с кем нам еще не приходилось сражаться. – Лавкрафт поднял на Дойла заплаканные глаза. – Я знаю, что происходит. Знаю, почему я здесь.

Санитар постучал в дверь дубинкой.

– Десять минут прошли.

Лавкрафт запаниковал.

– Нет! Вы не можете уйти. Они скоро появятся.

Дверь камеры скрипнула.

– Ваше время истекло.

Дойл взял обе руки Лавкрафта в свои.

– Эти убийства как-то связаны? С Дювалем? С книгой?

Глаза Лавкрафта расширились.

– Это длинная история, Артур. Две тысячи лет назад в...

– Выходите! – рявкнул санитар.

Дойл внимательно посмотрел на него и повернулся к Лавкрафту:

– И что?

– Разыщите всех наших, Артур.

Санитар подергал Дойла за пиджак:

– Хватит...

Дойл стряхнул его руку:

– Осторожнее, приятель. Осторожнее, – и шагнул в коридор.

Лавкрафт метнулся за ним.

– Назад, ты, псих, – прохрипел санитар.

– Теперь они меня наверняка убьют. Они следят за всеми нами.

– Клянусь вам, Говард, я вернусь.

Санитар запер дверь камеры и повел Дойла к выходу. А тот продолжал слышать голос Говарда Лавкрафта:

– ...Вы пришли слишком поздно, Артур... разыщите остальных... Артур... Артур!..

Десятилетний Дойл сидит на краю папиной койки в палате психбольницы. Наблюдает, как папа трясущейся рукой делает набросок рисунка.

– Они живут в траве. Видишь? – Лицо у папы почти безмятежное. На рисунке эльф проказливо выглядывает из-под листа. У него длинные конусообразные пальцы, остроконечные уши и глаза-щелочки. – Он улыбается тебе, Артур.

На несколько мгновений Дойл забывает, где находится, захваченный фантазией рисунка. Верит, что этот эльф действительно существует где-то среди дикой природы. Поверить его заставляет папа.

Неожиданно карандаш ломается. Импровизированный мольберт падает на пол.

У отца начинается очередной припадок эпилепсии. Закатываются глаза. Он стоит некоторое время, одеревенев, а затем на его губах появляется кровь. Высунутый язык крепко стиснут зубами. Руки сжаты в кулаки. Вены на шее набухают, словно готовы вот-вот лопнуть. Он бьет головой о стену, не произнося ни звука. Крови на губах становится все больше, и Дойл с ужасом видит, что отец откусил свой язык.

Он сидит и смотрит, ничего не понимая. Не зная, что делать.

Дойл вышел на улицу и остановился. Вот если бы можно было сейчас поговорить с Дювалем, потому что одному со всем этим не справиться. Никак. Он уже не тот, постарел и вообще... к тому же Дюваль всегда был их бесспорным лидером. Но надо как-то выкручиваться. Первым делом освободить Лавкрафта, иначе его действительно убьют. Нужно изыскать способ вызволить Говарда из психушки.

И сделать это мог единственный человек в мире.

ГЛАВА 13

Погода в этот день была хорошая. Бодрящий ветерок, солнце. Но Дойлу казалось, что гудзонский паром ползет очень медленно. Над судном с криками кружили чайки. Семья туристов из Германии – отец, мать и две маленькие девочки, все нарядно одетые, стояли рядом с ним у поручней, кидали чайкам попкорн. Дойл улыбнулся. Соседство детей ему всегда было приятно. Когда паром, громыхая, подошел к причалу, он погладил головки девочек и, приподняв шляпу, поклонился родителям.

На берегу Дойл сел в трамвай, идущий в Западный Хобокен. Район этот был застроен недавно, появилось много новых магазинов и кафе. Дойла беспокоила интенсивность уличного движения. Автомобили, трамваи, конные экипажи... Он морщился, когда какой-нибудь автомобиль подрезал путь трамваю или пешеход чуть не попадал под колеса.

И вот наконец появилось странное трехэтажное здание с огромной вывеской «КИНОФАБРИКА». Он дернул провод, проходящий по салону. Трамвай остановился.

Справа от здания стояло несколько фургонов с кинооборудованием – прожекторы, камеры, декорации, – которые охраняли крепкие парни с сигаретами в зубах. У дверей собралась группа любителей автографов. В большинстве молодые мужчины с журналами под мышкой.

Дойл подошел к дежурившей у двери нервического вида молодой женщине в черном, до лодыжек, платье и шляпе в форме колпака. В руке у нее был пюпитр, дощечка с зажимом. Она подняла на Дойла сильно подведенные глаза и резко спросила:

– Вы в списке?

– Дело в том, что...

– Фамилия?

Дойл вздохнул.

– Артур...

– Кого я вижу! – произнес веселый голос из верхнего окна. – Как вы здесь оказались?

Дойл поднял голову. На него смотрела красавица с лучистыми глазами и копной великолепных каштановых волос.

– Бесс, дорогая!

– Я встречу вас внизу. Впусти его, Сандра. – Бесс исчезла из оконного проема.

Сандра удивленно вскинула брови и открыла дверь.

Дойл вошел, сделал несколько шагов, и путь ему преградила стена, скрепленная деревянными планками. Через щели струился яркий свет, и было заметно какое-то движение.

Общий шум перекрывал голос:

– ...самый искренний актер на экране. Да, и имейте в виду, это печаталось в газетах Голливуда, а они знают, что говорят. Это их слова, мистер Бейкер, не мои. Да, я дам вам высказаться через пару минут, но вначале сам выскажусь о вашей рецензии – я неохотно употребляю это слово, потому что более подходящим было бы «поджаривание на шампуре», – так вот, ваша рецензия обнаруживает полное отсутствие вкуса. Я хотел бы знать, сэр, есть ли у вас вообще чувство юмора?

Дойл начал обходить стену, которая, как он уже понял, являлась задником декорации к фильму. Миновал стол, за которым пили кофе с пирожными трое в костюмах белых клоунов. Его остановил рык животного. На него свирепо смотрел желтыми глазами самый настоящий лев. Правда, из клетки. Царь зверей вышагивал по периметру своей маленькой тюрьмы и недовольно ворчал. Дрессировщик сидел рядом, у двери клетки, и ел жаренный на филе сырный сандвич. Изумленный Дойл двинулся дальше, но из темноты возникла Бесс в платье до пят, розовом жилете и туфлях на высоких каблуках.

– Артур! – воскликнула она, широко улыбаясь.

Дойл взял ее руки в перчатках и поцеловал в щеку. Бесс шутливо чмокнула его в губы.

– Почему же вы не сказали нам, что приезжаете? Мы два дня назад вернулись из Калифорнии и скоро едем в Англию. Слышали?

– Боюсь, меня привели сюда неотложные дела. Мне не хотелось бы его беспокоить...

– Чепуха. – Бесс взяла его под руку и повела в студию. – Но предупреждаю, сегодня он не в настроении. – Они шли мимо нещадно палящих прожекторов, нагромождения какой-то аппаратуры, вечно суетящихся членов съемочной группы, готовящих кульминационную сцену фильма «Человек оттуда», где главную роль исполнял... Гарри Гудини.

Увидев старого друга, Дойл покачал головой. Гудини, этот клубок энергии, двигался обычно со скоростью, в два раза большей, чем окружающие. Сейчас он был, как всегда, в отличной форме. На лицо наложен тяжелый грим, а густые, жесткие, как проволока, волосы с искусственной сединой. Льняная рубашка расстегнута, обнажая мускулистую грудь. Измученный помощник бежал рядом с телефоном.

– Нет, мистер Бейкер, такая рецензия никуда не годится. Где это видано, чтобы главного героя фильма – не говоря уже о том, что я, с вашего позволения, являюсь автором замысла, – едва упомянули. В то время как каждый стоящий журнал на континенте называет меня не иначе, как «великолепным». – Гудини бросил взгляд на декорации. – Нет, не так! – Он ринулся в другой конец студии и выхватил молоток из рук оформителя. Тот испуганно попятился. Гудини протянул трубку помощнику. – Держи Бейкера на линии! – И принялся вбивать гвозди в ящик, нагруженный тяжелыми якорными цепями. – Мне нужен зазор для дыхания по крайней мере в полтора сантиметра. – Гудини сунул молоток оформителю, выхватил у помощника трубку и закончил тираду: – Мне кажется, вы по какой-то причине меня недолюбливаете, сэр. Это неразумно. Зачем же делать из Гудини врага?

Бесс посмотрела на Дойла и улыбнулась.

– Так-так, я вас слушаю. – Гудини ненадолго замолчал. – Ну что ж, это может сработать. Согласен, интервью непосредственно перед выходом фильма на экраны... это интересно. Конечно, если сделать акцент на моей актерской игре. Да, мистер Бейкер, нужно осваивать новые формы подачи материала. Понимаете? Но разумеется, это не должно стать очередным вариантом «Короля наручников». Да, я уже сказал, идея мне нравится. Давайте встретимся, посидим в моей библиотеке. Адрес вы знаете. Кстати, у меня одно из самых полных собраний книг по магии в мире. Значит, в воскресенье? Хорошо.

Гудини сердито замахал двум рабочим, устанавливающим картонную пальму. Подбежал, оттолкнул их и поправил дерево, не отрывая трубки от уха.

– Прекрасно... прекрасно... Позвоните Францу, обговорите с ним детали. За ленчем побеседуем о картинах, посмотрите библиотеку. Рад был с вами поболтать. Может, возьмете с собой жену и детей? Поедем на студию. Я проведу для вас экскурсию. Да? Великолепно. Я пришлю машину. Напомните Францу и об этом тоже. Да, прекрасно, мистер Бейкер. Нет-нет, зовите меня Гудини. Для ближайших друзей, даже для жены, я просто Гудини. Ладно. Хорошо. Да-да, я понял. До встречи. – Он швырнул трубку на аппарат и осмотрелся. – Почему все стоят? Надо снимать картину!

Он повернулся к Бесс и подмигнул. Она показала ему глазами на Дойла.

– Боже! – Он подбежал к Дойлу и заключил его в объятия. Затем отстранил, оглядел своими пронзительными голубыми глазами и снова привлек к себе. – Боже.

Дойл удивился. Насколько он помнил, прежде Гудини особой нежности не проявлял.

– Я очень рад видеть вас, дружище. – Дойл похлопал Гудини по спине. – Очень рад.

Гудини рывком разжал объятие.

– Боже, Дойл, почему вы не сообщили о своем приезде?

– Я...

– Мы только вернулись из Калифорнии.

– Я ему уже сообщила... – начала Бесс.

– Вы там бывали? Великолепное место. С утра до вечера солнце. Кстати, вы должны написать что-нибудь для кино. Как видите, мы вовсю здесь снимаем. – Гудини кивнул на декорации. – Уверяю вас, двадцатый век станет веком кино. А мы в ближайшее время направляемся в Англию. Неужели не слышали? Надо читать газеты, старина. Поехали с нами. Сэкономите деньги. – Гудини засмеялся и сильно хлопнул Дойла по плечу.

– Гудини...

– Подождите. – Он потащил Дойла в центр студии. – Леди и джентльмены! Позвольте представить вам моего дорогого друга, создателя Шерлока Холмса, величайшего детектива всех времен и народов. Перед вами единственный и неповторимый сэр Артур Конан Дойл.

Все зааплодировали. Появился фотограф и сделал снимок.

– Мне нужно с вами поговорить.

– Конечно. – Не отпуская руку Дойла, Гудини поздоровался с человеком, вошедшим в студию.

– Наедине, – настаивал Дойл.

По лицу Гудини пробежала тень недовольства.

– Ладно. Идите ко мне в гримерную, Артур. Я появлюсь там через несколько минут.

* * *

Гудини ворвался в гримерную, когда Дойл собирался читать «Нью-Йорк дейли ньюс» во второй раз. Тут же скинул рубашку, облачился в халат и принялся рыться в картонной коробке.

– Сейчас, сейчас. Прежде чем начать беседу, я хочу показать вам кое-что. Боже мой! Здесь никогда невозможно ничего найти. Ах да, вот она. – Гудини вытащил коробку с пленкой и протянул ее сидящему за гримерным столиком Дойлу. – Это для вас. Самая первая копия «Острова страха», невероятно кассовая. У вас есть аппаратура для показа? Я вам дам. Все, это вас не касается. Скажу Францу, он организует. Вы, конечно, в Уиндлхеме? Я пошлю ее туда. О!.. Может, мы посмотрим вместе? – Гудини подошел к раковине, пустил воду, намылил руки. – Идеи потрясающие. Сенсационно! Сценарий сочинил один парень. Очень приятный. Вы должны с ним познакомиться. Зовут Тед, а вот фамилию забыл. – Гудини смыл грим с лица. – Трюки там сняты потрясающие. Понимаете? Работа чистая, без подделок. Материал просто изумительный. А эти сукины дети, критики, извините меня, именно сукины дети, иначе их не назовешь, не оставляют меня в покое. Что это, если не зависть? Не хотят, чтобы я развернулся. Понимаете? Некоторые не хотят. А большинство хочет. На предыдущую картину во всех кинотеатрах были аншлаги. Почти месяц. Вы ее не видели? Чертовски хороша. – Гудини насухо вытерся полотенцем. – Главную роль там исполняет Чаплин. Очень забавный. И к тому же славный малый. Вы должны с ним познакомиться. Он англичанин, как и вы...

– Гудини, остановитесь!

Тот поднял удивленный взгляд.

– Что вы сказали?

Дойл встал, плотно прикрыл дверь и развернулся к Гудини:

– Садитесь, пожалуйста.

– Дойл...

– Садитесь!

Гудини сел. Дойл положил руки на стол.

– Умер Дюваль.

– Я знаю, – произнес Гудини.

– Откуда?

– Я президент Американского общества магов. Мы получаем информацию по своим каналам. – Гудини сделал скорбное лицо. – Да, новость печальная.

– Это было убийство. Вам тоже известно?

– Дойл...

– Вам тоже известно? – с нажимом повторил Дойл.

– Его сбил автомобиль, – сказал Гудини.

Дойл понизил голос:

– Видимо, вы забыли, кто сейчас сидит перед вами. Если я говорю, что его убили, значит, убили. Запах преступления я не спутаю ни с каким другим.

– Позвольте спросить, в какой мере это касается меня?

– В той мере, что игра не закончена, – ответил Дойл.

– Это больше не моя игра, сэр.

– Как же так? До сих пор она была вашей.

– Больше не будет.

– Из зала реликвий похищена книга. Дюваля убили из-за нее. Теперь Лавкрафта обвиняют в убийстве...

– Ко мне это все не имеет никакого отношения! – прервал его Гудини.

– Но ведь прежде мы были единой семьей, Арканумом, прежде чем это все...

– Чепуха. Мы попусту тратили время. То, что происходило со мной, я расцениваю как помутнение рассудка.

– Самое простое – встретить феномен, не поддающийся объяснению, и назвать это помутнением рассудка.

– Вздор. Медиумы и парапсихологи – шарлатаны.

Дойл чувствовал, что теряет самообладание.

– А может, вы боретесь с ними, чтобы каждый день видеть свою фамилию в прессе? Я полагаю, для вас это самое главное.

– А вы их поддерживаете! Всю спиритическую бессмыслицу.

– Эта бессмыслица, к вашему сведению, является моим глубочайшим убеждением.

– Дойл, они же вас дурачат. Неужели не понимаете? Городят все, что придет в голову. И почему не нужно разоблачать этих медиумов, показывать, кто они есть на самом деле? Почему? Они берут у людей деньги, а затем паразитируют на их горе, пробуждают в людях ложные надежды. Мне это отвратительно. Покажите мне одного, всего лишь одного медиума, который сделает что-то, чего я не смогу объяснить, и я поверю. Боже, я жажду поверить! Вы думаете, мне не хочется поговорить с мамой? – Стоило сентиментальному Гудини произнести слово «мама», как у него перехватило горло.

Это умерило гнев Дойла.

– Вам не удастся стереть прошлое, даже если очень постараетесь.

– Я ничего не хочу слышать о прошлом.

– Значит, это все была ложь?

– Дюваль мертв. – Гудини отвернулся. – И пусть это умрет вместе с ним.

– Но у вас перед ним долг.

– Долг? – вскинулся Гудини. – Я кому-то должен? Я, Гудини? Да у меня уже в двадцать один год была мировая слава.

– Черт возьми, это единственное, что вас заботит. Верно?

– Придержите язык, Артур. Вы слишком много себе позволяете.

– А вы все фокусничаете, Гарри Гудини. Играете со смертью, пытаетесь ее обмануть. Но внутри вас прячется трус.

– Если бы вы не были пожилым человеком, я бы преподал вам урок...

– Гарри, пусть возраст не станет для меня оправданием. Давайте. Я настаиваю.

– Я джентльмен.

– Нет, вы обманщик.

– Что вы сказали? – Гудини выкрикнул это так громко, что внизу, в студии, все затихли. Послышались шаги на лестнице.

– Люди гибнут, – продолжил Дойл. – Лавкрафта заперли в эту чертову психбольницу для преступников. Он следующий!

– Они знали, что идут на риск! – бросил Гудини.

Дойл вздохнул:

– Может, я действительно уже старый. Моя жена так считает. Дело в том, что в последнее время... в первый раз за пятьдесят лет я обнаружил, что не могу сочинять. Ни слова. На месте, где прежде обитало вдохновение, одна лишь печаль. Как хотите, но гибель Дюваля просто требует, чтобы мы снова в последний раз собрались вместе и закончили начатое. Да, случались размолвки, но все же нам удалось заглянуть под покров тайны, проникнуть в святая святых, а после этого никто прежним оставаться не может. Вот, например, вы. Почему вы кидаетесь из одной авантюры в другую, не давая себе даже секундной передышки? Потому что с тех пор, как мы это сделали вместе, вы никогда не переживали ничего подобного. Многие в мире считают вас своим идолом, Гудини. Ваша слава чрезмерна. Она достигла предела, и ничто больше не может ее увеличить. Решение, которое вы сейчас принимаете, связано с тем, что вам страшно заглянуть внутрь себя.

Дверь распахнул Франц Куколь, администратор Гудини.

– Босс, мы слышали какой-то крик.

Гудини не ответил. Он пристально смотрел на Дойла.

– Босс, все в порядке?

– Мистер Дойл собирается уходить, – промолвил Гудини.

Дойл помрачнел еще больше.

– Меня не нужно провожать, я знаю дорогу. – Он метнул на Гудини уничижительный взгляд и подошел к Куколю. – Позвольте.

Администратор посторонился. У двери Дойл обернулся:

– Говард заперт в лечебнице «Беллью». Сомневаюсь, что он доживет до утра, если мы что-нибудь не предпримем.

Лицо Гудини оставалось непроницаемым. Дойл пожал плечами и шагнул в коридор.

ГЛАВА 14

– Пусть Господь, вручив нам свой праведный меч для совершения правосудия, снабдит нас также и мудростью, наполнит наши души милосердием и состраданием... Аминь.

– Аминь.

Пол Кейлеб, недавно назначенный окружным прокурором Нью-Йорка, закончил читать молитву и посмотрел на шефа городской полиции и капитана Четвертого района.

– Теперь за дело, джентльмены. – Он повесил пиджак на вешалку.

Усаживаясь за свой стол, шеф нью-йоркской полиции Макдафф недовольно поморщился. Ему не нравилось чрезмерное служебное рвение нового окружного прокурора, еще молодого человека, невероятно благочестивого и не менее честолюбивого. Конечно, со временем жизнь парня обломает, особенно когда он столкнется с деятельностью Таммани-Холл[11], а пока придется мириться.

Бартлеби, капитан Четвертого района, самого сложного из всех пяти районов города, тоже морщился, но по другой причине. Его беспокоила язва. Этот вялый пятидесятитрехлетний человек поддерживал существование с помощью кофе. Коррупционером он не был, но и принципиальным тоже. Все его помыслы были сосредоточены на функционировании кишечника. То, как оценит Кейлеб работу полиции Четвертого района, в списке его забот стояло где-то в самом конце.

Кейлеб пригладил волосы и откинулся на спинку дивана.

– Поздравляю, капитан. Рад слышать, что арестовали чатемского убийцу.

– Да, мистер Кейлеб. Постарался Маллин, наш самый лучший детект