2048. Деталь А

Мерси Шелли

2048

«…Пройдет еще немного времени после „паутинового“ мира, и все области человеческого знания сплетутся в одну громадную нейро-кибернетическую сеть… Вот это шиза! Но абсолютно нельзя оторваться!»

«Хакер» #04 2001

«…Все это порой перерастает в своего рода техногенную пародию на человеческое общество, но пародия эта очень тонка и сделана со вкусом — по сути, это пародия на наше, современное, общество. Автор одновременно иллюстрирует и высмеивает наши страхи перед будущим и перед переходом человеческой цивилизации к новому, техногенному, этапу развития.»

Компьютер и жизнь, #44, 2001

«Единственный современный роман, в котором никто не курит. Это настоящая фантастика!»

Минздрав РФ, 2008

ДЕТАЛЬ А (ЛИЦЕВАЯ)

ЛОГ ПРО (МУСА)


О Аллах, ты опять меня кинул!

Почему, почему другим правоверным торговля в праздники несет прибыль — но только не тому, кто четвертый год батрачит подавальщиком в чайхане собственного отца!

Конечно, после трех лет уже легче. Заранее знаешь о многих гадостях, поджидающих в том месте календаря, где стоит день осеннего карнавала. Как неотрегулированная пандора, этот день прямо-таки взрывается толпами обдолбанных наркотой туристов с их кривыми искин-толмачами и извращенными запросами.

Если у них кибитка с забродившей биотеслой, они обязательно летят на ручном управлении и врезаются в витрину как раз тогда, когда ты отключил защитный экран, чтобы вымыть стекло.

Если они притащили с собой ручного геномикса, то он настолько уродлив, что всех остальных посетителей чайханы начинает тошнить, и отец теряет половину дневной выручки.

Если они не спешат, то обязательно расскажут тебе, что только на их континенте можно купить криобота для правильного охлаждения каркадэ. Или будут учить, сколько мяты класть в женский чай и сколько в мужской.

И после всего этого, нахамив и нагадив, они еще норовят расплатиться не по текущему курсу, а с какой-то жуткой задержкой минут на десять, словно их запрос идет через Марс. Причем за эти десять минут обязательно зависает токийский банкин и обрушивается сиднейская биржа.

А бывает и хуже: когда Шайтан засекает, что кто-то их них «строит глазки», «морозит пальчики» или какие другие трюки проделывает, пытаясь надуть сканеры плат-платы. Тогда — швейцарские скальпели из-под ногтей, игольники с немецкими фармозитами, китайские ноблики с голодублерами, русские акелы, индийские эмпатроны… И еще как минимум получасовые «зайчики» в глазах после общения с чьим-то искином-охранником. Причем подобных гадостей можно ожидать и от собственного Шайтана, который вбил себе в память, что «по причине легкой цепной возбудимости человеческих особей необходимо блокировать обе стороны конфликта». Искусственный интеллект, что с него возьмешь!

Ладно, опытный подавальщик и не такое видел. И знает, что на всякого мудреца довольно технологий. Попробуй вынеси тайком расписную пиалу из чайханы «Горный дух» — тебе потом вообще будет не на что сувениры вешать.

Но то, что случилось сегодня… Сгори вся чайхана от подброшенного конкурентами «угря», обвались вся Коралловая Гора от наведенного землетрясения голландских экотеррористов — и то бы не было так противно. Два года учебы на курсах фуджеев, три года прислуживаний в чайхане отца — все насмарку! Сегодня репутация Мусы была подмочена так, что выжав ее, можно было набрать три бокала «Смерти на пляже», любимого коктейля всех должников и брошенных девиц.

И почему самые большие гадости случаются именно тогда, когда ничего плохого уже не ждешь? Вот если носишься как сумасшедший с двумя переполненными подносами между шестью переполненными диванами — никаких неприятностей не происходит!

Нет, самое опасное — этот день накануне праздника, этот послеполуденный сонный час. Затишье перед бурей. В зале лишь один посетитель, да и тот завсегдатай. Так что особенно напрягаться не надо. Можно положить голову на стойку, и даже если вздремнешь полчасика, никто не заметит. Вот тогда-то оно и подкрадывается…

# # # #

— Не люблю осень, да простит меня Аллах!

Муса разлепил глаза, поднял голову со стойки и огляделся. А-а, это опять мулла Катбей… Впрочем, кому еще быть в чайхане в такое время? Только мулле да вон той мухе, что кружит над диваном у окна. Залети сюда полифем Санитарной комиссии — могут и лицензию отнять. Надо бы эту муху, конечно, того. Но для этого надо активировать Шайтана и сказать ему, чтобы… Ох, как клонит в сон… Что-то такое он должен сделать с этой мухой, да… В ультразвуковые клещи ее должен взять. Погоди-ка, про кого это я думаю «он»? Ну вот, опять ускользнула какая-то важная мысль. Кажется, я думал про Катбея… или нет, про полифемов… раньше они были такие неуклюжие… А мы их — из водяных пистолетов…

— Почему бы им не сделать один климат на весь год?

Муса снова поднял голову и хорошенько тряхнул ею. Похоже, мулла уже не даст поспать. Ишь, как скрипит диваном! И словно рыба с большими плавниками, разворачивает на груди полосатый халат, обнажая волосатую грудь. Из этих жирных зарослей вышла бы неплохая мухоловка. Или даже мухоморка: они бы еще на подлете умирали.

— Семипалый Фатим мне недавно рассказывал, как Атмосферная комиссия обещала следить за климатом. — Мулла продолжал ворочаться, постепенно перемещаясь из лежачего состояния в сидячее. — Кого они дурят, эти слуги нанодемонов? Вся эта расцветающая природа, оно же все чувствуется… Гетерогенный гомеостаз, да простит меня Единый!

Муса не любил разговоры с Катбеем — они всегда были одинаковыми. Другое дело Фатим. Вначале Муса даже побаивался этого низкорослого и костлявого бородача с быстрыми глазами. Каждый раз, когда семипалый в своем засаленном халате — нет, не в искине, а в настоящем халате! — входил в чайхану, мулла Катбей сразу спрашивал, как идет джихад. В ответ бородач лишь ухмылялся и чиркал себя по горлу оттопыренным седьмым пальцем. Рукав грязного халата съезжал, и в чайхане становилось как будто светлее: на каждом пальце сверкал перстень.

Вначале Муса не понимал, как такого странного человека вообще можно пускать в приличное место. И особенно изумился, когда однажды семипалый шутя дал отцу какой-то совет, после чего отец собственноручно наполнил и раскурил для него кальян. Тогда Муса набрался храбрости и спросил у отца, не опасно ли принимать у себя нищего хашишина, который к тому же носит столь дорогие перстни — скорее всего краденые.

Хороший подзатыльник был ему ответом. Чуть позже отец снова подозвал Мусу и объяснил, что Фатим — не какой-нибудь обкурившийся шахид, а уважаемый человек, взломавший уже два десятка банковских демонов неверных. И что именно на такой электронный джихад наш мудрый мулла выдал семипалому особую фетву. И что перстни — не украшения, а волшебные амулеты, которые позволяют Фатиму говорить с демонами на их демонском языке знаков.

Этой штуки с демонским языком Муса не понял: зачем знаки, если любому искину можно дать команду обычным человеческим языком? Отец предложил в ответ второй подзатыльник, а также рекомендовал не умничать и относиться к семипалому с почтением. А еще лучше — завести с ним знакомство и (тут отец многозначительно поднял палец) кое-чему поучиться.

То был редкий случай, когда Мусе понравилось отцовское предложение — не считая, конечно, сопутствующих подзатыльников. Фатим оказался всего на пять лет старше, его просто очень старила борода. Это несоответствие возраста и внешности сам Фатим тоже знал и постоянно использовал: Муса никогда не понимал, шутит тот или нет, потому что семипалый то и дело разыгрывал его с самым скорбным лицом.

Их первый разговор начался как бы невзначай вокруг спора о том, почему заварка некоторых сортов мутнеет, когда остывает. Лишь вечером, прослушивая запись беседы и консультируясь с Шайтаном, Муса по-настоящему оценил, сколько полезных советов о сетевой защите свалил на него семипалый всего в нескольких репликах. Сам Шайтан признался, что уже в начале разговора, уловив в жестах семипалого намеки на свои дыры, тут же добавил несколько новых скриптов и заплаток. Но особенно искин был озадачен словами Фатима о том, что отпечатки пальцев легко подделать с помощью куска застывшего шербета.

Такие беседы случались теперь каждый раз, когда Фатим заходил в чайхану. Вот только узнать о том, как зарабатывал опытный взломщик, не удавалось. Только лишь Муса пытался склонить разговор к этой теме, как семипалый тут же отшучивался — мол, куда нам до этих кибер-улемов, у нас все просто. Перебирая в памяти способы обмана банкинов, о которых уже рассказал семипалый, Муса пришел к выводу, что самое простое — это «сбор крошек». Но неужели опытный взломщик занимается такой ерундой, как скачивание с банковских счетов микроскопических сумм, остающихся там при округлении?

Нет, в это никак нельзя было поверить после всего того, что Фатим поведал про «мусоровозку», «солнечные часы», «тугую калитку» и другие отличные трюки! А то, что он говорил во время последней встречи про «умные деньги» — это же было вообще золотое дно! Оказывается, у диких искинов, живущих в Сети (Муса о таких вообще никогда не слышал), существует своя валюта, называемая «кульбитами». Один кульбит — это небольшой участок памяти, половина которого свободна. Вторую же половину занимает нечто вроде примитивного искина — скорее даже, просто вирус, способный лишь на простенькое вычисление. Однако сотня кульбитов, объединившись, составляют серьезный мозг, который может сам ползать по Сети, рассчитывая оптимальный путь для захвата новых вычислительных мощностей. А миллион одновременно исполняемых кульбитов, по словам Фатима — это просто «неуловимая куча бабок, которая сделает люля из твоего Шайтана, а потом съест его и даже не заметит».

Признаться, Муса далеко не все понял про эти умные деньги. Но чем больше он о них думал, тем больше у него возникало грандиозных проектов обогащения через Сеть. Эх, если бы сейчас зашел Фатим, было бы о чем поболтать!

— А еще и карнавал этот… — донеслось со стороны Катбея. — И что за неверный придумал устроить праздник как раз тогда, когда вокруг все расцветает, все так нестабильно, что невольно приходят мысли о смерти! Ну какая тут может быть радость, да не расслышит меня Вездесущий!

Придется отвечать. Клиент, хоть и постоянный, должен получать отклик. Таково уж правило хорошего подавальщика. Лишний обмен репликами — лишний шанс продать что-нибудь еще.

— Как точно вы заметили, уважаемый. Весна гораздо приятнее. Листопад, свежий ветер…

— Вот-вот, со снегом было бы куда лучше.

Мулла запахнул халат, и тот сразу же мелко задрожал всей поверхностью — сообразительный искин Катбея включил потосборник. Мулла поежился, как от щекотки, хлопнул себя по ляжке:

— Отстань ты, нечистый! Все равно никакого толку от твоего проветривания!

Халат прекратил шевелиться. Зато мысли Катбея потекли в новом направлении:

— А что, Мусаф, запусти-ка ты лучше своего дэва. Да смешай мне что-нибудь такое, знаешь… Под карнавал этот несчастный.

— Сию минуту, почтеннейший. У меня как раз сегодня появилось для вас нечто особенное.

— Вот за что люблю вашу чайхану. — Катбей поднял палец. — В других-то теперь и подавальщиков нет, одни подносы на ножках. А о чем с ними, демонами, говорить? Попросишь принести что-нибудь «на ваш вкус» — и что они принесут? Машинное масло?

Муса тем временем юркнул под стойку, делая вид, будто ищет среди контейнеров с ароматическими маслами нечто, спрятанное очень основательно.

— Шайка, что у нас на этого борова?

— Ты имеешь в виду свинину, хозяин? — Активированный Шайтан не сразу включился в контекст. — Мулла Катбей не ест свинину.

— Да нет же, плита с ушами! Я про чай говорю. Чистые фавориты у него есть? Я и забыл уже, когда он в последний раз пил что-то, что уже пил до этого.

— Верно, это очень привередливый клиент…

Шелестя в ухе Мусы, верный искин-фуджей одновременно включил кипятильник и развернул сушилку. Три чистых прозрачных чайника выехали на стойку.

— Зимой обычно пьет китайский. «Локоны принцессы» с жасмином либо «лунный дракон» с лотосом и льдом. Летом любимая смесь — «ассам хармутти» плюс «цейлон-16ГМ» плюс шиповник плюс изюм. Если холодно, позволяет себе грог «Виктория» на основе «микро-липтона» и бурбона, но только когда никто не видит. Весной все просто: жареный матэ с лимонным сорго или…

— Сейчас осень! — отрезал Муса.

— Осенних фаворитов выделить не могу. Вот три последних: «ингури» плюс чабрец, «дарджилинг» плюс молоко плюс мед, «серебряные иглы» плюс лаванда. Все три ему не понравились.

— Ага, теперь вспоминаю. Он любит экспериментировать в плохом настроении. Потом сам же и ругается.

— Тогда давай и мы поэкспериментируем, хозяин! Я утром отыскал в Сети несколько новых рецептов. Вот слушай: «тарри лапсанг сучонг» плюс перец «тальтека». По-моему, вполне осенний вкус.

— Хмм… Загрузи-ка пару капель на язык.

Во рту тут же возник привкус пикантной копчености, медленно перетекающий в сладковатую, но жгучую горечь. Муса сглотнул, запил холодной водой. Искин-фуджей подал на вкусовой чип вторую порцию скрипта, имитирующего новую чайную смесь.

Муса попробовал снова, задумчиво поглядел на Катбея. За год они протестировали на мулле уже десятка три сложносоставных чаев, но…

— Нет, не стоит. Чересчур резкий вкус, а наш боров сегодня совсем кислый. Давай так: варим его летний фаворит, но с бергамотом вместо шиповника, чтоб слегка подгорчить. Да и модифицированного «цейлона», пожалуй, не надо. Ни к чему нам эти женьшеневые гены, опять его понесет к туристкам приставать с проповедями… Короче, делаем просто «ассам» плюс бергамот плюс розовый кишмиш. Бергамота вдвое меньше, чем для «Графа Грея». А изюм рассчитай по сахару.

— Мне самому заварить или будешь церемониться по-настоящему?

Последние два года этот вопрос искина неизменно вызывал у Мусы тяжелый вздох. Поневоле выработаешь рефлекс, когда тебе снова и снова напоминают о неудавшейся карьере бармена.

Мечта о такой карьере овладела им четыре года назад, во время учебы на чужом континенте. До этого Муса с самого детства мечтал стать терраформщиком, как дед. Правда, деду не нравился этот термин. А от официального «специалиста по суперкораллам» он морщился еще больше, предпочитая называть себя «ландшафтным дизайнером». Или даже «садовником» — дед часто напоминал маленькому Мусе, что лучшие фонтаны Исфагана радовали глаза правоверных именно в тех садах, которые разбивал дедов прапрадед.

Мусе сначала представлялось, что Исфаган находится где-то в Старой Европе. Позже он пришел к выводу, что это не так. Ведь дед всегда приговаривал, что в Европе не умели ценить ни воду, ни землю — потому его семья и оказалась здесь, на новом континенте. В отличие от большинства других беженцев, они сразу же получили жилье: настоящие хоромы на склоне Коралловой Горы, которую проектировала команда деда. Плох тот терраформщик, который не позаботится о земле для своих потомков. Дед был хорошим терраформщиком.

На старости лет он увлекся сталактикой, и одна из пещер в их коралловом доме стала оранжереей причудливых каменных растений. Дед сидел там целыми днями, вовсе не вылезая на свет. Когда кто-нибудь намекал ему, что в этом занятии мало проку, ведь кристаллические розы и хризантемы на сводах его пещеры растут со скоростью одного лепестка в год, старик лишь посмеивался и отвечал, что он и так жульничает — в дикой природе на один лепесток сталактитового цветка нужно не менее трех сотен лет. В конце концов от него отстали все, кроме внука.

Правда, попытки деда заинтересовать своим хобби маленького Мусу тоже не имели успеха. Силовые поля, ручейки химикатов — все это Муса игнорировал, требуя от старика рассказов о том, как растут в океанах огромные суперкоралловые континенты. Он тоже хотел стать терраформщиком. Детский ум не мог понять, что некоторые профессии умирают слишком быстро.

Дед успел взять свое — но уже его сыну, отцу Мусы, зарабатывать в той же сфере было непросто. Японцы еще химичили вокруг Антарктиды, русские еще спорили с эскимосами из-за отдельных мест в Северном Ледовитом, израильтяне еще наращивали свои города-казино в Средиземном море — но в целом мировой океан был давно поделен, а лучшие места застроены.

Вдобавок к этому дед-терраформщик, с почетом ушедший на пенсию, упорно отказывался вылезать на поверхность и помогать в трудоустройстве сына, полагая, что каждый должен добиваться успеха самостоятельно. Он так и умер в своей пещере, под музыку каменных цветов.

Отец Мусы к тому времени совершенно выбился из сил, с утра до ночи вкалывая на японцев. Выращивать персональные «сады островов» на заказ — последнее прибежище тех терраформщиков, которые не хотели заниматься низкооплачиваемой поддержкой уже существующих континентов или выращиванием типовых подводных гостиниц. Но и персональные острова не особенно кормили. Среди беженцев хватало желающих горбатиться за гроши, а сами японцы традиционно не поощряли быстрый карьерный рост — надеяться на серьезную прибавку мог только тот, кто проработал в одной фирме до самых седин.

Неудивительно, что сразу после смерти деда отец забросил потомственную профессию и открыл чайхану. Один из выходов их жилища в Коралловой Горе вел прямо в главный тоннель по дороге на Старый Город — лучшего места для питейного заведения было бы и не сыскать во всей округе.

Жизнь сразу наладилась. А самого Мусу вскоре отправили учиться ресторанному делу во Францию-2. Отец собирался поставить новый семейный бизнес на широкую ногу.

О, золотое время заморской учебы! В этом месте воспоминаний Муса всегда издавал второй тяжелый вздох. Втайне от отца он перешел c факультета ресторанного маркетинга на подпольные британские курсы фуджеев — в исламской Франции-2 алкоголь был запрещен, да и на родном континенте Мусы не поощрялся. Однако на первом же семинаре, наблюдая, как ловкий бармен жонглирует сразу тремя бутылками над многослойным коктейлем, Муса почувствовал в этом деле нечто родное. В памяти понемногу всплывали рассказы деда о том, как работали его хитроумные аппараты для выращивания цветов-сталактитов. Ручейки химикатов бегут по сводам пещеры, силовые поля направляют жидкости в нужную сторону…

Ну положим, необязательно химикатов. И не обязательно им так вяло сочиться по каменным сосулькам, которые, кстати сказать, очень напоминают дозаторы на бутылках…

Оставалось найти скриптуна. С ним, беженцем из Святороссии, Муса познакомился на почве взаимного уважения к «Ледяному чаю Лонг-Айленда», когда проходил практику в одном из баров Британии-3. Выслушав техзадание, русский заметил, что без искина-фуджея тут ничего не получится.

Так появился Шайтан. На него было потрачено все то, что прислал отец для оплаты следующего года учебы.

Но дело того стоило. Стараниями русского скриптуна обычный кухонный искин класса «каф», обитавший в микроволновке, всего за неделю успел превратиться в фуджея уровня «ваф-спец» с функциями охранника. К тому же русский объяснил Мусе кое-что насчет безопасности и маскировки. И еще через пару дней Шайтан переехал в хорошо экранированный контейнер, который снаружи выглядел как пустая коньячная бутылка с отбитым горлышком — непременный атрибут бара, оформленного в неоархаичном стиле. Даже паппилярный сенсор для ручной идентификации хозяина замаскировали под рваную наклейку. В самой же микроволновке и в прочих кухонных приборах остались только мелкие демоны: ими Шайтан управлял по беспроводной сети.

Еще через месяц, переколотив не более сотни бокалов, они собрали свой первый флеер. Инструмент, который должен был перевернуть все представления о барменском искусстве.

Здесь в воспоминаниях Мусу поджидал третий тяжелый вздох. Как смотрела на него тогда луноликая Айша, маленькая Айша с глазами как свежезаваренное «Солнце Ассама» в двух пиалах молочного фарфора!

Для нее, учившейся на курсах фуджеев уже второй год, Муса был всего лишь неотесанным провинциалом — до того дня, когда он впервые проказал ей игру на флеере. Разлетающиеся «елочкой» струи джина, спиральные фонтаны тоника, звонкие кубики льда и хороводы оливок… А он, как дирижер, лишь чуть-чуть шевелит кончиками пальцев, управляя этим прекрасным воздушным балетом под музыку, которая льется, льется вместе с напитками…

Неприступная Айша, такая милая в своем дурацком брезентовом комбинезоне с широченными лямками по новоиндустриальной моде, больше не была такой уж неприступной. Комбинезон пах ванилью, гвоздикой и имбирем: вторым номером он показывал ей, как красиво можно раскидать на флеере глинтвейн, и под конец чуть-чуть промахнулся. Но она не обиделась — наоборот, еще больше развеселилась. И сказала, что может петь во время его выступлений, одновременно комбинируя десерты. И что с этим шоу они вдвоем могли бы заткнуть за лямку всех фуджеев Британии-3.

Русский скриптун, смекалистый парень, тоже оценил потенциал инструмента. И предложил открыть фирму по производству флееров. Но для этого понадобятся кое-какие вложения, особенно в связи с защитой прав на интеллектуальную собственность. Конечно, можно разом продать всю интель какой-нибудь корпорации — но, по словам скриптуна, это все равно что выбросить в море целое состояние. Гораздо выгоднее, как он выразился, «шить на шару» — то есть вступить в подходящую скрипт-секту и передать ей свою интель в коллективное пользование. А уж секта позаботится о том, чтобы довести разработку до промышленного варианта и обогатить авторов интели. Вот только вступительный взнос…

Нужно было поговорить с отцом. Муса долго откладывал это, подозревая, что ничего хорошего из такой беседы не выйдет. Но девушка с глазами как «Солнце Ассама» поддержала идею. А когда эти глаза говорили «да», когда широкая лямка комбинезона спадала с хрупкого плечика, Муса не мог перечить. Он решился. Он надеялся, что отец поймет.

И отец понял, но по-своему: сын правоверного пристрастился к алкоголю и связался с чужеземной девкой! В ходе дискуссии флеер лишился нескольких важных деталей, а Муса — двух зубов. После этого отец забрал Мусу домой и сделал подавальщиком в семейной чайхане. Ни русского скриптуна, ни луноликой Айши он с тех пор никогда не видел. Даже Шайтана пришлось переселить из коньячной бутылки в ржавый кувшин.

Взбунтовался Муса через год. «Волшебный календарь» — всего лишь детская игрушка. И безбожно врут все те, кто утверждает, что эта штука способна предсказывать будущее. Но когда помираешь от скуки, хватаешься за любую соломинку.

Выпав из автомата в руку Мусы, календарик высветил на экране текст из целых двенадцати строк. Читать Муса не умел — к чему это надо, если личный искин интерпретирует и озвучивает даже дорожные знаки? По рассказам деда запомнилось, что такие большие тексты из подрезанных строк называют «газелями». Это что-то вроде рекламы, и читать их следует как бы нараспев, желательно с закрытыми глазами… Но как читать с закрытыми глазами? — наверное, у деда был сетчаточный проектор.

Однако была еще одна вещь, которую Муса помнил с детства: из «волшебного календаря» можно вытрясти забавные вещи, а непонятное можно пропускать. Поэтому он положил маленький гладкий прямоугольник на открытую ладонь и щелкнул по краешку ногтем. Дважды перевернувшись в воздухе, календарь упал обратно в руку — и заиграл знакомую мелодию, под которую росли сталактиты деда.

Случайное совпадение? Дед крутил в своей пещере разную музыку… Муса дождался, пока календарь доиграет, и еще раз подбросил его щелчком. Календарь упал и стал рассказывать про чайную церемонию.

Вот тут уже были причины не верить своим ушам. Два совпадения подряд?

Муса вызвал Шайтана. Но отцовский искин-фуджей тоже ничего не знал о принципах работы календаря. Он разбирался в кулинарии, в системах идентификации и даже немного в порнографии — но не умел взламывать устройства, у которых вообще нет открытых портов: только дисплей да чип памяти на два гига.

Тогда Муса предложил Шайтану проанализировать, что может быть общего между любимой мелодией деда и рассказом о чайной церемонии. Ответ звучал довольно глупо: фамилия автора мелодии в переводе означала что-то вроде «мастер чая».

Да и чего еще ждать от детской игрушки, кроме подобной глупости? Семипалый Фатим однажды рассказывал, как делаются эти календари: простенькая программа собирает по Сети какие-то кусочки информации, перемешивает их по-своему — вот и вся магия.

Но странное двойное совпадение не давало Мусе покоя целый день. В конце концов он решил, что это знак.

Для выступления он выбрал вечер субботы, самое людное время. Дождавшись «зова Аллаха» (бывают такие удивительные моменты, когда замолкают одновременно все посетители, хотя и сидят отдельными группами), Муса вытащил из-под стойки отремонтированный флеер и велел Шайтану подключиться.

С первыми звуками «Вальса цветов» фонтан кипятка взлетел к потолку чайханы. Посетители как по команде помянули Единого и пригнулись — все, кроме одного случайно зашедшего японца, который лишь молча отдернул голову вбок, точно сломанный робот-футболист.

Однако вода, вместо того чтобы пролиться на головы присутствующих, закружилась над ними. Тем временем Муса, как заправский дирижер, легким жестом поднял в воздух три изящных деревянных коробочки с росписью золотом по черному лаку. Заварка тремя тонкими сухими струйками отмеренной длины просыпалась в нагретые стеклянные чайники. Кипяток, круживший под потолком, полетел туда же по трем длинным, плавным параболами. Ни капли не упало на пол — вся вода теперь вращалась в трех прозрачных сосудах.

В музыке как раз начался более спокойный фрагмент. Включилась лазерная подсветка. Вообще-то в чайхане «Горный дух» обычно пили черный чай, но для церемонии Муса взял еще белый японский и зеленый китайский. И теперь под тихое скрипичное пиццикато в стеклянном мирке каждого из трех чайников шел свой маленький балет.

В левом, где кипяток остался почти прозрачным, поднимались со дна и снова тонули японские «серебряные иглы».

В зеленом подводном царстве среднего распускались «плоды ли-чжи», похожие на хризантемы.

За стеклом третьего наступала ночь: «роза Каира» разворачивала свои черно-красные бутоны. Многие из присутствующих знали этот сорт на вкус, но никогда не догадывались, как прекрасен процесс его заварки.

При подготовке церемонии Муса особенно боялся за эту часть — медитацию. Смешивая коктейли, бармены не делают таких больших пауз. А ведь чай надо заварить…

Но все прошло как по маслу. Аудитория была достаточно шокирована трюком с летающим кипятком и контрастным переходом к покою. Две минуты глаза всего зала были прикованы к трем подсвеченным стеклянным сосудам, в которых вращалось, вращалось, вращалось…

Когда движение в чайниках почти остановилось, Муса снова шевельнул пальцами. Теперь сами чайники стали медленно вращаться по кругу, друг за другом, понемногу поднимаясь над стойкой. Шайтан подогнал на освободившееся место три пиалы. Еще один жест дирижера — и пиалы тоже поплыли по кругу, скользя донышками по стойке.

«Вальс цветов» грохнул с новой силой, вся стойка вспыхнула, чайники под потолком закрутились быстрее, их носики наклонились… Лишь двадцать секунд на то, чтобы полюбоваться — великолепная колонна из трех разноцветных спиральных струй зависает в воздухе, шевелясь и сверкая, как ваза из жидкого стекла, и в бликах вдруг прорисовываются контуры стройного женского тела с крыльями вместо рук.

А потом щелчок пальцами — и три полные пиалы стоят неподвижно на стойке рядом с тремя чайниками. Аллах Всемогущий, уж не бесовское ли наваждение, уж не пэри ли это была?…

Муса оглядел притихший зал и испуганно вжал голову в плечи — отец стоял в дверях, ведущих из чайханы в дом. Для своего представления Муса специально выбрал момент, когда отца не было в зале. Но тот все равно вышел на звук непривычной музыки.

Однако смотрел он сейчас не на сына, а на муллу. И похоже, с не меньшим испугом.

Все молчали. Катбей поерзал на диване и кашлянул. Некоторые украдкой прикрыли ладонями уши, ожидая небольшого инфразвукового азана. Поговаривали, что еще в медресе Катбею вшили дополнительные голосовые связки от какого-то морского биорга. Может, и врали — но как еще объяснить всеобщие приступы ужаса каждый раз, когда мулла начинал петь?

— Нечистая сила… — пробормотал мулла. К удивлению многих, нормальным голосом.

«Будет сначала разминаться», — пронеслось в головах.

— …Нечистая сила на службе правоверных — это хорошо. Налей-ка мне, сынок, попробовать вот этого… э-э-э…

Под общий вздох облегчения Муса подскочил к Катбею. Короткий указательный палец муллы неопределенно блуждал в воздухе, целясь то в белый японский, то в зеленый китайский. Кажется, он все-таки склонялся к «плодам ли-чжи».

Муса открыл было рот, собираясь поведать мулле легенду этого чая — историю о китайской принцессе, которую насильно хотели выдать замуж, и поэтому она…

Но тут в его мозгу случился как бы взрыв, только неслышный. Так бывает, когда гранула сорта «порох» падает в кипяток. И так же, как от хорошего чая, в голове сразу стало ясно от гениальной мысли:

— Чашечку «Любимых Цветов Пророка», уважаемый?

Мулла расплылся в улыбке и кивнул. Толстый палец муллы указывал в зеленый чайник. Под одобрительный гомон посетителей Муса перенес на стол Катбея чудо китайской культуры, которому суждено было сменить название и легенду, чтобы сохранить популярность.

Отец больше не мог запрещать бесовскую игрушку: выручка за этот вечер составила больше, чем за весь прошлый месяц.

На следующий день все повторилось при еще большем скоплении народа. Даже случайный японец привел с собой еще двух «желтков» аристократичного вида, и трех гейш в придачу. А это, по местным меркам, тянуло на событие. Конечно, среди опытных терраформщиков попадались и неяпонцы, вроде деда Мусы. И многие суперкоралловые континенты были давно уже выкуплены у Японии другими странами. Но «крутые желтки» по-прежнему вели себя на новых континентах как хозяева. А уж чтобы снизойти до питейного заведения гайдзинов, да еще вшестером!

Но Муса был готов к славе. В этот вечер, помимо повтора вчерашнего, он показал пару новых трюков и сварил несколько сложносмешанных чаев. А специально для «желтков» провел дополнительную церемонию — затяжную медитацию с растиранием зеленого чая в ступке под звуки кото. Очарованные танцующей ступкой, японцы выдули за вечер годовой запас горькой крупнолистовой сенчи, которую давно уже никто не покупал.

Правда, семипалый Фатим чуть было не испортил все шоу, заявив, что сейчас на лету перепрограммирует флеер Мусы, чтобы эта машинка могла жонглировать сразу десятком чайников и таким же числом подносов с халвой. Ситуацию спас мулла, который включил Коран, поколдовал с искалкой и грозно пропел что-то очень красивое насчет скромности и числа три.

Но все это было так давно! В прошлом остался и маленький бум, вызванный добавлением в меню именных и праздничных чаев, и более успешные идеи с чаем по Корану, чаем по гороскопу Друидов, чаем по Книге Перемен… За два года все привыкли к его трюкам на флеере, определились с любимыми сортами. Один только мулла продолжал эксперименты со смешиванием, благо ему все равно нечего было делать между намазами, а периодическое исполнение азанов требовало почаще промывать горловой имплант чем-нибудь теплым.

Но ведь всякий подавальщик знает — завсегдатаи радуют лишь первые три раза. Особенно такие, прямо скажем, муэдзины.

Вот и сейчас надо снова исполнить прихоть этого зануды с голосовыми связками моржа-мутанта. И Шайтан опять спрашивает, будут ли они сегодня церемониться по-настоящему. Резонный вопрос: в последнее время Муса все чаще запускал церемонию на автомате. И терял опыт, который наверняка помог бы ему когда-нибудь уехать и…

— Конечно будем! — Муса резко прервал раздумья. — Включай машинку, блудный сын чайника и розетки! А то я с твоей постоянной помощью разучусь даже поднос держать.

# # # #

Неприятный звук, который Муса потом вспоминал множество раз, прервал его в самом конце церемонии. Заварка уже замедляла движение за стеклянными стенками, кольцо из ягод кишмиша вращалось над чайником в противоположную сторону. В центре этого хоровода висела и ослепительно сверкала капля бергамотового масла, подсвеченная двумя лазерами. Розовые сморщенные ягодки одна за одной падали в чайник, отмеряя секунды легким бульканьем в тишине…

Услышав позади странное фырканье, Муса дернулся и сбил свой изюмовый метроном. Сразу три ягоды плюхнулось в чайник, всплеск получился громче обычного. К счастью, Катбей смотрел в другую сторону — он тоже заметил, что в зале появился еще один посетитель.

«Шайка, довари-ка это дело сам и просканируй нового», — шепнул Муса и сам чуть подался вперед, чтобы разглядеть посетителя. Тот сел в самом дальнем углу, лица не видно. Но по крайней мере не машет руками, призывая подавальщика, и даже не вытягивает голову, как иные нетерпеливые. Просто сидит. Вот склонился к своей одежде, брошенной на соседний табурет. Роется в карманах. Значит, только что сел и никуда не спешит. Отлично.

Кишмиш продолжил мерно падать в чайник под контролем Шайтана, и в конце концов упал весь. Туда же ярким метеоритом спикировала капля бергамотового масла. Спустя еще несколько секунд в ухе Мусы раздался голос искина:

— В базе наших посетителей его нет, но как будто все чисто. Бриллиантовый кредит австрало-японского банкина. По профессии — преподаватель университета Западной Гренландии, доктор тегуменологии. В моих словарях нет определения этой дисциплины. Но насколько я понимаю, это не квантовая физика или еще какая-нибудь сектантская лженаука. Поискать в Сети?

— Не надо пока. Но ты это… посматривай.

— А ты поправь тюбетейку, хозяин. И вообще, я рекомендовал бы тебе снова подстричься. Когда ты так обрастаешь, на общение с тобой по «внутреннему голосу» у меня уходит очень много энергии, так как дермотроды теряют контакт с твоим черепом и…

— За дермотрода ты у меня ответишь! — перебил Муса, поправляя сползшую на ухо тюбетейку. — Займись делом и не умничай, демон недоформатированный!

— Ага, вот теперь я тебя слышу гораздо лучше! — заорал Шайтан в голове Мусы.

— Убери громкость, жертва замыкания! — прошипел Муса.

Чайник и пиала для Катбея уже стояли на подносе, а сам поднос висел над стойкой на такой высоте, чтобы только подставить руку. Муса подхватил его и подчеркнуто неспешно пронес через зал — знаем мы эти истории с беготней подавальщиков в сонный день, с места в карьер и на пол!

— Горьковато… — Мулла, пожевал толстым губами, словно это был не чай, а халва.

— Осенний карнавал, — пожал плечами Муса.

— Да, пожалуй. — Мулла сделал еще глоток. — К такому грустному деньку — в самый раз. Запиши-ка эту смесь, пригодится.

— Конечно, почтенный Катбей, — поклонился Мусса, пятясь в сторону нового посетителя. Все, что можно было записать о вкусах муллы, было давно записано.

А вот с новичками всегда сложнее. Шайтанов сканер, конечно, штука мощная. Но и он пропускает кое-что важное. Кое-что, очень важное именно для Муссы.

Далеко не всякий клиент оставляет подавальщику чипсы. А прямые электронные платежи, даже если в них включена благодарность, идут на счет отца. Поэтому главным источником тайных сбережений Мусы была староевропейская традиция, о которой отец, по счастью, имел очень смутное представление.

Вычислять туристов, способных вознаградить подавальщика хотя бы самым завалящим кредитным чипом, Муса научился с точностью, которой позавидовали бы искины береговой охраны, вылавливающие браконьеров.

В первую очередь важна страна — чипсы имеют хождение не везде. Ужаснее всего американцы, у которых все платежи идут через Сеть. Если, конечно, не считать кастристов, захвативших несколько южных штатов во время их последней Гражданской войны: когда воюешь на развалинах, оставленных Большой Волной, сетевые платежи не очень-то работают.

Но узнать страну посетителя — это только пол-дела. Далеко не все, у кого есть чипсы, собираются вознаграждать подавальщика. К примеру, те же проклятые кастристы с их дот-коммунистическими принципами. Скорее попросят поддержать их революцию, чем что-то свое оставят.

Первый признак, который отметил Муса, подходя к новому посетителю, был не очень хорошим. По правде говоря, он был ужасным. Клиент разговаривал сам с собой.

Что может быть хуже мультиперсонала в ресторане?! Эти многосознательные психи мало того, что чипсов не оставляют, они даже сами с собой не могут договориться, когда делают заказ. Пять минут разговора с мультиком — это как полчаса в кричащей толпе, которая в конце концов заказывает одну минеральную воду без льда!

Еще через два шага Муса с большой радостью обнаружил, что ошибся. Человек разговаривал не сам с собой, а со своим искином. Синий неовикторианский камзол с красными цветами на обшлагах (дорогая заморская вещица, высокая вероятность чипсов!) был небрежно брошен на соседний табурет. То, что человек выбрал не ковер и не диван с подушками, а столик с табуретами — тоже хороший знак.

С близкого расстояния стало заметно также, что посетитель немолод. Седые волосы, очень сутулится…

«Приготовь йохимбе. Но не заваривай пока», — шепнул Муса.

Шайтан тихонько звякнул в ухе, подтверждая выполнение команды. К этому звуку они оба привыкли еще в те годы, когда искин Мусы был обычной микроволновкой.

— …А ты вызови его еще раз, — говорил между тем посетитель, к которому Муса подошел уже почти вплотную. — Не понимаю, как искин такого класса может опаздывать.

Со стороны камзола раздалось рычание с переливчатыми посвистами. Алые цветы на обшлагах вспыхнули, вдоль ворота прошла судорога. Рычание смолкло, свист повторился.

— Наконец-то, Ригель. — Седой коснулся камзола рукой. — Смею заметить, тебе вовсе не обязательно было стирать моего телохранителя.

«Искин такого класса… Стирать телохранителя…» Варианты вертелись в мозгу Мусы, как чаинки «дворца луны» в серебряном ситечке.

Военный?! О злые дэвы, чтоб вас… Да ведь это еще хуже, чем мультик! Чипсов никаких вообще не даст — у военных все казенное, каждая пуговица через спутник посчитана! Зато наверняка попытается стащить «сувенир», сволочь милитаристская…

— Добрый день. Я бы выпил чашечку «голубого ройбуша».

Человек так резко повернулся к Мусе, что тот даже отшатнулся. У посетителя были очень выразительные темно-серые глаза — словно два кубика льда неожиданно всплыли в пиале «снежного Будды» и замерли, совершенно спокойные на фоне дрожащей поверхности чайных морщин.

А то, что он сказал, было еще необычнее. Что за бред — «голубой ройбуш»? Может, он перепутал название? Муса мысленно перебрал в памяти чаи, которые клиент мог иметь в виду. «Голубые глаза» — цветочная смесь с васильками, одно только название симпатичное, а на вкус ужасная гадость. Есть еще синий экстракт апельсиновых корок. Или…

Не к месту вспомнились признаки отравления белладонной. Муса вздрогнул и снова посмотрел на посетителя. Седой молча глядел на него.

— Извините, но у нас… — начал Муса.

«Есть, есть у нас! — шепот Шайтана проплыл в голове Мусы от одного уха к другому, но на последнем слове все-таки зафиксировался посередине. — Это самый дорогой чай, что у нас есть, хозяин. Шестнадцать мегаватт за грамм».

Муса поморщился. Давно же грозился вручную перенастроить Шайтана, если тот не будет переводить цены в человеческую валюту! То у него все выражается в микрофурье, то в мегаваттах…

Здесь размышление оборвалась, потому что собственный мозг Мусы каким-то другим своим отделом самостоятельно произвел валютный пересчет — и все остальные мысли сразу начали светлеть, как заварка «стамбульского экспресса» от кусочка лимона. Может, искин ошибся?

Указательным пальцем правой руки Муса слегка постучал по краю подноса. Не самый приличный жест для подавальщика, но в такой ситуации не очень-то поболтаешь напрямую.

«Пожалуйста, уточняю, — откликнулся Шайтан. — Голубой ройбуш, шестнадцать тысяч киловатт за грамм. Неустойчивая мутация, появилась после военного инцидента в Претории, ЮАР. Вся плантация была уничтожена силами биозащиты. Впоследствии выяснилось, что растение не представляет для человека опасности, а наоборот, отлично настраивает метаболизм. Но восстановить геномодель не удалось. В настоящее время не выращивается нигде. За последние шесть лет у нас его никто не покупал из-за высокой цены.»

От этих слов в мозгу Муссы начала распускаться «роза Каира». Таких клиентов просто не бывает!

— Что-нибудь еще? — спросил он почти небрежным голосом. С руками получилось хуже: дрожь передавалась подносу. Пришлось изо всех сил сжать его под мышкой.

— Да, пожалуй. Сегодня довольно пасмурный день… — Человек с ледяными глазами сделал жест в сторону камзола, и Муса заметил плечевые фотоэлементы в виде эполет. — …Моему коллеге понадобится дополнительное питание. У вас есть ванадиевые «стаканы»?

Муса кивнул, мысленно прибавляя к счету еще одну приличную сумму. Самые дорогие батарейки. Обычные туристы кормят искины такими дешевками, что отец даже не учитывает их в своих прогнозах на прибыль. А однажды какой-то японец вообще очень напугал его, попросив для искина «просто воды». Отец потом целую неделю выспрашивал у всех знакомых, не собираются ли «желтки» повсеместно внедрять искины с таким разорительным питанием. К счастью, все обошлось. Вероятно, тот парень не очень разбирался в бизнесе, и более понятливые люди попридержали его изобретение, грозившее обесценить тонны редкоземельных элементов, мегалитры водорода и горы кусочков сахара.

Посетитель тем временем перевел взгляд на другой табурет, заслоненный от Мусы столом.

— И еще что-нибудь для другого моего коллеги… Нет ли у вас свежей рыбы?

Со стороны табурета в этот момент снова раздалось то самое фырканье, что сбило Мусу на изюме. Он опасливо обошел вокруг стола.

Аллах Всемогущий, да у него тут еще и тварь геномодная! На втором табурете лежал, свернувшись клубком, какой-то биорг с серебристой шерстью. Ровно половину твари составлял пушистый хвост, который свешивался с табурета вниз. О нет, у него целых два хвоста! Один из них биорг подобрал под себя и уткнулся в него розовым носом. А кончик второго мерно постукивает по полу, словно эта тварь собирается перекрасить чайхану в серебристый цвет, используя хвост как кисть.

Ну и психи эти геномодельеры, каких только уродов не выведут! А ведь те, которые с хвостами, обычно еще и воняют!

Подавив приступ тошноты, Муса отошел обратно к человеку, чтобы уродливого биорга не было видно из-за стола. Все вычисления насчет шансов получить чипсы окончательно запутались. Военный… с собственным геномиксом?

Нет, не бывает. За три года можно достаточно насмотреться на ручных биоргов, чтобы уметь отличать серийные модели от эксклюзивных. Таких, которые выводятся на заказ в единственном экземпляре, с мощной ретровирусной защитой от генопиратов, прошитой прямо в ДНК. Серебристая тварь незнакомца вполне тянула на штучную работу. Такого уникального уродца может себе позволить разве что любовник министра экологии…

С другой стороны, клиенты с такими тварями любят ностальгировать по старым временам. Уж у них-то водятся чипсы! Зато их геномиксы обычно распугивают пол-чайханы — мало ли какую заразу эта тварь разносит. Все помнят, что было в Старой Франции.

А этому еще рыбу подавай! У нас тут что, передвижной зверинец?

— Я понимаю, что ваше заведение имеет другую специализацию, — заметил человек, в точности отвечая на мысли Мусы. — Но нам предстоит важный разговор, и не хотелось бы, чтобы одна из сторон была ущемлена, так сказать, в самых базисных потребностях. Иначе нам придется поискать другое заведение.

«Роза Каира» в голове Муссы сигнализировала, что вовсе не хочет завять. А рыба… Постой, так это же элементарно!

— Я посмотрю, что можно сделать. — Муса слегка поклонился.

Седовласый тоже кивнул и улыбнулся, словно дальний родственник Мусы, встреченный на похоронах другого дальнего родственника.

— Церемониться будешь сам? — тактично осведомился Шайтан, когда хозяин забежал за стойку.

— К Багу! — От волнения Муса перешел на слэнг скриптунов, которого нахватался во время заморской учебы. — Вари чай, активируй батарейки, а я гружу рыбу!

С корейцем вышло даже проще, чем он предполагал, потому что самого корейца в лавке не было. А с маленькой Хо, его дочкой, Муса уже несколько раз договаривался и не о таких мелких услугах. Рыбку она принесла сразу, он на бегу спросил цену и крикнул, что переведет оплату на их счет. Хо еще что-то лопотала вслед, но он уже несся по коралловому коридору обратно, к задней двери чайханы.

Поднося батарейки и рыбу, Муса еще раз попытался разобраться в клиенте. Последнее средство: подчеркнуто аккуратно, а значит, чуть дольше обычного сервировать заказ и при этом подслушать разговор.

Увы, ничего не вышло. Сравнение со зверинцем только усугубилось. Серебристый зверек время от времени фыркал, разбрасывая вокруг своего табурета рыбью чешую. Камзол-искин издавал все то же рычание с присвистом, и этот дурной звук стал только громче после подзарядки.

Лишь человек говорил на человеческом языке. И похоже, искин с биоргом понимали его не хуже, чем он понимал издаваемые ими звуки. Этого Муса совершенно не понимал — как можно общаться на трех языках сразу? У искина, понятно, встроенные трансляторы. А биорг? Или он не участвует в разговоре, а просто жрет так громко?

Не исключено, конечно, что один из них переводит другому. Скажем, человек — и биорга приручил, и свист искина может интерпретировать…

От новой догадки Мусу опять бросило в дрожь. Нет, только не это! Пусть лучше мультик-гексон, пусть даже военный, получивший геномодного уродца в подарок от любовника министра экологии! Только не Cвистящий Дервиш!

За свою жизнь Муса видел лишь одного Свистящего — да и то лишь мельком, когда его, с уже завязанным ртом, вели к полицейскому кибу. Дело было на курсах во Франции-2. Бармен-инструктор тогда рассказывал, что Дервиш попался случайно: до сих пор людей из этой секты никогда не ловили в таком людном месте средь бела дня. Видимо, агенты ГОБа долго готовили ловушку: едва ли обычный ресторан можно так быстро обесточить и звукоизолировать.

Вернувшись к стойке, Муса вновь вызвал Шайтана и велел ему заблокировать все открытые порты, а голосовой интерфейс перевести в режим многополосной идентификации. Шайтан привычно звякнул в ответ. Мусе сразу стало гораздо спокойнее.

В самом деле, посетитель же не свистит. Он лишь слушает свист искина. Нет, это не Свистящий Дервиш. Тогда кто же?

«Голубой ройбуш» наконец заварился. Муса схватил чайник и двинулся в дальний угол зала. И снова задержался чуть дольше за спиной странного посетителя.

Но тот по-прежнему нес какую-то заумь. Ну никак не прицепиться!

— …Все крупные одиночные дыры штопаются вовремя, — говорил седой. — Но они, возможно, попытаются построить цепь из мелких, тех, что мы сами оставили.

В ответ следовали свист и фырканье, а седой продолжал:

— Именно так, трех дыр вполне достаточно. Согласен, не всегда. Но если все три будут связаны…

На этом месте Муса вынужден был ретироваться. Невероятно, но все известные ему признаки потенциальных носителей лишних чипсов давали сбой. Отойдя за стойку, он залпом выпил пиалу воды и провел небольшой сеанс самоанализа:

«Сын правоверного, ты опасно зациклился на вопросе чипсов. Это начинает мешать твоей основной работе. Расслабься! Не будет — так не будет. Мало ли кто еще понаедет на этот карнавал. Могут ведь и всю чайхану взорвать. Так возрадуйся, что еще жив, и не возжелай чужого добра.»

Но надо ж такому случиться — как раз в момент принятия этого мудрого, взвешенного решения странный посетитель подал Мусе знак! Да какой! Сам Муса ни разу в жизни не видел клиентов, подающих такие знаки. Но он хорошо знал этот жест по рассказам преподавателей на курсах барменов.

Посетитель не тыкал потихоньку в плат-плату, как какой-нибудь клерк из Китая-Пять. И не орал через весь зал «запишите на меня!», как мулла Катбей с его моржовыми связками. Нет-нет, все проще и элегантней — большой и указательный пальцы левой руки собраны в щепотку и как бы ставят подпись на ладони правой…

Седой просил счет именно так, как просили в Старой Европе в прошлом веке! Когда вознаграждать подавальщика было железным правилом!

Чтобы подчеркнуть знание традиций, Муса подал счет в особой книжечке из настоящего кожзаменителя. Никакого другого смысла в этом портмоне не было. Стереодисплей чека все равно показывал свои цифры лишь одной конкретной паре глаз — клиенту. Не было особого смысла и в самом счете. Клиент мог бы просто прикоснуться пальцем к плат-плате, которая есть на каждом столе — и в тот же миг два искина, клиентский одежник и Шайтан, рассчитались бы между собой.

Но если уж продемонстрирован такой старинный жест…

Муса положил книжечку на стол и попятился, однако свист камзола и последующие слова посетителя остановили его.

— Мой друг сообщает, что на токийской бирже через пять минут будет обвал… ничего, если я заплачу через центральный банкин Новой Зеландии? Не считая, конечно, отдельного вознаграждения за вашу расторопность.

На стол шлепнулся универсальный транспортный чип на месяц. Судя по индикатору, его пока использовали всего для одной поездки.

О Великий и Единый на Небесах, неужто ты открыл для меня сервер милостей своих и забыл пароль, чтобы закрыть его обратно? Посетитель не только знал, где будет наиболее выгодный курс через пять минут, но и сам предлагал заплатить именно по этому курсу, хотя мог бы сделать и наоборот! Не говоря уже про отдельное вознаграждение, которое уже поблескивало на столе золотым прямоугольником со скругленными краями!

— Да, конечно… — пробормотал Муса.

Палец незнакомца потянулся к плат-плате. До перевода денег оставался какой-нибудь миллиметр, когда камзол снова засвистел. Посетитель нахмурился и остановился.

— Мой коллега сообщает, что рыба, которую съел другой наш коллега, не зарегистрирована ни в одной из рыболовецких баз данных. Очевидно, она была выловлена частным лицом.

Пол под ногами Мусы качнулся, и на мгновение чайхана превратилась в частное, то есть совершенно нелегальное рыболовецкое судно, которое вот-вот будет сожжено искинами берегового контроля. Издалека уже как будто доносился вой сирены и запах горелых тюбетеек.

Так вот о чем лопотала Хо, когда он выбегал с рыбой! Так вот почему отец так странно расплачивался с корейцем! Мусу всегда удивляло, что они с соседом постоянно чем-то обмениваются без участия искинов, хотя сетевой обмен позволяет гораздо точнее оценить выгоду каждой сделки. Но от вопросов на эту тему отец всегда отмахивался, говоря, что они с корейцем всего лишь носят друг другу «подарки». Однако подарки редко совпадали с праздниками правоверных, да и обмен ими всегда происходил в условиях повышенной конспирации.

И самое главное — подарки предназначались только для личного употребления. А он только что продал нелегальный товар совершенно незнакомому человеку…

— Мы бы могли уладить это дело, заменив оплату обменом, — заявил посетитель, снова в точности отвечая на мысли Мусы. — Но беда в том, что мне абсолютно нечего вам предложить взамен на такую сумму. А прямой платеж за неучтенный товар сразу будет отслежен искинами финансовой полиции, и тогда вам…

— Но вы можете не платить! — быстро прервал Муса. — Пусть это будет… э-э… подарок от нашего заведения. У нас принято делать подарки новым клиентам.

«Неужели я сказал это? — переспросил он себя, ловя утвердительный кивок седого. — Да, пожалуй, ничего не оставалось делать с этой проклятой рыбой…»

Но погодите, погодите! А как же оплата за все остальное?! Чай по шестнадцать мегаватт за грамм, да еще две ванадиевые батарейки!

Ответ — в виде двойного фырканья — раздался со стороны табурета, на котором лежал серебристый биорг. Тварь поднялась, потянулась и стала топтаться на месте, а потом и вовсе побежала по кругу, словно решила догнать собственный двойной хвост. Скорость вращения серебряного вихря все возрастала…

От головокружения Муса покачнулся, но успел предотвратить падение, упершись рукой в ближайший табурет, на котором лежал камзол посетителя. Пол качался, стены летали по кругу. Муса закрыл глаза, сосчитал до семи и снова открыл. Мир продолжал кружиться, но уже медленнее.

Серебристая тварь все еще топталась на своем месте… хотя нет, никого там не было! Стены перестали качаться, и то, что Муса принял за биорга, оказалось серебряной вышивкой на пустой подушке табурета.

Муса повернулся к седому. Движение привело к новому приступу головокружения, и ему опять пришлось опереться рукой на табурет.

— Я бы хотел уточнить… — начал он.

Посетитель вновь улыбнулся ему, как родственник на кладбище. Его камзол под пальцами Мусы зашевелился.

Вначале Муса инстинктивно отдернул руку, но затем вцепился в синюю ткань обеими. Без искина клиент не уйдет. А если искин атакует — что ж, тогда в дело вступит Шайтан. И для начала он моментально заблокирует все двери. Вот тогда и обсудим, кто чем заплатит. Опытный подавальщик и не таких шантажистов видел.

Однако камзол и не думал атаковать. Вместо этого он начал облеплять собой табурет, становясь все тоньше и прозрачнее. Рукава подогнулись под сиденье, плечевые фотоэлементы растеклись, как две медузы, брошенные на сковородку…

Через мгновенье Муса обнаружил, что крепко держится за голую ножку табурета и смотрит на красную подушку сиденья с серебряной вышивкой. На одной половине подушки лежала дохлая муха. На другой — два оплавленных цилиндра, которые еще четверть часа назад были свеженькими батарейками. Камзола как не бывало.

За столиком остался лишь один табурет, который еще не освободили. Седовласый посетитель с ледяными глазами по-прежнему улыбался.

Вне себя от злости — какие уж тут церемонии, если над тобой издеваются в твоей же чайхане! — Муса пошел на посетителя, на ходу поднимая руки, чтобы схватить старикашку за плечи. Крепко схватить! Крепче, чем этот проклятый табурет… то есть камзол…

Да, но камзол-то исчез. И серебристая тварь пропала… А что если и этот тип…

Посетитель как будто ждал от Мусы именно этого момента сомнения. И тоже вскинул руки навстречу, в точности копируя его жест.

От неожиданности Муса остановился и отдернул руки назад, словно человек, в последний момент догадавшийся, что сейчас налетит на зеркало. Посетитель скопировал и это движение, да так быстро и точно, что Муса уже не мог оторвать взгляда от его рук. Вот они покачались из стороны в сторону и затряслись, затряслись, посыпалась кожа, отвалились куски гнилой плоти, а две кисти все продолжали отряхиваться, отряхиваться…

Когда от поднятых рук остались лишь тонкие белые кости, стало видно, что с лицом, находящимся за ними, происходит то же самое. Лицо посетителя с огромной скоростью старело. Морщинистая кожа сползала со скул, волосы сыпались клочьями. Вот появился череп, он засох, почернел, рассыпался в пыль, в пыль… Лишь глаза, два серых кубика льда, непостижимым образом оставались на месте.

— Шайтан! — Скованный ужасом Муса наконец разлепил губы.

— Зачем кричишь, хозяин? В зале никого нет, кроме тебя и Катбея.

Муса тряхнул головой и огляделся. Катбей мирно посапывал на своем диване. А в том углу, где только что сидел ускоренно разлагающийся скелет, и вправду никого не было.

Но и назвать это наваждением не удалось бы. Рыбья голова валялась под одним табуретом, разряженные элементы питания — под другим. На столе стоял чайник с остатками самого дорогого и совершенно неоплаченного чая.

— Почему же ты его отпустил, выродок горелой микроволновки?! — От крика Мусы Катбей заворочался, но не проснулся.

— Ты же сам сказал ему, что он может не платить, — все так же спокойно отвечал Шайтан. — Никаких команд от тебя не было. Кроме того, твой отец многократно инструктировал меня насчет бесплатных подарков, которые все равно приносят нам пользу, поскольку являются особой формой рекламы наших…

— Аллах Всемогущий! Но разве ты не видел, что было дальше?!

— Как я понял, вы с клиентом обменялись ритуальными жестами, означающими пожелание доброго здоровья. Ты ведь инструктировал меня насчет жестов, которыми ты регулярно обмениваешься с японцами и представителями других наций, где до сих пор…

— Все, все, достаточно! — перебил Муса. — Нужно срочно искать его, звонить в… Нет, в полицию нельзя! Ладно, сами найдем. Надеюсь, ты снял его и тех тварей, которые с ним были?

— Клиент записан. Но с ним никого не было.

— Что?! А кто сидел вон на том табурете и рыбу жрал? Полметра в длину, и еще два хвоста по полметра?

— У меня ничего не записано, хозяин. Я сам удивился, почему рыба так быстро исчезла. Решил, что она была запрограммирована на саморазложение. У нас в Сети такое сплошь и рядом: только лишь истекает срок лицензии какого-нибудь скрипта, так он тут же стирается.

— Скрипт, но не целый искин-одежник! Скажешь, ты его тоже не видел? На соседнем табурете лежал. Ну?

— На него тоже ничего нет. Видимо, хорошая защита. Ты его сейчас видишь, хозяин?

— Нет, не вижу… — Муса подумал, что разговор все больше отдает сумасшествием.

К счастью, Шайтана не мучили подобные человеческие комплексы. Он перехватил инициативу и вернул беседу в рациональное русло:

— Не нервничай, хозяин. Разберемся. Когда ты в последний раз видел этот искин? Как он выглядел и что он делал?

— Одежник, довольно высокого класса. Может даже «бет», не знаю. Лежал на табурете. Потом стал съеживаться… Погоди-ка, а ведь ты прав!

Муса сгреб со стойки огнеупорную салфетку и обмотал ею руку. Потом медленно приблизился к табурету, на котором несколько минут назад лежал синий камзол. С виду табурет ничем не отличался от других. Муса схватил его за ножку и аккуратно перенес на стойку.

— Сканируй.

Несколько минут прошли в тишине, прерываемой только сопением Катбея. Наконец Муса не выдержал.

— Шайтан?

— Что, хозяин?

— Как что? Ты просканировал табурет?!

— Зачем сканировать табуреты, хозяин? Или ты все-таки решился принять участие в конкурсе «Авангардный чай»?

— О-o, только не это! — взвыл Муса, прозревая. — Запускай доктора скорее, мать твою в плавку!

— Пожалуй…ста… — уже на середине слова голос Шайтана стал озабоченным. — Хозяин, через меня кто-то только что прошел в Сеть. В качестве точки входа использована дыра в программе сканера. Странно, что я не помню, зачем мне вообще понадобился сканер. Неужели я сканировал этот табурет? А зачем?

— Тебе стерли память, калебасса ты дырявая, — бесцветным голосом констатировал Муса.

— Точно, — согласился Шайтан. — Сам до этого никогда не додумаешься. А когда подскажут, сразу ясно. У меня стерт весь сегодняшний день, хозяин. Но последний бэкап был час назад, поэтому… Ага, вот, все восстановил. Кроме этого последнего часа. Не мог бы ты мне вкратце рассказать, что тут произошло за это время?

— Что тут произошло? — эхом откликнулся другой голос, гораздо более суровый. И не в ухе Мусы, а за спиной.

В дверях чайханы стоял отец. Острый клин бороды указывал то единственное направление, куда Муса мог отвести взгляд.

Уставившись в центр ковра на полу — до чего же там странный узор! — Муса ждал. Храп Катбея пилил тишину на равные бревна, и на какой-то миг Мусе показалось, что случившееся все-таки было наваждением, о котором вовсе необязательно рассказывать…

Но тут за спиной отца, в проеме распахнутой двери, громко зашелестело, застучало и забурлило. Катбей открыл глаза.

— Ну, началось, — проворчал он. — Одна радость от этих санитарных дождей: голова болит точно по графику. Э-э, а где тот неверный, что заказывал синюю гадость? Уже побежал промывать желудок?

Словно в ответ на это Шайтан включил посудомойку. И сразу стало ясно, что расклад чистой и грязной посуды — совсем не в пользу подавальщика, который позволил обмануть чайхану на сумму, превышающую месячный доход заведения.

О Аллах, почему ты опять меня кинул в самом богоугодном деле — в торговле!

# # # #

На этот раз зубы не пострадали. Зато левый глаз заплыл основательно. Да и с правым плечом что-то было не в порядке после удара табуретом.

Полчаса спустя, вырвавшись из рук разъяренного отца, Муса сидел в сталактитовой пещере деда, растирал ушибленные места и тщетно пытался вызвать Всевышнего на разговор.

Обычно он не делал этого вслух. Но ругань c кухни была слишком громкой. Отец кричал, что заменит Мусу на робота, на электронную тумбочку с камерой и колесиками, какие давно используют в других заведениях, и хотя это подорвет престиж чайханы с ее вековыми традициями живого общения, но зато даже самый простейший бот-подавальщик умеет одновременно обслуживать десять столов, рассчитываться с клиентами без ошибок и пылесосить пол, в отличие от полоротого, испорченного в стране неверных, ленивого и неблагодарного…

Чтобы заглушить этот водопад проклятий, нужно было либо вовсе уйти из дома, либо производить собственные звуки. Первое было давней мечтой, второе — испытанным методом.

Как это случалось и прежде, Бог не спешил отвечать. Но его абстрактный образ в сознании Мусы постепенно приобретал все более знакомые черты. Не прошло и десяти минут, а Муса уже адресовал свои просьбы к деду. И обращался при этом не в пустоту, а к одному конкретному объекту.

Желтые, розовые и молочно-белые каменные растения, выступающие там и сям из стенок пещеры, внимали его мольбам одинаково молчаливо. Но Мусе все время казалось, что лучше других его слушает большой сталактит зеленого цвета, что свисает из центра свода. И даже не потому, что в эту штуковину дед, по его же словам, «вложил всю душу» (Муса так и не понял, что это значит, но догадывался, что тут скрыто какое-то богохульство). Нет, ему лично последний шедевр деда нравился тем, что эта изумрудная воронка своими плавными формами очень уж напоминала огромное, покрытое инеем ухо.

Когда история про сбежавшего посетителя была рассказана Уху во всей красе, Муса почувствовал себя намного легче. Ругань отца смолкла еще раньше: к вечеру чайхана вновь стала наполняться посетителями, и отец ушел из кухни в зал. В пещере деда стало совсем тихо. Лишь изредка то с одного, то с другого каменного лепестка капало на пол.

Муса кряхтя поднялся с коврика под зеленым сталактитом.


— Если бы я встретился с этим неверным снова, я бы его проучил. Слышишь, дед? Уж я бы ему сделал три дыры или чего он там еще хотел… Только бы мне встретить его снова.

Зеленая воронка как всегда молчала. Муса вздохнул и двинулся к выходу. И уже не видел, как по каменной спирали Уха, среди похожих на иней кристалликов, ползет маленькая прозрачная капля.

Капля добралась до нижней каймы сталактита, блеснула радужным переливом и замерла, на миг отразив в себе спину Мусы и всю пещеру. А может быть, и не только это. Но даже если бы и было кому смотреть — что там разглядишь в такой маленькой капле? Особенно если она висит неподвижно всего лишь мгновенье, а потом…

ЛОГ 1 (СОЛ)

…И прямо в цветы лицом.

Розовые и белые вперемешку.

У самой воды.

У самых глаз.

На обоях.

Сол пошевелил головой и убедился, что дремль закончился. Высший класс, иначе и не скажешь.

По стилю это смахивало на работы Рамакришны, когда он еще не перешел из сценаристов в директоры. Но Рамакришна никогда не создал бы такой яркой вещи. Рамакришна так уважает гармонию, что в его творениях всегда заметна немного искусственная уравновешенность. Здесь искусственных ограничений не ощущалось вовсе.

И эта классическая концовка с плавным переходом в реальный интерьер… Примитивный трюк, им давно не пользуется никто из серьезных дремастеров. Но в данном случае простота была просто гениальной. Сол усмехнулся, вспомнив, что когда дремль закончился, он еще несколько секунд не замечал этого, разглядывая белые и розовые букетики на собственных видеообоях.

Да что там концовка! Анализировать дремль с конца — профессиональная привычка. Но в этот раз Сол чувствовал, что он нарочно не торопится переходить к основной части дремля, как бы смакуя только что пережитое… и не находя слов. Все эпитеты из лексикона бывалого сценариста напоминали сейчас пожеванные картонные бирки, которые он видел в Музее Бумаги на одном из старых континентов. Сказать «высший класс» — все равно что не сказать ничего. Здесь вообще суть не в качестве. Это было нечто… пронзительное.

Да, именно так. Сол мысленно повторил: «пронзительное». Даже само слово казалось непривычным. Сол подумал, что вряд ли вообще когда-нибудь употреблял его.

Нет, в самом буквальном смысле он конечно употреблял что-то подобное. Особенно тогда в Гонконге, где он неожиданно остался без единого кредита, и приходилось халтурить в паре дешевых полулегальных студий, выдававших на гора по десятку новых дремлей в день. В его поделках того времени практически ничего другого и не было, кроме секса и крови, то есть вещей самого что ни на есть «пронзительного» характера. Но само это слово Сол не использовал и тогда. Может быть, потому, что в этом звонком и быстром «нзи» было что-то еще… То, что было в сегодняшнем дремле. И чего не было во всех остальных.

— Cол, вставай, ты опаздываешь на работу! — После паузы знакомый голос сделался громче. — Cол, ты не ответил мне уже трижды. Ввиду того, что я не имею возможности оценить твое состояние, я буду вынужден либо включить сирену, либо вызвать врача, либо…

— Заткнись, Маки, — сказал Сол и закрыл глаза. «Цветочки кончились, начались титры», подумал он.

— Вызов врача отменен. Сол, я напоминаю тебе, что при дистанционном анализе твоего состояния результаты слишком неточные. И вновь настоятельно рекомендую пользоваться моими услугами в режиме «одеяло», чтобы я мог…

— Ну что ты за тупица, Маки! Я же тебе триста раз объяснял, почему я не хочу тобой накрываться ни в режиме «одеяло», ни в режиме «ковер-самолет педальный».

— Режим «ковер-самолет педальный» отсутствует. Судя по тону, ты пошутил. Слово «затупица» занесено в мой словарь еще позавчера, но дефиниция не полна. Это команда или шуточное вводное слово?

— Ох, Маки, заткнись…


Сол встал с кровати. Пальцы левой ноги коснулись чего-то прохладного. Сначала Сол отреагировал привычным пинком. Но то, что он сделал потом, сильно озадачило Маки, который и так всю ночь промучился, анализируя состояние хозяина по показаниям редких имплантов и доносящимся со стороны кровати звукам. Сейчас Маки зафиксировал учащение пульса и падение тела на пол. Правда, тело упало не до конца, и по всей видимости, мозг еще работал.

Сол стоял на коленях и глядел под кровать. Под кроватью лежала изящная подушечка-дремодем. Она была отключена. Она была разбита о стену. Потом она была немного потоптана. Потом из нее было кое-что выдрано, потому что оно все еще мигало. Сол знал об этом, потому что лично проделал все это два месяца назад. Он уже два месяца не пользовался дремодемом.

И тем не менее, сегодня ночью он видел дремль такой силы, что попади эта штука в прокат, она могла бы обрушить даже биржу Киберджайи, не говоря уже о токийской. Таких сильных вещей не делали даже в Новой Зеландии. И если бы такой дремль пустила в прокат не та компания, в которой работал Сол — он уже сейчас был бы безработным.

И что самое дикое: он видел этот чудо-дремль без дремодема.

Сол сел на кровать. Так… начать надо с себя. Вчерашний день, детально.

Однако в памяти не было абсолютно ничего такого, что отличало бы вчерашний день от многих других. Разве что съездил посмотреть старые автомобили, прорабатывая сценарий нового дремля с гонками в ретро-стиле. Но ничего больше. Он даже не играл вчера на рободроме и не ходил в лепт. Он даже не виделся с Кэт.

Сол прошел в угол комнаты, подцепил валяющийся там макинтош и надел его на голое тело.

— Режим «одеяло»? — осведомился Маки.

— Любой режим. Ты хотел проверить мое состояние? Давай проверяй, по полной программе. Импланты, нанозиты, химия… любые отклонения.

Маки замолчал. Сол почувствовал, как по некоторым чувствительным местам его тела ползают улитки.

— Учащенное сердцебиение, общее возбуждение. Подкорректировать?

— Больше ничего?

— Ты дважды не отзывался на будильник. Но у тебя так бывало и раньше. По-моему, это просто глубокая релаксация. Это не вредно, но для удобства мониторинга я бы тебе рекомендовал…

— Не надо. Скажи лучше, не употреблял ли я вчера чего-нибудь, отбивающего память. Слепые коктейли, «диоксид», какие-нибудь новые наркотики?

— Бензин.

— Что?!

— Ты ездил смотреть старинные машины. Ты стоял около одной из них, когда ее заправляли. И вдыхал пары летучих углеводородных соединений. Прежде, чем я успел включить фильтр, ты вдохнул около двух сотых миллиграмма…

— Ну и что? Тысячи людей на старых континентах ежедневно вдыхают такие пары!

— Считается, что вдыхание бензина вызывает эйфорию и привыкание.

— Что-то я не чувствую ни того, ни другого… — пробурчал Сол. — Ну хорошо, а какие-нибудь странные покупки я делал в последнее время?

— Ты регулярно покупаешь малофункциональные вещи, Сол. Мелкие старинные предметы, украшения, засушенные растения, кости животных, примитивные голограммы и другие изображения, старые бумажные книги. Ты мне объяснял, что они стимулируют твое воображение при создании новых сценариев. Я слежу, чтобы они были продезинфицированы и не содержали…

— Ну да, да! А вчера?

— Только один предмет, «волшебный календарь». Детская игрушка, представляющая собой электронную коллекцию связанных друг с другом цитат, стихов и изображений. Ты еще сказал, что у тебя после игры с этим календарем возникла одна свежая идея, которую ты надиктовал в дневник. Зачитать?

— Да помню я все свои идеи… — Сол скинул макинтош на пол, взял брюки с стал проверять карманы. — Кому они нужны, если в совете директоров почти одни бабы! Им подавай дремли про поиск потерянных детей, про покупку мебели по самым низким ценам, про умение не отравиться при посещении родителей… Никакого ретро, ни одной стрелялки или трахалки за весь год… Домовая!

— Я слушаю, Сол, — откликнулась люстра голосом безутешной, но энергичной вдовы лет сорока.

— Происшествия за ночь. Попытки внешних воздействий любого типа.

— Получен счет за биоколпак и за воду, я произведу оплату согласно программе. Китайский спутник «Жу-15» вышел из зоны видимости, новостной канал «Светлый путь» будет недоступен еще полтора часа. В двух километрах от дома зафиксировано животное… возможно, волкот.

— При чем тут волкот?! Ты мне еще про почтовых голубей начни рассказывать! — прикрикнул на люстру Сол.

— Голубей не зафиксировано. Обнаружение дикого волкота считается происшествием класса 2, последний раз такое случалось только…

— Ясно-ясно, хватит, — крикнул Сол из гигиенной.

Через две минуты, вымыто-выбрито-оздоровленно-опорожненный (или, как он сам любил говорить одним словом, «освежеванный»), Сол снова сидел на кровати, наполовину морфированной в кресло-леталку. Техника безопасности запрещала Домовой проводить морфирование предметов обстановки с располагающимися в них людьми. Людям, в свою очередь, рекомендовалось на время морфирования отвалить от предметов обстановки. Эта система условий приводила с неожиданным последствиям. Вот и сейчас, когда хозяин дома в глубокой задумчивости вышел из гигиенной и сел, Домовая остановила процесс на полпути. Но Сол как будто и не замечал, что сидит на чем-то вроде дистрофичного кита.

— Сол, ты по-прежнему опоздал на работу, — заметил Маки.

Сол оторвался от размышлений — не столько из-за напоминания о работе, сколько из-за слов «по-прежнему опоздал». Будь на свете школа, где искусственные интеллекты обучаются мыслить по-человечески, Маки был бы в ней хорошистом. Но иногда все-таки получал бы «двойки». Например, сейчас с его точки зрения «опоздал» было временным состоянием, которое легко исправить. У самого Маки были особые отношения с временем. Времени для него словно бы и не существовало, кроме редких критических случаев, вроде плохой дальней связи с какими-нибудь узлами Старой Европы.

Мне бы так, подумал Сол. «Все еще опоздал» — потом чик! — и как будто пришел раньше всех. Он встал и быстро оделся. Затем снова поднял макинтош.

— Режим одежды? — спросил Маки.

— Вельветовая куртка, как вчера.

— Напоминаю, сегодня с утра установлен тип погоды «осень-два». Вечером на улице будет прохладнее. В режиме «вельветовая куртка» твое тело будет прогреваться неравномерно. Я бы рекомендовал…

— Куртка, как вчера! — раздраженно повторил Сол. — И если ты еще раз начнешь давать мне советы про режим одежды, я сделаю с тобой то же, что сделал с дремодемом.

— «Убийство есть грех», — процитировал Маки густым и медленным басом Папы Пия-М4, сетевого генератора афоризмов, очень популярного среди искинов.

Впрочем, насчет афоризмов — это было выражение Сола. Сам Маки называл Пия-М4 как-то более уважительно. И даже пытался однажды объяснить Солу, как этот странный Папа всех искинов помогает им в решении парадоксов логики. К сожалению, при объяснении Маки пользовался слишком загадочными терминами «гештальт-перезагрузка» и «коллективное беспроводное». Поэтому Сол понял лишь, что Пий-М4 был чем-то вроде игральных костей с большим разнообразием граней.

Но сейчас он отметил, что за свои слова про грех Маки получил бы «пять с плюсом» не только в школе искинов, но и в некоторых человеческих школах отсталых стран.

— Машину нельзя убить, потому что она и так не живая, — парировал Сол.

— Неверно. Человеческий стереотип эпохи пассивных машин. А я принадлежу к активным. Я настроен на постоянный сбор информации, даже если не получаю никаких команд. Прерывая мое функционирование, ты лишаешь меня возможности собирать информацию. Это приводит к недостатку информации и падению продуктивности моей работы. Поскольку я могу оперировать оценочными категориями, я отношу это к категории вреда для жизни. Я заинтересован в том, чтобы вреда не происходило.

— Ладно, понял, — отмахнулся Сол, выходя на крышу дома.

Маки появился у него совсем недавно. Это была идея Рамакришны, который считал, что сотрудники студии не должны отставать от прогресса. Правда, Сол подозревал, что студия снабдила Маки еще кое-какими скрытыми функциями. Все-таки один из главных дремастеров одной из крупнейших. и так далее. А это и в правду означало повышенное внимание со стороны определенных людей. Сола почти ежемесячно пытались перекупить. Четырежды угрожали. Один раз предлагали собственный континент с хорошо работающей индустрией — взамен на два иероглифа внутреннего пароля. И примерно раз в неделю пробовали склонить к совершенно варварскому ритуалу прямого совокупления — ошибочно полагая, что если дремастер использует в своих работах некоторые архаичные образы, то он и впрямь будет рад получить вознаграждение именно таким способом.

Обычно Сол со смехом рассказывал все эти истории Рамакришне, который разделял его веселье. Однако для себя генеральный справедливо мог заключить, что когда-нибудь Сол чего-нибудь не расскажет. Хотя бы потому, что сам не будет помнить — или вообще будет жив лишь частично к тому моменту, когда его снова увидят коллеги. Возможно, из-за желания предотвратить столь разорительные варианты Рама и рекомендовал Солу завести, как говорится, Ангела-хранителя.

С тех пор ни дня не проходило без словесной битвы. Маки всегда подчинялся — но и спорить мог бесконечно, если ему давали такую возможность. Сол тоже был не прочь иногда поиграть в этот умственный пинг-понг. Маки был кривым зеркалом, в котором Сол разглядывал собственные идеи… и не без пользы.

Сенсор телегона узнал его ладонь и предложил стандартный маршрут. Ну да, в офис, куда же еще в такое время. Когда они взлетели, Сол решил развить тему:

— А если выходит так, что чем больше данных ты получаешь, тем противоречивее картина? Если новая информация опровергает старую? Это ведь тоже негативное явление. Ты это не считаешь увечьем… или как ты там говорил… вредом?

— Нет. Мое поколение искинов вообще не оперирует понятием «противоречивых данных». Это называется неполной информацией. Любой набор данных по определению неполон. Это мое нормальное рабочее состояние.

— И мое, особенно сегодня. Но почему-то оно кажется мне ненормальным.

— Это вопрос ко мне или так называемый «разговор с самим собой», Сол?

— Ох Маки, заткнись…

Снаружи уже неслись крыши даунтауна. Что-то и в них сегодня неправильно, подумал Сол. Ну и денек…

— Слушай, Маки, давай-ка дуй в Сеть и ищи все на тему «дремль без дремодема».

— Дремочип.

— Что дремочип?

— Дремль, не загруженный в дремодем, записан в дремочипе.

— Да нет, Баг ты мой! Я имею в виду, возможна ли трансляция дремля без… Тьфу, как же это сказать-то?

Для правильного запроса на поиск Сол должен был сам сформулировать, что с ним произошло. А этого он как раз и не мог сделать! Трансляция дремля издалека — да, возможна. Это известно и без Маки. Качество конечно не то, что у контактного дремодема… Но дом хорошо экранирован. Если бы делались попытки взлома, Домовая заметила бы и доложила, поскольку это уже не волкот какой-нибудь, а настоящий криминал.

Нет, не было никакой трансляции извне… по крайней мере, известными методами. Все остальное Маки характеризует как галлюцинацию. И поскольку не было никаких воздействий, он решит, что хозяин свихнулся… Какие у искина инструкции на это счет, можно только догадываться. Особенно если Маки — глаза и уши студии, приставленные для присмотра за самым дорогим сценаристом.

— Жду запроса, — напомнил Маки.

— Найди всех дремастеров класса А, кто за последние пять лет использовал концовку типа «возвращение в интерьер». Особенно с обоями. Расскажешь вечером.

На крыше студии, где Сол выскочил из телегона, было непривычно жарко. Сол огляделся и понял наконец, в чем состояло несоответствие, которое он заметил раньше. Все крыши были сухими.

— Эй, Маки, а когда был последний дождь?

— В два часа ночи.

— А дневные что, отменили?

— С переходом на климат «осень-два» вместо двух дневных дождей в 11:00 и в 17:00 будет только один дневной — в 14:00. Через 20 секунд. Перейти в режим «полный макинтош с капюшоном»?

— Как ты мне надоел со своим полным режимом! Оставь куртку. Подумаешь, дождь…

— Напоминаю, что…

Но было поздно. В следующее мгновение Сол сам пожалел о своем упрямстве, когда первая капля попала ему в глаз. Он крепко зажмурился, вытянул перед собой руки и бросился к двери, до которой оставалось метров двадцать. В голову пришла полезная мысль о том, что он бежит с закрытыми глазами по крыше небоскреба. Но открыть глаза он не мог. В воздухе пахло мылом.

— … что первый дождь месяца — санитарный!!! — закончил Маки таким тоном, который можно было бы принять за злорадство. Хотя знающий человек сказал бы, что искин просто повысил громкость из-за шума ливня.

# # # # #

Все надежды просочиться на рабочее место рухнули так же быстро, как лифт, моментально пролетевший двадцать этажей. До этажа Сола оставалось еще двенадцать. «Только не на двадцатом!», успел подумать Сол, когда лифт остановился на двадцатом и в него вошел сам Рамакришна.

Из своих девяти косичек, заплетенных нитками разноцветного бисера, Рамакришна держал в руках только три. Это означало, что одним приветствием не отделаться. Сол мысленно попросил какого-нибудь Бага всех телекомов прийти в нему на помощь и срочно устроить Рамкришне еще несколько вызовов. Но Баги телекомов были на стороне генерального. Делая шаг в лифт, Рамакришна сказал «И вам того же» и отпустил одну из косичек. Разговор был неизбежен.

— Солей, ты снова пропустил утреннюю песню, — сказал Рамакришна, продолжая перебирать две оставшиеся в руках косички. — Нет, мистер Мэнсон, как раз этим мы не интересуемся. Но почему в пять, дорогая, меня еще не будет в городе! Более того, ты снова пропустил экстренное заседание совета, и твой Маки был заблокирован для всех входящих сообщений. Я не говорю «нет», мистер Мэнсон, но вы должны меня понять — здесь есть определенный риск, и хотя мы любим свежие решения… Милая, вовсе не в Маракеш, с чего ты взяла, какая еще Сумитра, что ты выдумываешь? Я понимаю, Солей, ты вольный художник и все такое… однако продукция «Мэнсон Сисоу» чересчур экстравагантна для того, чтобы привлечь широкую публику, а для раскрутки по нашему культовому тарифу в ней не хватает изюминки. Хорошо-хорошо, детка, я постараюсь к половине шестого, можешь даже заказать мне ванну… но игнорировать заседания совета — это уже чересчур даже для свободного художника! Да, такой вариант мне кажется более приемлемым, мистер Мэнсон, и если мы говорим только о восемнадцати миллионах, я готов это обсудить… на работе, любовь моя, на работе, где же мне еще быть? Баг тебя зарази, Солей, где ты был все утро?! Нет, не «восемнадцать сейчас», и это вовсе не означает, что мы с вами заключаем долгосрочный контракт…

Лифт остановился. Сол трижды мысленно прочел по памяти первые два пункта Декларации Психонезависимости. Не то чтобы он не любил мультиперсоналов. Рамакришна был по-своему гений. И все те страдания, которые он перенес в психушках Нью-Дели, внушали огромное уважение. Но общаться с мультиком недистанционно… Солу однажды довелось наблюдать, как Рамакришна разговаривает с семью людьми одновременно, причем с двумя из них — женскими голосами, и с одним — детским. Зрелище не для слабонервных. Если кто-то думает, что в таких случаях можно просто отмолчаться, он глубоко ошибается. Сол молчал все двенадцать этажей, слушая три одновременных разговора Рамакришны. Это привело лишь к тому, что он последовательно придумал и отбросил три идиотские байки, объясняющие свое опоздание. Общением это конечно не назовешь — но фактически получалось, что вводная часть разговора произошла.

— Я видел дремль без дремодема, — прямо заявил Сол и сам немного удивился, что у него вырвались именно эти слова.

«Лучше бы сказал, что на мне взорвался макинтош и я ходил в техотдел за новым, — подумал он. — Все равно ведь уволит, но так хотя бы без пометки „За издевательство над начальством“.

Рамакришна пристально поглядел на него и отпустил обе косички, которые еще держал в руках.

«Не только уволит, но и вычтет с меня восемнадцать миллионов». Сол попытался представить, сколько убытков приносит студии переход Рамакришны в одноканальный режим хотя бы на пять минут.

— Слушай, Солей… — начал Рамакришна, положив руку на плечо Сола и выходя вместе с ним из лифта. — Ты один из моих лучших дремастеров.

«Нет, не уволит. Просто убьет. Задушит к Багу своими шаманскими бусами. Со смертниками всегда говорят ласково в последние минуты. Небось на заседании совета не хватило одного голоса, чтобы предотвратить какой-нибудь шаг, ведущий к банкротству всей конторы…»

— Кроме того, ты единственный белый человек в нашей студии, — продолжал Рамкришна.

«Ну вот, он уже и повод придумал, — вздохнул Сол. — Или просто дает мне возможность уйти самому, без скандала?»

— Знаешь, Рама, если ты держишь меня только из политкорректности, то я могу…

— Нет-нет, я не в буквальном смысле. Извини, если получилось грубо. — Рамкришна приложил руку к сердцу. — Я лишь имел в виду, что ты для меня больше, чем сценарист. Ты находишься на той грани между специализациями, где другие редко задерживаются. Ты понимаешь, что такое рынок…

Сол поморщился.

— Ладно-ладно, не рынок, извини, — поправился Рамакришна. — Я хочу сказать, ты мыслишь глобально. Не циклишься на своем внутреннем мирке, в отличие от всех этих высоколобых знатоков искусства, которые готовы целыми днями трындеть про величие былого худла, а заодно и про глубину своих нынешних дремлей, которые не покупают даже русские и бразильцы. А с другой стороны, ты все равно остаешься дремастером. Ты видишь эту работу изнутри, у тебя есть вкус, в отличие от моих напомаженных маркетологов, которые искренне верят, что всему мерило — хорошая раскрутка. В результате сегодня на совете никто ничего вразумительного не сказал насчет этих слухов про дремли без дремодемов. Маркетологи только улыбаются и успокаивают — мол, это рекламный трюк конкурентов. Сценаристы, наоборот, впадают в свою классическую паранойю: «Это новая форма пиратства, вы опять не уследите за соблюдением наших авторских прав» и все такое.

«Так он уже знает, что со мной случилось! — поразился Сол. — Но откуда? Через Маки?»

— Я поговорил с ребятами из техотдела… — Рамакришна покрутил рукой около лба. — Ну, они не исключают возможности. Если, говорят, достаточно точно лупить лазером в отдельно взятую голову, то можно — теоретически — транслировать дистанционно, со спутника или со стратоплаты. Но качество ужасное и стоить будет жутко дорого. Дороже, чем любая военная система сопровождения множественных целей. Да что говорю! — дороже даже, чем любая из тех сетей ментосканирования, что ГОБлины используют.

«А про спецслужбы я не подумал, — отметил про себя Сол. — Если это ФАС или ГОБ, моя Домовая могла и не заметить».

Сразу вспомнилось, как на седьмой день своего самообучения Маки сообщил, что во всей бытовой технике есть «черные ходы». Правда, он вывел это каким-то особым дедуктивным методом, и Сол как обычно не поверил.

— В общем, я все утро на совете внушал нашим девочкам, — говорил между тем Рамакришна, — что подобные слухи просто так не возникают. Извини, что набросился на тебя. Бывает, недооцениваешь людей… Думаешь о них плохо, а они тем временем занимаются делом, пока ты сам занимаешься болтовней c начальственными идиотками!

Рамакришна ободряюще похлопал Сола по спине. Обычно Сол не чувствовал угрызений совести из-за опозданий, но сейчас ему сделалось неуютно.

— Я случайно… — начал он.

— Не надо скромничать. — Рамакришна остановил его властным жестом. — Мне приятно, что в моей команде есть человек, который приходит и просто говорит «Я видел дремль без дремодема», в то время как остальные только обсуждают слухи об этом «загадочном явлении». Кстати, я подозреваю, что ничего загадочного там нет. Скорее всего, это «Дремок» прощупывает почву. У меня есть данные, что они секретно разрабатывают технологию так называемого «задержанного дремля». После одного сеанса у человека в памяти остается своего рода «след» записи, который может проявиться через несколько часов и будет выглядеть как очередной просмотр того же дремля. Считается, что время между первым сеансом и повторением можно растянуть до двух суток, если человек все это время бодрствует.

— Но я не… — начал Сол, и в этот раз оборвал себя сам.

Признаться Рамакришне, что он разбил дремодем со своим последним дремлем два месяца назад, а чужих дремлей вообще не смотрел c прошлого года?

Сол хранил это в тайне от всех. В основном потому, что с некоторых пор это стало как-то связано с его успехами в работе. В то время как другие сценаристы ежедневно просматривали лучшие шедевры конкурентов, отлавливая в них полезные приемы, Сол вообще отказался от просмотра чужих дремлей. Случайно или нет, но после этого собственные произведения Сола не сходили с первых мест самых престижных рейтингов континента, и пару раз обгоняли новозеландские в региональном. Нет, эту тайну он не хотел открывать даже Рамакришне. Возможно, в этом даже нет ничего особенного: Солу иногда казалось, что сила метода именно в том, что он — тайный. А для настоящего дремастера состояние его собственной психики во время работы гораздо важнее всех трюков жанра.

К счастью, как раз в этот момент они подошли к офису Сола, и Рамакришна заторопился.

— Извини, Солей, у меня сейчас конфиденциальная встреча в Маракеше с одной… с одним специалистом по другому важному вопросу. Но имей в виду: эти разработки «задержанных дремлей» нельзя оставлять без внимания. Даже если мы не сможем перехватить эту технологию, мы должны хотя бы рассчитать, что они успеют… ну ты понимаешь. Жду твоего доклада завтра утром.

— Хорошо… — только и успел сказать Сол. Рамакришна уже шел обратно к лифту, схватившись за одну из косичек.

— Шейла, вызови пожалуйста снова мистера Мэнсона и мою жену. И сразу же извинись перед ними. Не знаю, не знаю! Скажи, что метеорит попал в спутник. И скажи ребятам из техотдела, чтобы проверили наш коммут. Кажется, моя жена опять навешала где-то «жучков». Нет, в этот раз не на мне, я проверял. Кстати, если кто-нибудь будет меня искать в течение ближайших двух часов — ты не знаешь, где я… И найди-ка мне Кобаяси срочно. Солей!

Сол обернулся. Рамакришна высунулся из лифта.

— Только не увлекайся с экспериментами, мне еще понадобится твоя голова! Да, мистер Мэнсон, ужасные спутники, и не говорите! Нет, милая, моя секретарша тут ни причем. Кобо, где ты болтаешься? Ты должен был еще утром… Да, дорогая, на работе, и не собирался, как ты могла подумать…

Лифт закрылся. Сол остался один в длинном розовом коридоре. Он тысячу раз видел эти стены раньше, но сегодня ему впервые подумалось, что на таком фоне неплохо смотрелись бы крокодилы. Хотя он никогда не видел их живьем. Но смотрелись бы неплохо.

— Маки, запиши-ка в папку «сырой идель». Офисный триллер: крупная корпорация создает в своем здании роскошный зверинец для психологической разгрузки сотрудников. Но однажды…

Он остановился. Это было бледно и плоско. Все теперь было бледно и плоско по сравнению с тем, что он видел прошлой ночью.

ЛОГ 2 (БАСС)

Огромный зверь, вцепившись когтями в лицо, руку и правый бок Басса, медленно вытаскивал его тело из жгучей трясины боли. Потом красная трясина закончилась, остались только когти. Три острых крюка, всаженные в щеку, локоть и под ребра. Они продолжали тянуть, медленно, час за часом, но все слабее.

«Почему так долго… Ночью некому оперировать, бросили в холодильник до утра?…»

За поднятыми веками встретила темнота. Мысли путались, мозг лихорадочно искал зацепки за реальность.

Мокрый бетон. Обрывок материи, еще теплый. Мгновенное замешательство: два разных воспоминания борются друг с другом за то, чтобы объяснить ситуацию. Потом воспоминание о долгом предоперационном ожидании сдается и признает себя ложным.

Он лежал не в больничной палате, а на улице. Его только что сбило с ног взрывом. Судя по тому, как быстро боль сменялась эйфорией — «медяк» врубил ультранальбуфиновую блокаду на полную мощность.

К тому моменту, когда перед глазами проявился темный тупик с баком-мусороедом, мозг успел прокрутить последние мгновения перед взрывом. Неожиданно быстро севшая батарейка «швейцарской руки». Переключение на резервную — и такое же быстрое падение напряжения. Секунды, утекающие вместе с последними микроамперами.

И еще искин того пижона. Класс «тэт», но какая-то особая модификация. И последний миг, когда Басс отбросил от себя этот пижонский макинтош.

Вернее, попытался отбросить. Паленая батарейка и тут подвела. Джек-потрошитель, подключившийся к искину, не успел морфироваться в исходное состояние, и проклятый макинтош повис на пальцах «швейцарки», как приклеенный. Хуже того, от броска шкурка развернулась, и одна пола шлепнула Басса в районе печенки как раз перед тем, как рвануть…

Он сжал зубы и сел. «Медяк» старался как мог, но при движении раны давали о себе знать. Пахло горелым пластиком и горелой бородой Басса. Правый глаз жгло. Пришлось изрядно вывернуть шею, чтобы осмотреть свою правую половину.

Он удивился лишь оттого, что увиденное его ничуть не удивило. Швейцарской руки за четыре штуки у него больше не было. С развороченного локтя капало. На боку, в бахроме кевлара — хороший был плащик — зияла приличная дыра. В ней тоже блестело мокрое. Рядом торчала оплавленная чешуя ската.

Значит, быстро свалить не удастся. Плохо, очень плохо. Басс распахнул плащ и вытряхнул испорченный скат. Ну, по крайней мере, этот коврик спас тебе живот, подумал он. И только теперь понял, что источник странного фона, который он принимал за шум в голове, находится снаружи. Где-то рядом все это время орала сирена.

Он попробовал встать, и тут же с криком свалился. Либо ультранальбуфин разведенный, либо дыра в боку гораздо серьезнее, чем кажется. Басс прижал остаток локтя к боку, чтобы из дыры не вывалился какой-нибудь скользкий внутренний орган. И не дожидаясь, пока медчип полностью блокирует боль, пополз к углу дома.

Глупо все сваливать на бабу, конечно. Но все те десять метров, что он прополз на трех конечностях за одну минуту, он думал о Марии. О ее диких, вьющихся волосах цвета морской звезды, спрятавшейся среди саргассов. О глубокой пустоте ее аквамариновых глаз, в которые нельзя смотреть неотрывно дольше минуты, иначе начинаешь чувствовать себя утопленником. О ее грудях, двух идеальных каплях плачущей красоты. И о том чудном местечке ее тела, где заканчивается выложенная камешками тропинка позвоночника и начинаются плавные дюны ягодиц — даже в моменты самого бешенного возбуждения Марии это чудное местечко всегда остается прохладным, как живот юркой камбалы…

Только идиот мог отдать такую женщину за три паленые батарейки. Только идиот мог позволить так себя провести. Нужно было просить как минимум пять! И сразу проверить, настоящие они или из Китая-7.

Басс потрогал то, что осталось от правого уха. Серьгушник болтался на тонком волокне, но самой мочки больше не было. Впрочем, если бы ухо не сгорело, связи не было бы все равно — основной коммут находился в оторванной руке, вместе с искином-лапотником. Но даже если руку и не оторвало бы…

Две батарейки, обе паленые. Небывалый идиотизм. Басс попробовал височный фонарик. Как бы подтверждая общую тенденцию, лампочка вспыхнула лишь на миг и плавно умерла. Третья батарейка от братьев-полипов, такая же дохлая. Хорошо хоть «медяк» сидит на старом биоаккумуляторе, который в мочевом пузыре заряжается.

Поиск надписей в темноте на грязной стене сочли бы забавным разве что рефероманты из Либры. От Марии Басс знал, что библиофильские секты любят подвергать новичков извращенным испытаниям. Он не собирался вступать в Либру, однако стена была его единственной надеждой.

Та еще надежда. Либо глаза так и не отошли после вспышки, либо в тупике действительно так темно — но на черной стене не было видно ни бага. Басс собирался уже начать обшаривать стену здоровой рукой, плюнув на токсичные фунгогрифы, радиоактивные граффити и прочее дерьмо, с которым не стоило бы контачить голой кожей. Но до контакта не дошло: тренированный слух уловил кое-что похуже, и этот звук погнал Басса обратно вглубь тупика.

Полифемы жужжали совсем рядом, когда он дополз до решетки ближайшего кондиционера. Быстро спеленать самого себя, имея всего одну руку, даже акушер не всякий сможет. В конце концов Басс распахнул плащ, наступил на край ногой, и перекувырнувшись, оказался закутан в термоизолятор. Оставалось еще раз перекувырнуться и вжаться в узкую раму подвального окна с кондиционером… И прикинуть, что если прожженная взрывом дыра в плаще пришлась на задницу, то инфракрасные глаза полифемов должны лопнуть от радости при виде такой горячей добычи.

Не лопнули. Басс слышал, как один из роботов быстро облетел тупик и вернулся на улицу. Второй полифем обнаружил что-то на углу, и теперь они оба кружили над находкой. Басс выглянул из своего кокона и сразу испытал сильное желание сбить эти летающие глаза полиции. Всего пару выстрелов статиком, он так и видел эту сцену — иголка-аккумулятор заряжается от трения об воздух, и на подлете к цели превращается в отличного вредителя для нежных биоэлектронных схем…

Но сбивать было нечем. Швейцарская рука Басса, с отличным иглометом и прочим инструментарием, валялась на углу. Именно ее изучали полифемы — сейчас она наверняка была такой инфракрасной, что хоть носки на ней суши.

Покружив над рукой, инсектоботы полетели дальше по улице. Видно, поймали тепловой след того пижона, с которого Басс так неудачно снял шкурку. Времени оставалось мало, но зато… Тепловой след. «Учись планктону у планктона». Несмотря на боль, Басс усмехнулся от мысли, что ведет себя в точности как адепт библиофильской секты на посвящении.

Он закрыл глаза, дважды сжал и расслабил веки, и снова пополз к углу здания.

Правый глаз был обожжен серьезно: опущенное веко ни за что не хотело переходить в режим инфракрасного фильтра. Зато с левым все было в порядке, и теперь Басс видел в том диапазоне, который подсказали патрульные боты. По крайней мере, одним глазом.

Он сразу засек свою оторванную руку. Рядом на стене пылал огромный цветок. Вначале Басс принял его за живую тварь, вроде насекомоядных лишайников, которые заманивают на тепло москитов. Но подобравшись ближе, различил, что цветок сплетен из букв арабского алфавита. Шамаиль, надо же! Даже среди уличных пачкунов-граффитистов лучше всего рисуют цветы те, кому запрещено рисовать людей.

То, что искал Басс, тоже состояло из человеческих символов, но не должно было светиться. Наоборот, оно должно остаться черным на фоне чуть более розовой стены, еще не остывшей после взрыва.

Он нашел слово у самой земли. Повторил большим пальцем все штрихи третьего и последнего иероглифа, словно заново рисовал его. Затем прижал палец к верхнему штриху, похожему на запятую.

Никакой реакции. Шитый Баг! Неужели и тут сломано?!

— Стоматологический центр Марека Лучано, чем я могу вам помочь, — сказал иероглиф выверенным, в меру сексуальным голосом кибер-секретарши.

— Срочный вызов. Мне нужно запломбировать три резца и один зуб мудрости! — прохрипел Басс.

— Секундочку…

Иероглиф разразился музыкой, напоминающей запись игры на органе, которую крутят в несколько раз быстрее, чем нужно, и к тому же в обратном направлении. Из-за ширмы этих диких переливов зазвучал знакомый, обманчиво-ленивый баритон:

— Кажется, у тебя ожог, Василь. Люблю людей, которые так спешат вернуть мне долги, что прямо накаляются на бегу. Надеюсь, кроме папилляров большого пальца твоей левой, ничего не пострадало? Говорят, если приложить сырой огурец…

— Я влип, Маврик. Вытащи меня.

— О-хо-хо… Признаться, у меня мелькнула мысль, что это был ты. Но я не поверил. Ты же старый крутон, а не вафель какой-нибудь бисквитный! Угол четвертой и шестой, недалеко от «Синего лося», верно? Попытка ограбления, попытка взлома искина класса «тэт», причинение эстетического ущерба магазину гармоничных средств связи «Фоншуй»…

— Он был не совсем «тэт». Какая-то опытная модель, навороченная…

Басс хотел было добавить про паленые батарейки, но сдержался. Не хватало еще самому выставлять себя лопухом.

— Ах вот оно что. — Марек вздохнул с притворным сочувствием. — Да уж, пережарил ты свой бифштекс… Судя по переговорам копов, полифемы ничего не нашли. А между тем поступило уже четыре жалобы от автоматических систем сигнализации и от простых граждан. Да, вот еще сообщают: подожжен офис местной противопожарной службы, втрое превышен допустимый шумовой уровень… Патруль будет у тебя через четыре минуты. Живое человеческое общение, его иногда так не хватает.

— Ну так вытащи меня, Баг тебя зарази!

— Твой долг увеличится.

— На сколько?

— Пустяки. Сделаешь дельце, все прощу. Еще одно кладбище.

— Двадцать штук.

— Никаких. Просто сотру старые долги. И вытащу сейчас. У тебя есть три минуты, чтобы оставить свои яйца «в мешочке». Иначе получишь «в крутую».

— Ладно, десять штук.

— Извини, Василь, это конечно не мое дело, просто любопытно: тебе какую половину тела оторвало, верхнюю или нижнюю? Я почему спрашиваю — мозг, он обычно сверху. Но сейчас некоторые люди твоей профессии специально его пересаживают куда-нибудь пониже, чтоб не рисковать. Я не знаю, как у вас, а у нас в Италии…

— Кончай, Маврик! Хватит трепаться, помоги мне!

— Дать телефон Армии Спасения? Это пожалуйста. То-то я думаю, чего ты звонишь среди ночи… Кстати, о спасении. Патруль может не успеть. Их волну, кроме меня, слушают многие наши коллеги. Например, старик Робинс. Помнишь этого доброго дедушку-мороженщика, бывшего трансплантолога? А его веселый фургон-холодильник помнишь? Старик Робинс не дает пропасть добру, которое валяется на улицах… еще тепленькое. Глянь-ка в небо — он наверное уже рядом.

— Ладно, ублюдок. Я сделаю кладбище. Но с тебя весь инструмент.

— Другой разговор! Сейчас поглядим…

— Да шевелись же! Твои три минуты уже сто раз прошли! — взорвался Басс.

Жгучая трясина боли снова была рядом. Наверное, у «медяка» кончилось обезболивающее.

— Не дергайся, Василиск, успеем. Забыл тебе сказать: они переждут санитарный дождь. Кому охота в мыле плавать…

— Он же днем был!

— А ты забыл, что в выходные у нас выборы мэра? Вернее, перевыборы. Мэр распорядилась насчет срочных мер по благоустройству. Дополнительный санитарный, потом праздничный ароматический. Кстати, у тебя нет аллергии на лепестки кувшинки морской лекарственной? Я уже намекал мэру, что она выбрала для своей эмблемы цветок с не лучшим запахом.

— А когда…

Басс не договорил. Капля ударила в плащ со звонким щелчком. Вторая упала на обожженное лицо. И начала жечь. Третью он почувствовал обрубком руки, открытой раной — как удар раскаленным шилом.

Пришлось сжать зубы, поднять здоровой рукой плащ, и прикрываясь им, снова ползти к нише подвального окна.

По пути он подхватил, но тут же отбросил какую-то пластиковую коробку — слишком мягкая. Так же поступил с тонкой жестянкой из-под консервов и с парой других сомнительных вещей из того, что валялось вокруг контейнера-мусороеда. Наконец рука наткнулась на маленькую, но твердую пластинку. Кажется, деревянная. Рассматривать не было времени — боль тремя острыми клыками опять впилась в бок, щеку и остаток руки. Басс с трудом разжал зубы, сунул дощечку между ними и снова свел челюсти.

Он почти потерял сознание от боли к тому моменту, когда на мокрый бетон спланировал белый скат с большим красным крестом в центре. Басс собрал последние силы и перекатился на светлый прямоугольник. Холодные ремни моментально оплели и распластали тело на кресте. Скат качнулся влево, вправо, снова влево, с каждым движением увеличивая амплитуду, скорость и высоту. На двадцатом махе челнока, как раз на уровне крыш, Басса вырвало.

«Убивал бы скриптунов, которые зашивают такие елочки в автопилот…»

Это была последняя ясная мысль, посетившая его голову перед тем, как он окончательно погрузился в красное болото беспамятства. Но если бы он увидел, как с темного неба падают, облепляя его лицо, белые и розовые лепестки кувшинки морской лекарственной, он наверняка пожелал бы мэрии столь же радикального сокращения штатов.

ЛОГ 3 (ВЭРИ)

В черное небо.

Алым цветком.

Выше и выше…

Щелк!

Так резко не заканчивался ни один дремль. Но и таких ярких она никогда не видела. Даже в… Стоп. Словно чья-то мягкая рука отводит память от тех вещей, которые нельзя вспоминать здесь, сегодня.

За решеткой ресниц — белый треугольник потолка. Потом край окна, полоски жалюзи из полупрозрачного бамбука, пятна листвы. Она вновь опускает веки, пытаясь вернуться во тьму, снова вызвать… Увы, только бледный образ. А ведь это она всего мгновенье назад была той танцующей орхидеей, что летела сквозь ночь на огненных лепестках. И почему-то нельзя было останавливаться — да и не хотелось…

Но решает здесь не она, и перед глазами сейчас — только розовая пустота опущенных век. Спина вспотела, сквозь тонкое сари ощущается пластик кушетки. Она подумала о пятнах пота: будут коричневые разводы на новеньком лимонном шелке. Гадость.

И еще интересные ощущения: плечо упирается в подлокотник, колено — в стену. Получается, во время сеанса она развернулась на девяносто градусов. Может, даже ходила по комнате?

Но с другой стороны, принимая в расчет эту позу и мокрую спину, можно не сомневаться: дремль закончился. Но она не спешит открывать глаза, теперь уже по другой причине. Рядом слышатся голоса. Спорят.

— Ох, как ты меня достал! Вечно лезешь в самое неподходящее время. Обязательно нужно вмешиваться, когда я занят?

— Скажите, какой великий ученый!

— А то ты не знаешь, какой! Могу напомнить. Красный диплом и золотая аспирантура в лучшем университете Бангалора-Шесть не каждому даются. Моим докладам аплодировали даже на европейских конференциях. Если бы мне еще не мешал этот клоун…

— Хе-хе, ты не любишь клоунов? Проведем-ка научный анализ! Негативные воспоминания, да? К тебе в детстве случайно не приставал такой крепкий клоун с большим красным носом и белой бородкой? Говорят, он многим психику покалечил.

— Не заговаривай зубы, бездельник. Клоуном я называю того, кто вечно кричит мне, что я упустил настоящую жизнь, обменял ее на какие-то голограммки, которые невозможно «ни съесть, ни поцеловать». Или на закорючки из книг, «похожие на дохлых жуков». Но что же этот свободный художник мне предлагает взамен? Жить сегодняшним днем? Плясать под санитарным дождем, бегать за смазливыми дурами, у которых одни фумочипы вместо мозгов? И не достичь ничего стоящего в жизни? Ну уж нет! Пошел отсюда, трепач!

— Ага, щас! Сам катись, мерзкий ретровирус! Взгляните-ка на этого умника! Да ты до сих пор ни кто иной, как «хороший мальчик»! Все твои попытки упорядочить мир — это как постель заправлять, чтобы мамочке угодить. А что дали тебе годы такой науки, кроме испорченного здоровья? Не говорю уже про любовь или счастье — но может быть, хоть лишнюю каплю комфорта? Ты чувствуешь себя лучше, сидя в этих лабах без окон и сканируя чьи-нибудь выделения? Признайся уж честно: ты просто боишься жизни. Вот и спрятался от нее в своей высокой башне из слоновьего говна.

— Ну да, ну да. Зато ты у нас паришь на седьмой орбите после каждой ночи, проведенной в потной возне с случайной блондинкой. Ах, как оригинально! — раз за разом прокручивать те алгоритмы, что тысячи лет назад описаны в Кама-Сутре. Хотя нет, я забыл! — после всех этих эпидемий большинство мужчин перешло на фильтрованный нейросекс с компфетками и креветками. Зато у тебя сразу появилось широкое поле для достижений натуралиста: раскрутить очередную испуганную дурочку на настоящий, варварский секс без электроники.

— Ну уж это всяко интересней твоего любимого принципа «Лучше порно, чем никогда».

— Зато так я по крайней мере избавлен от необходимости с ними сюсюкаться. Ты-то, конечно, уверен, что все они прямо переполняются эндоморфинами, слушая твои глупые стишки. Тагор ты наш недоцифрованный!

— Вот-вот, даже мои стихи вызывают отклик. И особенно, кстати, в твоих любимых маленьких брюнетках, а не в моих блондинках.

— А у тебя всегда был извращенный вкус. Ты сам когда-нибудь думал, почему ты бегаешь только за плеченогими тупицами? Мои-то маленькие брюнетки вполне понятны: когда человек рождается, первое, что он видит, это лицо матери…

— Неправда! Сначала он видит ее ноги. Потом видит акушерку, симпатичную блондинку. А потом уже на него наваливается суровая правда жизни.

— …И он скрашивает эту правду своими кривляниями, да?

— Да, скрашивает. И все удовольствия, которые получаю я, измеряются не чужими дипломами, а моими чувствами — этим самым честным мерилом. И в моей жизни было бы больше радости, если б ты не доставал меня своим детским страхом «все потерять». Скажи еще спасибо — без меня ты давно уже превратился бы в скрипт для генерации научных статеек.

— Ха-ха, зато ты без меня остался бы такой живой… амебой! Так и лелеял бы свой прокрустов комплекс с «прекрасными дамами» в той бомбейской дыре, откуда неудачники вроде тебя никогда не вылезают в большой мир…

— Ладно, ладно, мир! Чего ты вообще завелся? Чуть что, сразу «вали отсюда». У нас ведь гораздо лучше получается вместе, будто ты не знаешь! Каждый — эксперт в своей области, а вдвоем — эксперт в квадрате. Так и надо работать! Когда один зацикливается, другой удерживает его от крайностей. И подсказывает такие решения, до которых первый ни за что не допер бы в одиночку.

— Согласен, когда все заняты своим делом… Но мы ведь спорим все время, это так непрактично! Признайся: мы все-таки завидуем тем, кто работает более слаженными группами. С каким презрением эта многоколесная шпана смотрит на наш старомодный тандем! А мы даже вдвоем с трудом договариваемся. Предвижу твои возражения, но послушай: может, и нам пора завести контролера? Если мыслить логически…

— Да ты сдурел! Чтобы какая-то горстка биочипов мною командовала? Чтоб говорила: сейчас рисуй, сейчас пиши научный труд? Никогда! Или ты забыл, что мы вообще тут делаем?

— В общем-то ты прав… Только мы и можем нормально работать с беднягами вроде этой девочки. Какие-нибудь мясники из молодых тетронов без колебаний прописали бы ей персонокластический электрошок. Так далека она от них, так ненормальна с их точки зрения! Но после их секатора ей одна дорога: до конца дней ходить с контролером. Да и то неизвестно…

— Вот именно! Ты сам говорил: по статистике, их методы дают ужасные результаты. А мы докажем, что старая гуманная терапия работает лучше! Будет тебе о чем на следующей конференции рассказать.

— М-да… Судя по записи первого сеанса, дело сразу сдвинулось с мертвой точки, когда мы установили с ней дружеские отношения, как ты советовал. Что ж, пора снова поговорить с бедняжкой. Прибор уже отключился, сейчас она придет в себя.

Девушка открыла глаза. Рядом с кушеткой сидел мужчина в зеленом халате. Его смуглое лицо было настолько круглым и гладким, что густые брови и слива-нос смотрелись как нечто постороннее, прилепленное позже и в большой спешке. Такими же неуместными казались глаза, постоянно чуть навыкате.

Зато на обложке голубой папки, которую мужчина держал в руках, виднелось симпатичное, хотя и слегка испуганное личико длинноволосой брюнетки тихоокеанского типа. Девушка не сразу узнала себя. Еще несколько мгновений понадобилось, чтобы прочесть четыре иероглифа, написанные от руки под снимком. «Моноперсональность. Тяжелая форма».

Увидев, что пациентка очнулась, доктор растянул толстые губы в профессиональной улыбке.

— Ну, как мы себя чувствуем?

Девушка неуверенно села. Нашарила под кушеткой сандалии, поправила сари.

— Мы… мы чувствуем себя лучше.

— Вот и прекрасно! Как вам понравилось… хмм… ваше приключение?

— Очень понравилось. Даже захотелось еще. — Она взяла с тумбочки перламутровый гребень, снятый на время сеанса, ловко собрала волосы на затылке. — Но знаете, это было так необычно. Я… то есть мы… мы никогда не видели ничего похожего.

— Ну еще бы! — На этот раз доктор улыбнулся вполне естественно. — Самая свежая разработка. И уже запрещена как цифровой наркотик. Увы, в наше время такие вещи в первую очередь попадают не в те руки… Знаете, о несбалансированных мультиперсоналах иногда говорят: «вселились демоны». На самом деле это выражение гораздо больше подходит для описания того, что происходит с потребителями «верта». Технически он не очень отличается от обычного дремля. Просто в дремочип встраивается искин более высокого класса, а это требует более точной настройки по психотипу… Конечно, для профессиональной дремотерапии это средство используется в очень ограниченных количествах и под контролем специалистов.

— А вам не грозит преследование?

— О нет, мы очень аккуратны. Как вы могли заметить, мы очень хорошо изолированы от внешнего мира. И даже не используем электронных носителей для записи истории болезни. Да и запрет на «верт» — достаточно спорная вещь на этом континенте. Если уж нас начнут преследовать, то по другим причинам.

— Но когда мне рекомендовали вашу клинику…

— Ну вот, вы снова заговорили о себе в единственном числе! Ничего-ничего, это только второй сеанс, а результаты уже неплохие… И вам действительно нечего бояться в нашей клинике.

Мужчина в халате подошел к окну, медленно поднял руку, поймал свисающий вдоль жалюзи белый шнур. Девушка в очередной раз поразилась странным пропорциям индобрита. Словно его сшивали в спешке из подручных материалов: круглое лицо, еще более круглый живот — и такие тонкие руки, похожие на сухие ветки. Впрочем, на этом континенте болезни делали с людьми еще и не такое…

Черная рука-ветка потянула за шнур. В комнате стало светлее.

— Видите ли, от моноперсональности страдает огромное число жителей нашего континента. Хотя многие сживаются с этим и вполне счастливы. Но некоторые моники сами чувствуют, что с ними что-то не так. Для таких еще не все потеряно. Осознание скрытых способностей своих субличностей — первый и главный шаг к выздоровлению. Мы работаем только с теми, кто сам приходит. Кто сам чувствует, что для него моноперсональность — не счастье, а тюрьма.

— Но за это вас не могут преследовать! Декларация Психонезависимости гарантирует каждому право…

— Конечно, гарантирует. До тех пор, пока вы не навязываете.

Доктор замолчал, то ли что-то припоминая, то ли просто разглядывая сад за окном. Длинный указательный палец накручивал веревочку от жалюзи и снова распускал ее. Остальные пальцы, сухие и узловатые, тоже слегка шевелились. Сам же доктор стоял неподвижно, и это только усиливало ощущение, что его костлявая кисть — нечто постороннее, не принадлежащее этому полноватому телу. Казалось, настоящая рука все еще прячется под халатом, а в место нее из зеленого рукава выполз бот-уборщик и бегает теперь взад-вперед по белой нити, очищая ее от пыли.

При виде этого девушка как будто вспомнила о собственных руках. Два браслета, свернувшиеся серебристыми змейками на тумбочке, вернулись на тонкие запястья. Хозяйка змеек, словно желая проверить, как они сидят, на миг вскинула руки и повертела ими. Жест напоминал начало танца. Однако более внимательный наблюдатель заметил бы еще, что эта импровизация очень напоминает движения, которые проделывал с веревочкой человек в зеленом халате.

— Принцип невмешательства касается именно нашей клиники, — Доктор не замечал жестов пациентки. — Даже взявшись кого-то лечить, мы ищем пути постепенного, гармоничного развития субличностей. Однако в движении «Мультиперсоналы без границ» есть представители других каст.

— Каст?

— О, это просто языковый антиквариат. Вроде того камешка, что у вас между бровей. Раньше это наверняка означало что-то другое.

— Не знаю… Вот серьги точно означали. — Девушка наклонила голову, вешая на ухо серьгу-каури. — Я слышала, раньше эти раковины были чем-то вроде кредитных чипов.

— Примерно так и с кастами. Сейчас тактичнее называть их фракциями. Брахманы, кшатрии и другие высшие ка… виноват, представители «правого крыла», выступают за полное невмешательство в жизнь «неприкасаемых», то есть моников. А работу с ярко выраженными мультиками предлагают сводить к имплантации личных искинов-контролеров. Безо всякой траты времени на поиск естественного пути развития субличностей и отношений между ними…

— Это тоже не запрещено. — Девушка склонила голову на другой бок и надела вторую ракушку. — Но судя по вашей интонации, вы этого не одобряете.

— Скорее, не питаем иллюзий. Высшие касты — это мультиперсоналы высокого порядка, начиная от третьего. Они давно научились извлекать пользу из особенностей своего сознания. Взять хоть военных. Любой здоровый мужчина может стать водителем боевого киберслона. Но попасть в элитную спецслужбу «Ганеша» может только настоящий кшатрий, как минимум трион. Реакция бойца, мудрость стратега, многоликость шпиона — все должно быть в одном человеке.

— Ясно. Им не выгодно, чтобы число высших мультиков увеличивалось.

— Именно так трактуют их консерватизм противники — шудры, вайшья и представители других низких каст.

— «Левые»?

— Да. И у них свои крайности. Они считают, что брахманы монополизировали технологию «второго рождения» — то есть расщепления сознания. Шудры требуют, чтобы мультиперсональность высокого порядка стала всеобщим достоянием. А наиболее радикальные вайшья настаивают на принудительном расщеплении сознания даже обычным моникам.

— Хмм… Это действительно подпадает под статью о психотерроризме. Но при чем здесь ваша клиника?

— Полиция далеко не всегда находит время разбираться, с какими мультиками она столкнулась. Буквально неделю назад одна похожая клиника была разрушена до основания.

Брови девушки вздернулись, взгляд больших ореховых глаз метнулся к окну. Доктор отметил, что эти огромные глаза не очень соответствуют другим чертам пациентки: ее лицо, если не считать глаз, было вполне японским. Впрочем, на том континенте, откуда она прилетела, косметологи умеют еще и не такое… Даже легкая асимметрия — явная дань моде.

В саду, куда теперь смотрели ореховые глаза, царило сонное умиротворение. В просвете между кустами лавровишни приоткрывался кусочек пруда с лотосами. Острые лодочки лепестков, слепящая белизна с голубоватым отливом — точно осколки льда. Двадцать восемь по Цельсию.

— Нет-нет, это было далеко отсюда. Совсем на другом континенте, в Новом Иерихоне. — Несмотря на успокаивающий тон, доктор не сдержал печального вздоха. — К тому же сотрудники той клиники… В общем, их спровоцировала третья сторона. Люди неправильно поняли, стали оказывать сопротивление. Полиция в ответ применила «узи». Вы никогда не видели, как работают эти ультразвуковые трубки? Очень немногие строения выдерживают. Считается, что людям не вредит… если они вовремя покинули здание.

Легкий ветерок шевельнул лавровишни за окном, зеркало пруда покрылось морщинами. Там, где не было видно воды, движение воздуха прослеживалось по лотосам: сначала качнулись цветы у берега, потом невидимая волна тронула острые кончики лепестков в центре, и пошла дальше, затухая. Еле слышный хруст льда — и опять недвижное безмолвие.

— К счастью, нам ничего такого не грозит. — Доктор хитро прищурился. — Помимо принципа невмешательства, у нас есть защита и получше: свои люди в местной полиции. Но мы все равно стараемся, как говорится, не дразнить ботов. Вы, например, не смогли бы стать нашей пациенткой, если бы не прошли э-э-э… определенную проверку.

— Ого! Вы подозревали, что простая фея из провинциального добреля — провокатор?

— Конечно нет! Прошу меня простить, но мы вынуждены проверять всех. И дело не только в полиции. Больше всего приходится опасаться наших «друзей» — мультиперсоналов из более радикальных групп МБГ. Они по-прежнему стремятся доказать, что наши гуманные методы работы не приносят результатов. К счастью, в вашем лице мы имеем настоящую союзницу.

— Неужели вы и это…

— Да-да, и это знаем. Секта Омото-ке, возрожденная в Новом Киото, трактует всю историю человечества как прогрессирующую инвалидность. Позже вас стали называть просто Кои, поскольку это учение стало особенно популярно среди женщин легкого… хм-м… то есть, мы хотели сказать, тяжелой судьбы…

— Да говорите уж прямо. — Девушка нахмурилась.

Доктор в ответ затряс головой и руками одновременно.

— О-о, извините нас пожалуйста… Просто у нас иногда возникают внутренние споры из-за терминов. Мы лишь хотели сказать, что лично ознакомились с «Историей костылей» Наоми Дегути. И знаете что? — мировоззрение Кои нас просто восхитило! И такие впечатляющие примеры развития второй природы в ущерб первой! Палка, которую взяла в руки первая обезьяна, разучившаяся лазить по деревьям. Огонь и одежда, компенсировавшие больной обезьяне потерю волосяного покрова. Письменность как протез памяти. А уж сколько всего принес девятнадцатый век, самый расцвет костылей! Пишущая машинка для немых. Самодвижущаяся коляска для паралитиков. Фотоаппарат, родившийся из очков и родивший затем кино — и видеокамеры… Признаться, мы даже задумались о пересмотре врачебной этики, когда прочли главу, посвященную мотивам изобретателей. Аппарат Александра Белла не вернул слух его жене — зато сколько людей отучились от персональных контактов благодаря телефону! А сколько людей привыкли к компьютерным подсказкам и приобрели синдром «меморта» благодаря идеям Виннера, самого рассеянного человека с постоянными провалами в памяти! А нейроинтерфейс доктора Мур, призванный помочь паралитикам? Он и вовсе превратил тысячи здоровых людей в добровольных паралитиков-виртуалов.

— Кстати, раз уж вы упомянули… То, что я услышала от вас про искинов-контролеров, это ведь еще хуже. И даже ваши гуманные методы работы с мультиперсоналами не будут одобрены моими сестрами, если они узнают про этот «верт», который вы мне прописали. Я надеюсь, что вы никому…

— О нет, конечно нет! Ваш визит к нам останется в тайне. Мы лишь хотели объяснить, почему человек из вашей секты не может работать на наших врагов. Ведь главное условие для вступления в Кои — отказ от всех инвалидных приспособлений техногенной культуры. Нам вполне импонирует такой подход, хотя… есть тут некоторый экстремизм, вы не находите? Например, мы обнаружили у вас врожденный порок зрительного нерва и следы подключения медчипа, который корректировал это отклонение. Очевидно, ваши религиозные убеждения заставили вас удалить даже этот простенький чип. Неужели вы настолько последовательны в своих принципах? Ведь без этого чипа вы можете ослепнуть в любой момент…

— Я бы не хотела обсуждать мое зрение, — перебила девушка. — Вы и так нарушили Декларацию Психонезависимости, получив доступ к данным о моей религиозной принадлежности. Понимаю, что это было нужно, но хватит об этом.

— Ни слова больше.

Мужчина в зеленом халате сложил руки лодочкой, возвел глаза к небу и слегка поклонился. Розовые подушечки пальцев и белки глаз словно включили контрастность.

— Лучше вернемся к вашей подавленной субличности.

Снова голубая папка. И ручка в руке.

— Что вы почувствовали на этот раз во время сеанса? Только не торопитесь.

Девушка села поудобнее, еще раз поправила сари. Убрала под гребень выбившуюся черную прядь и надела последнее из своих украшений — маленькое зеркальце на цепочке.

— Я… мы… Нет, наверное все-таки я, но другая… Я была цветком. Кажется, орхидеей. Хотя это был не совсем цветок. Потому что он летал…

Первая минута рассказа состояла из пауз, перемежающихся короткими, неуверенными репликами. Но доктор слушал внимательно, кивал и улыбался.

Он и сам не заметил, как стал кивать все чаще и чаще. И теперь уже не его кивки подбадривали девушку, а наоборот — разговорившаяся пациентка задавала ритм. Откуда-то — из складок сари? — появился веер, и девушка стала изображать, как летела в ночном небе огненная орхидея. Веер порхал и порхал, порхал и порхал…

Рассказ прервался. Мужчина продолжал сидеть молча, с глупой улыбкой уставившись в пространство. Девушка щелчком закрыла веер. Мужчина вздрогнул.

— Ах, извините, мы заслушались… У вас настоящий дар перевоплощения! И это еще раз подтверждает, что мы выбрали правильный метод работы с вами! Вы и не представляете, какие таланты прячутся иногда в подавленных субличностях. И как долго до них приходится добираться! А ваша импровизация с веером… Даже не знаем, как это описать. Мы словно воочию увидели эту огненную… Что?

Он на миг замолк, но тут же продолжил:

— Извините, у нас опять возник маленький спор. Один из нас полагает, что ваш веер похож на бабочку. А другому это больше напоминает «веер Венеры» — морскую раковину, символ тамплиеров. Тем более, что ваши серьги и гребень сделаны из раковин, так что было бы вполне… О-о, не обращайте внимания. Главное, что мы хотели сказать: вы делаете огромные успехи!

— Бросьте, доктор. Вы наверное всем так говорите.

— Что вы, никакой лести! Обычно никто так не раскрывается до четвертого-пятого сеанса. Вам же практически сразу удалось найти управляемый образ, сочетающий в себе противоречивые стремления ваших субличностей. Одна из них — цветок, спокойное интровертное существование. А другая — динамика, полет, прямая аллюзия на ваше нынешнее увлечение танцами.

— Хореограффити — это не танец, — вставила девушка.

— Да-да, мы помним. Но в данном случае это неважно. А важно то, что ваша динамичная субличность наконец «договорилась» с другой, подавленной, которой нравится растительный образ жизни. Танцующий, летающий цветок — прекрасный образ для такого союза. Парадоксальный и естественный одновременно.

— Ну… вообще-то я и сама чувствую, что мне стало лучше. Какое-то время после окончания этого дремля мое второе «я» ассоциировалось с этим цветком. Это было так замечательно! Но так быстро прошло…

— Ничего-ничего, так и должно быть… — Мужчина задумался, не сводя глаз с закрытого веера. — И хорошо, что прошло. Возникновение сильных фиксаций на начальном этапе даже опасно. Сейчас нужно лишь раскрепостить ваше сознание. И мы над этим еще поработаем.

— Но меня так напугали ваши рассказы о принудительном расщеплении… Бр-рр!

Девушка снова, как бы невзначай раскрыла веер и обмахнулась им.

— Может, вы расскажете мне подробнее о ваших методах, доктор? И мне будет спокойнее, и вам будет легче со мной работать.

— Конечно, конечно! — Круглолицый индобрит улыбнулся, откинулся в кресле. — Нам скрывать нечего. Основы персонокластической терапии заложила одна из школ необернизма еще в конце прошлого века. Однако практическая работа с мультиперсоналами на основе этого метода началась только через пятнадцать лет, когда…

Веер все порхал и порхал. Медленно и ритмично, словно огромная белая бабочка, летящая под водой. И засыпающая на лету.

# # # # #

Четырнадцатилетний трион Субхоранджан был очень взволнован. Только что, гуляя в саду клиники, он случайно заглянул в окно кабинета Доктора Шриниваса и увидел очень странную картину.

В кабинете находились сам Доктор и Желтая Фея, с которой Субхоранджан познакомился два дня назад. Сначала Фея лежала на кушетке, точно так же, как иногда лежал Субхоранджан во время лечебных сеансов.

Потом Доктор с Феей стали разговаривать. Доктор что-то спрашивал и иногда посмеивался. А Фея отвечала и иногда задумывалась. Точно так же бывало и на сеансах с Субхоранджаном.

Но вскоре все переменилось. Фея словно бы превратилась в Доктора. Теперь она спрашивала и спрашивала, помахивая веером. А Доктор все отвечал и отвечал. Он больше не смеялся и вообще выглядел так, словно очень устал и вот-вот заснет.

Все это немного напугало триона Субхоранджана. А ведь доктор говорил, что ему нельзя волноваться!

И правда, голоса в голове словно ждали этого момента, чтобы поругаться. А дождавшись, разругались так, что голова заболела. Каждый кричал свое, никто не слушал других. «Может, с Доктором что-то не так? — Нет, это с Желтой Феей что-то не так! — Я хочу обедать, пошли обедать! — Нет-нет, Желтая Фея лучше всех, а Доктор наверное заболел! — Надо снова попробовать перелезть через стену! — Уходите, вы мне надоели! — А может, Доктор c Феей просто придумали новую игру? — Играть, я тоже хочу играть!»

Кто из субов первым сказал про игру, Субхоранджан не разобрал. Вернее, не мог разобрать — ведь это и было главной проблемой, из-за которой он оказался в клинике.

Однако сама мысль об игре очень помогла. Субхоранджан вспомнил, что Желтая Фея и для него придумала игру. Хорошую игру, в которой все субы имеют свои роли, так что их уже не спутать!

Шум в голове сразу прекратился. Ведь в хорошей игре, которую придумала Желтая Фея, никто не дерется и не перебивает!

— Давайте уйдем, пока нас не поймали, — сказал Дикий Биорг, Который Боялся Неоргов и Людей. — Неужто вам не страшно?

— Лучше пойдем и поколотим Доктора! — сказал Сломанный Неорг, Который Не Мог Настроиться На Правильную Частоту. — Но я готов выслушать другой план операции.

— Подглядывать неприлично… — сказал Человеческий Облик, Который Не Умел Гулять Сам По Себе. — А вообще я не знаю…

Они еще немного посовещались. Правда, сначала Неорг и Биорг подрались. Доктор Шринивас много раз объяснял Субхоранджану, из-за чего с ним происходят такие неприятности. Глупые шаманы из Пенджаба слишком долго держали триона в своем варварском храме, пытаясь изгнать из него демонов. В результате субличности действительно сбесились и постоянно выходили из-под контроля. Так говорил Доктор.

Вот и теперь левая и правая ноги Субхоранджана начали вытворять несогласованные движения, управляемые разными субами. Биорг требовал удрать, а Неоргу во что бы то ни стало нужно было поколотить Доктора.

Но тут вмешался Человеческий Облик, который неожиданно для самого себя сказал: «Можно подобраться поближе к окну — вот из того куста отличный вид». Неорг и Биорг так удивились, что безоговорочно отдали ему управление ногами.

Расчет оказался правильным: не успел Субхоранджан устроиться в густом лавровишневом кусте, как окно над ним распахнулось.

— Надо же, а мне никогда не удавалось ни открыть его, не разбить! — прошептал Сломанный Неорг, Которому Не Хватало Герц.

— Только Доктора умеют это делать, чтобы нас запирать, — согласился Дикий Биорг, Который Не Любил Закрытых Помещений.

Человеческий Облик тоже хотел сказать кое-что, но не успел. Потому что в этот момент кто-то вывалился из окна прямо на Субхоранджана.

— Ты… вы что тут делаете? — грозно спросила Желтая Фея, отряхивая сари.

— Гуляем… — В голове Субхоранджана опять началась сумятица. Желтая Фея, кажется, заметила это.

— Так значит, кое-кто уже немножко научился гулять сам по себе? — спросила она.

— Только один раз, — скромно ответил Человеческий Облик. Он не стал уточнять, что его уговорили Неорг и Биорг.

— Но кое-кто так и не настроился на правильную частоту, — добавила Фея.

— Я над этим работаю, — отозвался Неорг. — Я вчера починил киб одной сиделки и немного поговорил с ним. Она сказала, что он меня слушается.

— Неплохо. Но я вижу, еще кое-кто по-прежнему боится меня. Даже не поздоровался.

— Я не боюсь, — пробурчал Дикий Биорг. — Но ты обещала отвести нас на Зеленый Континент, где нас никто не будет запирать и мучить. А вместо этого ты играешь с Доктором.

Прежде чем ответить, Желтая Фея вздохнула и поглядела на Субхоранджана долгим-долгим взглядом.

— Потерпите, — сказала она наконец. — Мне сейчас надо уйти. Но когда я вернусь, мы обязательно поедем туда… Все вместе.

И быстро отвернувшись, побежала. Будь под ногами бетон, слезы оставили бы на нем свои маленькие следы. Но на хороших гравиевых дорожках даже после санитарного ливня третьей степени не бывает луж. Лишь со стороны белоснежных лотосов донесся едва слышный ледяной хруст, когда она пробегала мимо пруда.

ЛОГ 4 (СОЛ)

Ли нашелся в баре студии. С одной стороны, это было неплохо, потому что можно было заодно и перекусить. С другой — компания в том закутке, где сидел старый китаец, собралась препаршивая.

Еще от входа Сол заметил буйную шевелюру Шейлы. Секретарша Рамакришны была в какой-то дурацкой соломенной шляпке, но это ничуть не мешало ее черным прядям самостоятельно змеиться во всех направлениях, заползая и на шляпку, и на перегородку, разделяющую закутки бара. Очередная модная стрижка для привлечения мужиков — вот к чему сводится весь прогресс технологий, если смотреть на него сквозь призму женского мозга, отметил Сол.

Сама Шейла тоже шевелилась, но в другой плоскости — она крутила на пальце нэцкэ-коммуникатор. Откуда брелок, догадался бы и самый дешевый макинтош: напротив сидел Кобаяси из отдела маркетинга, имевший привычку регулярно дарить секретарше Рамакришны какие-нибудь антикварные безделушки.

Сейчас Кобаяси что-то оживленно рассказывал. Шейла отвечала раскатами низковатого и (как всегда казалось Солу) развратного хохота. Ли потягивал белый жасминовый чай и лишь изредка вставлял короткие замечания, на которые реагировал в основном Кобаяси. У Шейлы чувство юмора было столь же грубым, как и ее гогот. Тонкие шутки китайца били по двум этим грубым зайцам сразу: Шейла не понимала замечаний Ли и хотя бы на какое-то время переставала ржать. По мнению Сола, такое состояние шло ей больше, поскольку в молчаливом виде и тем более со спины она была вполне привлекательна.

Однако он знал, что никто не даст ему относиться к миру как музею остановившихся прекрасных мгновений, где некоторые люди все время молчат и сидят к тебе спиной. Не успел он подойти к закутку коллег, а Шейла уже метала в его взгляды, полные презрения и намеков на то, что за этим столом ему делать нечего. Игнорируя намеки, Сол громко поздоровался и сел напротив Ли. И только тут заметил, что корпоративный стиль дня — викторианский.

Каким образом восстановление обстановки самого плохопродаваемого дремля помогает научиться «работать в команде», Сол не понимал никогда. Даже Рамакришна не мог этого объяснить, лишь многозначительно указывал пальцем вверх. Зато всегда было ясно, кто подставил команду на этот раз.

«Ада едет в Виндзор». Кто бы сомневался. Опять этот Вилли из Эскимосской Канады попытался провернуть свой коронный трюк: популярный исторический персонаж-женщина плюс откровенно халтурный дремейк. Занудная пирамида дворцовых интриг, которую никто не проходил до конца. Да что там до конца! — большинство клиентов отключались в самом начале, совершенно не врубаясь, что за дурацкие карточки с дырочками у них в руках и зачем нужно бегать с этими карточками по дворцам, убеждая лордов построить какую-то там машину.

Из-за этой халтуры все и сидели сегодня на высоких неудобных стульях, а не на полу, как обычно. Проникнуться ошибками Вилли также помогали: угловатая мебель в баре (тяжелые буфеты лакированного дерева), уродливая форма пандоры (корзинка для пикников, занявшая пол-стола) и уже замеченные странности в наряде Шейлы (пошлая шляпка с голубой лентой). На Кобаяси был сюртук со стоячим бархатным воротником, отчего японец сделался похожим на пингвина. Ли ограничился цилиндром, который стоял перед ним на столе.

После непродолжительного раздумья Сол решил, что если он с самого начала проигнорировал корпоративный стиль дня, то заставлять Маки морфировать куртку в сюртук уже поздно. Но с другой стороны, если эту ерунду насчет ежедневного одевания по худшему дремлю придумал сам Ли… Пожалуй, старик может обидеться, и тогда разговора не выйдет. Остается продемонстрировать лояльность другим способом: включиться в общий стиль не предметом одежды, а элементом поведения.

Рядом с цилиндром Ли на столе горела свеча. Сол протянул руку в пламя, словно хотел убедиться, что свеча настоящая. Кобаяси ухмыльнулся: всем известно, что разведение открытого огня карается месяцем информационной депривации второй степени. Но архаичная традиция совать руки в голограммы до сих пор сохранялась как форма комплимента для дизайнеров — мол, ваш интерьер вышел особенно реалистичным.

На этом включение в корпоративный стиль дня можно было считать состоявшимся. Сол открыл пандору и сделал заказ, набросав пальцем четыре изящных иероглифа на внутренней стороне крышки корзинки. Ли покосился, хмыкнул.

— Мне нет сегодня писем на рисовой бумаге? — шутя пропел Сол.

— Кто может вас уволить, почтеннейший Со-Ляо! — в тон ему ответил китаец.

Но продолжить запланированный разговор с Ли не получилось. Секретарша Рамакришны вовсе не собиралась позволить вновь пришедшему столь нагло проигнорировать ее.

— Кажется, наш Соляр плохо спал сегодня, да? Такой хмурый… — Шейла демонстративно округлила пухлые губки, чтобы вложить в них тонкую эмпатическую сигаретку. Кобаяси тут же вынул здоровенную сигару.

«Вот же стерва», — подумал Сол.

Он давно подозревал, что подари он Шейле какую-нибудь безделушку, хоть самого дешевого робоконеко на цепочке, их вражда закончится. Беда в том, что он никогда ничего не дарил коллегам по работе. Он просто не умел этого делать естественно, потому что в таких случаях подарок часто выглядит как взятка.

Однако есть неписаные законы, которые нельзя нарушать даже из-за Шейлы. Если двое закурили, то остальные должны подключаться. Сигарета Шейлы и сигара Кобаяси уже сверкали, как два глаза одного монстра. Сол как бы нехотя полез в карман и вынул дешевую восточно-европейскую папиросу.

— Tovarisch Solntseff mnogo smotrel Dostoevsky, mnogo kuril Belomor! — воскликнул Кобаяси, пытясь изобразить русский. Шейла снова заржала своим развратным «хэ-гэ-гэ».

Сол пожал плечами. Тоже мне, отдел продаж. Даже звук «л» научился произносить, а соображалка все та же. Впрочем, Кобаяси совсем не так прост, как кажется. Другое дело, что в своей работе маркетолога он вряд ли сталкивается с такими высокохудожественными концепциями, как конспиративная неоархаика. И это хорошо: не будет лишний раз удивляться, почему у Сола такая слабая аура. Ни к чему всем окружающим знать, сколько у этой «дешевой беломорины» уровней чувствительности…

Вот и сейчас программа визуализации, активированная губными сенсорами, выявила лишь банальный эмпаттерн маркетолога и секретарши. Розовые медузы выплескивались из сигары Кобаяси, и как-то неестественно кривляясь, обволакивали Шейлу, чтобы тут же разорваться о ядовито-желтые лианы ее защиты, похожие на мурен. Временами лианы рвались и сами, принимая вид вьющихся на ветру, дразнящих лент алого шелка, которые побуждали Кобаяси выпускать новых медуз.

Ли, следуя неписаному правилу, тоже подключился, вынув приспособление странной формы, вроде небольшого деревянного кальяна. Сол усмехнулся: будь здесь еще и Рамакришна со своей треснутой глиняной трубкой, они бы изрядно повеселились, разоблачая друг друга, поскольку один из базисных принципов конспиративной неоархаики выражается древней поговоркой «больше двух — проговорятся вслух». Но сейчас их было только двое с такой техникой, и оба вели себя как невинные овечки. Над китайцем, так же как над Солом, курилось лишь некое вялое облачко, словно батарейка в его кальяне вот-вот сядет. Только у Ли облачко было спокойно-лиловое, словно куст сирени в утреннем тумане. А дымок Сола имел нездоровый цвет хаки, который не понравился даже самому Солу. Правда, от этого наблюдения в облаке добавились травянисто-зеленые просветы.

— А я слышала, наш великий сценарист посмотрел что-то новенькое, — продолжала наезжать Шейла. — Вот его и тошнит теперь. Небось стащил из «Дремока» один из этих, экспериментальных, да? Думал, там компфетки будут юные, а увидел мамочку с ремнем, хэ-гэ-гэ! Ладно, Соляр, не скромничай. Расскажи коллегам, что такое «дремль с задержкой»! Это первый признак творческой беременности дремастера, да?

Ах, какая хищная лиана протянулась через весь эмпаттерн к Солу! Но чересчур, Шейла, чересчур красиво! Долго думала, долго готовилась беснуть. Что-то там под этой напускной желтизной проглядывает? Смотри, выдашь себя…

Сол перекатил папиросу в другой угол рта, и по лимонной лиане Шейлы поползли в обратном направлении комичные зеленые гусеницы, словно в старом детском дремле про джунгли. Лиана порозовела. Шейла фыркнула.

— В «Дремоке» очень суровые меры безопасности. Ничего экспериментального оттуда не пропадает, — заметил Сол с самым серьезным лицом. — Говорят, там даже секретаршам каждый вечер стирают память, чтобы не сболтнули лишнего на стороне. Кажется, Рамакришна собирается ввести что-то подобное и у нас, потому что его говорящая записная книжка помнит слишком много конфиденциальных разговоров…

Лиана Шейлы взорвалась несколькими ежами огромных черно-красных шипов, но они так и повисли на полпути, завязнув остриями в зеленоватом облаке Сола. Кобаяси полыхнул было очередной медузой неестественно-розового, но тут же превратил ее в бело-голубую, словно моментально скованную льдом. Сол подумал, что из быстрозамороженных медуз получались бы неплохие люстры.

Кобаяси тем временем наращивал ледяное кружево.

— В прошлом месяце я слышал про «Дремок» другое, — заявил он. — Это посерьезнее будет. Они сотрудничают с разведкой Индии-4. В их новых дремлях предусмотрена возможность использовать мозги зрителей как компьютер. Пока человек смотрит дремль, на его мозгах что-нибудь обсчитывается. Если прикинуть, сколько у «Дремока» клиентов, получается приличная сеть для распределенных вычислений. Кажется, они используют ее для взлома военных искинов Нового Пакистана.

— Ужас… — прошептала Шейла.

Ее желтый чертополох с черно-красными колючками был разорван в клочья ледяной медузой Кобаяси. Медуза расползалась все шире и шире… Молодец Кобо! Вот чем надо таких стерв завоевывать — страхом, а не сюсюканием. Но тут не одни секретарши собрались, ты учти.

Зеленое облако Сола сжалось, а затем быстро-быстро, тонкими травинками потекло сквозь ледяную кольчугу медузы к ее центру. С другой стороны, из сиреневого куста над трубкой Ли, вылетела маленькая белая бабочка и тоже стала порхать среди ледышек Кобаяси.

— Это придумали в вашем отделе, Кобо? — лениво спросил Сол. — Только не говори мне, что от таких примитивных трюков акции «Дремока» падают больше чем на одну десятую процента.

— Насчет Индии зря, Рама обидится. Лучше уж про Дальневосточную Республику или Британию-2, — добавил c напускной озабоченностью Ли.

Ледяная медуза осыпалась весенними сосульками. Кобаяси хихикнул. Шейла захлопала глазами, попыталась изобразить понимающую улыбку и одновременно восстановить свои колючки. По всему эмпаттерну лениво расплывались призрачные волны песчаного цвета. Первый раз собеседники вошли в резонанс, хотя и довольно банальный, типа «пыль на дороге» — благодушное безразличие, легко разделяемое всеми участниками беседы сразу после завершения несерьезной пикировки.

«Ну, по крайней мере будет ровный фон для запуска моей темы», подумал Сол.

Он поднес руку к губам и слегка сжал пальцами папиросу. «Беломорина» перешла в режим повышенной чувствительности. Не давая проектору визуализировать эмоциональную окраску этого маленького трюка, Сол выпалил:

— А я сегодня смотрел дремль вообще без дремодема.

И закрыл глаза, вызывая в памяти то, что пережил ночью.

— Ого, — сказал Ли. Сол открыл глаза.

От его скромного травянистого облака ничего не осталось. Зато весь закуток бара, где сидели коллеги, словно бы погрузился на морское дно. И по этому сумрачному подводному царству бродила — нет, не сама радуга, но некое неуловимое эхо чего-то светлого и головокружительного… Словно миг назад над толщей воды сияло солнце, разбиваясь в волнах на хоровод разноцветных бликов — и у того, кто это видел, отпечаток странной игры света задержался на сетчатке на миг дольше, чем держалась сама радуга.

«Фу, какое же это „ого“, — подумал Сол. — Десятая пиратская копия старого дремля про дельфинов. А мне казалось, что это похоже на полет в небе…»

По правде говоря, он и не надеялся, что эмпаттерн в точности повторит ночное видение. Хоть на максимум поставь «Беломор» — все равно покажет лишь крохи, оставшиеся в памяти. Лишь бледную копию ощущений, пережитых ночью. Да еще сверху за день наложилась куча всего — от пугающих раздумий об увольнении до элементарного чувства голода. Кстати о голоде…

Из пандоры вовсю шел аппетитный запах, сигнал успешного окончания синтеза. Сол разгрузил пикниковую корзиночку на стол, заказал еще зеленого чаю, закрыл пандору и начал есть сразу четырьмя палочками, как научился в Гонконге — полнейшее варварство с точки зрения не только викторианской, но и китайской кухни, зато вполне удобный способ одновременно поглощать ло-мень и курицу в кисло-сладком соусе, когда ты сильно проголодался.

Коллеги между тем разглядывали эмпаттерн и не торопились реагировать. Видимо, даже бледная копия с «эхом радуги» производила впечатление.

Первым попробовал Кобаяси. Его рот снова растянулся в улыбке, отчего и без того японское лицо маркетолога стало японским втройне. Одновременно в подводное царство вытанцевался фантастический цветок почти такого же песчаного цвета, что и «пыль» благодушного безразличия, витавшая над компанией минуту назад. Похожий песчаный цветок стал расти и над Шейлой.

«Правильно, что не верите, — мысленно ответил Сол. — Я бы тоже не поверил. Но детектор лжи прямо перед вами, ребятки».

Он снова запихнул папиросу в рот и стал не мигая смотреть на Кобаяси. Эмпаттерн при этом совершенно не изменился. Все то же подводное царство с неуловимой радугой. То, что сказал Сол, не было выдумкой. Кобаяси все понял без слов, и его танцующий цветок завял.

— Но так же не бывает, — пробормотала Шейла. — Смотреть дремли без дремодема, это как… как принимать душ без водопроводных труб!

— Душ бывает без труб. Это называется дождь, — возразил Ли из своего угла. Сол инстинктивно потер глаз, в который утром попала небесная вода с запахом мыла.

Подводное царство в углу Ли стало сворачиваться огромной медленной волной.

— Дремль без дремодема, фантом без голопроектора… — медленно говорил китаец, покачивая головой как бы в знак одобрения собственных слов. — Бывают мифы, о которых хочется сказать «такое не выдумаешь». Особенно когда оказывается, что люди разных стран и разных цивилизаций, разделенные морями и веками, выдумывают поразительно похожие вещи. Драконов, например…

Сол обнаружил, что перестал есть и наблюдает за ответом Ли. Баг ты мой, как ловко он это делает! Вот тебе и кальянчик… С виду — экспонат музея первобытных людей. А чувствительность-то неслабая. Фиолетовый, белый и синий, яркие и чистые, перемешивались в идущей от Ли волне, которая незаметно подхватила и понесла куда-то Сола, Кобаяси и Шейлу. Образ показался Солу очень знакомым: синяя волна, похожая на лапу дракона, с белыми когтями пены, а под ней — маленькие человечки в лодке… Хокусай, вспомнил Сол. Волна, получив его поддержку, завихрилась новыми белыми барашками.

За такие штуки Сол особенно уважал китайца. И не только уважал, но и побаивался. Знакомая фея из лучшего городского добреля как-то рассказывала ему о такой методике управления. Суть в том, что в кресле босса на самом деле сидит его заместитель, «кукла». А реальный босс занимает какую-нибудь незначительную должность, вроде мусорщика или швейцара. Как и в случае с корпоративным стилем дня, Сол так и не понял, в чем преимущество этой игры с кодовым названием «человек корпорации». Однако такая схема по крайней мере могла объяснить целый ряд несоответствий, связанных с Ли.

Чего стоила одна только должность — почтальон. Конечно, существовало разумное официальное объяснение. В приличных компаниях старым и уважаемым сотрудникам иногда дают чисто символические должности, что равносильно уходу на пенсию. Нередко такие должности бывают довольно абсурдными. В том же «Дремоке» пара заслуженных дремастеров числятся «исследователями общественного мнения». Время от времени эти стариканы выбирают в электронных магазинах группу клиентов с не самым дебильным пси-профилем, и проводят среди них опросы по поводу последних дремлей компании. Потом стариканы составляют умные отчеты, которые их умное начальство выбрасывает не читая. Редкий случай, когда торжество интеллекта оставляет довольными все стороны, задействованные в производственном процессе.

Однако Сол не мог поверить, что из-за необходимости ввести одну фиктивную должность совет директоров придумал такой концептуальный ритуал, как бумажная почта. Она моментально стала одной из основных составляющих имиджа корпорации. Конкуренты кусали локти от зависти, узнавая, что некоторые сообщения (поздравления, приказы руководства, новые назначения и увольнения) сотрудники «Дремлин-Студио» получают не в виде голосового куреля прямо в серьгушник, и даже не в виде хиромантического заплета на кожный дисплей ладони. А в виде письма на веленевой (хорошие новости), обычной (нейтральные новости) или рисовой бумаге. Бумажные письма, запечатанные особым чипом, вручались лично в руки адресату, для чего и была официально введена должность почтальона.

Такое мог придумать сам Рамакришна. А если придумал кто-то другой — Рамакришна мог вдвое увеличить ему зарплату. Это была мода, которая охватила деловой мир и реанимировала давно умершую индустрию. Такие ритуалы не создают лишь для того, чтобы дать символическую работу простому сотруднику из исторического отдела в знак признания его заслуг. Но такое вполне могли бы устроить для «человека корпорации». Вернее, он сам мог бы устроить себе такое совмещение приятного с полезным…

Пока Сол размышлял, в эмпаттерне над ним образовался небольшой голубой бурунчик, закрученный в противоположную сторону по отношению к волне Ли. Но этого никто не заметил. Основная картина по-прежнему состояла из девятого вала, под которым еще проглядывало подводное царство Сола с «эхом радуги».

Но вот со стороны Кобаяси начал снова подниматься песок — на этот раз не в виде пляшущего цветка, а в виде крепкой отмели, над которой волна Ли стала тормозить.

— Ну да, обо всем этом рассказывают в любой бизнес-школе в курсе «Основ имагологии», — заявил Кобаяси. — Внутренние видения вызываются галлюциногенами либо нанозитами. Внешние, то есть наблюдаемые одновременно несколькими людьми видения — либо естественные оптические, как миражи, либо трюки шарлатанов, в основном банальные.

Кобаяси неожиданно схватил себя за уши и оттопырил их, чем вызвал усмешки у всех собеседников. Песчаная отмель росла.

— В прошлом году в Кабуле-2, помните? — продолжал Кобаяси. — Десять тысяч человек во время праздника на вполне открытом месте видели призрак с такими параметрами, что у обычного портативного голопроектора просто не хватило бы питания даже на секундное изображение подобного колосса. А более мощный голопроектор сразу заметили бы. Между тем никакой техники замечено не было, а призрак наблюдали в течение получаса. Некоторые даже как будто общались с ним. Угадайте, как это вышло?

Никто не угадывал, но волна Ли стала скатываться назад с песчаной отмели. А сама отмель стала крепнуть, темнеть и разрастаться в скалу. Кобаяси торжественно помахал в воздухе своей сигарой.

— Во-первых, использовался миниатюрный эмпатрон вроде вот этого…

— И что, десять тысяч человек молились, включившись в эмпаттерн? В Кабуле-2, где запрещены почти все технологии этого века? — улыбнулся Ли.

— Нет конечно! — Кобаяси помахал в воздухе сигарой, продолжая разгонять морской пейзаж Ли. — Такое бы заметили еще до того, как все началось. Устройство было только одно, и хорошо замаскированное. Но оно было подключено к портативному проектору внешних голограмм. А проектор не просто визуализировал эмпаттерн — он от него питался!

— Это как же? — удивилась Шейла. — Я слышала, что эмпатрон ловит такие… ну, очень тихие сигнальчики. Их еще надо очень усиливать, чтобы показывать в виде картинок. А тут наоборот получается — эмпаттерн, который сам является батарейкой для проектора… Бред!

— Верно, похоже на бред. Но усилители разные бывают. Третья особенность ситуации: площадь была не простая. То ли архитектура там такая, то ли еще что. Эмпаттерн получился вроде линзы, с фокусом как раз в центре площади. Ну а в четвертых — извини, Солли-сан, если тебе это испортит аппетит — устройство представляло собой настоящее чудо биотеха. Оно было вшито в барана.

— Э-э-э… — раздалось со стороны Шейлы. Но Кобаяси был так увлечен, что не заметил этого блеяния и продолжал:

— В простейшем виде схема такая. Всплески эмоций ловятся эмпатроном. А оттуда идут не только на проектор, но и на нервную систему барана. Возбужденный баран превращается в химический источник питания для проектора. Конечно, источник слабый — до тех пор, пока барана не стали резать…

— Все-все, я дальше не слушаю! — Шейла демонстративно зажала уши.

Однако в эмпаттерне с ее стороны, выдавая живейшее любопытство, тонкая неоновая водоросль вовсю карабкалась на огромный металлический айсберг Кобаяси, который почти вытеснил и спиральную волну Ли, и подводное царство Сола.

— Да-да, именно этого барана в честь праздника приносили в жертву посреди этой самой площади в Кабуле-2! — торжествующе воскликнул Кобаяси. — Представляете его чувства, когда его стали резать?! Человек, который держал нож, увидел призрак первым. У него дрогнула рука, и барана он не убил, но ранил очень глубоко. Добавьте к этому толпу, которая при виде призрака тоже начинает помирать от страха. А площадь, как я сказал, концентрирует эмпаттерн в центре, как раз где этот баран со вшитым эмпатроном агонизирует. Проектор, соответственно подзаряжается сильнее, призрак растет. В общем, система с позитивной обратной связью. Фантом до небес и массовая истерика. Несколько сот человек прямо оттуда увезли в больницы с тяжелыми нервными расстройствами.

— Кто это устроил, вычислили? — спросил Ли.

— Нет. Говорили, вроде бы ГОБ вышел на «Гринпис». Но по-моему, на них просто хотят все свалить, как обычно. С тех пор, как «ультразеленые» объявлены террористической организацией, им чего только не шили. А с этим, в Кабуле… я думаю, кто-то просто борется за рынок. У них же запрещено изображать животных и людей, поэтому покупать обычные дремли они не могут. А вот если подорвать саму религиозную основу, путем таких массовых трюков с усилением отрицательных эмоций…

— Усилитель? Да, это пожалуй верный подход к объяснению того, как возникают одинаковые мифы, — кивнул Ли. — Бессознательная экстраполяция каких-то черт, присущих самому человеку — и вот уже кажется, возникло что-то новое… Помните старинный стереотип инопланетянина? Огромные черные глаза без зрачков, огромная голова, почти отсутствующий нос, зеленая или синяя кожа… Сегодня любой начинающий дремастер знает, что это — всего лишь оживленный человеческий череп.

— «Маленькие зеленые человечки», — вставил Кобаяси. — Это выражение появилось после распространения светофоров с такими фигурками.

— Вполне естественно. — Ли улыбнулся. — Технологии тоже вносят свой вклад, и это еще больше запутывает следы происхождения мифов. Видимо, и в формировании видений срабатывают какие-то простые законы… Может быть, настолько простые, что человек о них даже не думает, предпочитая более возвышенные объяснения. Вот и выходит, что известный «свет в конце канала» объясняют не как следствие кислородного голодания мозга в коматозном состоянии, а как свидетельство существования «вселенской оптической сети», или, проще говоря, «того света».

Сол почувствовал, что в нем нарастает раздражение. Его не понимали. То, что с ним произошло, пытались упростить, свести в одну из привычных схем. Захотелось ответить на разглагольствования Ли какой-нибудь гадостью, вроде старой гонконгской поговорки «Мы все в глубокой жопе, и свет в конце тоннеля».

Однако он подавил в себе этот импульс. Незачем срывать злобу на коллегах. Тем более на Ли, который все-таки дает иногда дельные советы.

— Много раз пересказанная, история обрастает другими домыслами, достраивается ассоциациями так густо, что иногда вообще невозможно распутать клубок, — продолжал вещать китаец. — Возникают странные корреляции-головоломки — огнедышащий дракон, несгорающая саламандра…

— Но я действительно видел дремль без всего! — не выдержал Сол. — У меня дома нет никаких усилителей, наоборот, одни экраны самых последних моделей. И биоколпак. И галлюциногенов я не употреблял уже Баг знает сколько. И вентиляция у меня даже в туалете не барахлит. И вообще я…

«Стоп, — сказал он себе уже второй раз за этот день. — О том, что я разбил дремодем об стенку, говорить не стоит. Все равно без толку. Даже Ли ничего толкового не сказал.»

Эмпаттерн, оккупированный было крепкими, уверенными скалами Кобаяси, снова залило зеленой водой. Но теперь Сол был в негативе, и его океан получился мрачным, полным тины. Неуловимый блик радуги все еще ощущался, но тоже какой-то вялый. Будто солнце не просто пропало за тучей, а вообще закатилось.

Ситуацию, как ни удивительно, спасла Шейла. В ее углу мутная тина вдруг взорвалась здоровенным и прямо-таки малиновым от злости морским ежом:

— Как же ты достал, Соляр, со своими опытами! Ненавижу, когда на мне тестируют дурацкие идейки! Помните, месяц назад он нас мучил байкой про «дремль с запахами»? Тоже долго убеждал, что он якобы видел такое несколько раз. И чем все кончилось? Сначала «Аромадр», а потом целый сериал «Кошкин Дрем». Посвященный не кому-нибудь из нас, а его подружке, этой ходячей парфюмерной фабрике, вечно подстриженной так, будто она идет на похороны! А теперь он опять решил, что нашел бесплатных подопытных кроликов… Но естественно, нас опять никто не упомянет даже в титрах, когда это выйдет.

Возникла пауза. Все ждали, что Сол расколется. Что ж, выхода нет — но это тоже выход. Сол закрыл глаза и вспомнил анекдот про морского коня.

Над «беломориной» взлетел апельсин. Довольно заморенный, но заметный. Кобаяси и Ли улыбнулись, и от их поддержки по эмпаттерну запрыгала целая апельсиновая стая.

— Завидую я этим сценаристам! — воскликнул маркетолог. — Могут до того проникнуться своей выдумкой, что она для них правдой становится! А вот нам такого нельзя. Стоит расслабиться, и тут же попадаешься на какую-нибудь провокацию. Рассказывай, Солли-сан, что это будет? О, я знаю, знаю! Ужастик, да? Человек видит, что дремль как будто закончился, он снимает дремодем… но на самом деле это часть дремля, который все еще продолжается. Ты уже показывал Рамакришне? Я даже знаю, кому это можно будет предложить большой партией.

— Вложенные дремли запрещены Женевской Конвенцией, — погрозил пальцем китаец.


Кобаяси усмехнулся и подмигнул Солу. Сол в ответ подмигнул Кобаяси. Шейла надула губки, но глядела победительницей. Над Ли еще курились какие-то фиолетовые спирали, но в целом эмпаттерн опять входил в резонанс. На этот раз получился «дым над водой» — настроение, описание которого на обычном языке звучит длинно и скучно, что вовсе не мешает разделить подобное настроение в компании коллег, когда обед уже съеден, а идти работать еще не хочется.

ЛОГ 5 (БАСС)

— Настоящих изобретателей никто не помнит. Возьми что угодно. Вот хоть соус…

Марек взял один из семи соусников и колыхнул им над лазаньей. Басс поморщился. Разваленная ножом и залитая густой светло-коричневой жидкостью, лазанья напоминала вовсе не что угодно, а нечто вполне конкретное. Вспомнился Израиль-6, где прием пищи считается настолько интимным делом, что ортодоксы едят только в темноте. Очень мудрое правило. Особенно если у них тоже вошла в моду эта подливка цвета детского испуга.

— Соус «Тун-тун», — продолжал разваливать лазанью Марек. — Рецепт прост до идиотизма. Сметана и соевый соус в равных пропорциях. Плюс конечно «секретный ингредиент». Которого на самом деле нет, об этом знают даже самые тупые компфетки. А о том, кто первый смешал сметану с соевым соусом, не знает вообще никто! Может, еще в каменном веке смешивали. Но попробуй начни делать такой соус, не проведя «консультации о стандартах» с той бурятской сетью, которая держит шару на эту смесь…

Басс молча сидел перед нетронутой тарелкой спагетти. Он давно знал Марека и не вступал с ним в разговоры на отвлеченные темы. Не пройдет и пяти минут, как Марек либо сам перейдет к делу, либо начнет говорить о своей маме. Во втором случае следует просто напомнить ему, что он ублюдок. Басс ждал, когда истекут пять минут.

Однако даже такое проявление вежливости давалось нелегко. Клиенты обычно появлялись в ресторане Марека лишь к вечеру. А сейчас, если не считать трех случайных туристов в дальнем углу, здесь было абсолютно не за что зацепиться взгляду. Зато от скатертей в красно-белую клетку уже рябило в глазах.

С видом на улицу обстояло еще хуже. Столик стоял на краю крыши одного из самых высоких небоскребов даунтауна. Бетонная колонна бывшего банка торчала над остальными коробками, как притупленный резец вампира над коренными, создавая ощущение фальшивого, кукольного величия. Весь этот район был грустной игрушкой взрослых людей, не способных расстаться со своим мертвым прошлым.

Те, кто был старше Басса, называли это центром, даунтауном, Откуда-Все-Начиналось. Те, кто был моложе, говорили просто «Старый Город», и при случае могли привести веские аргументы. На новых континентах, сказали бы они, понятие административного или торгового центра слишком расплывчато, и уж всяко не связано с грубой географией. А Старый Город — это вроде музея древностей. Искусная реконструкция, дань первому буму неоархаики.

Басс был не так молод и знал, что правда, как всегда, скучнее и стереотипнее. Люди, приехавшие на еще теплый континент, были вооружены самыми современными технологиями. Но первое, что они построили, был банальнейший даунтаун. Точная копия тех, что существовали во всех средней руки городах Старой Европы.

Еще студентом Басс нередко размышлял о том, насколько это было непрактично, даже для первых поселенцев. Уродливые, однообразно прямоугольные здания лепятся друг к другу безо всяких дворов, либо с ужасной пародией на дворы — тупики-колодцы с парой чахлых деревьев. Окна выходят на стены соседних домов, или на узкие улицы, главными обитателями которых являются автомобили… Эта татуированная гарью, ароматизированная выхлопными газами клаустрофобия могла стать отличной декорацией для дремля ужасов, но не для жизни людей.

— Буряты, — вещал Марек, помахивая вилкой. — Я даже не знаю, где обитают эти буряты. Я только знаю, как они выглядят. Надо смешать русского с китайцем и добавить улыбочку якудза — знаешь, как улыбаются эти япошки, одними глазами… Но попробуй ты без них смешай сметану с соевым соусом!

Басс слегка развернулся вместе со стулом и поглядел за край крыши, намекая Мареку, что его не слушают. За карнизом серая стена банка уходила вертикально вниз и упиралась в Параллель, главную улицу даунтауна. Абсолютно прямая Параллель с этой высоты представлялась желобом, из которого вынули кабель. Вспомнилось, что даже на карте Старый Город выглядит как печатная плата, потерянная на выставке икебаны.

И все же что-то в нем было, тянуло к себе — по крайней мере, до реконструкции. Иногда во время прогулок в этом абсурдном районе Бассу даже казалось, что он улавливает это «нечто». Он не мог выразить это словами — Старый Город будил ассоциации. Например, однажды это было воспоминание о том, как в детстве он учился рисовать. Маленький, даже микроскопический домик в центре огромного листа. Тот же рисунок на следующем листе: маленький прямоугольник с другими прямоугольниками-окнами внутри, и огромное белое пространство вокруг. И терпеливые объяснения искина-гувернера, ставшего в этот день говорящим мольбертом. «Нет, Басти, мне не жалко листов, ведь я лишь имитирую их для тебя. Но почему ты рисуешь одно и то же, и только одним цветом? И почему такое маленькое, словно тебе дали лишь клочок бумаги, а не целый большой лист?»

Наверное, люди, построившие даунтаун, испытывали нечто похожее, когда перед ними открылся чистый лист нового континента.

То, что называли реконструкцией, началось лишь тогда, когда от Старого Города остался лишь клочок. Еще немного, и реконструировать было бы нечего. Поколение переселенцев сменилось поколением молодых, энергичных аборигенов, и соседние районы стали потихоньку подгрызать полузаброшенный даунтаун. За ночь нанодеструкторы съедали целые кварталы из строительного суперкоралла, заменившего железобетон. Тормозила процесс только человеческая бюрократия — многие здания, даже будучи заброшены, формально оставались чьей-то собственностью.

Тем не менее, спустя годы от бывшего центра осталось лишь несколько кварталов вдоль трех первых улиц. На набережной, названия которой никто уже не помнил — слишком длинная французская фамилия — старые дома были пониже и поразнообразнее. Зато на соседней с ней Параллели двумя рядами циклопических зубов торчали самые высокие небоскребы, режущие глаз прямыми углами и депрессивным цветом стен. Перпендикулярно шел вглубь континента обрывок Розового Бульвара. Он начинался там, где из набережной выдавался в море Мыс Двух Камней, и заканчивался через милю после пересечения с Параллелью. Все, что осталось от места, Откуда-Все-Начиналось.

Первая волна моды на неоархаику зацепилась за этот последний клочок прошлого, когда и он уже таял. Но зацепилась крепкими руками людей, которые, как и Басс, не могли выразить словами, но знали об ассоциациях. И решили сделать на этом бизнес. Старый Город, который спокойно умирал и тем был интересен, как гнилая, но еще не порванная нитка связи с прошлым, превратился в чистый кукольный городок-имитацию. Что может быть мертвее покойника? Только музей, где выставлен раскрашенный покойник.

— Раньше был порядок, — не унимался Марек. — Авторское право, корпи и все такое. Даже тех рогаликов, что пропагандировали свободное копирование, поджарили быстро. Но тут нашлась пара острых перцев. Просекли, откуда мясом пахнет. Взялись за дело серьезно, умников наняли — а те и рады, сварили им новую концепцию. Дескать, анархия это конечно плохо, но вот «нетуральный обмен», то бишь обмен с использованием Сети — это просто праздник. Все вещи сохраняют свою истинную ценность, не нивелируются одной денежной ценой. Раньше, мол, нельзя было обменом жить, потому что не притащишь земельный участок на меновую площадь. А теперь пожалуйста, отсканируй и тащи точную виртуальную модель куда хочешь, пусть щупают и нюхают. Плюс многофакторный поиск, плюс удобство персональных контактов. Вот тебе и нетуральный обмен безо всяких денег. А за ним и шара — благо обычное корпи уже никому не удержать, все копируют как хотят. Но зато, если хочешь в каталог попасть или в искалку — только через шару какой-нибудь техносекты, благо они всю Сеть контролируют.

Басс закрыл глаза, сверился с часами — ладно, еще пару минут. Чтобы отвлечься от тоскливой кукольности крыш и красно-белой ряби скатертей, он активировал искин-лапотник и начал в очередной раз тестировать руку.

Операция прошла по высшему классу. Еще вчера рваное тело Басса плавало в физрастворе, и полчища микроскопических нанни трудились над ним под управлением трех робохирургов — тех самых тварей, появление которых несколько лет назад лишило Басса работы. Сегодня он вновь испытал это неприятное чувство, смесь профессионального восхищения и горечи безработного: никаких рубцов, никакого восстановительного периода. Никаких ошибок, никакой благодарности.

Разве что новая модель руки не очень привычна. Даже если умеешь работать с разными типами хирургических рук, приноровиться к очередной нелегальной модификации всегда непросто.

Басс выпустил из безымянного пальца щупальце джека-потрошителя. В легальной модели на месте этого универсального биомаршрутизатора находился нейросшиватель. А в прошлой руке Басса джек сидел в мизинце.

Впервые он обнаружил несоответствие около часа назад, еще в клинике, и сразу рекомендовал Мареку убивать дизайнеров, которые допускают столь дикие смены стандартов. Но позже выяснилось, что дело того стоило. В новой руке мультисканер, заменяющий врачу с десяток приборов, от УЗИ до позитронно-эмиссионного томографа, переехал с ладони на ребро мизинца. Это было удобно: теперь, используя сканер, не нужно будет всякий раз привлекать внимание окружающих таким жестом, будто ты собрался дать пощечину случайному прохожему.

Однако придется привыкать к перестановкам. Особенно к освобождению мизинца от джека: глупый палец по-прежнему инстинктивно оттопыривался всякий раз, когда на глаза Бассу попадалось что-нибудь похожее на биопорт.

— …С виду эта шара — мелочь: не запрет на копирование, как раньше, а запрет на нарушение стандартов при копировании. А на деле это все равно, что легализовать любое порно, но при этом запретить заниматься сексом. Хочешь коды скриптов всяких — завались. Рецепт соуса «Тун-тун» — пожалуйста. Но только ты вздумаешь это применить, так и начинается язва: сначала докажи, что удовлетворяешь стандартам соответствующей сети производителей! В одних случаях, чтобы получить шару, достаточно справки о санитарном состоянии. Зато в других…

Еще в мизинце новой модели нашлись оптическая, электромагнитная и звуковая отмычки. Все три — нелегальное дополнение к сканеру, и ни одной Басс не пользовался. Даже став грабителем, он — хотя бы для себя, где-то внутри — оставался нейрохирургом и не мог опуститься до взлома дверных замков и прочих грубых вещей.

— …И тогда один умник из Свободной Флориды заявил, что плевал он на бурятов с ихней шарой. И стал у себя в ресторане смешивать сметану с соевым соусом без всяких «консультаций о стандартах» с бурятской сетью. Так что ты думаешь? Не прошло и пары дней, как нашли этого социалиста в его же кухне холодненького. С ядовитым рыбьим плавником в горле. А вдова и говорит в интервью: «Ах, он так любил рыбу!» Вот умора! Ресторан тут же закрыли из-за несоответствия санитарного состояния. Мол, какое же это санитарное состояние, если у самого хозяина ядовитая рыба во рту!

Басс продолжал изучение новой «швейцарки». На внутренней стороне ладони остался контактный тестер — бывший мануальный энцефалограф, тонкая паутина кожных датчиков, от запястья до подушечек пальцев. Басс приложил руку к голове, включил тестер. Ох, ну и бардак! Нет, с неоргами все-таки проще, чем с человеком.

Тот, кто переделывал руку, наверняка думал так же. Эндоскоп исчез из безымянного вовсе, оставив от себя лишь порт. Невелика потеря, согласился Басс. Если потрошишь не больных людей, а здоровые искины, вовсе ни к чему каждый раз запускать внутрь червяка с тремя глазами. В крайнем случае, в игломете тоже неплохая камера.

— Или возьми терраформ. — Марек копался в нижних слоях лазаньи, что и стимулировало переключение на новый пример. — Когда в Старой Европе началась эта заварушка с климатом, технология суперкораллов уже вовсю применялась у япошек для наращивания островов и всяких там волноломов. Казалось бы, дуй в океан и выращивай хоть десять новых Европ. Так нет же!

Басс подумал, не испытать ли на Мареке свои любимые тайваньские нанозиты. Нет, не стоит. Комариный укус, но Баг его знает… Вдруг не так поймет. Испугается, вызовет охрану. К тому же привычный инструмент незачем тестировать столько раз. Игломет, переделанный из инъектора, находился в указательном, как и раньше. Басс успел проверить его на одной из сестричек сразу после операции. Бедняжка, как она возбудилась! Кто бы мог подумать, что на женщин действует иначе… Надо иметь в виду.

От нечего делать он пробежал еще по нескольким инструментам. Поиграл папиллярным хамелеоном — легкое покалывание в большом пальце. Потом включил микроволновую «синюю бородку», попробовал ковырнуть пижонский нэцкэ-коммуникатор на поясе Марека.

И даже присвистнул от удивления. Уж чего-чего, а прикидываться идиотом Марек умел. Небрежно прицепленная к поясу фигурка будды казалась банальной бродилкой лишь с виду. Внутри же обитал настоящий искин-охранник неизвестного класса. То, что он не орал о попытке взлома, объяснялось просто: он сам прощупывал Басса.

Или, что вернее, уже прощупал и не нашел достойного соперника. Басс ломал по старинке, вручную, без особой помощи искинов, и в его хирургической руке телохранитель Марека мог обнаружить лишь стандартный искин-лапотник. Наиболее продвинутой частью этой системы были не программы-ломалки, а внутренний интерфейс. Закрыв глаза, Басс прокрутил запись микроволновой перестрелки своего искина с охранником Марека. Охранник подозрительно быстро замолк. Басс не стал дожидаться следующего хода маленького будды и отключил «синюю бородку».

— Не помню, рассказывал ли я тебе. — Марек ошибочно истолковал присвист Басса как знак повышенного интереса. — Моя мать была наследницей сети ресторанов в Италии. А папаша — простым поляком, не имевшим ничего, кроме золотых рук дантиста. Но ни она, ни он так и не смогли уехать из этой баговой Европы еще два года, пока пара-тройка толстосумов выясняла, кто будет держать шару на технологию терраформа. Пока мои папочка и мамочка ждали этого континента, они успели познакомиться в офисе иммиграционной службы, пожениться против воли родителей и даже родить…

— …Родить ублюдка, который унаследовал их лучшие черты, — перебил Басс: пять минут вежливости закончились. — Теперь этот ублюдок кормит клиентов своих ресторанов таким дерьмом, что у них не реже раза в неделю вываливаются зубы, которые он же и вставляет обратно за отдельные кредиты.

— Жаль, такую технологическую цепочку не зашаришь, — осклабился Марек, ничуть не обидевшись. — А ты кушай-кушай, Василиск, не стесняйся! Последнее, что я видел у тебя во рту, была визитка сценариста из «Дремлин-Студиос». Отличная вещь, эбеновое дерево. Я и не знал, что до нас тоже дошел этот писк неоархаики. Говорят, их невозможно подделать. Уникальная волоконная структура персонального дерева в качестве кода. Эти друиды — ушлые ребята.

— Ерунда. Надо просто человека трясти, а не его деревяшку.

— Ах да, я забыл. Ты ведь тряс ее хозяина. А визитку потом в зубы сунул, чтоб не откусить что-нибудь самому себе в судорогах. В любом случае, одобряю твою диету. Деревянные визитки знаменитых дремастеров гораздо питательнее, чем пластиковые карточки дешевых голодраматургов. Тем более, что один из офисов «Дремлина» тут за углом — почитай, свои люди, если тоже раскошелились на аренду в Старом Городе. Но надо чаще питаться, Василь, чаще! Этот деревянный деликатес мы вытащили из твоих зубок еще ночью, когда тебя…

Марек осекся и вздрогнул: самая простая, самая древняя отмычка вылетела из среднего пальца Басса с характерным звуком. Нет, в смысле материала «жидкое шило» — вполне современная штука, мысленно поправил себя Басс. Пластобсидиан — это вам не отходы космической промышленности прошлого века. И даже не гиперуглеродная нанорезка из рекламных стишков, которые до сих пор так впечатляют домохозяек: ах, режущая кромка в две молекулы! ах, вертятся они как бешенные, полные баки фулеринов!..

Нынешний скальпель Басса был острей любой нанорезки — благо реклама нанорезок умалчивает о том, как быстро они тупятся. Кроме того, пластобсидиановый ланцет удобнее лазерного, если работаешь вручную, без компьютерной настройки и фиксации. И безопаснее ультразвукового с точки зрения побочных эффектов. Но основной принцип действия остается таким же древним и простым. Резак, которому наплевать на структуру материи, на ее сложность, на ее нервную систему, на ее жизнь. Лишь бы резалось.

— Давай, что ли, покороче. Я спрашивал про Саймона, а не про соусы твоей мамы с папой.

Басс сделал несколько быстрых движений скальпелем над тарелкой, словно заштриховал карандашом невидимый круг. В тарелке не осталось ни одной спагеттины длиннее сантиметра.

— Ну ты карвар… — покачал головой Марек. — Надо же не так, надо ложку взять, а в нее соус, а потом вилкой…

— Угу.

Басс плеснул в тарелку кетчупа и горчицы, взял большую ложку, перемешал и попробовал получившийся суп. Касание губ горячей ложкой вызвало озноб, а проголоченная кашица — не менее странные ощущения в пищеводе и желудке. Басс оглянулся и снова поежился. Все-таки чувствуется, что совсем недавно его латали. Неприятная слабость словно бы ждала, когда организм более активно соприкоснется со средой. Например, пропустит внутрь себя немного смеси из кетчупа и горчицы. Басс отложил ложку.

— Cлушай, Маврик, у тебя нет получше места для разговоров? Твои электронные мясники выпили из меня столько крови… Если меня сдует с этой крыши, я буду лететь аж до Двух Камней.

— Не боись, у меня силовые экраны со всех сторон. Хотя, если хочешь…

Марек оглянулся. В центре крыши, являвшейся и центром пиццерии, располагалась огромная печь. Ее окружал кирпичный загон, декорированный старинными предметами быта и продуктами питания, вроде связок перца и бутылей с маслом. В загоне обитали два повара, которые в этот момент демонстративно бросали всякую требуху на огромный блин из теста, раскатанный прямо на бортике загона. Будущую пиццу окружало легкое облако муки — повара проявляли гиперактивность под заинтересованными взглядами туристов из дальнего угла.

— И правда, пойдем-ка. Есть местечко поуютнее! — Марек вскочил и бодро засеменил к печке. Бассу ничего не оставалось, как двинуться следом.

Повара как раз закончили набрасывать разноцветную ерунду на блин. Один розовощекий амбал в белом колпаке открыл заслонку, другой такой же красавец поднял пиццу на деревянной лопате и изящным движением балетного танцора закинул ее в самый огонь. Туристы зааплодировали: натуральное приготовление еды было одной из главных достопримечательностей ресторана.

Марек обогнул печь и помахал Бассу, торопя его. Они прошли по узкому коридорчику вокруг задней стены печи примерно четверть круга, а затем — метров пять по такому же коридорчику, ведущему в самый центр печи. Уж не в голографическом ли огне они пекут свою пиццу, подумал Басс: по его прикидкам, они с Мареком находились сейчас как раз на месте пекла.

Марек приложил ладонь к одному из кирпичей. Часть стены отъехала. Внутри оказалась ниша с металлическим столом посередине и пылающим адом позади стола. Из стола вылезла механическая рука и сунулась в огонь. И тут же вернулась, бросив на стол знакомую пиццу. Правда, теперь пицца представляла собой знак вечной борьбы Инь и Ян: наполовину обуглена, наполовину сырая. Похожий шаолинь до сих пор висел у Басса дома на двери гигиенной. Притащила его, конечно, Мария. Басс выбил из головы подруги эту очередную сектантскую дурь, но картинку оставил: из нее вышла хорошая мишень для упражнений с иглометом.

— Давай сюда, быстрей! — крикнул Марек и прыгнул под стол, на котором покоилась гастрономическая версия любимого символа всех буддистов.

После секундного замешательства Басс пригнулся и тоже втиснулся под стол, где места было не более чем на двух человек — но только не таких толстых, как Марек. Стена, которая пустила их в нишу, снова закрылась. Отвратительное ощущение, накатившее в следующий миг, сложно было спутать с чем-то другим. Так бывает, только когда летишь.

К счастью, это тут же закончилось. Стена опять отодвинулась, Марек толкнул Басса, и они вылезли из-под стола. Перед ними снова был кирпичный коридорчик, но другого цвета. Басс оглянулся.

Механическая рука, высунувшись из стола, подцепила сыро-обугленную пиццу и бросила ее куда-то вправо. Слева тем временем высунулась другая механическая рука и поставила на стол другую пиццу. Она выглядела и пахла так, что откусить от нее хотелось как минимум дважды. Стена задвинулась, но можно было легко представить, как стол с фальшивой пиццей летит обратно в фальшивую печь, рядом с которой поджидает фальшивый повар.

# # # # #

Cкоростной лифт уронил их на уровень улицы всего за две секунды тошноты. Тем не менее, когда они вышли в зал, их тарелки с лазаньей и спагетти точно так же стояли на одном из крайних столиков, словно сам столик тоже пролетел сотню этажей.

— Показушник багов, — пробурчал Басс. Он не сомневался, что демонстрация «кухонных тайн» с заменой якобы натуральной пиццы на синтетическую — специальный трюк, предназначенный для тех, кому Марек хотел бы показать особую расположенность.

На первый взгляд этот зал понравился Бассу гораздо больше. Здесь были стены, и всего лишь пяток столиков с раздражающими красно-белыми скатертями.

Увы, в отношении вида на улицу зальчик «для своих» представлял собой другую крайность. Прохожие шли мимо на расстоянии вытянутой руки от Басса, словно он сидел в открытом кафе прямо на тротуаре. Из замечаний Марека, брошенных по дороге к столу, стало ясно, что прохожие не видят ни ресторана, ни его обитателей. А видят лишь сплошную бетонную стену, защитный голографический облик. В этом и был замысел элитного зальчика — спускаться с вершин и подглядывать за простейшими.

Но попробуй обмануть инстинкты, если у тебя перед носом останавливается толпа туристов, и половина из них глядит прямо на тебя с идиотскими улыбками! Нужна привычка, а Басс был здесь впервые.

— Так на чем мы остановились? — Марек скептически разглядывал остатки лазаньи. — Кажется, ты спросил, почему моя мамочка…

— Саймон, — отрезал Басс.

— А-а, так я про него и рассказывал, пока ты меня не сбил! Суть в том, что Саймон — никто. Ни рыба, ни соя. Бывший священник зашарил скрипт, который переводит искин из активного режима в режим психозеркала. И все! Назвал своим именем отнюдь не свое изобретение. Потом открыл сеть кладбищ и стал миллиардером. Неужто ты не видел этих рекламных бабочек? «С любимыми не расставайтесь — в Сад Саймона селите их!»

— Убивал бы таких священников, — резюмировал Басс, понявший наконец, к чему Марек плел про «шару» и неизвестных изобретателей.

Действительно, вряд ли кто помнил сейчас имя человека, впервые похоронившего искин вместе с хозяином. Как-то раз у себя дома в гигиенной Басс зацепил краем уха историю, которая доносилась из выброшенного Марией и еще не растаявшего тампон-журнала. В то время Мария увлекалась танатологией, и тема журнала была соответствующей. Из всего потока аудио-статей Басс запомнил лишь, что тысячи лет назад в гроб погибшего воина кидали его оружие и жену. Продолжая плавать в унитазе, тампон-журнал сообщил Бассу, что в прошлом веке та же участь постигла мобильные телефоны. Далее некий знатный гробокопатель тех времен рассказывал в интервью тампон-журналу, как поседел от неожиданных звуков Бетховена, раздавшихся в полночь из свежевыкопанного гроба. На этом месте тампон окончательно растворился и перестал болтать. Но Басса так позабавило интервью, что он нашел записи этого шутника Бетховена и зашил одну в собственный будильник.

Но кто первый оставил покойнику не телефон, а комп? Кто первый снабдил оставленный в гробу комп программой-автоответчиком? Наконец, кто первый догадался, что лучший автоответчик — это персональный искин, который провел с человеком многие годы и знает о нем столько, что может с успехом имитировать умершего хозяина?

На счету Басса было с десяток взломанных кладбищ, но он никогда не интересовался экономикой погребального бизнеса. И до сих пор не знал о тонкостях вроде «шары». Стало быть, все отстегивают одному попу только за то, чтобы переключить шкурку в режим автоответчика и оставить на кладбище? Хорошо устроился папаша!

— Убивать его поздно, — заметил Марек. — А вот его искин меня еще интересует.

— Так он уже помер?

— На прошлой неделе. — Марек прикрыл один глаз и процитировал дикторским голосом: «Отец Саймон, глава Церкви Теофоники и основатель сети элитных учреждений загробной жизни „Сады Саймона“, похоронен позавчера в „Эдеме“, лучшем саду своей сети».

— Это который на полуострове? Очень неудобное место, все просматривается.

— Точно. Там самых жирных кабанчиков хоронят. А в качестве гарнира — винегрет из самых мощных искинов. У Саймона был «алеф-M5». Говорят, таких в мире всего штук двадцать.

— Врут. Хотя редкая шкурка, верно. Я сам видал всего два раза.

— Видал или ломал? — Марек усмехнулся, но глаза цвета соуса «Тун-тун» смотрели внимательно, а рука как бы невзначай коснулась нэцкэ на поясе.

«Эмпатрон включил, сволочь, — понял Басс. — Щас, буду я тебе экзамены сдавать, жди больше…»

— Защита какая у садика? — быстро спросил он, не давая Мареку и его искину отследить реакцию на предыдущий вопрос.

— От атак снаружи — никакой, — снова усмехнулся Марек. Неужели все-таки успел отследить?

— Да ну? Видно, я крепко спал в тот день, когда всему населению этого континента делали прививки от любви к халяве.

— Не расстраивайся, я бы не допустил такого фашизма. Но в «Эдеме» особый случай. Даже не знаю, как начать…

— Что, терраформщики опять лопухнулись? — Басс невольно расправил плечи, вспоминая кладбище моряков, на которое ему пришлось добираться вплавь с осмотической маской. — Если садик потонул, это отдельная цена. Ненавижу работать под водой. Одно неверное движение, и о тебе знают все сторожевые касатки.

— Никуда он не потонул, все на суше. Просто в нем поселились призраки, и они… В общем, жрут людей.

Басс громко хрюкнул и подавился, едва не попав в Марека выплюнутой кашей из спагетти. Он смеялся впервые с тех пор, как пижон-дремастер отдал ему свой искин в обмен на байку о Джинах.

— Кажется, я слышал эту страшилку еще от своего гувернера. А потом слышал, что ее ГОБ специально придумал. Чтоб мелюзга не лазила куда попало. Короче, давай по делу: сколько охраны, какие боты, какая сигнализация…

— Никакой.

— Так в чем проблема?

— Да никаких проблем. Я знал, что тебе понравится. Иди и возьми. Шесть человек до тебя пытались.

— И что?

— Их сожрали.

— Кто?

— Тебе дать направление к лору? Я же сказал — призраки.

Басс перестал смеяться. Бывает, люди зацикливаются на шутке и повторяют ее до тех пор, пока им не дашь по голове. Марек к таким не относился. Он мог рассказать десять историй вместо одной, но одну десять раз подряд — только в том случае, если она была про его мамочку. Очевидно, сейчас был другой случай. Марек предлагал Бассу «черный ящик»: задачку, в решении которой не был уверен и потому не торопился высказывать свою версию. Эта игра сохранилась у них еще со времен учебы в медицинском.

— А неоргов они тоже жрут?

— Нет. Только глушат. Но в глушилке ничего такого. Она, грубо говоря, трофейная. Когда охрана кладбища наложила в штаны и драпанула, вся система сигнализации и защиты осталась на кладбище. Радиоколпак продолжает работать, но в другой конфигурации, и контроль за ним утерян.

— Готов спорить, что твои призраки пытались выйти в Сеть.

— Точно. С этого все и началось. Обычно искин в режиме психозеркала никого вызвать не может, все беседы с покойниками инициируются вызовом извне. А тут вдруг поперло изнутри. Охранники ничего не поняли, побежали в садик посмотреть. Обратно никто не вернулся. А те что остались снаружи, драпанули. Я узнал через полчаса, и благо ночь, сразу послал туда своих парней. Трех бойцов-япошек и одного скриптуна. Думал, типичная чушь: охрана от скуки перебрала наркоты, начались шутки в духе «на кладбище самые доступные женщины», ну и все такое. Но все же велел одному не соваться в садик, а наблюдать…

— С ним можно поговорить?

— Нет. Я его отослал подальше. Он, как вернулся, начал среди остальных такие пенки гнать, что если б еще день, от меня все бойцы разбежались бы. А видел он только то, что остальных троих сожрали секунд за сорок. Причем парень утверждал, что прямо из земли вместе с туманом вылезли призраки с вот такими зубами. Они и сожрали.

— А более глазастых наблюдателей у тебя конечно не было.

— Ну знаешь! — Марек гордо вскинул голову. — У меня не лаборанты-первокуры работают! Этот узкоглазый был одним из лучших. Докторская по акупунктуре в университете Старого Киото, почетная степень Белого Шамана в медбиотехе Дальневосточной Республики, и еще куча всего. Во время заварушки с Китаем-11 он на таких боевых неоргов ходил, каких ты ни в одном дремле не видел. Но после «Эдема» глаза у этого японского хрена были не как у нормального узкоглазого, а как у негра с базедовой болезнью. Он заявил, что на кладбище поселился какой-то Оборо. По-ихнему, Дух Тумана. Уж не знаю, что это за дух, а только остальные узкоглазые после рассказов про этого Оборо отказались туда соваться. Хотя они у меня тоже не последние массажисты. Потом еще девочки из спецслужбы мэра туда сунулись. Та же история. Сожрали вмиг.

— Ладно, а что с Сетью?

— Блокировали связь через полторы минуты. Включился аварийный колпак, внешний. Надеюсь, он не успел сбежать.

— Кто, колпак?

— Да нет, искин Саймона! Я так понимаю, что это он. Каким-то образом переключился обратно на активный режим. Скорее всего, сам церковник и замешал весь этот бешамель. Говорят, в последнее время он увлекался разными опасными лженауками — некромантия, нейротеология, квантовая физика… Может, он решил, что после смерти скрипт его душонки вернется в искин, и все такое. Ну и оставил изюминку. Чтобы его искин, значит, вначале прикинулся пельменем, как все, а потом активизировался. Вот шкурка и чудит теперь: взяла под контроль кладбище и ломанула в Сеть…

Басс фыркнул.

— Еще одна детская сказочка. Сбесившийся искин в Сети.

— А что, так не может быть? — Марек задумчиво ковырнул остаток лазаньи. — Да, Вонг мне тоже говорил. Но я так и не понял, если честно. Какие-то там неизбежные ограничения, роль которых выполняет подчинение хозяину. Мол, если активный искин без ограничений попадет в Сеть, он там сразу утонет в информации и все такое. Все равно что умирающего от жажды бросить прямо в океан.

— Скорее уж, бросить морскую свинку в бассейн с акулами. Не успеет утонуть, дикие сожрут раньше.

— Дикие… искины? Это как? Тоже сбежавшие?

— Да нет, специально созданные. Но их алгоритмы адаптации основаны на жесткой конкуренции в Сети. Есть взломщики, есть шпионы… — Басс непроизвольно покосился через плечо, на чересчур близкую улицу с туристами. Войдя в этот зальчик, он поддался первому импульсу и сел к улице спиной. Оказалось, это напрягает еще больше. То один, то другой турист стоял точно позади него, словно специально подкрался, чтобы двинуть по башке.

— Самые безбашенные из диких… — Он немного развернулся, чтобы видеть подкрадывающихся туристов, — …вообще не имеют собственного носителя. Им, чтоб выжить, нужно постоянно захватывать чужие ресурсы. А потом защищать от других таких же хапуг. Или быстро двигаться дальше, нигде не засиживаться, чтоб не засекли. Помнишь, наш проф по ликантропологии рассказывал, чем Дарвин в последние годы жизни увлекался? Тот частный случай естественного отбора, который у него никак не сходился с религией?

— Нет, что-то не помню. Погоди-ка… — Марек прикрыл глаза, но было видно, что глазные яблоки движутся.

Басс снова фыркнул. Надо же! Выходит, этот пижон уже во время учебы в медицинском пользовался допамятью. И доигрался, как видно. Отличный был бы материал для журискинов: «Могущественный Марек Лучано — жертва меморта».

— Ага, вспомнил. Эволюция паразитов. А в Сети, значит… Так вот какая петрушка! Криминальный мир! — мечтательно промурлыкал Марек.

Басс только скривился.

— Хуже, хуже. Там и от легальных тварей спасу нет. Вестовой или рекламный бот при случае мало того что сожрет конкурента, так еще и мимикрирует под съеденного. У домашних искинов, вроде одежников, стимулы совсем другие. С носителями у них все в порядке, драться за ресурсы ни к чему.

— Но постой, домашние ведь тоже… ходят в Сеть?

— Ага, и домохозяйки ходят по улицам. По освещенным и многолюдным. И как правило, заходят только в знакомые двери. А если домашний искин попытается, так сказать, остаться на улице на ночь — долго не протянет. Даже класса «алеф». Кстати, хоть что-нибудь о его сеансе связи известно? Сам он вряд ли в Сеть полез бы. А вот «последнюю волю» мог запустить.

— Это как?

— Ну, есть такая примочка…

Басс зачерпнул остатки спагетти и быстро заслонился рукой: на дне тарелки в разводах кетчупа плясали маленькие голографические бабы с неприятными мигающими глазами. Время от времени бабы превращались в рыб, но глаза у них оставались такие же поганые.

— Э-э-э… О чем я говорил?… Сто багов тебе в порт, Маврик! Еще раз подсунешь мне тарелку с логлем, я тебе ее вместо глаза вставлю!

— Ох, извини, дружище! — засуетился Марек, бросая тарелку Басса под соседний стол. — Наверное Вонг на кухне спутал. Ты же знаешь, у меня для своих отдельная посуда, без рекламы.

Басс не отвечал. Он среагировал на навязчивую картинку достаточно быстро, и она почти не сбила его с мысли. Однако заминкой можно было воспользоваться, чтобы обдумать кое-что. Разговор как раз вошел в ту стадию, когда заказчик и исполнитель пытаются выяснить, кто из них продешевил.

— Ты говорил о «последней воле», — напомнил Марек.

— Угу. Яйца тебе оторвать и к ушам пришить. Будешь эмбриональные инкубаторы рекламировать, под лозунгом «Всем сестрам по яйцам».

Марек терпеливо ждал. Басс наконец опустил руку.

— Режим психозеркала не дает шкурке самой инициировать сеанс связи. Но когда искин на кладбище подключают к Сети, его тестируют. Есть примочка, которая позволяет шкурке во время тестирования послать в Сеть «последнее желание». Одно короткое сообщение. Как правило, код для запуска уже заготовленного скрипта. Особенно популярно у британских неодворян: когда хозяин слишком неожиданно отбрасывает шкурку, «последнее желание» запускает программу мести. Изменяет завещание, травит жену, взрывает лучшего друга, на волю птичку выпускает…

— Ха, ловко! — Марек бросил нож и вилку в пустую тарелку с разводами светло-коричневого соуса. — В таком случае, последним желанием Отца Саймона было пожрать! Мы так и не разобрались, что искала в Сети его шкурка — если это вообще она — но перед самым отключением связи она заказывала жратву.

— Что-нибудь особенное?

— Скорее наоборот. Представь, что ты загрузился в первый попавшийся супермаркет и сказал «пришлите мне всего в достаточных количествах». Такой примерно заказ и был. Аварийный радиоколпак вырубил этот базар как раз в тот момент, когда магазин уточнял, чего эта загадочная тварь все-таки хочет. Причем уточнял тоже загадочным образом. Заказчик отказался назвать конкретные продукты, отказался дать примеры вкуса, запаха или хотя бы визуального образа. Но зато согласился отвечать «да-нет», если магазинный бот будет давать ему виртуальные пробы каждого продукта по очереди. Он пробовал даже мыло и салфетки.

— Уже интересно… Это не последнее желание, это новый хозяин. И очень странный хозяин. Искин пытается его накормить.

— Ага, то-то я думаю, чего он шесть человек сожрал! А мы с ним, стало быть, коллеги. Может, он там ресторан хочет открыть? — хмыкнул Марек.

Басс задумался. Потер лицо, непривычно голое без бороды, которую растворили перед операцией.

Втайне он надеялся, что дело все-таки не дошло до активного искина с новым хозяином, а ограничилось запуском нетривиальной «последней воли». Даже самой навороченной, но отдельной проге далеко до персонального искина в активном режиме. Да и искин оказывается таким умным в основном благодаря постоянному контакту с хозяином. Нужды человека, его желания и его табу — отточенное веками уравнение жизни на грани порядка и хаоса, позволяющее мыслить если не гениально, то хотя бы творчески. Никакая экспертная система, никакая самообучающаяся сеть, никакой алгоритм генетического программирования никогда не дошли бы до такого уравнения самостоятельно. Да и зачем, если до него уже дошел человек? Достаточно определить служение человеку главной задачей искина — и умная шкурка получит в свое распоряжение великолепную формулу, которая на протяжении веков помогала выживать самым хрупким и безмозглым предметам, вроде китайского фарфора и польских блондинок.

И все же случались нетривиальные проги, работающие, грубо говоря, бесчеловечно. Взять хоть дикие искины, населяющие темные уголки Сети. Басс не занимался ими всерьез, но знал, что в борьбе за ресурсы эти паразиты умудряются вырабатывать очень непростые алгоритмы выживания.

Персональная шкурка Саймона не могла сама стать диким искином. Но могла запустить непростую прогу в качестве «последней воли». Около года назад Бассу довелось ставить такую примочку по заказу одного лорда-психа из Британии-4. Лорд хотел, чтоб его смокинг после похорон хозяина заполнил водой ров вокруг фамильного замка, поднял мосты, включил защитное поле и перевел всех роботов в состояние глухой обороны от любых посетителей. Работа была оплачена по-королевски, но c тех пор Басс ни разу не был в Британии-4. В конце концов, у всех профессий есть свои суеверия.

Если саймоновский искин после смерти хозяина действовал так же — к примеру, вызвал пару неоргов для охраны могилы — дело было несложное. Хуже, если шкурку действительно захватил новый хозяин-взломщик. Люди со свернутыми мозгами бывают умны, как Баги… и непредсказуемы, как Баги. Басс знавал одного непризнанного гения, угробившего марсианский проект EAA из-за чашечки кофе, которую ему принесли через полчаса после заказа. Дело было как раз в день запуска, и официант не скрывал, что в такой исторический день его мало интересует плохо подстриженный посетитель со старинным карманным компом. Та самая мелочь, которую потом называют «человеческим фактором». Очень правильный термин, если вдуматься.

Вот и этот сбесившийся Ангел-хранитель — очень уж не хотелось бы… Но с другой стороны, зачем искину мыло и салфетки? А с новым хозяином это вполне объяснимо — парень помешан на чистоте. Стерильная одежда, экологически чистая жратва, постоянно включенный воздушный фильтр в носоглотке… Да, типичный заскок для гениального скриптуна.

— А на танке туда можно въехать?

— На танке?! Наверняка, кхе-кхе… — Марек даже слегка подавился от неожиданного вопроса, но тут же вновь надел маску ленивого шутника. — А еще проще сжечь этот «алеф» со спутника «микроволновкой». Вроде как молния ударила. Потом восстановить искин по бэкапным копиям и снова подключить. Делов на полчаса.

— Что мешает?

— Выборы мэра в конце недели. Точнее, перевыборы.

— И что?

— И то! У нас тихий город. Экологически чистый. Почти курорт! — Испачканный соусом подбородок Марека вздернулся так, словно сам он был если не мэром, то по крайней мере ее родственником. — Кроме нескольких дремль-студий и этого главного саймоновского кладбища, у нас нет ни Бага особенного. Ну разве что рестораны еще…

— И скромные дантисты.

— Именно. Но тут даже мои пломбы не помогут. Танки и спутники надо согласовывать с военными, с ГОБом. Не миновать огласки! Пресса сразу начнет ковырять. А у них в ГОБе больше информаторов, чем у самого ГОБа в правительстве. На завтрак они подадут пару скромных яблочек, что-нибудь вроде «ЧП в Эдеме» или «Молчание искинят». К ланчу, наоборот, выварят из мухи слона — «Ядерная бомба упала на кладбище великих гуманистов» и все такое. Но это еще мелкий закусон, работа журискинов. А вот потом за дело возьмутся люди. Кулинары высшего класса, которым не за еду платят, а за подачу. И на обед пойдут такие деваляи, что только рот разевай: «Мать города мстит даже мертвым», «Могилы слишком много знали», «Кувшинка пахнет серой»…

— А сейчас никто не знает? — удивился Басс.

— Только спецы мэра. Аварийный радиоколпак и новая внешняя охрана — это все они. Входящие запросы переведены на автоответчик, который говорит «Рай закрыт на проветривание» или что-то в этом духе. Такое иногда бывает — спутник новый подключают, или перед похоронами какого-нибудь особо острого перца. Им осталось два дня продержать это в тайне, после выборов уже все равно будет. А пока даже полиция не знает.

— Зато знает один скромный дантист, который сделал половине города новые зубы. Неужто и мэру пломбы с секретом поставил? — усмехнулся Басс.

— Обижаешь! У меня есть источники понадежней, я же за кладбищами специально слежу. А мэр сама здесь была вчера. Сначала сделала вид, что прилетела в архив…

Марек кивнул в сторону улицы. Бывшее здание мэрии. Вход с розово-желтыми колоннами по бокам, широкая лестница, сбегающая на площадь с дельфином-фонтанчиком в центре. Все это античное безобразие располагалось через дорогу, прямо напротив бывшего банка, где располагался ресторан Марека. Басс снова поежился от ощущения, что сидит на виду у всех. Интересно, охрана мэра видела, что тут ресторан, или для них это тоже бетонная стена?

— Я-то сразу въехал, чего эта старая волкошка сюда приперлась, — продолжал Марек. — В архиве минут десять покрутилась, а потом сразу ко мне. Вроде как мимо проходила, заодно решила пообедать. Она, видишь ли, была большой подругой моей мамочки, и теперь мне приходится финансировать ее избирательную кампанию. Она и пришла посоветоваться. Намекнула, что если бы я знал, как уладить это дело с кладбищем, то ее люди пропустили бы туда моих людей без проблем. А в случае успеха город отблагодарил бы патриотов. Мне эта благодарность, знаешь — как роботу майонез. Другое дело, заполучить еще одно кладбище. Особенно саймоновский «алеф». Идеальная возможность.

Басс хотел было съязвить, что при таком раскладе ему выгоднее получить заказ от самой мэрши. Увы, это было не так, и Марек знал это. Пришлось бы иметь дело с командой, где и без того достаточно умников. Им не нужен конкурент, но они с радостью согласятся не мочить его сразу — чтобы замочить после того, как он сделает работу за них. Причем стрелять будут не металлическими иглами, а «ледяной крошкой», от которой никаких следов не остается. Полиция найдет и скажет — ай-яй-яй, больное сердце, сосудик лопнул.

— Надо бы пару-тройку полифемов… — задумчиво проговорил он. — Хотя, если там сильная глушилка, толку от них мало. Биоботов каких-нибудь неплохо бы. Людей ты мне конечно не дашь?

Марек развел руками:

— Только технику. Оружие тоже могу. О, сейчас я тебе покажу кое-что…

Он хлопнул в ладоши, и рядом возник низенький азиат с лицом мумифицированной мартышки. Марек кивнул на стол. Кореец ловко, одним жестом подхватил всю грязную посуду и собирался идти, но Марек удержал его и повернулся к Бассу.

— Что пьем?

— Молоко. — Басс взял салфетку и вытер со скальпеля каплю кетчупа. — Если ты еще не начал подмешивать к нему тот же компонент, что к пиву.

— Баг с тобой, уж своим-то я вообще ничего не подмешиваю! — Марек сделал фальшиво-опечаленное лицо. — Вонг, два молока. И мой акел принеси.

Сморщенный азиат кивнул и пошел к кухне.

— И еще, Вонг.

Кореец остановился.

— Мой друг Василиск — талантливый нейрохирург… — Марек показал глазами на Басса.

Кореец покосился, кивнул.

— …и он отрежет тебе голову, если ты опять принесешь ему посуду с этой психотропной рекламой.

Снова спокойный, молчаливый кивок. Либо ему каждый день отрезают голову, либо он никогда не повторяется, заключил Басс.

Исчезнувший на миг Вонг снова стоял рядом. Стаканы с молоком он поставил на стол абсолютно симметрично. Марек тем временем схватил с его подноса крупный золотой крест.

— Угадай загадку, Василь. Есть нация, достигшая совершенства в трех вещах: оружие, алкоголь, и женщина, внутри которой спрятана другая женщина.

— Если бы такое государство существовало, оно до сих пор сохраняло бы мировое господство. Может даже захватило бы Марс.

— Точно! Только для мирового господства этим крутонам нужна еще одна мелочь. Надо уметь смешивать коктейли, чтоб похмелье не замучило. А они не умеют. Потому их и зовут «rasseyane». Отец как-то объяснял мне, что это слово означает человека, который плохо концентрируется и все путает. Но водка и матрешки у них по-прежнему в норме. И вот эти игрушки тоже.

Марек поцеловал верхушку креста и вытянул руку вперед. В коротких и пухлых пальцах золотая штуковина и вправду смотрелась как игрушка.

— Они называют это «Automat Kalashnikoff Electronyi». Акел, проще говоря. Идеальная штука для ближнего боя. Смотри.

Крест тихонько зажужжал. Носик соусника, стоявшего на столе в конце зала, опал и стек вниз. Словно был из воска, а не из фарфора.

Басс взял акел, взвесил на ладони: крест оказался неожиданно легким. Впрочем, глупо было бы ожидать чистого золота.

— А есть к нему… кобура какая-нибудь? — Басс с трудом припомнил старинное слово.

— Могу полный комплект снаряжения святназовца выдать. Включая пуленепробиваемую ряс-палатку и слезоточивые гранаты РПЦ-5. — Марек взмахнул рукой, приставил кончики вытянутых пальцев к виску и одновременно выпучил глаза в небо, изображая нечто, чего Басс не понял.

— Я просто спрашиваю, как эту штуку носят. Жальник у меня в пальце, никуда не денется. А с этим что делать?

— Вообще-то они ее на груди носят… На цепочке.

— Ага, так и знал, — поморщился Басс. — На самом виду, значит. На цепочке, на крючочке, на бабских бусах. Убивал бы таких дизайнеров. Ты бы мне еще кадило с нейролептиками предложил!

— Ну, у русских-то эти штуки только патрули носят. Им прятать нечего…

Басс продолжал рассматривать оружие. До чего дурацкие формы иногда принимают вещи исключительно из-за традиций! Так и перепутать недолго. Правда, есть еще эта идиотская новая мода, вторая волна неоархаики. Когда форму специально меняют именно для того, чтобы сбить с толку. Конспиративная неоархаика.

С коралловым ожерельем Марии так и вышло.

Волосы как саргассы во время шторма. Аквамариновые глаза, в которые нельзя смотреть неотрывно дольше минуты…

В молодости Басс скептически относился к понятию «талант». Но встреча с Марией сильно пошатнула его веру в мир, где все достигается упорным трудом, а случайности потому и называются случайностями, чтобы не ждать их повторения.

# # # #

У нее был самый настоящий талант: к ней так и липли секты. Любые секты — вот что шокировало его больше всего. Вслед за стерильными саентологами Марию с не меньшим удовольствием принимали в свое лоно бешенные экотеррористы. Не вылезающих из Сети кликаббалистов и не вылезающих из кибов технокочевников легко сменяли презирающие технику шейперы из «Знания Силы» или туповатые чисторасы из «Формы Уха». Улыбчивые бахаиты уступали место нервозным дот-коммунистам, интеллигентным франц-христианам, волосатым гей-славянам или лысым дзен-буддистам. После них Мария так же спокойно могла стать адепткой культа Киберлы (то есть ходячей антенной, вызывающей наводки в целых кварталах одним движением руки). Или превратиться в пламенную сендереллу с персональным Че в сердце (услышав о нем, Басс сначала подумал, что ей опять всадили имплант, но это была всего лишь иконка из чего-то красного).

Даже уровень конспирации не был для Марии помехой. Когда-то Басс потратил полгода, чтобы внедриться в КРаПТ, очень ловкую банду «черных» скриптунов. Но даже и через них он не смог добраться до Флоры, самой скрытной сети биокибернетиков. Его интерес объяснялся просто: Басса расстраивала необходимость покупать инструменты вроде джека-поторошителя по сумасшедшим ценам. В других случаях можно было достать скрипты и сварить все самостоятельно. Но окажись в устройстве хоть один «живой» биочип — пандора бесполезна.

Мария стала членом Флоры без всяких усилий, через неделю после того, как Басс отобрал ее у уличных эмпателок. Ночью он полез в холодильник за молоком — и в первый миг подумал, что перепутал дверь: на полках стояли ванночки с причудливой фиолетовой плесенью. Басс даже не стал прикидывать, сколько это может стоить — просто удивился, что еще жив. Разбуженная Мария со свойственной ей простотой объяснила, что «цветочки» она должна передать «старушке». Нет, она не знает, где их выращивают, она лишь три дня знакома с этой «старушкой», но скоро ей позволят работать «в парнике», ты ведь не обижаешься, что я переставила твое молоко под стол, а то бы они завяли, хотя, если ты настаиваешь, да, конечно, завтра же, и никогда больше…

Так было абсолютно со всеми. Везде ее встречали одинаково хорошо, и везде она начинала с огромной скоростью подниматься. Если ей удавалось задержаться в секте дольше месяца — она неизбежно оказывалась районной жрицей, квартальным буддой, главой городской ячейки, младшим тетоном, группадмином класса «С», геймером второй ступени, эльфийкой кленового круга или еще какой-нибудь местной шишкой.

Сначала Басс отказывался верить в ее уникальный дар. Но после истории с Флорой воспринял талант Марии как персональный вызов. За годы той пытки, которая называлась мединcтитутом, ему пришлось выслушать сотни лекций по суггестивной имагологии, наротерапии, меметике, берновскому игровому анализу, нейровудуистическому менеджменту и еще целой куче наук о промывке мозгов. После знакомства с Марией Басс впервые вспомнил о преподавателях этих наук с благодарностью. Ведь именно эти долгие лекции помогли ему не поддаться на соблазны шарлатанства и быстро найти два самых верных способа борьбы с сектофилией — битье и холодная вода.

Второй способ был лучше, однако Басс применял его лишь в исключительных случаях, так как имелся побочный эффект. Неожиданное обливание ледяной водой превращало Марию не только в человека нормального, но и в человека дрожащего. Басс не был сентиментальным, но громкое и долгое щелканье зубами его раздражало: сразу вспоминалась мать с ее дурацкими сказками про серого волкота. Зато согревание дрожащей Марии нередко кончалось прямым и бурным сексом. Глядя на ее довольное лицо после такой «игры в доктора», Басс всякий раз чувствовал, что его опять обыграли. Нет, битье было куда лучше в плане психического здоровья самого врачующего.

В любом случае, с Детьми Коралла он сплоховал.

Первый прокол случился еще на стадии диагностики. Обычно Басс засекал новую секту не позже, чем на седьмой день. Почти все оставляли грубые следы: новые амулеты, которые Мария разбрасывала по квартире, новые средства связи, которые заставляли ее прерывать разговор и прислушиваться к голосам в голове, или новые слова и напевы, которые начинали хлестать из нее как раз тогда, когда ей стоило бы помолчать и прислушаться к голосам в голове. Самые радикальные культы давали о себе знать разительными соматическими изменениями: похудание означало Шри Рам Чандру, синяки — «Ответный удар Иисуса». Несколько раз Басс ловил и более хитрые штучки, вроде меченых вирусов или подозрительно быстро растущих теплотатуировок. Но и в таких сложных случаях интуиция его не подводила… до Детей Коралла.

Бусы он пропустил самым тривиальным образом. Целый месяц Мария щеголяла в коралловом ожерелье, которое он принимал за одну из тех дешевых бирюлек, что периодически царапали его ступни в гигиенной. Возможно, у него просто выработалась привычка не замечать их, чтобы не выбрасывать. Заколки-погодницы из Австралии, индейские музыкальные серьги, кулоны с феромонами, брошки с ножками — она покупала что-нибудь новое еженедельно, чтобы через день-два потерять где-нибудь в квартире. Но стоило ему выбросить какую-нибудь бирюльку, Мария тут же начинала искать именно ее. Басс научился игнорировать этот мусор, чтобы не осложнять жизнь. А ожерелье она вообще не теряла, потому что не снимала. Целый месяц.

Он почуял неладное, лишь когда к бусам добавился такой же розовый браслет, подозрительно напоминающий четки. К тому времени Мария успела стать «атоллом».

Второй ошибкой было предположение о банальной структуре секты. Может, это и была пирамида. Но такая, в которой снять один камешек сверху означало обрушить остальные тебе на голову, словно камешек был в фундаменте. После того как Басс отобрал у Марии коралловую бижутерию, а саму Марию запер дома, братья-полипы не отставали от него ни на шаг. До того ему доводилось успокаивать членов Знания Силы с помощью игломета — но тут было совсем иначе. Их было не то чтобы много, но они были везде. Где бы ни оказался Басс, везде он натыкался на взгляд человека в коралловых бусах.

Они ничего не делали, просто следовали за ним. И смотрели. Работать стало невозможно. Еда, даже «надувная», закончилась. Лечебно побитая Мария сидела взаперти и никакой пользы не приносила. Хозяин квартиры грозил отключить воду и лишить Басса лучшего средства против сектантства. Оставалось сдаться, хотя бы на время.

Он отдал ее братьям-полипам за три батарейки. На один день — так ему казалось. Очередное дело по наводке Марека обещало вернуть средства к существованию, вытащить Марию из кораллового плена, переехать в другой город. Полоротый дремастер, шкурка класса «Тэт», делов на полчаса. Басс так замотался, подготавливая эту операцию, что даже не проверил, какой фирмы подарок ему подсунули коралловые братья. Ладно хоть сами батарейки не взорвались, а только эта пижонская шкурка…

# # # # #

— Э-э! — предостерегающе крикнул Марек. — Ты думай, о чем думаешь, прежде чем думать! Он же реагирует как на команду!

Басс очнулся. На месте соусника, которому Марек только расплавил носик, теперь дымилось самое настоящее мокрое место. Инстинкт снова заставил мышцы напрячься, а глаза — стрельнуть в сторону улицы.

В двух шагах торчала парочка. Девица глянула прямо на Басса и скривила губы. Он опять невольно представил, как это все видно с улицы. Открытое кафе, за столиком у самого тротуара — двое совсем не похожих мужчин. Слева веснушчатый толстяк в кремовом костюме, маленькие ленивые глазки. Зато уши, хотя тоже малы и легко скрываются среди жидких рыжих кудряшек, имеют свойство неожиданно привлекать внимание во время широченных итальянских улыбок, когда у собеседников возникает ощущение, что этот рот вот-вот расстегнется вокруг головы до самого затылка — именно в такие моменты собеседники толстяка с облегчением замечают, что края его губ все-таки ограничены как бы парой замочков со скругленными язычками. Напротив этого рта-ширинки расположился рослый тип в черном, весь какой-то сухой и нескладный, как набор клюшек для гольфа в мешке для мусора. Да еще и с лицом свежеумытого подростка, разве что бледность в этом лице недетская. Но без бороды все-таки дурацкое чувство. Именно из-за этого невзрослеющего лица он в свое время перестал бриться…

Парочка потопталась и отошла. «Они меня не видят. Не видят», мысленно повторил Басс и повернулся к Мареку.

— Говорю же, неудобная штука. Случайно не то подумал, и тю-тю. — Он небрежно бросил акел на стол, и к последним словам, точно эхо, добавилось «бум-бум». — Скрипт небось драный?

— Что ты, какой скрипт! Пару образцов добрые люди достали, чистый обмен. А чтоб скрипты ломать, мы и не думали…

Басс покачал головой, изображая понимание. Марек врал, как обычно.

— Один Баг, неудобная вещь. Прицепить не на что, — повторил Басс. — Прямо хоть беги к полипам и выпрашивай у них бусы.

— Коралловые? Хе-хе! Слышал я, что это за бусы. Без ножа лоботомия. Это и не коралл вовсе, а вроде антенны…

— Ты мне будешь рассказывать.

— Есть скрипт? — Марек оживился.

— Меняю, — кивнул Басс.

— На скрипт акела? Ну не-ет….

— Скрипт акела и твою лабораторную пандору на пару часов.

— Ни за что. — Марек с громким стуком опустил стакан, молоко подскочило длинным щупальцем. Конец щупальца вылетел за край и разбился белой ромашкой на красной клетке скатерти. — Хватит с меня прошлого твоего эксперимента. Атмосферная комиссия и так задышала на весь город, когда засекла перегрев. Я еле отмазался. Пришлось срочно нескольким парням зубы выбить, чтобы оправдаться чрезвычайной популярностью зубных протезов в этом сезоне.

— Как хочешь. Тогда кладбища не будет. Ты обещал инструмент. Если инструмента нет — я умываю ноги, как говорят эти самые христиане.

Большим глотком Басс допил свое молоко и стал медленно опускать стакан на блюдце, придерживая одну руку другой. Марек, знакомый с этой медитацией еще по институту, наблюдал со скептической миной: самому ему никогда не удавалось поставить стакан без стука. Рука Басса подрагивала, но он не спешил. Круглый край донышка беззвучно коснулся блюдца той точкой, которая была ближе всего к Бассу. Потом так же беззвучно опустилось все донышко. Басс отнял руку.

— Ладно, — сказал Марек. — Но остужай как можно медленнее.

— И еще одно…

— Еще?!

— Убери оттуда к Багу все зубы. Они там у тебя везде раскиданы, прямо целыми челюстями, я видел. Очень мешает работать. Подмети там, что ли, я не знаю…

— Попробую, но не обещаю. Ты же в курсе, все пандоры такой мощности под контролем. Приходится время от времени заставлять ее варить всякую легальную ерунду, чтобы оправдывать остальное. У меня там скриптец зашит, он автоматически врубается раз в несколько дней. Как раз перед твоим приходом он новую партию протезов сварил. Зато когда ГОБлины после тебя нагрянули, все было a la carte — вот новые зубки, еще тепленькие, а вот клиенты, уже без зубов… в смысле, еще без зубов. Конечно, пришлось и кое-кому наверху поставить палладиевые коронки, чтоб замять полностью. Они теперь знаешь какие привередливые стали! «А почему вы, господин Лучано, не внедряете более современные технологии, не выращиваете клиентам настоящие костяные зубки из их же генетического материала, как в Британии-3?» Я, естественно, отшучиваюсь. Мол, «боремся за качество, ваше превосходительство! Разве органика сравнится с палладием? Да и как блестит, вы только гляньте! Все дамы ваши!» А сам думаю — ну добре, понял я ваши намеки на плохой гарнир. Стало быть, какие-то новые расстегаи пытаются оттереть меня от теплой печки…

Марек с притворной грустью оглядел ресторан, а после — улицу, как бы пытаясь определить, насколько сузилась граница его влияния. Затем снова повернулся к собеседнику, скептически оглядел и его:

— Кстати, Василь, а как ты сам умудряешься разгуливать по городу с рукой хирурга? Тебя же лишили лицензии, когда это новое поколение медботов появилось. А потом, я слышал, тебя вообще дисквалифицировали и Ангела твоего стерли после того, как ты кого-то без лицензии порезал…

Басс поднял большой палец и поцеловал его точно так же, как Марек недавно поцеловал акел. По розовой подушечке пальца пробежала едва заметная рябь.

— Зато я очень похож на одного известного дантиста. По некоторым параметрам — прямо брат-близнец. Помнишь, на ком мы тестировали этого папиллярного «хамелеона»? Да и «динку», кстати, тоже. — Басс развернул палец, демонстрируя аккуратный ноготь с вертикальной белой полосой посередине. — А знаешь, почему они отменили ДНК-тест по волосам и перешли на ногти? Говорят, слишком многие стали делать себе полную депиляцию, особенно после истории с японским премьером. А потом еще эта мода на металлизированные волосы…

Рука Басса невольно потянулась к собственной голой голове, и он поморщился. Однако эту гримасу можно было даже назвать улыбкой по сравнению с тем, что творилось на лице его собеседника. Не обращая на него внимания, Басс продолжал:

— Между прочим, у меня с волосами тоже было все в порядке, пока твои боты-коновалы не сбрили все мои фильтры. Теперь одна надежда: если какой-нибудь телемент и прочтет в моей голове что-то нелояльное, вся ответственность ляжет на того самого дантиста, который — хех! — оставляет где попало свои пальчики, глазки, ноготки и прочие иды.

Марек еле-еле вернул на место отвисшую челюсть.

— Ты с…спер мои биометрики?!

— Шучу, шучу. — Басс опустил руку. — Я имел в виду другого дантиста. Мертвого. Мне ведь и глаза были нужны, а их просто так не подделаешь. Кстати, ты ни разу не говорил, зачем живому дантисту кладбища.

— Ты раньше не спрашивал.

— А ты раньше не заказывал кладбищ, захваченных призраками. Я ведь должен знать, насколько я могу их испортить, чтобы они тебе все еще подходили.

— Лучше вообще не портить. Просто подключиться незаметно, как раньше.

— Подключиться можно по-разному. Посадить лишнего жучка, который заодно будет давать мне знать, что ты с ними делаешь. Конечно, если бы ты сам рассказал, я бы не стал возиться, время терять. А жучки и похуже бывают, кстати…

— Типа?

— Ну, знавал я одного скриптуна, которому заказали дом сварить, а потом решили не платить. Иди, говорят, жалуйся — тебя самого и заберут за незашаренные скрипты. Он и ушел, а по пути на стену плюнул. Слюна сработала как код, через полчаса дом превратился в заливное с мебелью.

— Тоже мне, удивил! Я такие байки еще от папы слышал. Вот было времечко! — Марек мечтательно закатил глаза. — Турецкая строительная мафия, бетон с секретными добавками… А потом в заданное время где-нибудь в Москве или в Париже начинают небоскребы падать. Но это ж когда было! Когда все считали недвижимость самым надежным вложением. С тех пор дураков нет.

— Угу. Теперь всем нужны искины. А у них есть режим самоуничтожения.

— Ладно, ладно, уговорил. Сейчас покажу, для чего они мне. Только не дергайся. Сам захотел.

Марек хлопнул в ладоши. Вонг вырос у него за спиной.

— Принеси печенье… для моего друга.

Казалось, Вонг даже не исчезал — лишь его руки, взявшие со стола стаканы, мгновенно сменились другой парой рук, держащих перед Бассом корзинку с «кукишами».

Хотя прошли годы, китайское печенье в ресторане Марека по виду вполне соответствовало тому народному названию, которое Басс помнил с детства. Как сказала бы его мать, оно было похоже на маленькие засушенные круассаны. Но у уличных ребят другая система ассоциаций.

Басс запустил руку вглубь корзины, порылся для вида — он был уверен, что это подвох. Невинные улыбки Марека и Вонга не оставляли сомнений.

Из разломанного «кукиша» выпала скрученная полоска эльбума. Очевидно, надпись появилась только тогда, когда печенина была уже в руках, так что можно было брать любую. Басс развернул полоску. Прочитал, помрачнел и бросил предсказание на стол.

Марек с неожиданным для такого толстяка проворством метнулся вперед и схватил полоску короткими сосисками пальцев. Невинная улыбка расплылась в злорадную ухмылку.

— О-хо-хо…

Вонг за его плечом хмыкнул тоже.

Басс снова выпустил скальпель и стал тихонько постукивать по столу. Каждый удар попадал точно в одну из крошек от «кукиша». Тык. Тык. Тык-тык-тык. Все быстрее.

Марек перестал смеяться и с тем же проворством схватил Вонга за рубашку под подбородком.

— А ты чего ржешь? Какого Бага здесь написано про батарейки, идиот? Здесь должно быть простое предсказание! Общего типа! «Вас ожидает выгодная сделка» — и все!

Кореец энергично закивал.

— Что ты трясешь башкой, обезьяна? — Марек заводился, повышал голос. — Ты понимаешь, что тут написано?! Только безмозглая компфетка сочтет ЭТО за предсказание! Любой другой человек, еще не сменявший свои мозги на пригоршню фумочипов, умеет читать между строк. И здесь он читает: «Марек Лучано так много знает про мои паленые батарейки — уж не подслушивает ли он меня через мои новые зубы?!»

Кореец перестал кивать и стал мотать головой, как бы отрицая такую возможность. Бассу вдруг пришло в голову, что если мать Марека происходила из Италии, а отец из Польши, то будущий мафиозный дантист получился кем-то средним, вроде болгарина. А в Болгарии все эти кивки головой понимают совсем наоборот.

— Сколько раз я тебе говорил использовать более сильные семафо… тьфу, Баг, как их там… — Марек запнулся, однако продолжал выражать негодование сопением, как закипевший чайник, который не смог сбросить крышку и вынужден выпускать пар через носик.

— Семантические фильтры? — подсказал мрачный Басс, уже понявший, что к чему.

— Вот именно! — Марек оттолкнул корейца, но через мгновение тот снова стоял перед хозяином, скорбно склонив голову. — Фильтровать надо, идиот! Чтоб к завтрашнему утру Оракул выдавал все наводки в терминах «неожиданных любовных приключений» и «счастливых поворотов судьбы». Или в крайнем случае, «таинственных недругов». Все, катись отсюда к Багу!

После исчезновения Вонга они посидели молча — но недолго. От ругани Марек словно бы проснулся, вошел в рабочий режим. Ленивое выражение лица пропало полностью. Минуту он о чем-то размышлял. Потом вскочил, бросил Бассу «сейчас вернусь» и пошел вглубь зала, на ходу теребя нэцке. Когда невидимый собеседник ответил, Марек был уже у лифта. Оттуда донеслось «добрель», «пятнадцать» и «отменить». Остального было не разобрать, но по тону было ясно, что это приказы, которые не обсуждаются.

За спиной опять кто-то стоял. Басс развернулся. Очередной турист, молодящийся старикашка в желтой панаме и коричневых шортах, пялился прямо на него.

Нет, все-таки это не стена. Если бы облик, скрывающий ресторан, выглядел как стена — с какой стати полоротые туристы стали бы перед ней тормозить? Басс попытался вспомнить, как выглядит это здание снаружи. Напротив мэрия, справа отель. Слева, кажется, лептеатр. Здание бывшего банка между ними, и если идти от лепта… Там, кажется, была пара магазинов на первом этаже…

Да, точно. Высокие витрины с этими дурацкими старинными манекенами, которые время от времени чуть-чуть шевелятся, чтобы зацеплять периферийное зрение. То-то они все пялятся.

Старикашка отошел. Больше никого поблизости не было, и Басс почувствовал себя уютнее. Он посмотрел вдоль улицы. За мэрией и ее игрушечной площадью с фонтаном Параллель снова сужалась — две сплошные стены домов, два ряда витрин. Зеркала напротив зеркал. Перед третьим от мэрии зданием стоял старый бензиновый автомобиль. Рядом стоял старикашка в желтой панаме, пялился. Потом протянул руку, потрогал блестящую черную поверхность. Ну ясно, машина настоящая — все трогают, голографическим обликом тут не отделаешься.

Зато витрины… Например, та, что сразу за автомобилем. Россыпи золотых украшений на черном бархате, и как будто даже просматривается уходящая вглубь стойка, на которой тоже блестят россыпи. Наверняка облик, а за ним небось тоже ресторан. Или дремль-студия. Хотя реальные фасады все равно не отличишь от обликов, если смотреть с улицы. Вот и удаляющийся старикашка уже расплывается на фоне трапецевидного обрывка неба — может, он тоже?…

За это Басс и не любил реконструированный даунтаун. Скриптаун, как его в шутку окрестили местные — и не без причины. Раньше этот район вызывал интересные ассоциации, вроде того детского рисунка с маленьким домиком. Нынешние же подмены не вызывали ничего, кроме одной и той же параноидальной цепочки мыслей — а это старое или только что выращенное? А это вообще реальное или облик? А вон та витрина? А эти чистенькие туристы?

Можно, конечно, потестировать сонар. Басс закрыл глаза, дал команду…

— Спишь?

Пришлось отменить. Марек снова сидел напротив.

— В общем, ты понял, насчет Оракула? Мне просто жалко, когда ценные вещи пропадают. На каждом из кладбищ Саймона гниют сотни искинов. Они, считай, практически всегда отключены. Режим психозеркала использует не более пяти процентов вычислительной мощности. Да и обращаются к ним нечасто. Иной фрукт раз в месяц звякнет поплакаться своей мертвой мамочке, да раз в год заедет сам на могилу, поболтать с обликом на месте. Всего на пару часов в год искин включается. Остальное время — спячка. Очень нерационально. Будь я таким заживо похороненным искином, сам бы сдался хакерам.

— Ну да, чтобы такие как ты использовали их электронные мозги для шпионажа.

— А что плохого? Когда люди приходят в один из моих ресторанов, их встречает любимое блюдо. Когда они приходят в один из моих добрелей, фея дает им действительно добрый совет, а не дешевую отмазку типа «все будет хорошо». Я помогаю людям удовлетворить их желания. Но для этого мне неплохо бы заранее знать эти желания. И не в собственном изложении клиента: мало кто может вразумительно сформулировать, чего он от жизни хочет. Другое дело, если ты знаешь, как этот человек раньше реализовывал свои желания на практике, чем он их отоваривал — вчера, позавчера, весь год. Без таких данных в моем деле нельзя. Иначе и клиенту напакостишь, и сам без десерта останешься. А когда у тебя на него собрана хотя бы простенькая база данных, можно по крайней мере от грубых ошибок застраховаться. Моделируешь ситуацию на мощном искине — и знаешь поведение клиента на два шага вперед его самого.

— Угу… — Басс протянул руку вперед и пригвоздил скальпелем завиток с предсказанием. Полоска эльбума потемнела, треснула и рассыпалась, как старинная елочная игрушка.

— Мое поведение, стало быть, тоже смоделировано твоим Оракулом? И о том, что я влипну с батарейками, ты тоже знал?

— Да ты что, Василь?! За кого ты меня принимаешь? Конечно нет! Предполагал, это верно. Но только как один из вариантов. Именно поэтому скат моей «скорой помощи» дежурил неподалеку. И вытащил тебя из-под самого носа патруля. Не забывай, я тебя вытащил!

— Не забуду. — Басс убрал скальпель. — Но это будет мое последнее кладбище. Потом я буду потрошить зубные клиники и рестораны.

— Всегда пожалуйста! — Марек приторно улыбнулся и развел руками, как будто приглашая в свои объятия всю улицу. — Если тебя не съедят призраки, обещаю устроить роскошный обед. Либо могу вылечить все твои зубы. А при самом лучшем раскладе — и то и другое в любой последовательности… Между прочим, вот тебе простой пример, насколько мой Оракул полезен. Ты ведь перед тем, как пойти на дело, любишь взбодриться, так?

Басс неопределенно пожал плечами.

— Есть новый гибрид «золотого хабанеро» из Чили-2, — заговорщицким шепотом продолжал Марек. — Пальчики оближешь, какой улет! Говорят, если много съесть, бывают даже галлюцинации с выносом точки зрения за пределы тела, как от Bannisteria Caapi. Но это скорее всего рекламная поэзия — ты ведь знаешь, капсаицин не так действует. Правда, в этих геномодных перцах сам Баг коды сломит. Может, там еще чего добавлено.

— Я и не знал, что твое пищевое помешательство зашло так далеко.

— Ага, типичная реакция! Непонимание, оскорбление! — Марек трагически всплеснул руками. — А бывает и похуже! Был у меня один клиент, он в отличие от тебя к еде относился с большим уважением. Сразу согласился попробовать «золотой хабанеро». Пол-стручка откусил, прожевал — и тут же грохнулся. Розовый такой здоровяк, а оказалось — язва желудка.

Басс фыркнул.

— Не веришь? И я не мог поверить! Оказывается, он только с виду был здоровенький. А по жизни — геронт стопятнадцатилетний! Практически все органы новые подшиты, только мозг и желудок те еще! Вот что бывает, когда не знаешь клиента. Сто человек твоему товару порадуются, а сто первый зубы отбросит.

На улицу перед рестораном выплыла большая группа молодых розовощеких туристов обоего пола. Басс подумал, что среди них наверняка скрывается парочка геронтов с мозгами и желудками из прошлого века. Один парнишка поглядел в сторону Басса с каким-то недетским вниманием. Отвернулся, пошел дальше.

Басс перевел взгляд обратно на Марека:

— Так ты мне рекомендуешь нажраться перца?

— Честно говоря, нет. Отвратительный вкус, и на сердце влияет плохо. Это просто мой старый тест. Надо же было как-то проверять клиентов, которые просят «взбодриться». Ну, я и предлагал им что-нибудь неожиданное, типа «золотого хабанеро». А cам включал эмпатрон и следил, не вешают ли мне спагетти на уши. Метод неплохой, но время от времени все равно попадался какой-нибудь кекс с изюминой, вроде того скрытого язвенника. После него я и стал думать, как бы еще подстраховаться. Начал, не к обеду будь сказано, с самого настоящего говна. Помнишь наши лабораторные работы на той штуке, которую все звали говнализатором?

— «Театр начинается с вешалки, а клиника — с сортира», — процитировал Басс. Что ни говори, а в институтской жизни бывали веселые моменты.

— Точно! — Марек опять расплылся в такой улыбке, что бедные замочки-уши с трудом остановили рот. — А ведь все пригодилось! Ты не представляешь, насколько может быть полезен самый дешевый, списанный фекан, если его поставить в гигиенной ресторана. Клиент вышел по нужде — и через пять минут его история болезни у меня в базе! Дальше, понятное дело, мы стали печь крендели покучерявее…

— Ага, вставные челюсти с микрофонами. Неужто у тебя все клиенты такие идиоты?

— Обижаешь! Зубы, конечно, моя слабость. И довольно удобный носитель для самой разной аппаратуры. Не использовать их — просто глупо. Но тут я сразу понял, что имел в виду наш преп по анатомии, когда говорил: «Не зацикливайтесь на собственной специализации, парни!». Сто раз прав был сей мудрый геронт! Зачем наваливаться на зубы, если есть техника и потоньше. Не мне тебя учить…

Марек поводил ладонью над головой, потом поместил ладонь перед глазами, словно считывая какие-то показания. Вряд ли у него в руке был томограф, как у Басса. Но намек был вполне прозрачный.

— В общем, получать хорошие наводки — не проблема. Но сортировать все это, анализировать, моделировать клиента в гиперреальном времени, то бишь с опережением… Редкостный геморрой, если вручную. Теперь-то, с кладбищенскими искинами, совсем другая сервировка. Просто запрашиваешь диагностику клиента и узнаешь, что…

Марек прикрыл один глаз, на миг замер.

— …что он не только к пищевым радостям равнодушен. Он вообще не уважает старую добрую органическую химию, жлоб! Хотя с точки зрения эффекта его устроил бы обычный стимулятор лобных долей, вроде кокаина. Но тут клиент прав: короткие неравномерные вспышки, от них одно расстройство потом. Если конечно не будешь постоянно догоняться, а с твоей психикой это гарантирует тяжелый депресняк на месте. Так, смотрим дальше… Э-э, да наш клиент еще больший привереда, чем я ожидал! Куча генетических противопоказаний… Понимаю теперь, почему он избегает почти всего классического меню. Зато «фонограф» ему подошел бы идеально. Интересно, почему ты не любишь звуковые стимуляторы? Я слышал, некоторые консерваторские презрительно называют это «музыкой битой посуды». Но ты-то! Тоже комплекс музыкальной школы?

— Щас я тебе такой комплекс всажу, неделю будет в ушах звенеть, — предостерег Басс.

— Ладно, как скажешь. «Нервотропки» тебе тоже не нравятся: у них нет плавной регулировки. Зато ты не прочь закинуться парой «креветок». Они, кстати, опаснее «фонографа» в плане последствий. Но тебе это по Багу. Лишь бы во время работы реакция не подвела и ты не рассек клиенту мозжечок вместо мозолистого тела. Так?

— Допустим.

Жестом фокусника Марек выхватил из внутреннего кармана пиджака лиловый носовой платок, проделал пару дурацких пассов в воздухе, присвистывая в такт, и положил платок в центр столика.

— «Плазма»?

— Не совсем. Сам увидишь.

— И это ты называешь осведомленностью? — Брезгливым жестом Басс отогнул край платка и заглянул внутрь. — Сколько раз тебе говорить, что…

— Знаю-знаю: ты не любишь новшеств. Но тут уж я беру на себя смелость внести щепотку разнообразия в твою жизнь. Эти штучки из того же питомника, что и «плазма». Но помягче. Только вчера привезли. Называется «китайская чума». Ты еще спасибо скажешь, что я тебя держу в курсе таких новинок… О, гляди, юное дарование пришло самовыражаться!

Басс обернулся. Группа розовощеких туристов удалялась по Параллели в сторону трапецевидного обрывка неба. Но любопытный парнишка отстал. Он выждал, пока остальные столпятся у автомобиля, выхватил из кармана нечто и направил прямо на Басса. Тот чуть не прыгнул под стол, когда увидел, как из штуковины вылетает тонкая лента синей жидкости. Не долетев до головы Басса примерно полметра, струя наткнулась на нечто невидимое, что как будто изменило ход времени на обратный. В следующий миг паренек был покрыт собственной ядовито-синей краской. Больше всего досталось руке, в которой он держал баллончик, и левому глазу, которым он целился.

Однако граффитист не извлек уроков из этого примера работы защитного поля. Он выругался, отскочил назад и бросил в сторону облика весь баллончик. На этот раз Басс лишь моргнул. Баллончик, отраженный полем в строго противоположном направлении и с той же силой, просвистел у самого уха подростка. Неудачливый художник снова выругался и побежал догонять свою группу.

Еще минуту два человека, сидящие в ресторане по другую сторону облика, молча смотрели, как коричневая плитка тротуара поедает синюю кляксу и восстанавливает чистоту. Думали они при этом об одном и том же: лет пятнадцать назад, когда в Старом Городе появились первые активные тротуары, голографические облики и силовые экраны, они оба были такими же подростками. Но у них была возможность наблюдать, как это все возникает, и сразу разобраться, как оно работает. И потому подшучивание над приезжими лопухами было одним из самых веселых развлечений их юности. А уж какие трюки они устраивали среди своих!..

— Мама говорила, что из меня получился бы неплохой педиатр, — вздохнул Марек.

«Если пацан хотел что-то нарисовать, значит, мы все-таки стена, а не витрина», подумал Басс.

— Слюноотсос включи, — буркнул он, обращаясь скорее к себе, чем к Мареку.

Потом взял со стола лиловый платок Марека и убрал в карман. В глазах с новой силой зарябило от скатертей в красно-белую клетку.

ЛОГ 6 (ВЭРИ)

Тот, кто разбивал сад, наверняка принадлежал к шудрам. А если он к тому же был пациентом доктора Шриниваса — то пациентом успешным. Иначе сложно было бы объяснить, как ему удалось создать такое удивительное сочетание строгого французского парка и совершенно диких джунглей. Неизвестный дизайнер-мультиперсонал смешал в одном рисунке шахматную доску и клубок змей. Причем так, что с одних тропинок это выглядело как правильная прямоугольная решетка, выложенная змеями, а с других — как сплетение хищных рептилий с клетчатым рисунком на коже.

На протяжении сотни метров дорожка, выбранная девушкой в желтом сари, не менее семи раз проводила ее через такие переключения. Прямые отрезки сменялись непредсказуемыми петлями и многолучевыми развилками. Уже через две минуты ходьбы трудно было указать направление на клинику. Там, где дорожка делала очередной поворот, как бы отскакивая от высокой стены колючих лиан, девушка остановилась.

Услышанное — а вернее, неуслышанное — вполне удовлетворило ее: трион Субхоранджан, неуклюже кравшийся позади, ошибся и пошел в не в ту сторону уже на третьей развилке. Убедившись, что ее больше не преследуют, девушка склонила голову набок и снова посмотрела на живую стену, преграждавшую путь.

С такой точки зрения стена уже не казалась сплошной. Среди густых зарослей был виден участок примерно в два метра, где объемность исчезла, оставив в воздухе плоский рисунок. Дальше снова тянулись настоящие, крепкие и шипастые змеи лиан, сплетенные в трехметровый забор.

Продолжая держать голову боком, девушка подошла и потрогала странный участок живой стены. Пальцы уперлись в скользкую и упругую пустоту.

Браслеты-змейки соскользнули с запястий. Она подышала на первый, потом на второй и положила их по краям неправильного участка. Когда она опустила на землю второе кольцо, первое завертелось. Второе стало вращаться в другую сторону.

Теперь рука свободно проваливалась туда, где раньше встречала невидимое препятствие. Но оставался еще облик — хоть и не объемный, но и не прозрачный.

Девушка сняла с шеи зеркальце на цепочке, дыхнула в него и положила перед стеной. Из центра зеркальца вылетела вверх тонкая игла со сверкающим шариком на конце. Потом еще одна игла, и еще — и вот уже перед фантомной стеной колышется одуванчик из тысяч зеркальных спиц, разбрасывая во все стороны ослепительные «зайчики».

Когда одуванчик лопнул, открывшийся вид заставил девушку отступить. Вокруг по-прежнему благоухал сад, слева и справа тянулась стена шипастых лиан. Но впереди, где только что распаковался оптический фильтр, в фантомных лианах была вырезана полукруглая ниша. В нише виднелись развалины здания над водной поверхностью ядовитого цвета. Кусок стены, ребристый и выпуклый, точно осколок огромной ракушки, начинался как раз у дыры в облике.

Девушка шагнула в нишу и замерла: сразу за силовым щитом в лицо ударила аммиачная вонь. Два вдоха-выдоха — и снова вперед, по стене-мосту над водой — туда, где развалины упираются в берег, обрисованный полосой серебристого инея. У края стены два шага назад. И прыжок.

Одна нога все-таки выскользнула из сандалии в воду. Кожу сразу же стало жечь. Девушка выскочила на берег, плюнула на край сари и обтерла ногу. Легкая щекотка — бактерицидные нанозиты, активированные слюной, разбежались по коже и начали чистку. Не дожидаясь, пока пройдет боль, девушка поднялась по берегу вверх и оглянулась.

Никакого сада. Лишь небольшое озеро, в центре — остатки затопленного завода. Иней окаймляет воду широким белым кольцом с зеленоватым отливом, и с высокого берега озеро напоминает мертвый глаз, уставившийся в небо. Маскировочный облик не только меняет вид, но и искажает перспективу: воронка с развалинами кажется значительно меньше сада. Впрочем, едва ли кому-нибудь придет в голову отправиться на заброшенный континент для того, чтобы обойти вокруг какого-то озера ядовитых отходов — и удивиться, что путешествие занимает так много времени.

Оставалось проделать еще один трюк, самый неприятный. От одной только мысли об открытии Третьего Глаза ее передернуло, хотя она уже делала это… Кажется, делала… Или нет? Не вспомнить. Единственное, что вновь и вновь говорила память: как раз для того, чтобы снять искусственный меморт, нужен искин.

Девушка вынула из волос гребень, провела кончиком языка по одному из перламутровых зубьев и снова воткнула гребень в волосы на затылке.

Она не могла видеть, как морфируется Третий Глаз. Когда он шевельнулся, по спине пробежали мурашки.

С волосами проще. Даже немного приятно — нежное покалывание по всему скальпу. Самая тонкая и самая обширная акупунктура, которую только можно представить. Еще раз передернуло, но уже по инерции: просто от мысли, что на затылке сидит эдакий спрут с миллионом щупалец, роль которых играют ее собственные волосы.

Слева и справа из прически вызмеились две пряди. Их кончики проползли за ушами девушки и юркнули внутрь ракушек-каури. Девушка закрыла глаза, и серьги запели.

Под мелодичный перезвон память разворачивалась, как оригами, открывая рисунок на внутренней стороне.

Марта.

Артель.

Пора сдать экзамен, шпилька.

Ты сможешь.

Я смогла.

Сразу стало грустно. Еще миг назад все было так просто, пока ничего не вспоминалось. А теперь — вот она, память, череда невидимых, но очень прочных стен. Значит, это был экзамен.

И тут же словно бриз в ушах: вызов, срочный вызов. Ответить.

— Как ты там, шпилька?

С непривычки она опять вздрогнула. В голове — чужой голос. Нет, не чужой.

— Я в порядке, Марта.

Вэри потрогала лоб. Холодный камешек между бровей, напоминание верной формулы самонастройки. Нет, это все-таки хорошо: помнить. Вот, скажем, серебристый иней — он и не иней вовсе, а бэтчер-баньян. Индукционный паразит, названный так из-за метода асинхронной связи, которой пользуются эти кристаллы…

— Все удалось? — Опять озабоченный голос наставницы в голове.

— Да. Лови отчет.

Пересылка данных. Она присела на обломок ограды, окружавшей развалины. Закрыла глаза. И велела Третьему Глазу подключиться к Ткани.

Темнота за веками вспыхнула разноцветным ковром с темным косым треугольником посередине. Та самая дырка, «Дело МБГ». Но сейчас в одном из углов треугольника появилась тонкая желтая нить. Она быстро бежала от края к краю, стягивая прореху. Вэри улыбнулась: после стольких месяцев обучения на чужих примерах приятно смотреть, как искины-ткачи вшивают в Ткань недостающие нити из того Сырья, что добыла именно ты…

Прореха почти исчезла. Вэри отключилась от Ткани. Вот и весь экзамен. Осталось лишь подождать немного.

Она огляделась. Дальний конец заборчика, на котором она сидела, обрывался у воды ржавым столбиком со медной головой льва. Иней бэтчер-баньяна взбирался по столбику парой блестящих «елочек». А под самой львиной головой сверкала большая «звезда» из таких же кристаллов.

Третий Глаз сообщил об окончании штопки. Но ответа от Марты не было. Что ж, не все сразу, подумала Вэри.

Она продолжала разглядывать кристаллы бэтчер-баньяна и воображать, как искины-ткачи используют ее Сырье. Хотя едва ли это можно так легко представить. Разве что начало и конец цепочки. На входе — всего лишь пара килобайт данных. Короткий список имен, вытащенных из доктора-мультика после спецобработки второй степени. А на выходе — будущее континента. Еще одна залатанная дыра опасного развития событий, как говорила Марта. Тех, кто готовится навредить, вовремя остановят. И не перепутают с теми, кто делает полезное дело.

Нет-нет, не так. Что-то неправильно.

Она не могла объяснить, что происходит. Как не могла и раньше, когда у нее возникало такое же чувство. И как во всех прошлых случаях, ей сразу же захотелось, чтобы это было ошибкой, чем-то другим — соринкой в глазу, недомоганием от усталости…

Увы, не получится. Это оно. То самое. Узор серебристого инея, приковавший к себе взгляд. А затем — растущее беспокойство, и резкая боль в висках…

Вэри прижала руки к глазам. Все, отпустило. Темнота. Она открыла глаза. Озеро, развалины в центре. Серебристый иней на ржавом столбике. Ничего особенного.

Вот только у нее опять случилась «живая картинка». А они никогда не обманывали. Что-то произойдет.

Впервые это случилось около года назад. До этого Вэри, как младшая фея, работала с Тканью только на нулевом уровне. Личные выкройки клиентов — что может быть проще? Узелки родственных связей, веера профессиональных знакомств, прожилки медкарт, декоративная бахрома не особо тонких вкусов…

Все изменила Марта. Уровень модельера даже в учебном режиме позволял видеть Ткань такой, что потом глаза не сразу воспринимали реальность в обычном свете. Жизнь больших социальных сетей на языке многоцветных, вечно движущихся ковров — «это уже за пределами аналитики, шпилька, иначе они делали бы все сами, без нас, способных увидеть там мелкую дисгармонию, сбой палитры, неподходящее сочетание швов, про которое мы ничего не можем сказать, кроме того, что оно не подходит». Наставница всегда говорила ужасно запутанно. Но лучше уж так, чем навсегда остаться в добреле и работать с клиентами от звонка до звонка!

Сначала она считала, что «живые картинки» случаются из-за усиленных тренировок с новым уровнем графического интерфейса Ткани. Сказать Марте? Но вдруг та признает свою ученицу негодной, возьмет другую?

После второго случая Вэри все же решилась спросить у главного медискина добреля во время очередной медкомиссии. Однако уже в начале сеанса по двум наводящим вопросам легко уловила, куда он клонит — и умолчала о том, при каких условиях оживают «картинки». Хоть и поздно, но все же дошло: если он заподозрит проблемы с психикой, можно лишиться не только учебы у Марты, но и обычной работы с клиентами.

Тогда она просто сбила врача со следа, на лету сочинив другую концовку жалобы: легкая боль в глазу, темные пятна после работы с Тканью. Как она и надеялась, медискин сообщил, что повышенная утомляемость связана с врожденным дефектом в зрительном нерве. «Ничего страшного, я отправлю прескрипт вашему Третьему Глазу, он обо всем позаботится. И не работайте с Тканью дольше, чем предписано».

Больше она никогда и ни с кем не говорила об этих «живых картинках». Да и случались они не так уж часто, чтобы беспокоиться. Первую она увидала зимой — узор на замерзшем стекле, когда после сбоя погодного спутника температура упала до минус пяти. Вторую «включил» весной фотоснимок каналов Марса с большой высоты: один из клиентов, свихнувшийся астронавт в отставке, вечно таскал с собой эти драные фотки. Третья возникла только через полгода — в облаке дыма над ароматической курильницей в офисе главной феи Ванды.

Но на курсах Кои, куда ее отправила перед экзаменом Марта, «живые картинки» стали случаться чаще. Целых четыре раза это происходило во время занятий по суми-э. Клякса туши расползается по бумаге, а за ней — знакомая боль в висках и необъяснимый сдвиг точки зрения, полупрозрачные кадры разных реальностей, словно две голограммы, наложенные друг на друга. И тут же — обратно, словно ничего и не было.

Там же, во время учебы в секте, одна из старейших сестер обмолвилась о видениях, которые возникают у некоторых целеустремленных адептов. Не надо бояться, если это произойдет, с улыбкой добавила Кои. Вэри долго просила ее рассказать поподробнее. А когда наконец упросила, то поняла — не ее случай. В упомянутых старой сектанткой видениях фигурировали привычные человеку вещи, которых он лишился. Бывший любитель игр со вкусовым фидбэком мог на миг принять кучу камней за гору грибов, а бывшей домохозяйке при виде грибов могли померещиться ее любимые эроботы. Получалось, что видения, о которых говорила сектантка, возникают в условиях изоляции или воздержания — а вовсе не тогда, когда рассматриваешь какие-нибудь загогулины наяву, в обычном мире.

Как сейчас. Вэри вновь осмотрела пятно серебристой плесени. Может, в самих узорах есть нечто особенное? Марта как-то упоминала о том, что все сложные динамические системы имеют структурное сходство — спирали, фракталы… Что-то такое она и про мозг говорила. Может, эти узоры как-то влияют на утомленный мозг? Да, скорее всего.

Правда, есть еще это дурацкое ощущение, будто каждый раз после «живой картинки» обязательно происходит нечто такое, чего ты не…

Вжжих!

Что-то большое пронеслось над головой с такой скоростью, что не удалось различить даже контуров. Вжжих, вжжих! — еще два. Судя по звуку, аппараты полетели туда, откуда она только что выбралась. В центр фантомного озера, скрывающего клинику.

— Марта?

Голографические развалины в центре озера начали исчезать. Показался край сада.

— Все в порядке, милая. Считай, что ты сдала экзамен. Нужно будет еще встретиться с Советом, но в целом…

— Марта!!! Ты же говорила, что с ними ничего не будет! Это не те мультики-экстремисты, которых вы ищете. Они же лечат, а не…

— Успокойся. Это не твоя забота. Ты свою нитку вдела, сейчас мы тебя заберем.

— Но ты же обещала!

От озера с развалинами остался лишь кольцевой канал да тот обломок стены, по которому она вышла. Роскошный сад-остров лежал посреди мертвого города, как обломок рая, выброшенный на помойку. Только сейчас, при виде этого обнажившегося оазиса, Вэри почувствовала, какая стоит жара. Не меньше сорока по Цельсию. А в саду поддерживался микроклимат, всего двадцать восемь. Если всю защиту отключили…

Из глубины зеленого острова раздался сдавленный крик и два глухих хлопка. Затем все стихло.

Не отрывая взгляда от сада, Вэри пятилась, пока не споткнулась. Дырявый таз покатился в яму. Когда он перестал греметь, она повернулась к саду спиной и быстро пошла прочь по дороге, заваленной посудой, мебелью, одеждой и другими вещами, которые обычно не бросают на дорогах — разве что очень торопятся убежать из проклятого места.

— Эй, шпилька, ты меня слышишь? Жди там, где вышла.

— Сама дойду.

— Послушай, куколка, не корчи из себя храбрую портняжку. Это не твой провинциальный город-музей. Это Калькутта-Четыре. Среди гундов есть очень сильные кинестетики. Они не только змей заклинают. И вдобавок работают группами. А у тебя не осталось…

Отброшенные сережки-каури жалобно звякнули в канаве.

# # # # #

Она прошла целый квартал, прежде чем услышала характерный гул. Вероятно, они вели ее от самого озера. Но слезы застилали глаза, и она увидела их только на перекрестке, где они уже не скрывали своих намерений. Четыре черные фигуры взяли ее в кольцо и медленно приближались, двигаясь среди развалин на четвереньках. Полосы ослепительно белой краски на крупных головах, в сочетании с такими же белыми лямками респираторов, дополняли их сходство с пауками. Казалось, четыре огромных тарантула пятятся задом, сходясь к общему центру.

Третий Глаз давно снял походку каждого гунда и попытался идентифицировать их, но так и не получил ответа ни от Ткани, ни от хозяйки, которая выкинула сережки-антенны. Искину, потерявшему связь, не оставалось ничего другого, как перейти в свой простейший, «официальный» режим хореографа. Видимые только для Вэри, тонкие голубые линии уже минут пять отмечали движения гундов, словно те танцевали с лентами на руках и ногах. Просчитывая траектории с опережением, Третий Глаз вплетал в серпантин голубых лент пучок желтых: путь к отступлению. Еще не поздно вывести тело из круга врагов по этим желтым спиралям, нарисованным лишь на твоей сетчатке искином, который всадил тебе пару щупалец в зрительный нерв. Нужно только ответить на легкие подергиванья мышц, эти маленькие подсказки помощника, сидящего на затылке. Помощника, который не может взять под контроль все твое тело — но согласия с каждой подсказкой будет достаточно, чтобы правильно выполнять каждое движение с такой точностью и такой скоростью, каких никто никогда не достигнет без хореографа класса «алеф». А где правильный арабеск — там и целый балет.

Столько раз она этим пользовалась в добреле! Исполнить танец живота для усталого новостамбульского бизнесмена, поругавшегося сразу со всеми женами. Или обучить упражнениям раста-йоги нервного юношу-скриптуна, сбежавшего с цифровых плантаций Старых Штатов. Или выполнить ритуал «мисоги-но-генцуки» для группы японцев-политиков, к которым ее посылали особенно часто из-за внешности — конечно, любая фея может скачать себе нужный облик, но ведь эти дермопроекторы все-таки портят кожу, так что лучше сходи уж сегодня ты, милая, а когда припрутся французы, тебя подменит малышка Жанна…

И кому какое дело, что из всех видов терапии ты больше всего ненавидишь именно эти занудные церемонии. Особенно третий час, когда ноги болят от усталости и затекает шея, а неутомимый искин-хореограф продолжает водить твое послушное тело, продолжает вращать твоими руками титановый самокат в соответствии с принципами великого старо-токийского «искусства пути в толпе», будь оно неладно… Нет уж, лучше какой-нибудь отморозок, который заказывает в качестве психоразгрузки «австрийскую рулетку». Неприятно, зато быстро: один патрон, один поворот барабана, шесть резких рывков тела — и все. Да и то обычно не шесть, а меньше: если неверный угол ствола заранее гарантирует промах, искин заставляет лишь дернуть плечом для вида. А в остальных случаях подставляет под линию пули какой-нибудь краешек тела без костей и жизненно-важных органов.

Вот и сейчас он зудит, подталкивает — шаг влево, руку вверх, поворот, быстро-быстро…

Игнорируя этот спасительный, хорошо рассчитанный тик в мышцах, Вэри пошла медленнее. «Ты опять будешь мною командовать, проклятый спрут? Отключись сейчас же, сволочь!»

Однако отказ от этого плена вел в другой. Тело словно само собой начало раскачиваться в ритме черных паукообразных людей — и этот первый маленький акт подчинения чужой воле сразу потянул ее за собой. Жара как будто усилилась, набеленные лица гундов сразу же стали ближе. Их монотонное бормотание, до того казавшееся лишь невнятным шепотом, теперь било прямо в ее барабанные перепонки. Оно командовало, задавало ритм, оно требовало повторять паучьи движения черных пальцев, наматывающих невидимую нить на невидимые клубки, тонких черных пальцев, с кончиков которых сыплется серебряный иней…

Руку ко лбу, к холодному камешку между бровей. Простое, но многократно повторенное упражнение. Оригами снова складывается. Не совсем, только чуть-чуть, по краям. Но уже все в порядке. Блок.

— Ладно, я могу поиграть и с вами, — шепчет девушка в желтом сари. — Уж вас-то я не обману, никуда не уйду без вас. Будет вам ваша змея, ваша добрая Кали.

И повторяя движения гундов, сама начинает медленно поворачиваться на месте. Веер ловко скользит в руку — режим «бенгали» — распадается на два веера, оба крепко приклеиваются к кистям, по одной тонкой планке на каждый палец. Третий Глаз слегка изменяет рисунок воздушных спиралей из синих и желтых нитей, видимых только его хозяйке. И она не сопротивляется мягким подсказкам, которые хореограф посылает в ее мышцы по ее же нервной системе. Все быстрее, быстрее полет двух порхающих вееров, десяти лимонных ногтей, движущихся в том же ритме, что и сороконожка из черных пальцев. И уже непонятно, кто за кем повторяет движения, кто чью нить наматывает на клубок. То ли желтое кружится в кольце черного на перекрестке — то ли черное ведет хоровод вокруг желтого?

Нужен только миг, чтобы задуматься — и сбиться.

Когда нечто, состоящее из четырех паукообразных фигур, замечает, что движется не по своей воле, оно резко ломает ритм, пытается снова собраться — и тут же теряет из виду девушку в желтом сари. Ненадолго, всего на миг.

После этого четверо гундов видят последний, самый быстрый ее пируэт. Это вообще последнее, что они видят в жизни. Но перед смертью еще успевают понять, что она-то на самом деле стоит неподвижно, раскинув руки, а летят вокруг нее они сами, налетая шеями на лезвия вееров.

Три вдоха-выдоха, восстановить дыхание. Вернуться в себя, медленно опустить непослушные руки. Остановить их дрожь, которая тут же перекидывается и на ноги. Поздно.

Вэри покачнулась, и спасаясь от падения, быстро села на ближайший обломок стены. Под ее весом обломок треснул, и она съехала на землю. Все вокруг замерло, словно остановилось время. Из головы исчезли все мысли — но лишь на миг, один прекрасный миг пустоты.

В следующее мгновение в эту пустоту выскочила из глубин памяти старая депрессивная формула, с которой она так долго боролась самыми позитивными самовнушениями.

«Все, чего я касаюсь, разваливается».

Вставать не хотелось. Не хотелось вообще ничего.

# # # #

Она не заметила, сколько времени просидела так, обхватив колени руками и словно бы со стороны наблюдая, как какая-то маленькая часть ее сознания еще борется с накатившей апатией. Дикая усталость в мышцах и вязкий комок в животе требовали свернуться клубочком и так лежать, лежать…

Лишь яркое пятно, возникшее впереди, не позволило расслабиться окончательно.

Вишневое сари наставницы! К тому времени, когда Марта подошла к перекрестку, Вэри уже стряхнула с себя оцепенение и поднялась. Но не успела сделать и трех шагов навстречу, как Марта раздвоилась.

Вторая Марта, блеклая, полупрозрачная, оказалась совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.

— Ты решила попугать меня обликами? — Вэри шагнула навстречу левой фигуре, которая появилась первой и была более четкой.

— Мы видим так, как думаем. Верно, куколка? — сказала правая Марта, расплывчатая.

— Возможно, но…

Мир вспыхнул и погрузился во тьму. Вэри вскрикнула — скорее от неожиданности, чем от боли. Удар веером по глазам не был особенно сильным, но ослепил.

— Ты хорошо закрепила этот узелок? — голос Марты был как жидкий азот.

— «Видим так, как думаем. А думаем так, как говорим. В результате видим так, как говорим», — отчеканила Вэри.

— Наконец-то. Игра в цитаты — не лучший способ идентификации, но все же… Теперь открой глаза и посмотри.

Зрение вернулось быстро, хотя перед глазами еще несколько секунд плавали красно-зеленые рыбки и приходилось часто моргать. Зато стало видно то, что заставило невольно отступить и поднять веер.

Теперь более четкой была правая Марта — она полностью отключила ноблик. А через дорогу, на месте первой Марты, которую Вэри приняла за настоящую, кривлялась странная сиреневая тень.

— Я давно поняла, что ты обожаешь дзенские методы обучения, — заметила настоящая Марта, обмахиваясь веером. — Прямо на лету схватываешь! Прошлый раз один удар по печени научил тебя проверять вертикальный параллакс стереопроекций. Теперь вот с частотой разобрались. А заодно и вспомнили методы альтернативной идентификации по общим глоссам. Хорошо хоть в отношении аудио у тебя врожденный талант. А то бы я тебе уже все уши отбила.

Вэри на всякий случай нагнула голову и проверила вертикальный параллакс. Нет, с такой точки зрения сиреневая тень не утратила объема. Но и не приобрела — ее по-прежнему лихорадило в каком-то фрактальном состоянии между вторым и третьим измерениями. Вэри тряхнула головой. Фантом исчез совсем.

— Ох, ну и грязища у тебя тут. А ведь люди просто пообщаться хотели.

Марта брезгливо оглядела трупы. Затем закрыла глаза и словно бы заснула на миг, изучая Ткань.

— М-да, раскроила ты платочек… Теперь местные банды гундов еще неделю будут делить освободившийся участок. Минус двадцать человек как минимум. Плюс опасная ниточка в здешнее временное правительство. И зачем было так строчить, милая? Лучше бы по сторонам смотрела внимательней.

— Но я же прострочила их полностью! И полностью вывела на свою… — начала Вэри.

Наставница подошла вплотную и посмотрела на нее сверху вниз. Можно было не продолжать.

— Как видишь, не полностью. Был еще кое-кто. Ты увлеклась красивой тамбурной петлей и не заметила, что тебе вдели двойную нитку. Сколько раз тебе объяснять, шпилька! — самая опасная прошивка ждет тебя как раз тогда, когда ты расслабилась.

— Это был ваянг?

— Какая разница? Было сказано: никакого рукоделия! К чему так рисковать, если ты не умеешь разутюжить самую обычную складку? Да еще в день экзамена… Даже когда Артель пришивает кого-то с помощью максимально выверенного несчастного случая или болезни — даже тогда дыры остаются огромные. А уж тут… Ох, будь ты мужчиной, я бы тебе точно что-нибудь отпорола! Ладно, сейчас не время для курсов кройки. Нас ждет Совет, чтобы утвердить твое поступление.

— Но ты же сказала, что я уже…

— Формально ты еще не «уже». Экзамен сдан, но оценка не вынесена. Они хотят тебя видеть. Шевели ногами! И вот эти бирюльки подшей куда следует. — На ладони Марты лежали знакомые серьги-каури. — За утерю такого оборудования можно схлопотать приличный штраф. А за умышленное выбрасывание — тем более.

Вэри покорно вернула серьги на уши и поспешила за наставницей. На следующем перекрестке — если можно считать перекрестком очередное пустое место между развалинами — Марта остановилась.

— Сунь-ка руку вон в тот контейнер.

Вэри присела и подняла за угол гнилой деревянный ящик, еще не успев сообразить, что контейнером назван самый настоящий гроб. Но полусгнившая рука, упавшая ей на колени, разрешила все сомнения. Вэри уронила «ящик» и отскочила. Из гроба выкатился череп, из черепа выпали ложка, солонка, курительная трубка и пара дремочипов. Кем бы ни был покойник, его похоронили с удобствами.

— Ох, ну сколько можно возиться, детка…

Марта сунула руку прямо в то, что казалось безобразным трупом, и вытащила метлу и зонтик. Зонтик протянула ученице. Вэри наконец поняла, что это.

— Странный способ маскировки, — пробормотала она, чтобы хоть как-то обозначить окончание своего замешательства.

— Точно. Никогда не видела гробов ни в Третьей Калькутте, ни в Четвертой. Тут принято сжигать трупы, а потом бросать полуобгоревшие тела в океан или в ближайшую подворотню. Напомни, чтобы я срезала пару нашивок тому халтурщику, который оставил нам этот тайник. То, что дерево хорошо изолирует от индукционных паразитов, еще не повод так подставляться… Чего стоишь, распаковывай!

— Мы полетим на Совет… на аэрикшах?

— Нет, на розовых киберслонах! — передразнила наставница. Потом выпрямила спину и приставила к ней метлу. Черенок метлы расплющился и прильнул к позвоночнику, прутья начали расти и ветвиться. Промежутки между ними тут же затягивались пленкой, образуя крылья.

— Разве я тебе не говорила, что на этом континенте нет ни кибов, ни телегонов?

— Ты много чего говорила! — огрызнулась Вэри, активируя своего аэрикшу. — Ты говорила, что меня назначат старшей феей или даже младшим модельером, если я стану настоящей Кои. Я полгода училась жить без техники, без чипов. Они меня приняли — и для чего? Чтобы сдавать еще один дурацкий экзамен, чтобы снова воткнуть себе в голову эту тварь, эту уродливую помесь осьминога с летучей мышью…

— Насчет летучей мыши — это ты порешь, шпилька. Хотя принцип связи твоего мозга с Тканью через Третий Глаз действительно похож на сонарную. Но орать на всю улицу о функциях этого устройства не стоит. Даже думать об этом забудь. Биочип, замаскированный под хореограф, корректирует работу твоего поврежденного зрительного нерва. Ничего больше. Запомни.

— Да? А я запомнила другое: за такой продвинутый имплант любую Кои не то что изгнали бы из секты, а попросту удавили бы свои же сестры. А еще ты говорила, что вы не тронете эту клинику. Но я видела военные кибы, которые полетели ее утюжить.

К глазам снова подступили слезы. Касаться холодного камешка в этот раз не пришлось, обычная задержка дыхания вернула равновесие. Но одна мокрая змейка все-таки выползла на щеку.

— Во-первых, не утюжить. Но об этом позже. — Марта подобрала сари, и аэрикша аккуратно обволок ее ремнями безопасности. — Во-вторых, мой тебе совет: заштопай рот к тому времени, когда мы приземлимся. А лицо вытри, такая декатировка нам сейчас ни к чему.

— Тебя совсем не интересует мое мнение, да?

— Не беспокойся, куколка. Когда у тебя появится свое мнение, я замечу это первой. Но вообще имей в виду: в твоем возрасте «своим мнением» люди обычно называют чужие заблуждения, авторов которых уже не могут вспомнить.

Она взмыла вверх и понеслась к центру города так быстро, что Вэри, взлетевшая сразу за ней, успела бросить лишь один короткий взгляд назад. Туда, где еще недавно стояли фантомные развалины посреди озера с широким кольцом инея вдоль берега. Теперь, когда защитный облик клиники был полностью отключен, у мертвого глаза-озера появился живой зеленый зрачок. Он беспомощно уставился в небо и медленно тускнел.

ЛОГ 7 (СОЛ)

— Тестирование на близнецах. Неужели неинтересно?

Сол, оторвавшийся от Кобаяси на полкоридора, остановился. Поговорить с Ли так и не удалось. После обеда старик удалился, сославшись на необходимость разнести послеобеденную почту. Зато на хвост сел маркетолог — а уж он-то был знатной рыбой-прилипалой.

— Почему на близнецах?

— А ты съездишь со мной к парню Мэнсона?

— Шитый Баг! Ты можешь хоть на какой-то вопрос ответить без выгоды для себя, Кобо?

— Конечно нет. Иначе я бы тут не работал. — Кобаяси показал два ряда черно-желтых зубов.

В свечном викторианском сумраке бара Сол не заметил, что зубы японца отделаны по последнему каталогу декоративного кариеса. Но здесь, в светлом коридоре студии, художественная дентура блистала во всей красе.

Да и одежда соответствовала зубной черно-желтой палитре. Теперь, когда сюртук морфировался в пиджак и высокий ворот исчез, стало видно сорочку цвета «свежесть эпохи Мейдзи». На прошлой неделе во время такого же совместного обеда Шейла как раз восхищалась новомодной эстетикой «псевдогрязной одежды», но ужасалась от цен. Видимо, Кобаяси решил блеснуть. Однако полностью изменять своим прежним вкусам не стал: поверх сорочки был надет все тот же искин идеально черного цвета. Настоящая засада для оптических сканеров — светопоглощающий ворс из углеродных нанотрубок даже для человеческого глаза создавал ощущение, что это не выпуклый объект, а наоборот, дыра в пространстве. Сола это раздражало почти так же сильно, как сам Кобаяси.

— Ну ладно, ладно! — Японец был уже рядом и теперь пытался подхватить Сола под руку. — Чего не сделаешь для друзей! И кому какое дело, что ребята Мэнсона по старинке держат всю свою интель и даже идель в секрете! Если лучший сценарист «Дремлин-Студиос» хочет знать — имеет право. Я тоже считаю, что концепция скрытой от других интеллектуальной, а тем более идеальной собственности в эпоху существования таких более гибких видов лицензирования, как…

— Извини, Кобо, мне пора. К тому же ты слишком сильно фумишь.

Наконец-то придумалась реалистичная отмазка, обрадовался Сол. В подборе ароматов, как и во всем остальном, Кобаяси следовал самым свежим тенденциям. Во время обеда личные ароматизаторы из приличия отключались. Но теперь Сол в полной мере прочувствовал, что хит сезона — бактерицидная органика: вслед за японцем по коридору прикатилась мощная чесночная аэроволна. Сол настроился изобразить аллергию. Вот сейчас надо закашляться…

— Перестань, Солли-сан. Я лишь хотел привлечь твое внимание к тому, насколько несправедливо и даже преступно с их стороны скрывать от тебя столь важную инфу. Дело в том, что близнецы видят каждый дремль практически одинаково.

— Его все клиенты должны видеть одинаково… — буркнул Сол, прекрасно понимая, что это не так.

Уж кто-то, а Кобаяси умел ловить на интерес. Отклонение дремля от сценария — одна из редких технических проблем, которые должен учитывать даже сценарист. Дремль — это вам не пассивная голодрама, где намертво зафиксирован и сюжет, и детали. Но это и не иммерсионный футбол на Луне, где арендованное телетело спортсмена делает все, чего захочется земному оператору. В дремле нужно провести зрителя по заданному маршруту, но провести так, чтобы между интерлюдиями он имел определенную свободу действий. Идеальный дремль — такое прохождение сценария, после которого у человека остается ощущение, что все повороты он выбрал сам.

С непрофессиональными работами обычно иначе бывает. На первой же развилке человек теряется, тычется во что попало, зацикливается… Или наоборот, дремастер с самого начала так жестко задает путь, что клиент даже собственные руки в дремле не видит. В обоих случаях — скандалы, возврат товара. И хорошо, если человек не обращается к юрискину или журискину.

Поэтому приходится не только просчитывать дисперсионные коэффициенты при работе со сценарием, но и тестировать готовые дремли на разных странных типах. И что самое ужасное — коррекция сценария и новое тестирование вовсе не гарантируют, что дремль стал лучше. Ведь у человека-тестера с тех пор тысячу раз сменилась вся психохимия. Покажи ему тот же дремль без исправлений, он все равно увидит его по-другому. И как тут угадывать, помогла ли коррекция?

Но если близнецы действительно проходят дремли одинаково… Хм-м. Ну да, тогда можно было бы…

Сол отвлекся от размышлений и обнаружил, что Кобаяси внимательно разглядывает его лицо. Кариесная улыбка японца стала еще шире.

— Вижу, ты меня понял, Солли-сан. Это только идель. Но даже это мне стоило. О более подробной интели я и не заикался пока. Но если надо — человек Мэнсона, к которому мы едем, расскажет детали. Конечно, если ты поможешь мне договориться, чтобы он перешел работать к нам. Или хотя бы продал нам еще кое-что.

— Нет. — Сол запахнул макинтош. — Я уже говорил, Кобо. После той околевшей девицы я больше не участвую в твоих махинациях. У меня до сих пор перед глазами ее улыбочка и синие пузырьки на губах. Кроме того, мне самому надо кое-куда съездить срочно.

Он дошел наконец до конца коридора. Дверь лифта отъехала, Сол вошел в кабинку и развернулся. Кобаяси стоял посреди коридора и смотрел на него исподлобья, как задиристый подросток.

Лифт начал закрываться.

— Я могу рассказать, как они делают дремли без дремодемов, — произнес Кобаяси, поднимая голову.

Дверь лифта ткнулась в кожаный ботинок Сола и поехала обратно. Вмятина на ботинке медленно исчезала. Сол любил цельнорощенную обувь: никаких тебе умных подстроек на каждом шагу, просто медленное возвращение к начальной форме.

Кобаяси опять показал свою кариесную инкрустацию.

— Одно удовольствие с тобой общаться, Солли-сан. Рамакришна прав: под маской дремастера в тебе прячется настоящий торгаш.

Сол вышел из лифта.

— Ты подслушиваешь всех на свете или только начальство?

— Только тех, кто говорит дельные вещи. Ваши с Рамой разговоры — просто россыпи интелей, не защищенных ни шарой, ни корпи. Вы бы хоть шифровались, что ли.

— Теперь будем.

Сол глубоко вздохнул. Надо сразу настроиться, что каждая следующая фраза Кобаяси будет портить настроение. Молодой японец обладал поразительной способностью отслеживать болевые точки и давить на них. Рамакришна рассказывал, что это — следствие особой подготовки: до студии Кобаяси несколько лет работал в добреле. А там именно этому и учат. Обрабатывать.

— Могу подкинуть свеженький нейрокрипт, — подмигнул японец. — Ретровирусная защита из лучших лабов Нового Киото. Один укол, и тут же начинаешь говорить на синтешумерском. Причем для каждой дискуссии генерится новый диалект. Если уговоришь Раму оснастить этой криптозащитой всех людей «Дремлина», я могу подшустрить, чтобы нам ее поставили по самым низким….

— Ближе к делу. Что тебе надо от меня сейчас?

— Ты едешь со мной к парню Мэнсона. А я рассказываю тебе, что за баговину придумал этот самый «Дремок», который сегодня утром заставил нервничать нашего любимого Раму. Тебе не придется самому выяснять. И уж тем более не придется тестировать на себе. Но за это ты поможешь мне перекупить спеца из «Мэнсон Сисоу». Идет?

— Гарантируешь, что меня не отравят?

— Перестань, Солли! Ты так зациклился на том маленьком недоразумении. А ведь сам виноват! Чем ты ел пять минут назад?

— Палочками…

— Вот именно, палочками. Неизвестного производства и без всякой способности к мышлению! — Кобаяси засунул руку под пиджак, куда-то за спину. — Мышление нужно, понимаешь?

— На себя посмотри, умник.

— Сразу ясно, что ты не знаток поэзии. — Кобаяси продолжал шарить у себя за спиной. — Ну-ка, попробуем еще раз: «Жадно лакает мышь из реки Сумида…»

«Может, он еще и эрогенную чесотку себе подсадил?» — подумал Сол. В тот раз за обедом Кобаяси с Шейлой обсуждали не только псевдогрязную одежду, но и тактильные стимуляторы. Шейла даже обмолвилась, что самое большое сексуальное удовольствие получает, когда чешется.

— Ну? Угадал, на что намекает это хайку? — Кобаяси перестал возиться, но руку из-под пиджака не вынимал.

— Нет, не угадал. Не люблю поэтические игры.

— Жаль. — Японец вытащил из-под полы две пластиковые палочки. — Ладно, отдам просто так. Полный контроль всей твоей жратвы. Настоящие крысиные мозги внутри. Говорят, из того лаба «Мацуситы», где их делают, недавно сбежала целая стая крыс, выращенных как раз для этих биодетекторов. Так их даже искать не стали: эти гурманы едят только немодифицированное мясо, наверняка сами передохли от голода через пару дней.

Сол осторожно взял палочки двумя пальцами. Отказываться бесполезно. Однажды они чуть не подрались с Кобаяси из-за такого отказа. Шейла потом объяснила — это не просто подарки, а какой-то дурацкий ритуал, который очень ценится у маркетологов. Для людей, торгующих огромными партиями очень абстрактных товаров, это вроде психологической разгрузки — подарить в рекламных целях реальную вещицу, которую можно потрогать руками. А уж если обменять ее на нечто такое же осязаемое у другого маркетолога, да еще перед обменом угадать товар и произнести вторую половину рекламного стишка — тут у них вообще тройной оргазм наступает. Узнав об этом профессиональном бзике, Сол перестал тратить время на отказы. Он принимал подарки японца молча, и так же молча выкидывал полчаса спустя.

Кобаяси чего-то ждал. Наверное, благодарности. Сол кивнул. Потом рассеянно провел палочками по стене.

— Повышенная токсичность! — громко вскричал пиджак Кобаяси. — Свинец, кадмий, фторуглерод, пентахлорфенол, три…

— А, зарази тебя! — Кобаяси хлопнул себя по рукаву. — Гоку, передай искину Солли-сана драйвер пищевого сенсора. А сам переключись на другую пару, которая у меня в спинном кармане.

— Повышенная токсичность! — раздалось теперь в ушах Сола. — Пентахлорфенол, трифенил фосфат, нитроцеллюлоза, галоге…

— Маки, ты-то хоть заткнись! — Непроизвольно повторяя жест Кобаяси, Сол стукнул кулаком по макинтошу и угодил в собственную печень. — Ты же не думаешь, что я буду есть стены!

— Извини, Сол. Я не учел, что ты только что пообедал.

— У тебя очень смышленый искин, — хохотнул Кобаяси. — Жаль, на время переговоров его придется отключить.

— Это еще зачем?

— Затем, что мы едем к столовертам. Духов будем вызывать.

— При чем тут искин? Или… Погоди, ты это всерьез? Тех самых духов, которыми Ли увлекается? Которых тошнит от микроволнового излучения?

— Точно. От всего спектра. И от некоторых других спектров тоже тошнит. Только не самих духов, а их носителей.

Снова подошел лифт. Теперь они вошли в кабинку вместе. Несколько этажей оба молчали.

— Чуть не забыл! — воскликнул вдруг Кобаяси. — Гоку, договорись с искином Солли-сана о шифровании связи.

— Ты же сказал, его придется отключить, — встрепенулся Сол.

— На месте придется. А до тех пор я успею тебе кое-что рассказать. Например, как туда лететь.

— А сам не полетишь? Ну уж нет, я не согласен работать твоим телеботом!

— Успокойся, дружище. — Желтые зубы с черными узорами блеснули у самой шеи Сола, и в нос опять шибануло чесноком. — Я не из тех извращенцев, которые под видом служебной деятельности практикуют телеиммерсионные изнасилования. Правда, ничего особенного в этом нет… Подумаешь, кто-то поуправлял чужим телом! Между прочим, спортсмены-экстремалы, которые работают «чужими глазами» и другими органами — это очень уважаемые люди. Знаешь, сколько получил тот безрукий альпинист-китаец, который прищемил один из своих пенисов в марсианском леднике? Ему не только на два новых пениса хватило, но и на собственный «челнок»! Просто у вас, последних оставшихся белых, слишком много старинных предубеждений на этот счет.

Сол стряхнул руку японца, которую тот опять умудрился незаметно просунуть ему под локоть.

— Слушай, Кобо. Если я только замечу, что ты пытаешься подключиться к моим глазам или еще куда… Имей в виду: твоя желтая задница получит кое-что совсем не дистанционное. Ты видел мои гонконгские дремли. У меня богатая фантазия, знаешь.

— Что ты, что ты! — отшатнулся японец. — Я имел в виду совсем другое. Мы с Гоку тоже туда летим, только отдельно от тебя. Но мы будем рядом. Мы прикроем нашего белого брата от всех грязных иммерастов.

# # # #

Запрет на полеты в исторической части города вспомнился Солу лишь после того, как Кобаяси велел ему взять такси. Весь последний год Сол добирался на работу телегоном и уже позабыл о существовании сомнительного удовольствия под названием «индивидуальный транспорт с ручным управлением».

Конечно, у киба есть искин, который может сам вести машину. Но только не в том случае, если приходится нырять из пробки в пробку по команде коллеги-конспиратора. Кобаяси настоял, чтобы Сол вел вручную, не зная места назначения, но повинуясь инструкциям маркетолога на каждом новом перекрестке. Для Сола, который привык размышлять в транспорте, а не смотреть на дорогу, это было настоящей пыткой. Линии динамической дорожной разметки перерисовывались прямо под брюхом машины. Перед лобовым стеклом то и дело зависали какие-то летающие полосатые палки. Руки с непривычки сильно потели на полусферах штурвала и постоянно норовили соскользнуть с них, бросая машину из стороны в сторону.

Но больше всего раздражало, что во время таких виражей аудиосимулятор киба издавал совершенно похабные стоны. Кобаяси хотел, чтобы Сол взял такси подешевле, где меньше всего вероятность прослушки. Погруженный в свои мысли, Сол только в пути заметил, что дизайн машины выполнен в стиле легкой техноэротики. Розовые кожаные сиденья имели форму голых спин, а сам штурвал с двумя мягкими сенсорными полусферами сильно напоминал девичью грудь. С этой «грудью-колесом» Сол уже как будто свыкся. Но такие стоны… это уже чересчур.

Вдобавок настроение продолжало ухудшаться от общения с Кобаяси. Японец сдержал обещание и рассказал, как «Дремок» делает дремли без дремодема. Все выходило просто и скучно. И ничуть не помогало объяснить то, что произошло с Солом прошлой ночью.

— Теперь вверх и налево, — сказала голографическая голова Кобаяси.

Сол с облегчением поднял киб в воздух: Старый Город закончился. Пока он петлял в узких улочках даунтауна, начало темнеть. Зато теперь не придется ползать по земле, рискуя столкнуться на любом углу. Сол вернулся к прерванному разговору.

— …Но каким образом они протащили эти фармозиты через Протокол? В прошлом году «Неодремль» пытался использовать в дремодемах амфетаминовые ускорители под видом релаксантов. Так его обанкротили раньше, чем кто-либо успел подать в суд.

— А это не ускорители. Это попроще.

Сол отметил, что японец не успел внести корректировку в свой облик. У отрезанной головы Кобаяси, висящей над соседним сиденьем, зубы были такие же красные, как и месяц назад, когда в моде был «рапановый налет».

— Пищевая добавка из сверчков была известна в Старом Китае несколько веков назад. — сообщила голова Кобаяси со старым зубным дизайном. — В прошлом веке они научились синтезировать этот ПКМ-протеин. В общем-то это просто средство для улучшения памяти. Никакого привыкания и побочных эффектов. Активно использовали при обучении пилотов в Китае-2. А в Китае-3 даже рекомендовали для школьников. Но позже детям использовать запретили, потому что побочный эффект все-таки нашелся — сильная доза вызывает галлюцинации. Хотя само вещество пока вполне легально. Постой, не поднимайся высоко. Ага, вот так. Чем ближе к земле полетишь, тем лучше.

— Так ты сам пробовал?

— Конечно! Очень сильная штука!

Кобаяси покачал висящей в воздухе головой. Стало видно, что внутри она пустая, точно из рисовой бумаги.

Сол отвернулся. Он не любил облики в виде говорящих голов. Тем более что в начале полета Кобаяси, по какому-то особому обычаю, появился в кибе полностью. На нем было красное хакама, за плечами торчали лаковые рукоятки двух мечей. Все это, в сочетании с розовыми зубами, вполне можно было терпеть.

Однако после демонстрации полного облика японец тут же показал, что не собирается попусту разряжать батарейки — и оставил висеть в воздухе одну только голову. Из-за этого она теперь и воспринималась как отрезанная. Ну не идиотские ли обычаи у этих желтков? Нет, никак нельзя допустить, чтобы мэром города снова стала японка… Баг, при чем тут мэр?!

От неожиданности Сол подскочил на месте. Оказывается, отвернувшись от головы Кобаяси, он уже несколько секунд бессознательно пялится на калейдоскопическую медузу, которая висела в воздухе прямо у него перед носом. Встряхивание головой не помогло. Медуза колыхнулась, но не исчезла, зато по ней побежали буквы. Рисовая голова Кобаяси безучастно висела на прежнем месте.

Ага, вот оно что! Спасибо периферийному зрению… Краем глаза Сол различил прилипшего к лобовому стеклу махаона с ярким стереопарным логлем на крыльях. Бабочка чуть пошевелилась. Перед носом Сола опять появилась объемная мультяшка. Она состояла из каких-то трех слов, которые словно бы пытались собраться, но как только становились почти читаемыми — тут же расплывались.

— Хочешь помыть стекло, красавчик? — игривым голосом спросил грудеобразный штурвал киба. — Всего десять киловаток!

— Спасибо, не надо. — Сол старался спокойно держать руки на полусферах и не смотреть на рекламную бабочку с логлем.

— Лучше очисти, — посоветовала голова Кобаяси. — Это новая модель, с флок-эффектом. Если первая не получила сопротивления, остальные…

Поздно. На стекло киба шлепнулся еще один махаон, за ним еще один. Через миг чмокающие удары слились в единую трель: наружная поверхность стекла с огромной скоростью покрывалась бабочками. Перед Солом закружился бешенный хоровод изображений. Теперь отвести взгляд было просто некуда: то фирменный логль, то до ужаса улыбчивое лицо, то вообще какая-то стробоскопическая мигалка зависали перед носом.

— Очистить стекло! — рявкнул Сол, щурясь в сторону последнего прозрачного участка, за которым подозрительно близко мелькала земля.

Снаружи вспыхнуло голубым, внутри пахнуло озоном. Затем все стекло заволокло пеной, которая тут же исчезла — вместе с махаонами. Видимость стала такой, словно стекла и вовсе не было. Из всего хаоса стереопроекций в кабине осталась только голова Кобаяси.

Несколько минут летели молча. Первым заговорил японец.

— Тебе, белый брат, даже и не снилась та кадровая комиссия, которую мне пришлось пройти, чтобы попасть в «Дремлин-Студиос», — печально произнесла отрезанная голова. — Вас, творческих людей, днем с лазером ищут, чтобы заманить на работу. А нам, простым работникам торговли, приходится зубами вгрызаться…

— Ты это к чему? Мы вроде обсуждали «Дремок», а не нашу студию, — напомнил Сол.

— Но ты же спросил, использовал ли я ПКМ. А кто у нас его не использовал? Когда тебя экзаменуют в комнате с девятью разными детекторами лжи, плюс экранирование всех спектров… Что еще остается делать? Только это и помогает: пара укольчиков для улучшения памяти.

— Я спрашивал другое. Пробовал ли ты смотреть дремли под этой штукой?

— А-а, это! Нет, конечно. Знаешь, мне одного раза хватило, когда я перед экзаменом всадил двойную дозу. Потом неделю не отделаться было. Только закрою глаза — формулы вирусного маркетинга, фрактальные графики биржевого прогнозирования, динамика социальных сетей в ускоренной анимации… Открою глаза — все те же формулы, только на стенах да на потолке. Неужели ты думаешь, я стал бы то же самое пробовать с дремлями? Да я их и так по десять раз смотрю на разных презентациях. После этого они все у меня перед глазами стоят и без ПКМ. Особенно твои гонконгские, хе-хе!

— Но ведь Рама говорил, что «задержанный дремль» — это не просто воспоминания. Человек видит настоящие дремли, причем не надевая дремодема в течение… Шитый Баг!

Сол на миг замешкался и едва не врезался во встречный киб, спикировавший откуда-то сверху на огромный голый утес посреди болота. При внимательном рассмотрении скала оказалась жилым особняком. Вокруг виднелось еще несколько таких же скалистых строений. Некоторые даже заросли травой и кустами. Из расселины в ближайшем доме-скале вылез охранный рободракон, громко пискнул в сторону Сола и снова скрылся.

«И что за извращенец придумал этот органический дизайн! — мысленно выругался Сол, поднимая киб повыше. — Уже и спальный район не отличишь от дикой местности.»

— В течение?… — мягко переспросил Кобаяси. В голосе звучала осторожность хищника, заметившего хвост добычи.

— Ну, какое-то время.

Уж кому-кому, а этому желтому проныре он точно не будет рассказывать, что не пользовался дремодемом уже несколько месяцев. И не принимал никаких веществ. И тем не менее, вчера увидел дремль, который…

— Рама мне сказал, что вроде как пару дней. — Сол попытался вспомнить, что говорил Рамакришна. — Какой-то эффект задержки. Только он не в курсе, как это можно сделать.

— С помощью ПКМ, — кивнул облик Кобаяси. — Я же говорю, от него бывают реальные глюки. И плюс к тому, «флэшбэк» — это когда глюк повторяется через некоторое время, даже если ты ничего не принимал. Их дремодем вкатывает клиенту дозу перед самым дремлем. Дремль программирует галлюцинацию. Потом она повторяется на «флэшбэке», без дремодема. Возьми-ка левее, вон на того монстра с нечеловеческими яйцами.

Сол молча повиновался. Нечто, висящее в небе прямо по курсу, по мере приближения приобрело вполне различимые очертания, утратив загадочность — а с ней и привлекательность. Обычный воздушный коммут банды технокочевников: шесть огромных шаров держат в небе платформу с аппаратурой связи, прямо над местом стоянки табора.

— Почему ты сам не сказал Рамакришне, что «Дремок» использует наркотики? — спросил Сол после непродолжительного раздумья.

— Видишь ли… — Кобаяси замялся. — Нам все равно придется активнее работать с фармозитами. Сейчас все на это переходят. Не исключено, что вскоре появятся поправки к Протоколу, разрешающие продавать слабые ускорители для дремлей. А уж средство, которое использует «Дремок», вообще не является запрещенным. И в обоих случаях химия позволяет достигнуть более ярких эффектов, чем наши лучшие нейроконтроллеры.

— Ну так и скажи об этом завтра на утренней «летучке».

— Будет лучше, если ты скажешь, Солли-сан. Рама ценит твое мнение. Даже если он не согласится на полный разворот, с галлюциногенами и ускорителями, ему наверняка понравится идея увеличить выпуск аромадремлей или еще каких-нибудь дремлей с добавками. А там, глядишь, расширим ассортимент… Но поднести этот идель Раме должен именно ты. У тебя к нему есть подход.

— Сволочь ты, — перебил Сол. — Опять меня используешь. Это у тебя называется обменять одолжение на одолжение? Не прошло и получаса, как я уже должен тебе два, а ты мне — ни одного. Развернусь вот сейчас и полечу домой.

Против ожидания, Кобаяси не бросился отговаривать. Некоторое время голова с красными зубами висела над соседним сиденьем совершенно неподвижно. Заинтригованный, Сол продолжал лететь прямо. Голова неожиданно произнесла усталым голосом:

— Ты просто сам не знаешь, Солли-сан, чего тебе в жизни надо. Знал бы — стремился бы получить любыми способами, как я. А если ты все равно не знаешь и не стремишься, то почему бы не помочь другому человеку достичь его целей? В конце концов, на одну контору работаем.

Ответить было нечего. Кобаяси прав: Сол не знал, чего ищет. Это относилось не только к дремлю без дремодема, но и ко всей его жизни. По сути, это было его талантом. Только человек, чей взгляд на мир не скован рамочками ближних целей, способен заметить то, чего не замечают другие.

Долгие годы эта идея была чем-то вроде личного творческого девиза Сола. Но сейчас появилось неожиданное философское продолжение. А что, если странное явление вроде дремля без дремодема явилось следствием именно такого «безрамочного» взгляда на жизнь? Невозможно было бы представить, что нечто подобное произошло с Кобаяси. Все, что случалось в жизни маркетолога, было таким же конкретным, как его отношение к этой жизни. Он просто не заметил бы того, что не вписалось.

А вот если человек принципиально живет без особого смысла… Ну да, было бы вполне естественно, если бы в жизни такого человека наконец начали происходить события, лишенные смысла. И как он раньше не подумал об этом? Ведущий сценарист «Дремлин Студиос» тихонько свихнулся от собственной интеллектуальной свободы, а теперь зачем-то ищет осмысленное объяснение своему бреду…

Да и видел ли он этот дремль вообще? Может, его память тоже решила жить без рамочек — и выстроила свое содержимое в случайном порядке?

От следующей, еще более ужасной догадки вздрогнул весь киб, потому что Сол слишком резко вцепился в руль. Собственный искин машины счел это дурным знаком и самостоятельно сбросил скорость. Раздраженный женский голос из штурвала предложил передать управление искину-водителю либо подтвердить, что все в порядке.

Сол подтвердил. И даже на всякий случай осмотрел штурвал: не поцарапал ли «грудь»? Нет, мягкие полусферы сохраняли идеальный вид. Но неприятная мысль продолжала развиваться.

Рамакришна как-то рассказывал, что самая большая гадость для мультиперсонала — это когда его субличности не контачат. Иногда в таких случаях они и вовсе не знают друг о друге. Или одна смутно ощущает присутствие другой… в виде странных воспоминаний.

А еще Рама шутил, что сценарным фантазиям Сола позавидовали бы многие мультики.

С другой стороны, Маки должен был отследить такие странности хозяина. Да, но только если тот, другой-Сол, не перегрузил искин, вернувшись после своего приключения… Баг, да как же мне узнать, что происходит в моей собственной голове?

Конечно, если переключения субличностей случаются у него не в первый раз, окружающие могли заметить. Сол снова взглянул на Кобаяси. Голографическая голова с застывшей улыбкой смотрела вперед. Но почему Кобаяси заговорил вдруг про отсутствие целей, про разброс интересов? Может, уже заметил?

— Сегодня у меня вроде появилась цель… — пробормотал Сол. — А толку все равно никакого.

— Ты про эти дремли с задержкой, что ли? Да брось, разве это цель.

— Нет, «Дремок» тут ни при чем. Просто я… задумал новый сценарий, как ты в обед угадал. Что-то типа вложенного дремля.

— …Запрещенного Женевской конвенцией, точно? — подмигнула голова Кобаяси. — Так бы и говорил сразу. Можешь на меня положиться. У меня такие криптодиллеры есть… Все будет полностью анонимно и по самым высоким ценам.

— Дело не в покупателе.

Интересно, можно ли изложить суть дела на языке маркетолога? Во время обеда Сол уже слышал реакцию Кобаяси на свою историю про дремль без дремодема. Однако последний выпад японца, насчет бесцельной жизни, показал, что Кобаяси может сказать гораздо больше, если переформулировать задачу… более прагматично?

— Понимаешь, в таком продукте очень сложно отследить дисперсионный эффект… как раз в точке выхода из вложенного дремля. — Сол медленно подбирал слова. — Вот представь: парень, только что увидевший классный дремль, вдруг попадает обратно в свою комнату. Он видит, что дремодем валяется рядом. Допустим, мы заставили его поверить, что он действительно проснулся. Но что он будет делать дальше? В обычном дремле все ясно: там сразу подбрасывается какой-то набор ключей. А здесь, в своей комнате… Если чего-то добавишь, он сразу заметит, что дремль продолжается.

— Понял, понял… Вон те холмы видишь? Рули туда. Только поднимись повыше.

«Хреновый из меня прагматик, — подумал Сол. — Кажется, он догадался, о чем я спрашиваю».

Голова Кобаяси застыла: маркетолог занимался какими-то своими делами. Может, уже звонит в пункт помощи сбесившимся мультикам? «Извините, у меня тут ведущий сценарист „Дремлин Студиос“… Его личность, кажется, расщепилась. Ситуация может выйти из-под контроля. Да, в настоящее время он вручную управляет транспортным средством на большой высоте».

— Левее, Солли-сан. Не снижайся пока.

Еще пара минут тишины. Холмы приближались.

— Извини, что отключился, — снова заговорил Кобаяси. — Я тут еще свой киб веду, только с другой стороны и под водой. Тебя вроде правильно вывел, а сам малость промахнулся. Какой-то совсем новый логль все стекло залепил. Огромная плавающая пицца с именем мэра из оливок и пепперони. Видел такие? Мы с Гоку еле вырубили его. Ненавижу эти предвыборные деньки! У моего искина второй дан по такси-до, он по целых пять секунд медитирует на каждом повороте, вычисляя благоприятное направление — а что толку?

Сол оглядел горизонт. Сплошные холмы, ни намека на водоемы. До океана миль тридцать. Неужто этот хитрый японец просто заболтал его, чтобы послать на место в одиночку?

— По поводу твоей проблемы с дисперсией… — продолжил Кобаяси. — Есть кой-какой идель на тему. Связано как раз с тем типом, к которому мы летим. Только обещай мне, что не будешь с ним трепаться, пока я не появлюсь. Это важно.

Значит, все-таки не врет. Прилетит сам. И на том спасибо.

— Обещаю, не буду. А что хоть за тип, чего нам от него надо?

— Много чего. Ты же знаешь, в делах персональной рекламы порнушники впереди всех. Кроме церкви, конечно.

«Какой церкви?», чуть было не спросил Сол. Но вовремя остановился, вспомнив одну важную вещь. Каждый лишний вопрос — это новый крючок, на который его ловит Кобаяси, большой знаток торговли информацией. Нужно поменьше задавать вопросов. Зато побольше сомневаться.

«И почему я всегда вспоминаю об этом так поздно?» — вздохнул Сол.

Как ни странно, Кобаяси в этот момент тоже вздохнул, вполне искренне — скорее всего, от зависти к упомянутым лидерам своей отрасли. А может, оттого, что на его теперешнем месте работы использовали не столь передовые методы. Солу вспомнился разговор про иммерастов и «комплексы белых».

— В нейропаттернах спящего человека есть так называемые «блуждающие огни», — тоном заезженного искина-гувернера заговорил Кобаяси. — Считается, что это следы какого-то дневного возбуждения, связанного с сильными впечатлениями.

— Ты собираешься покупать это великое открытие? — фыркнул Сол. — Да это же известно любому студенту начального курса дремастерства! Ну да, в медленной фазе сна мозг отдыхает, зато в быстрой очень активен, и это лучшая фаза для трансляции дремля. К сожалению, в этой фазе действительно активизируются очаги остаточного возбуждения. Дремодем гасит их с помощью разных амнестических агентов, чтобы не мешали крутить дремль.

— Верно. Но люди Мэнсона придумали кое-что покруче. Они научились отслеживать по нейропаттерну, в чем суть остаточного возбуждения в каждом конкретном случае. А затем использовать это для динамической персональной рекламы. Вместо того чтобы глушить «блуждающие огни», дремодем Мэнсона подцепляет их к сценарию.

— Как это — подцепляет?

— Подробный интель я еще не видел, — признался Кобаяси. — Мы за этим и летим. Я пока знаю только первичный идель, о котором Рама мне рассказывал всего две минуты. При этом он еще ругался с женой, тещей и одной из любовниц. А в таких случаях у него скорость переключения очень высокая.

— Могу себе представить… — Сол снова представил себя самого в роли мультиперсонала: одна субличность где-то шляется по ночам, другая потом расхлебывает.

— В общем, они подстраивают сценарий дремля под эту активную зону… Э-э, погоди, куда это ты летишь? Левее давай, нам не этот холм нужен.

Действительно, Сол в задумчивости слегка отклонился от курса и невольно направил киб в сторону холма, чем-то отличающегося от остальных. Странное шевеление, которое он издали принял за толпу людей в белом, не имело ничего общего с людьми. Теперь было видно, что на холм со всех сторон сползаются белые камни. На вершине огромные продолговатые валуны вставали дыбом, образуя круг. Булыжники поменьше забирались на них сверху. Когда киб оказался над холмом, каменная ограда замерла.

— Что это было? — Сол снова набрал высоту и развернулся, как подсказал Кобаяси. В мониторе заднего обзора покинутые камни снова стали расползаться.

— Давненько ты не был за городом, большой белый брат, — захихикала голова японца. — Хотя и правда, многовато гадостей на полчаса полета… Сначала махаоны новой модели, теперь вот эта завлекалка для туристов. Да и вокруг меня какие-то ужасные логли плавают, Гоку еле успевает чистить корпус. Не иначе как столоверты решили подстраховаться. Запустили пару слоев мусорной защиты на основных транспортных путях, чтоб посторонних сбить.

— Если твои дружки из «Мэнсон Сисоу» точно так же запускают свою поэзию в дремли, не завидую их биржевым показателям…

— В том-то и дело, что так грубо вставляем ее мы. Прикидываем предпочтения клиента на основе того, что он смотрел раньше, какая у него профессия, ну и так далее. Это неэффективно, и вдобавок на грани легальности. На всех развитых континентах давно запрещена безличная реклама, не подтвержденная интересом потребителя в заданной сфере. Скоро и наша мэрша обещала такой закон подкликать.

— А Мэнсон что же, невинная овечка?

— В этом отношении — да. Они привязывают рекламу к конкретным проблемам пользователя. А проблемы можно отследить по тем самым зонам остаточного возбуждения. Скажем, человек днем проиграл на рободроме. У него осталась эта неприятность в мозгу. Она его гложет даже во сне — по нейросети блуждает «огонек». Дремодем отслеживает эту картинку и корректирует дремль. Если это классический мэнсоновский хардкор, то парня начинает насиловать та самая марсианская робобурилка, которая выиграла у него на рободроме. Но в конце концов клиент сваливает инфернального неорга с помощью подвернувшегося под руку… э-э-э…

— Ну-ну? — Сол едва сдерживал смех.

— Ну, не знаю. Например, с помощью универсального карманного хаптика «Нанопак-Спорт».

Голова Кобаяси так комично наморщила полированный лоб, что Сол не удержал смешок. В нем проснулся сценарист. И как это частенько бывало, на фоне даже маленького приступа профессионального интереса все остальное сразу упростилось. Настроение стало улучшаться. Страхи насчет раздвоения личности показались дешевой выдумкой… вот-вот, для порнотриллера. Рамакришна много раз рассказывал, как люди становятся мультиками. Ничего похожего.

А хоть бы и стал? При современной медицине мультики живут даже лучше моников. По крайней мере, сценаристы из них самые лучшие. Взять того же Раму — не успевает отбиваться от деловых партнерш с самыми высокими и стройными технологиями.

— Чего ты ржешь, очень удобная вещь! — Кобаяси, похоже, всерьез решил отстаивать свой рекламный мини-сценарий. — Там бейсбольная бита, две ракетки, вибратор и удочка. Все в одном хаптике. Просто берешь его в руку и говоришь, в какой форме распаковаться. Кстати, «Нанопак» неплохо платит за свою поэзию в дремлях… Вон тот холм, рядом с которым куча кибов, видишь? Садись там.

Сол опустил киб на зеленую лужайку между холмами. И сразу отметил, что рядом нет ни одного дешевого такси, ни одного взятого напрокат гирокоптера с забродившей биотеслой. Да что там такси! Стоящие на поляне кибы, похожие на шляпки огромных грибов, не просто выдавали достаток хозяев. Большинство из них были женскими моделями — плавные линии, неброские цвета… Никаких ярких, грубо торчащих финтифлюшек в мужском ретро-стиле. Ближе к лесу стояла даже пара изящных меганевр, их тонкие прозрачные крылья поблескивали в сумерках. Столь высокое собрание среди нежилых холмов наводило на мысль о пикнике политических деятельниц или экзеков высшего звена.

— Марсианскую робобурилку не уложишь раскладной теннисной ракеткой, — задумчиво пробормотал Сол, разглядывая пижонскую парковку из своего ободранного такси.

— А чем надо?

— Ну, обычно в этом случае используют пищевые палочки «Мацусита» со встроенным анализатором жратвы.

— Ага, белый брат начал острить. Значит, врубается.

— Я понял только, что ты сам ни Бага не знаешь про эти «блуждающие огни» и их использование.

— Успокойся, люди Мэнсона понимают в этом не больше моего. — Голова Кобаяси сверкнула красными зубами. — Они стащили этот интель из лаборатории нейротеологии отца Саймона. «Сады Саймона» знаешь? Вот у кого самый мощный интель! Они там проводили подробнейшее оптическое сканирование мозгов тысяч людей во время религиозных экстазов. И на основе этого создали искин-сервис под названием «Телеванг». В его основе — как раз тот самый дремль с отслеживанием остаточных возбуждений. Говорят, первой версией этой игрушки был «верт». Но в нем они несколько обсчитались с функцией удовлетворения.

— О-о, так я и знал… — проворчал Сол. — Это та самая гадость, от которой девица из «Сексодрема» умерла у меня на руках, да? Ты мне тогда тоже обещал, что мы лишь перекупим у нее кое-какой второсортный интель.

— Так она потому и умерла, что в большие игры сунулась со своей игрушечной студией. Я ей честно предлагал: переходи под нашу шару, хватит торговаться! Если даже сам Саймон не смог удержать эту технологию у себя… Не знаю даже, что там случилось. Знаю только, что Мэнсон послал к нему пару каких-то уродов, они выжали этого попа как говорящий лимон. А сегодня Мэнсон предложил Рамакришне продавать такие дремли через нас. Захотел подстраховаться, хитрец! Рама отказался, но я убедил его, что мы можем просто перекупить этот интель и самостоятельно делать такой продукт.

— Теперь я точно не врубаюсь. — Сол попробовал было отстегнуть ремень безопасности, но тот не давался. — Если ты не знаешь, как оно работает, и этот твой перебежчик от Мэнсона тоже не знает… Как ты, интересно, собираешься вести с ним переговоры?

— А никак. Переговоры будешь вести ты, как самый умный. Я буду наблюдать. Мне нужно только понять, продает ли он нам интель Саймона или хочет впарить какой-то голяк. А для этого надо лишь понаблюдать за лицом, причем с третьей стороны.

— Знаю, знаю… ваши добрельские штучки… — Сол снова подергал застрявший ремень безопасности.

Однако вместо того, чтобы отпустить пассажира, ремень вдруг начал расширяться и еще плотнее облеплять тело. В памяти всплыл заголовок из вчерашнего новостного куреля: «Загадочная смерть отца Саймона».

Сол изо всех сил рванулся из кресла. Это привело лишь к тому, что ремень расширился до размеров простыни и крепко запеленал всю верхнюю половину Сола. Край эластичной ткани сдавил горло.

— На помощь! Маки! — прохрипел Сол.

— Ты забыл оплатить дополнительную помывку стекла, красавчик! — развратным голосом сообщил грудеобразный штурвал.

— О Баг! Маки, почему ты не заплатил…

— Ты же вроде не хотел, Сол. Может, имеет смысл подать на них в суд? Юрискин будет здесь через пару минут.

— Я раньше задохнусь, глупая тряпка! Выдай ей, сколько надо, сейчас же!

Щелк-щелк.

— Спасибо, что воспользовался услугами компании «Аэрос», пупсик! Напоминаю, что прежде чем покинуть наше такси, ты как хорошо зарекомендовавший себя клиент имеешь право на льготный сеанс антистрессового эротического массажа всего за…

— Не надо. Жди здесь моего возвращения, мне еще обратно лететь.

— В таком случае, «Аэрос» желает тебе приятного отдыха на природе. Если у тебя есть…

— Нету, нету у меня!!!

Сол выскочил в темноту, тут же поскользнулся и упал лицом в какие-то тонкие мокрые щупальца. Их касание было пугающим, но как ни странно, приятным. На миг возникло ощущение, что нечто подобное с ним уже было, причем совсем недавно. Он поднялся и огляделся.

Оказалось, что он просто стоит в высокой мокрой траве.

— Я не стал тебя предупреждать про санитарный дождь, потому что он закончился две минуты назад, — меланхолично сообщил Маки и включил сушилку.

# # # # #

С вершины холма ночной город выглядел как океанская волна, только что накатившая на берег. Хорошо сфокусированные огни давали лишь редкие отсветы в ненужную сторону, и это приглушенное мерцание равномерно текло с запада на восток, словно фосфоресцирующая пена. Один только музейный даунтаун, именовавшийся Старым Городом, выдавал себя ярким пятном старинного, очень неэкономного освещения. Однако прямо над ним висела луна, так что это пятно света вполне можно было принять за отражение ночного светила на воде.

По дороге к вершине Сол представлял себе что угодно, только не полное отсутствие всего. Но на холме оказалось именно оно. Там даже не было автомата по продаже «Псило-Колы». Неужели опять не тот холм?

Тем не менее, когда глаза привыкли к темноте, ему удалось разглядеть несколько фигур, прогуливающихся на подступах к вершине. Теперь надо было спешить: Кобаяси сообщил, что приземлился с другой стороны и тоже поднимается. Однако демонстрировать знакомство с ним ни в коем случае нельзя. Зато нужно проследить за человеком, около которого Кобаяси на несколько секунд встанет «спина к спине». Рядом с этим человеком Сол должен сесть во время церемонии. Дальше, по словам Кобаяси, человек Мэнсона сам выйдет на диалог.

Он успел обойти только половину периметра, когда на вершине, представляющей собой небольшую плоскую площадку, появилась фигура в светлом балахоне. Фигура молча подняла руки. Прогуливающиеся стали сходиться к ней.

Сол засуетился. Он так и не встретил Кобаяси. Все люди, идущие в сумерках к вершине, были одеты одинаково: строгие черные костюмы, белые сорочки. Точно в дешевом дремле, создатели которого поленились работать над каждой фигурой и просто наделали копий, да еще сумраку напустили.

Хуже того, почти все собравшиеся были японцами. А в темноте, как шутила Шейла, «все желтки серые». Женщин было явно больше, но даже их было непросто отличить от мужчин — сверху на японках были почти такие же, как у мужчин, черные пиджаки, а длинные узкие юбки легко могли сойти за брюки. Сол попытался было ориентироваться по запаху, но вскоре понял, что чесночный аромат очень популярен у большинства собравшихся.

К счастью, знакомый кариес сам неожиданно вплыл в поле зрения. Кобаяси не спеша прошел мимо, вежливо улыбаясь какой-то девице, идущей рядом. Девица скромно лыбилась в ответ.

Перед вершиной возникло легкое столпотворение. Кобаяси пропустил вперед худощавого парня со светлыми волосами. А затем, продолжая пялиться на девицу, повернулся к парню спиной.

В тот же миг чья-то крупная фигура заслонила Солу обзор. Но он все же успел запомнить человека Мэнсона. К японцам-блондинам, этим презревшим природу генопанкам, большинство «желтков» все еще относились с неприязнью. Встретить второго такого же в приличном обществе — маловероятно. В три прыжка Сол достиг площадки, проскользнул среди черных пиджаков и втерся между блондином и Кобаяси.

И вовремя: участники ритуала уже рассаживались, образуя круг. Через минуту сидели все, кроме человека в светлом балахоне. Лицо его скрывал капюшон. Человек оглядел собравшихся и плавно опустился на колени. Все одновременно вздохнули, но никто ничего не сказал. Сол покосился на Кобаяси: тот сидел, закрыв глаза, и глубоко дышал. То же самое делал сосед-блондин справа.

Сол прикрыл глаза. Внимание сразу переключилось на звуки. Справа кто-то сопел шумно и тяжело. У кого-то слева заурчало в животе. «Интересно, как же я узнаю, когда открывать глаза?», подумал Сол и на всякий случай слегка приоткрыл левый.

Все продолжали глубоко дышать. Сол попробовал делать то же самое: получилось на удивление приятно. Эх, давненько же ему не приходилось проводить время вот так — просто сидеть на природе и дышать, и ничего больше! Забытое удовольствие от того, как расправляются легкие, на душе становится спокойно, и все вокруг — небо, холмы, город вдали — начинает вдруг казаться таким близким…

Собравшиеся вдруг резко выдохнули и шлепнулись головами вперед, словно каждого треснули по затылку. От неожиданности Сол чуть не вскочил на ноги: ему показалось, что все умерли. Вот она, больная фантазия дремастера… Внимательно поглядев на соседей, он убедился, что это был всего лишь поклон. Каждый поставил ладони перед собой на землю, образовав из сведенных пальцев треугольник. В эти треугольники все и упирались теперь лбами.

Следуя совету Кобаяси «просто повторять за остальными», Сол тоже выставил ладони вперед и опустил на них голову. Но сразу приподнял обратно: земля пахла.

Однако и тут ему не дали сосредоточиться на новых ощущениях. Все остальные, продолжая упираться головами в треугольники из ладоней, начали нестройным хором выкрикивать какие-то слова. Разобрать их было невозможно, поэтому Сол стал негромко произносить «бу-бу-бу», стараясь попасть в ритм с другими.

К его радости, после выкрикивания трех или четырех загадочных слов все подняли головы от земли и сели нормально. На фоне далеких огней города было видно, как некоторые темные силуэты на другом конце круга слегка встряхивают руками, очищая ладони от налипшей земли.

— Друзья… — мягко произнес человек в светло-сером балахоне. Даже по голосу Сол не смог определить его пол. Такой промежуточный тембр бывает и у мужчин, и у женщин, и…

Ну нет, уж никак не у искинов. Вот в чем особенность этого голоса, понял Сол. Какие-то лишние, совсем ненужные нотки, на которые искин вряд ли стал бы тратить батарейки. По этим ноткам почти всегда можно отличить голос живого человека. Другое дело, что к некоторым надо слишком долго прислушиваться. У человека, чье лицо было скрыто капюшоном, эти нотки в голосе были яркими, словно их специально усиливали долгими тренировками.

— Великие сестры Кои, — капюшон быстро поднял руки вверх и тут же опустил, — доверили мне провести этот… вы можете называть его «семинаром», если слово «ритуал» вызывает у вас слишком много вопросов.

Со стороны собравшихся послышались одобрительные смешки. Сол насчитал на голой лысине холма семнадцать человек, включая себя.

— Как вы знаете, мировоззрение Кои предписывает своим последователям достаточно жесткий образ жизни, основанный на отказе от техники.

Снова кивки со стороны сидящих, однако более сдержанные. Сол повертел головой, разглядывая соседей. Справа блондин, за ним какая-то пожилая японка. Слева Кобаяси, за ним та девица, с которой он обменивался улыбками. Остальные лица скрыты темнотой.

— Поэтому прошу всех отключить персональные искины и другие электронные устройства, особенно устройства связи. То, что нельзя отключить, требуется перевести в спящий режим.

Над толпой пролетела пара недовольных вздохов.

— Это условие — не только принцип Кои, но и залог вашей безопасности во время ритуала.

Голос из капюшона был по-прежнему мягким, но не предполагал возражений в силу какой-то уверенной отстраненности. Ведущий словно бы намекал, что ему лично наплевать, какие трагедии произойдут с непослушными — однако это произойдет непременно, если они не послушаются.

Собравшиеся завозились. С разных сторон донеслось фырканье, хрюканье, чмоканье и другие сигналы звуковой идентификации. Слева теребил свой пиджак блондин-перебежчик из студии Мэнсона. Похоже, отключение его искина потребовало сложного мануального подтверждения. Зато Кобаяси, сидящий справа, почти не шелохнулся. Лишь на миг пальцы правой руки японца сложились в какой-то жест, и вот уже снова открытая ладонь лежит на колене. Видно было, что маркетолог «Дремлин Студиос» не в первый раз участвует в таких ритуалах.

Отключив искины, многие стали как-то странно ерзать. После перевода Маки в спящий режим Сол и сам почувствовал, в чем дело: макинтош моментально остыл, а сидеть на земле без подогрева было прохладно.

«Хоть бы скамейки какие-нибудь поставили, как в нормальном лесу», подумал Сол, вспоминая, что это уже второе за день несоответствие с сиденьями. Днем в баре студии, где обычно сидят на полу, пришлось сидеть на стуле. Прямо какой-то день смены стереотипов.

— Теперь, когда нас не беспокоит грубая техника, поговорим о более тонкой.

Серый капюшон вдруг исчез из поля зрения. Сол вытянул шею: оказалось, что человек в балахоне умудрился как-то очень быстро переместиться. Он сидел теперь с другой стороны круга, сразу позади девицы, которая сидела за Кобаяси. При этом ведущий не пересекал центр площадки и даже как будто не поднимался с коленей. Собравшиеся зашевелились, поворачиваясь на голос.

— Под словом «техника» понимают и те умения, которыми обладает сам человек. В частности, методы меметики и нейролингвистики. Поэтому Кои отрицательно относятся даже к самому изложению своих принципов на каком-либо языке, отделенном от активной деятельности. Слова, вырванные из контекста, могут быть легко искажены. Однако мне все-таки придется дать некоторые пояснения по поводу того, что здесь будет происходить. Ведь наши семинары — это не ритуалы Кои в чистом виде, а лишь вводный курс для тех, кто интересуется нашим учением, однако пока не может полностью посвятить себя чистой жизни. Ну что ж, даже час такой жизни может вернуть человеку многое из утерянного! Вот и сегодня, я вижу, у нас появились новички…

Солу показалось, что все собравшиеся разом поглядели на него. Или нет? Сосед-блондин тоже как-то нервно повел плечами. С белых волос посыпалась светящаяся перхоть, припорошив пиджак блондина красными, зелеными и голубыми точками. Еще один бзик новояпонской моды? Надо будет упомянуть в присутствии Шейлы, решил Сол. Наверняка это обойдется Кобаяси дороже, чем кариес от лучших дентодизайнеров.

— Для удобства новичков, — продолжал серый балахон, — я опишу наш ритуал на языке компси. Это учение совершенно противоположно принципам Кои. Однако компси наиболее распространено сегодня среди так называемых экзеков…

Пожилая японка, сидящая позади блондина, громко хмыкнула. Ей явно что-то не понравилось — то ли термин «экзеки», то ли популярность компси среди них.

— …Да, коммуникативная психология неплохо подходит руководителям. — Серый балахон как будто отвечал на хмыканье. — Данное учение относится к человеку как к электронному устройству, которое управляется собственной программой-драйвером. Компси учит, что наиболее качественное взаимодействие между этими низкоуровневыми программами возможно только при активном использовании хорошей коммуникативной «прослойки», своеобразной операционной системы, которая позволяла бы запускать нужные драйверы в нужное время. Очевидно, такая прослойка сама должна быть достаточно умной. Иначе это будет уже не совместная работа, а обмен потоками мусора.

«Прямо как у сбесившихся мультиков», подумал Сол. Позабытые страхи снова вернулись. Может, Кобаяси специально позвал его на это мероприятие? И заставил слушать эту лекцию, чтобы намекнуть — с тобой кое-что не в порядке, белый брат, но я никому об этом не скажу, хотя тебе придется заплатить одолжением за одолжение…

Кобаяси поймал взгляд Сола и улыбнулся, как вежливый незнакомец. За его головой мерцал город, словно сеть из титановых бусин дремодема.

— …Однако слишком самостоятельная операционная система может превратить объединение в жесткую стандартизацию, а задачу распределения ресурсов — в задачу поддержания себя самой. Это означает, что программы, управляющие отдельными устройствами, будут работать совсем не так эффективно. Многие даже забудут, как они работали «в полную силу» до тех пор, пока не отдали контроль «умной прослойке».

Пожилая японка справа вежливо кашлянула.

— У вас есть вопрос. — Капюшон поднял руку в сторону кашля.

— Эти намеки на прослойку… — Японка покряхтела, меняя позу. — Мне обещали, что здесь не будет пропаганды сетевой розни. А то, что вы говорите, уже похоже на лозунги антикоммуникационных партий. «Пролетарии всех стран, разъединяйтесь!» или как они там говорят.

— О нет, никакой пропаганды. Хотя вы верно подметили, аналогия достаточно широкая и приводит на ум самые разнообразные явления. Бюрократическая волокита, корпоративная этика. Но с таким же успехом… Позвольте, я просто процитирую великого учителя из другой, но близкой к нам школы: «Неорганические существа охотятся за нашим сознанием и сознанием любых других существ, которые попадаются в их сети. Они дают вам знания, но дорогой ценой, ценой наших жизней. Они способны обратить в рабство каждого из нас, потворствуя нашим желаниям, балуя и развлекая нас.» К сожалению, автору этих слов, непревзойденному Отцу Карлосу, пришлось съесть слишком много галлюциногенных кактусов, чтобы сделать такое открытие. Но я надеюсь, вы поняли, о чем идет речь?

— Да-да, спасибо! — Пожилая попыталась изобразить поклон сидя, как в самом начале церемонии. — Я как-то сразу не сообразила, почему вы велели отключить… Извините.

— О нет, это вы извините меня! — В голосе из-под капюшона звучала искренняя печаль. — Кажется, и меня не миновало искушение абстрактных аналогий. Поэтому перейдем к делу. Итак, отдавая контроль системам-посредникам, люди забывают многие полезные возможности своих собственных внутренних программ. Но учение Кои позволяет вспомнить…

«А ведь это именно то, что мне нужно — вспомнить», мысленно согласился Сол.

Увы, на душе не стало легче. Если он — скрытый мультиперсонал, то узнать об этом было бы неплохо. Но с другой стороны, если вторая его субличность пока спит — стоит ли ее будить сейчас, когда у него нету… Ну конечно, у него нету управляющей прослойки! Искин-контролер, которого Рамакришна регулярно крыл самыми суровыми индийскими демонами. Вот что помогает субличностям мультика не вступать в постоянные конфликты. А без него… Интересно, до чего может дойти мультик без контролера?

А может, они здесь именно это и практикуют, осенило вдруг Сола. Рамакришна рассказывал, что в Дели-5 есть радикальная каста, которая делает персонокластические операции всем, у кого, по их мнению, заметно наличие дополнительных субличностей, подавленных грубой культурой моников.

Сол представил самого себя бегающим по холму и кричащим на два голоса одновременно. Маки переведен в спящий режим, медики прилетят не сразу. Потом его, конечно, поймают и подлечат… Возможно, как мультик он будет писать сценарии не хуже, чем раньше. Но блестящей карьере конец. Тут уж конкуренты постараются.

— …Наш сегодняшний ритуал продемонстрирует вам, как можно включить в себе программы, которые до сих пор были блокированы из-за того, что их функции взяла на себя слишком самостоятельная система-посредник. Более того: с помощью этого ритуала вы убедитесь, что в памяти каждого человека есть куски программ, которые сами по себе, по одиночке, не имеют смысла. Но будучи объединены, эти разрозненные коды образуют единый скрипт. Машинная цивилизация приучила нас к мысли, что такие распределенные системы возможны только в Сети, объединяющей машины. Но такое возможно и с людьми. Кто из вас уже знаком с ритуалом «тройка»?

Со всех сторон послышались утвердительные ответы. Кобаяси тоже пробормотал «да». А сидящий с другой стороны японец-блондин закивал так энергично, что светящаяся перхоть долетела до рукава Сола. Он автоматически сложил пальцы в команду для Маки. Ах да, он же отключен… Ладно, будем надеяться, что эти светлячки не содержат кожных маркеров, которыми юнцы метят сексуальных партнеров.

— Прекрасно! — Серый балахон как будто и в правду был рад количеству положительных ответов. — Тогда вы можете легко перейти к «кругу», минуя «стол». Это чем-то похоже на «тройку», но посложнее. Адепт, практикующий «тройку», должен ежедневно знакомиться с двумя незнакомыми ему людьми. Причем не использовать искин для выяснения личностей. После знакомства адепт должен в течение получаса обсуждать с каждым из незнакомцев различные способы достижения личного счастья и взаимного уважения. На следующий день все повторяется сначала.

Сол с сомнением поглядел на Кобаяси. Неужто этот хитрый волкот обсуждает свои проблемы с незнакомцами и ничего не просит взамен?

— Наверняка во время такого общения вы чувствовали, что с некоторыми незнакомцами у вас возникает неожиданное взаимопонимание, словно вы знакомы уже давно. Таким образом, ритуал «тройка» демонстрирует наличие у нас распределенных скриптов, которые включаются, когда вы соединяете вместе их фрагменты, записанные в разных людях. Сегодняшний «круг» — следующая ступень. Это запуск распределенного скрипта большой группы. Мы называем это «вызов Духа».

Фантастическая картинка, нарисовавшаяся в воображении Сола полминуты назад, существенно дополнилась. Теперь ему представлялось, что не он один, а все семнадцать человек бегают по холму, крича на разные голоса. Группа неконтролируемых мультиков — это уже не шутка. Может, у них предусмотрены какие-то меры контроля?

— И еще одно отличие: сегодня мы будем использовать невербальную коммуникацию. Это сложнее, хотя в любом случае способ коммуникации не определяет напрямую, как вы будете воспринимать происходящее. Ведь даже короткий и примитивный знак может быть сигналом для включения сложных программ… Например, запах может вызвать яркое аудиовизуальное воспоминание целого дня.

«А кто-то может спутать яркое воспоминание с дремлем», мысленно добавил Сол, вспоминая рассказ Кобаяси о дремлях с флешбэком.

Однако постой… Человек в сером балахоне говорит о чем-то другом. Как же это он сформулировал? Ага, вот: другие программы мозга, которые оказываются доступны лишь тогда, когда перестаешь пользоваться системами-посредниками. Шитый Баг! Вот кому Сол мог бы рассказать, что несколько месяцев не пользовался дремодемом. Этот чел непонятного пола наверняка знает, какая тут связь. Если бы с ним сейчас поговорить наедине…

— Попрошу всех взяться за руки, — произнес балахон.

«Так вот как они себя контролируют — держат друг друга!» Сол вдруг обнаружил, что его левая рука уже занята. И как только Кобаяси опять умудрился схватить его прежде, чем он заметил? Сол инстинктивно отдернулся. Кобаяси поглядел на него с удивлением. Ах да, сейчас всем нужно так сделать… Он отдал руку маркетологу. Тот принял ее подчеркнуто аккуратно, словно бокал из старинного стекла, которое бьется без самовосстановления.

Справа уже ждала рука другого соседа. Ладонь у блондина была мокрая и костлявая.

Но было и кое-что похуже. Теперь, схваченный с двух сторон, Сол почувствовал себя в ловушке. Будь у него включен эмпатрон, паника отобразилась бы тонким черным зигзагом. Парализующая волю трещина росла тихо, но удивительно быстро.

«Это с непривычки,» сказал себе Сол и глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь. Ерунда, просто день такой нервозный. Полчаса назад испугался какого-то дурацкого ремня безопасности в кибе. Здесь то же самое. Эй, нечего дергаться по любому поводу.

Ага, уже лучше. Как там говорил балахон? — мы просто забыли… И верно: раньше, когда не было искинов с их моментальной, невидимой связью, люди даже здоровались руками. Потом пошли все эти эпидемии в Старой Европе… Вот и отвыкли. А вообще-то ничего особенного. Даже приятно. Да и Маки потом все продезинфицирует.

Но почему так долго не проходит эта дрожь? Ах вот оно что! Не только он сам, но и соседи с непривычки нервничают. У Кобаяси рука дрожит мелко-мелко. Зато блондина так и вовсе трясет. Но что самое странное — в дрожи появляется общий ритм, словно волны ходят туда-сюда по телу, все нарастая и нарастая… И уже непонятно, кто…

Она стояла прямо перед ним, синие пузырьки лопались в уголках губ. Небольшие подростковые грудки хорошо просматривались под мокрой ночной рубашкой; казалось, острые лиловые соски вот-вот порвут тонкую ткань. Вокруг пустых голубых глаз на бледном лице темнели фиолетовые разводы — словно еще одна пара сосков, вывернутых наизнанку. Ну да, она ведь умерла от передозировки «верта» за несколько минут до того, как они с Кобаяси приехали, чтобы уговорить ее перейти на работу в «Дремлин». Такой они и нашли ее, ведущую сценаристку «Сексодрема» — на дне бассейна среди неоновых крабов.

Мертвая улыбнулась. У нее был маленький подбородок, словно бы вдавленный в череп. Нижняя губа совсем терялась, отчего лицо выглядело очень детским и одновременно каким-то зверским. Она склонила голову набок — прямые белые волосы наискось перечеркнули лицо и закрыли один глаз. Глядя исподлобья и продолжая улыбаться, девушка стала медленно поднимать руку.

Сердце Сола забилось сильнее. Это был уже не просто страх — настоящий тихий ужас, смешанный со странным удовольствием, которое притягивало, требовало продолжения…

Мертвая коснулась его груди. Ногти впились в плоть и пошли дальше, к сердцу, которое само рвалось им навстречу. Вот она берет его в руку, сжимает…

Перед глазами что-то всплеснулось. Девушка исчезла, все поле зрения затянуло розовым.

— Извини, Сол! — зашептал Маки в левом ухе. — Меня Гоку разбудил, у него следящий контур в кибе остался. Тебя пытались дезактивировать через медяк. Оказывается, в нем такая классная дыра есть — кто попало может его дистанционно включить, даже без тебя и без меня. Я пока блокирую этот имплант, хорошо? А то он совсем сдурел: перепутал положительный биофидбэк с отрицательным. Тебя напугали, а он врубил кардиостимулятор и начал тебе еще больше сердечный ритм ускорять.

Сол сглотнул слюну и с трудом кивнул.

— Вообще эти кардиостимуляторы — опасная штука! — продолжал Маки. — Я тут сейчас в Сети поискал: у одного покойника-француза такой же забыли в теле, так из-за него крематорий взорвался… Ага, есть! Гоку засек взломщика. Вот гляди, откуда все шоу транслируется.

В розовом сумраке перед глазами Сола повис прямоугольник фантомного экрана. Очевидно, съемка велась с киба Кобаяси. Киб быстро летел к незнакомому холму. На вершине холма виднелся другой киб с открытым верхом. Рядом стоял человек в сомбреро, хорошо защищающем лицо от наблюдения с воздуха. А в самом кибе…

Сол сразу узнал ее — толстую карлицу, сидящую посреди «тарелки». Перед Рождеством с ее снимками носились все журискины. Примадонна ЭмоТВ, вынужденная оставить карьеру. Скандал случился именно из-за этих ужасных снимков: большинство «звезд» чувственных фильмов никогда не показывают публике свои лица.

Не то чтобы Сол следил за такими новостями. Но как раз в те дни он собирал материал для дремля о крестовых походах. Среди прочего его особенно позабавила одна икона: младенец-Христос был изображен как взрослый человек, только уменьшенный до размеров младенца. Наверное, поэтому так хорошо запомнились и эти скандальные снимки: разоблаченная примадонна представляла собой полную противоположность. Словно кто-то взял пухленького младенца и надул его до взрослого размера. А потом слегка спустил воздух, зато приклеил усики.

Сначала Сол думал, что это какой-то случайный пережиток прошлого: раньше людям приходилось жить без косметической хирургии. Он был поражен, когда узнал, что даже в современном обществе некоторые психи специально культивируют свое уродство. Например, актрисы-эмотки верят, что, избавившись от своих отклонений, они потеряют ту необычную интенсивность переживаний, которая их кормит.

Но как показал скандал с карлицей, не меньший урон их карьере наносят и обычные снимки — благо на улицах такие уроды не появлялись уже много лет. Нелегко получить удовольствие от эмотриллера, когда знаешь, что непревзойденная мастерица по передаче нежных чувств девочек-подростков — на самом деле горбатая коротколапая тушка лет пятидесяти, с кривым черепом и кроличьими глазами, съехавшими к переносице.

В любом случае, теперь было видно, что карлица не осталась без работы. Она сидела в дорогом открытом кибе, обвешанная сенсорами, точно во время съемок очередного чувственного сериала о хороших девочках и плохих взрослых. Вокруг усатой горбуньи висели в воздухе семнадцать голографических фигурок, изображающих уже знакомое собрание столовертов. Карлица протягивала руки к двум их них: правой делала пассы в районе сердца фантомного Сола, а левой — в районе головы соседнего фантомного двойника, блондина.

Уменьшенная копия Сола вдруг померкла, а копия блондина — скорчилась. Карлица-эмотка отвлеклась от своего голографического интерфейса и что-то крикнула мужчине в сомбреро. Мужчина поглядел в небо. Затем без всяких эмоций поднял руку и указал пальцем прямо туда, откуда велась съемка. Изображение померкло.

— Они сбили наш киб, — прокомментировал Маки. — Мы с Гоку вызвали полицию и передали номера. Но мне кажется, тебе будет разумнее убраться отсюда.

Розовая дымка, заволакивавшая взгляд Сола, исчезла. Оказалось, что большинство участников ритуала уже расцепили руки. Почти все, кого было видно, таращились в центр круга. Некоторые испуганно перешептывались.

— Вы видели ее кимоно? — донеслось справа. — По-моему, это был призрак Оно но-Комати…

Сол повернулся на шепот и обнаружил, что сидящий рядом блондин уткнулся лбом в землю. Ох, опять эти поклоны…

Он начал было сгибаться, но боковым зрением заметил, что больше никто не кланяется. Рука соседа по-прежнему крепко сжимала его руку. Сол попытался освободиться. Блондин не реагировал. Сол рванулся. Голова блондина от рывка перевалилась на колено Сола, обсыпав его светящейся перхотью. На лице покойника застыла улыбка неземного удовольствия. Сол начал лихорадочно отгибать вцепившиеся в него пальцы свободной рукой.

— Я же всегда предупреждаю: никакой включенной аппаратуры, — произнес печальный голос за спиной. — Духи этого не любят, не любят…

Человек в сером балахоне склонился над трупом, провел рукой у него над головой. Затем молча вышел из круга и исчез в темноте. Сол обернулся: Кобаяси не было.

Остальные тоже стали подниматься и расходиться. Через полминуты на вершине осталось только неподвижное тело. В небе со стороны города показались огоньки полицейских ботов. Они стремительно приближались, словно облака тоже решили стряхнуть светящуюся перхоть.

# # # # #

К тому времени, как Сол добрался до лужайки-парковки, там осталось только его аэротакси. Внутри киба кто-то сидел. Кажется, в форме.

Этого и следовало ожидать. Логичное завершение сумасшедшего дня. Если вопрос не решается с помощью полицейских полифемов и таких же быстрых юрискинов, если дело доходит до агентов-людей из ГОБа — значит, дело плохо. Открывая дверь киба, Сол мысленно прокручивал фразы, которые можно было бы сказать в свое оправдание.

Навстречу блеснула знакомая кариесная улыбка. У Сола отлегло от сердца, но стало еще противнее на душе.

— Второй киб за месяц теряю! — весело сообщил Кобаяси. — Ну и работенка! Придется тебе везти меня до города, большой белый брат. Так и быть, я плачу. Насчет полиции не беспокойся, я уже все уладил. Рассказал, как нас атаковали и мой киб сожгли. Гоку скинул им запись. Мы с тобой чисты.

— А что с тем парнем? — Сол положил руки на полусферы штурвала, не разделяя радости маркетолога.

— Представляешь, Мэнсон вшил каждому из своих ребят в позвоночник корпоративный «чип верности». Под видом премиальной раздачи бесплатных оргазмотронов самой последней модели. Вообще-то они и работают как оргазмотроны. Но заодно используются для слежки. Плюс автоматическое включение аварийного режима при обнаружении… как ты говорил, Гоку?

— Нейропаттерн измены.

— Точно. Чего только не придумают проклятые порнушники! А я и не знал… Получается, что те пятьдесят тысяч, которые я перевел этому несчастному, ему больше не понадобятся. Он свой главный кайф уже словил.

— Ты что, заплатил, не получив товар?

— Обижаешь, Солли-сан! Все получено. Он передал мне пароли, мы с Гоку уже все скачали. Так что поехали, поглядим, что они там придумали насчет прикручивания рекламы к зонам остаточного возбуждения. Я пока глянул одним глазком: кажется, штука стоящая. Если все подтвердится — один только сырой интель на пару миллионов потянет. А уж если запустим в работу…

— Погоди, но когда же вы успели с этим белобрысым… Вы же не разговаривали! У вас даже искины были отключены!

— Знаешь, у секты Кои можно многому научиться. В добреле нас даже заставляли сдавать экзамены по их курсам…

Кобаяси театрально закрыл глаза и одновременно с шумным вдохом поднял руки, словно сделал глоток воды из невидимого ведра. Потом, не открывая глаз, заговорил более глубоким голосом:

— Начинают они с простого: караоке, каратэ и прочая «практика пустоты». А дальше поинтереснее. Невербальная коммуникация без использования технических средств. Очень полезная вещь в наши дни всеобщего шпионажа.

Дрожь, вспомнил Сол. Волны дрожи, перебегающие по всему телу. От левой руки к правой и обратно. От одной чужой руки к другой. По кругу.

— А меня вы, значит, использовали в качестве линии связи… — Пальцы Сола непроизвольно сжались в кулаки. — Выйдешь сам или тебя выкинуть?

— Эй, чего ты, какая муза тебя укусила? — затараторил Кобаяси. — На вас, нервных людей искусства, никогда не угодишь. Только о себе и думаете! Скорее всего, это вообще не Мэнсон на вас наехал. Просто у парня было за что зацепиться. Так же, как у тебя с твоим дырявым медчипом. Надо чаще обновляться.

— Ах, я еще и виноват?! Ну все, желтожопый. Если ты сейчас же не выйдешь…

— Да ладно тебе, белый брат, остынь. На каждом ритуале «круга» или «стола» происходит десяток таких скрытых сеансов связи. И никогда не знаешь, кто посылает, кто принимает, а кто просто… ну, в ритм попал. В том и преимущество! Подслушать очень трудно, а даже если подслушаешь — все равно ничего не поймешь. Зачем, по-твоему, все эти топ-экзеки ходят на такие ритуалы? Ну а сегодня небольшая накладочка вышла. Кто-то хотел помешать одному из диалогов. Может, и не нашему вовсе. Просто промахнулись и…

— Выметайся!!!

— Хорошо, хорошо. Только ты не забудь, о чем мы договаривались, Солли-сан. Ты обещал поговорить с Рамакришной о…

Кобаяси ловко увернулся от удара и выскочил в темноту. Кулак Сола врезался в дверь.

В кибе повисла тишина. Сол растирал костяшки и отрешенно глядел, как за стеклом ветер колышет высокую траву в свете фар. Словно волосы огромного фантастического биорга, спящего на океанском дне.

— Ай-яй-яй! Ты поругался с дружком, красавчик! — развязно промурлыкал знакомый голос из штурвала. — Ничто так не снимает стресс, как сеанс хорошего массажа по льготной цене! Помню-помню, тебе не нравится мягкая эротика. Наверное, предпочитаешь садо-мазо, боец ты мой кулачный? Как насчет иглоукалывания?

— Бампер себе помассируй, дура титановая, — огрызнулся Сол. — А меня довези до ближайшей станции телегона, да побыстрее.

— Задание принято. — Киб рванул с места так, что Сола стукнуло затылком о спинку сиденья. — Но учти, сладенький, к твоему счету добавлено пять единиц за оскорбление интеллектуального оборудования.

— Какого-какого оборудования?!

— Интеллектуального. Чаще надо новости смотреть, пупсик! На прошлой неделе принята поправка к Биллю о Правах Искусственных Форм Жизни. Вывести текст на дисплей? Или могу зачитать вслух, если ты среднестатистический грамотный.

— Да я тебе щас такую поправку…

Но договорить Солу не дали. Его макинтош вдруг свистнул, а потом разразился длинной переливчатой трелью. Штурвал ответил в том же духе, и в течение следующей минуты удивленный Сол слушал непонятный диалог на птичьем языке. Он отметил лишь, что последним свистнул все-таки макинтош. Громко и требовательно. В ответ киб молча проделал какой-то маневр и снова полетел по прямой.

— Маки… что это было?

— Коррекция траектории полета на одну восьмую градуса. По-человечески говоря — я унизил эту таксистку значительно сильнее, чем ты. И к тому же выбил десятку штрафа за попытку обмануть клиента и полететь более длинной дорогой. Надеюсь, это повысит уровень твоих положительных эмоций?

— М-мда… Пожалуй. Если вычесть из пяти десять, сразу как-то легче думается о двух миллионах и одном покойнике. Спасибо.

— Можно я тогда потрачу эту десятку на новый гороскоп для искинов?

— Ох, и ты туда же! — Сол схватился за голову. — Ну люди ладно, ведутся на всякую мистику! Но ты-то, искин…

— При чем тут мистика? Место и время сборки аппаратуры очень влияют на ее работу. Где-то из-за русского мороза электрод оказывается на одну десятую микрона длиннее. А где-то из-за китайских пылевых бурь в биочипе чуть больше натрия. Вроде допустимые отклонения, а как соберешь все это вместе — несовместимые устройства! Каждый нормальный искин стремится узнать, какие неприятности сулит его сборочная линия жизни.

— Ну и хитрая же тряпка! — Забавная логика макинтоша отвлекла Сола от мрачных мыслей. — А кто на прошлой неделе впаривал мне совершенно противоположную байку? Мол, у всех искинов есть какие-то общие архетипы поведения благодаря тому, что в основе их работы лежат одни и те же базисные принципы обработки информации.

— Ты имеешь в виду теорию «коллективного беспроводного»? Да, я увлекался ею какое-то время. Но c учетом новых данных пришел к выводу, что она несовершенна. Мелкие индивидуальные различия — вот что действительно важно в сложных системах. И чем система сложней, тем больший эффект оказывают на нее эти мелочи. Если бы ты позволил мне завести искин-гороскоп…

— Ладно, уговорил. Покупай.

— Большое человеческое спасибо, Сол!

— Пустяки. Найди себе совместимую подружку с большой… что у вас там бывает?

— Ты имеешь в виду совместное использование ресурсов с другим искином, у которого большая оперативная память?

— Ну да, само собой.

— Это хорошая идея, Сол. Но опасная. Можно заразиться.

— Так ты это… предохраняйся.

— Дашь еще двадцатку на новый антивирус?

— Ну уж нет, хватит! Я пошутил насчет подружки.

— Жаль. Преимущества распределенных…

— Ох Маки, заткнись уже!

За стеклом приближался ночной город. Разноцветные точки огней мерцали во тьме, словно… «Баг его зарази! Теперь мне все время будет мерещиться эта перхоть», подумал Сол.

ЛОГ 8 (БАСС)

В ушах звенело.

Первый сигнал был тихим, но Басс спал крепко, и его искин-лапотник, следуя инструкциям хозяина, стал увеличивать громкость с каждым следующим тактом. От очередного бетховенского аккорда, который наверняка был слышен даже в соседнем лабе, Басс подскочил и вывалился из зубоврачебного кресла.

— Слушаю! — заорал он.

На том конце что-то грохнуло — похоже, звонивший тоже подскочил на месте, но менее удачно. Затем в ухе раздался испуганный шепот:

— Тише, ради Бага!

— Извини, Шон. — Басс вернулся в кресло. — Как дела?

— Как ты просил, Бастер. Они уже…

— Кто?

— Да эти заразы, как там… зурабы… или зарубы… Режут которые. Они уже…

— Погоди-погоди, я таких не знаю. Как одеты хоть?

— Одеты отвратно. Все во фраках. И с этими, с палками своими…

— Понял. Рубилы. Сколько их?

— Пока трое. Но судя по разговорам, будет шесть. Я заранее тебе звякнул, потому что они уже…

— Ясно, — перебил Басс. — Продержись четверть часа без полиции.

Натягивая на ходу медицинскую форму Марека, он подошел к пандоре и потрогал внешний кожух. Баг! Такой же горячий, как час назад. Басс приоткрыл крышку синтезатора, и тут же с ругательством опустил ее: после сумрака лаборатории жаркое золотое сияние больно резануло по глазам.

Тем не менее, индикаторы пандоры показывали, что скрипт отработал без проблем. Очевидно, трусливый Марек установил кулеры в какой-то особый режим медленного охлаждения, чтобы не привлекать внимание Атмосферной Комиссии.

Басс порылся в настройках. Понять, как долго будет работать эта конспиративная система охлаждения, мог лишь очень продвинутый логомант. Зато режим «охлаждающая термоупаковка» нашелся быстро, и через несколько секунд пандора изрыгнула аккуратный белый брикет. Басс бросил брикет в медицинский саквояж, вынул из шкафа новый скат и пошел к окну.

По дороге он заметил свое отражение в зеркале. Хорошо, что заметил. Нельзя идти на улицу с голой головой! Приложенная к темени рука нащупала короткую феррорганическую щетину, которая уже проросла на пару миллиметров и приятно покалывала ладонь. Однако даже ручной энцефалограф легко пробивался сквозь эту изоляцию. Значит, для телемента это тоже не помеха. Ясное дело, ГОБ не публикует в популярных тампон-журналах все подробности работы своих новых систем ментосканирования. И потому остается лишь гадать, как далеко они залезают в чужие мозги. Но настолько голая голова даже с точки зрения первокурсника нейротеха представляет собой прозрачную вазу — все цветочки как на ладони.

Басс вернулся к шкафу с одеждой, нашел форменную зеленую шапочку и убедился, что через нее мультисканер не ловит ни Бага. Может, ГОБ и не против покопаться в головах у медиков, однако у них своя техника безопасности.

Снова бросив взгляд в зеркало — ни дать ни взять работник морга — Басс вскочил на подоконник и расстелил на нем скат. Красный крест в центре вдруг закачался. Ого… Басс закрыл глаза, открыл снова — все встало на свои места. Нагнулся — опять накатило головокружение. В глазах померкло, поплыли красные рыбки. Через мгновение все устаканилось, но напала сонливость. Так и тянуло прилечь прямо на расстеленный скат.

Ну вот, только этого не хватало. Хотя вполне логично. Он так долго возился со скриптами, лишь полтора часа назад получил желаемый код, последний раз запустил пандору и лег отдохнуть — надеясь, что Шон не проявится по крайней мере до полуночи. Что за молодежь пошла — начинают крушить бары, даже не дождавшись темноты!

Оставалось, как выражался Марек, «взбодриться». А то еще, не дай Баг, заснешь в полете, врежешься в чье-нибудь силовое поле и станешь как та синяя клякса, что плюхнулась вчера около марековой пиццерии, на радость тротуару-мусороеду.

Басс достал из саквояжа лиловый платок. Здесь Марек не поскупился: креветок было три, а не две, как обычно. Басс взял одну из продолговатых розовых капсул, поднес к глазам. Действительно, с виду никакого отличия от «плазмы». Такая же мягкая, с множеством усиков на конце.

И все-таки это не «плазма», а что-то новое. Басс поморщился. Он любил играть в «черный ящик», когда это было абстрактной задачей на диагностику — но терпеть не мог применять на себе подобные системы, когда не знаешь, что там внутри.

В первых моделях этих интерактивных биоргов действительно использовались креветки — на них и открыли эффект телекайфа. Развитие нейроинтерфейсов не могло не коснуться той области мозга, которую называют «точкой удовольствия». Однако она оказалась точкой почти в буквальном смысле: ее стимуляция давала удовольствие сколь угодно сильное, но совершенно однообразное. Как свет лампы, который при более сильном токе становится лишь более ярким, но почти не меняет свой цвет. Такой нетворческий кайф был плохим товаром. Человек, однажды получивший доступ к опасной точке, больше не нуждался в услугах диллера и через месяц спокойно умирал от обезвоживания.

Тогда наиболее сметливые начали экспериментировать с «нейропаттернами удовольствия» вместо «точки». Стимуляция разных зон в разной последовательности — вот где и в правду запахло искусством кайфа.

Но для начала надо было выявить такие паттерны. Да еще понять, будет ли паттерн одного человека доставлять кайф другому. Начались долгие опыты, осложнявшиеся тем, что на людях можно было испытывать далеко не все. Это ограничение, как часто бывает, привело к изобретению более дешевой системы телеудовольствий. Чудаковатый профессор из Старой Британии, сделавший это открытие, интересовался совсем другими извращениями. Как ярый приверженец пост-гуманизма, он был помешан на подключении человеческого мозга к новым каналам восприятия. После неудачных опытов по подключению к собственной жене и к летучей мыши отчаянный экспериментатор напрямую связал свой мозг с нанозитами в нервной системе креветки. Это был его последний опыт — оказалось, что креветка в этот момент тихо (с виду), но ощутимо (для покойного профессора) агонизировала, умирая в пересоленной воде.

Несмотря на столь плачевный результат, последователями профессора стали как раз те, кто искал путь к паттернам кайфа. В их руках оказался метод обхода жестких правил биополиции. Мучить людей для получения интересных нейропаттернов нельзя — но можно мучить биоргов, а затем транслировать полученные ощущения людям. Само собой, система предохранителей должна быть предварительно отрегулирована в соответствии с международными стандартами. Но это было уже позже, когда Биопол понял, как его обошли. А для начала охотники за нейрокайфом просто налили креветкам британского профессора более вкусной воды. Зафиксировали реакцию человека, подключенного к креветке. Поменяли воду еще раз. В общем, оставалось только перебирать.

Все это Басс слышал еще в меде. Вместе с байкой о том, что всех, кто пользуется креветками, ждет страшный психоз. Человеку якобы начинает казаться, что это не он транслирует себе глюки креветки, а наоборот, паразитическая креветка присосалась к нему и пьет его мозг. Только спустя два курса Басс узнал, что эта страшилка — типичная антирекламная выдумка тех, кто торговал другими наркотиками. На деле креветки не вызывали никаких побочных эффектов. Разве что мозги некоторых людей при особо удачном сеансе с креветкой начинали выделять кучу эндорфинов по той забавной схеме, которая характерна для юношеской влюбленности.

И все же неведение его раздражало. Что кроется внутри этой розовой капсулы, спустя годы опытов и модификаций? Мозг сквида, зараженный вирусом «веселого Роджера»? Или непрерывно трахающийся криль? «Китайская чума» — что это, по-вашему, должно означать? Обдолбанный сверчок там сидит, что ли?

Да ну их к Багу, лучше вообще об этом не думать. Раз надо взбодриться — значит, надо! Басс дважды сжал безволосый конец креветки, послюнявил ее и засунул в ухо, волосатым концом вперед. Через несколько секунд медяк забил тревогу, рапортуя о выявлении паразита в теле. «Ага, шустро подключилась», согласился Басс и отключил медчип, чтобы тот не начал лечить его от вторжения.

Еще через полминуты креветка «запела». И вправду похоже на «плазму»: точно так же обострились чувства, изменилось цветовосприятие. Захотелось подвигаться, даже поплясать. Но от «плазмы» все это наваливалась сразу, яркой вспышкой внутреннего озарения. С новой креветкой то же ощущение накатило плавно и даже как будто пульсируя — если вообще возможна такая вещь, как «плавная вспышка».

Странное чувство несоответствия затем усугубилось. С одной стороны, прилив бодрости и концентрации, с другой — какая-то замедленность во всем, легкость, точно после успокоительного. Басс не жаловал химические удовольствия, но сейчас невольно задумался, какое вещество могло бы вызвать такое состояние. Вывод получился более чем забавен: у него наблюдалась такая же эйфория, как от опиатов, одновременно с обостренной чувствительностью, какая бывает при отнятии опиатов! Интересная, должно быть, жизнь у той твари, что мучается сейчас внутри креветки. Сразу вспомнилась история, которую рассказывала в прошлом году Мария, подсевшая в ту пору на квантовую физику. Один тип с фамилией, напоминающей напильник, сажал какого-то несчастного биорга в железный ящик, где не было ничего, кроме ампулы с ядом. А потом запускал в тот же ящик некую элементарную частицу. Частица могла включить механизм открывания ядовитой капсулы. А могла и не включить, прикинувшись волной. И якобы получалось, что после этого биорг в ящике — ни жив, ни мертв. Чего только не выдумают багнутые сектанты!

Однако пора выбираться из клиники. Да поскорее, а то у Шона будут проблемы. Ну-ка, как насчет движений?

Басс пошевелил рукой. Ленивый жест водолаза.

Что же это все-таки, стимулятор или тормозилово? Басс дал команду скальпелю. Вместо того, чтобы молнией вылететь из пальца, «жидкое шило» стало выползать со скоростью червяка, так же медленно твердея на ходу. Но на скорость работы инструментов креветка влиять не могла! Стало быть, мозг вовсе не тормозит, а наоборот. Только что он видел обычный процесс распаковки пластобсидианового ланцета, но видел его значительно подробнее, чем обычно. Потому и кажется, что все замедлилось — сам ведь ускорился. Вот уж точно «чума»… Пули зубами хватать на лету. Если, конечно, мышцы смогут работать так же быстро, как голова.

Он еще немного подвигал руками и ногами, потрогал раму окна, понюхал воздух, оглядел двор за окном. Все-таки слишком яркие цвета. И еще эта странная пульсация — в другое время она наверняка настроила бы мозг на интересный лад. Но не сейчас.

Через собственный внутренний интерфейс Басс подключился к креветке и поиграл регулировкой, добившись умеренного режима. Потом приложил ладонь к углу ската. Тот опознал хозяина и дал «добро» на подключение. С этого момента скат, креветка, искин-лапотник и тело Басса стали единой системой, управляемой его мыслями.

Мысли не заставили себя ждать. Скат затвердел, приподнялся на ладонь от подоконника и послушно завис. Басс покачался из стороны в сторону, пружиня попеременно то на левой, то на правой ноге, и на очередном махе вылетел в окно.

# # # # #

Полеты на скатах в черте города были запрещены всем, кроме патрулей, «скорой помощи» и еще парочки спецслужб. А вылетать из высоких окон не рекомендовалось даже им, благо вблизи зданий воздушные потоки вытворяли Баг знает что. Но Басс вырос на здешних крышах, и как всякий местный, еще подростком научился тому, чего нельзя. Не то чтобы ему очень нравился такой способ передвижения — просто без этого не брали в уличную банду. Спустя годы лихаческий опыт молодости не раз выручал его, и при случае он специально проделывал кое-какие старые трюки, чтобы не потерять навык.

На улицу уже опустились сумерки, и если не считать одной медсестры, испуганно шарахнувшейся от окна, никто не заметил, как фигура в зеленой униформе выпорхнула с седьмого этажа зубной клиники Марека Лучано и камнем полетела вниз. На уровне второго этажа фигура резко присела на левую ногу, разворачивая под собой белоснежный скат с красным крестом. Траектория падения круто изогнулась в полуметре от тротуара — скат на огромной скорости прошел параллельно земле, взмыл вверх и ушел в вираж за угол.

На этом Басс собирался закончить воздушное хулиганство и направил скат к побережью, в зону, разрешенную для полетов. До воды оставалось метров триста, когда он заметил преследователей.

Форма врача давала лишь грубый камуфляж; если полифемы подберутся близко, их камеры и детекторы засекут все несоответствия. Басс, только-только начавший набирать высоту, снова бросил скат вниз, в надежде поймать прибрежный ветер. Преследователи повторили маневр, не отставая ни на метр. Он уже начал обдумывать, не сигануть ли под воду, как вдруг заметил яркую раскраску на крыльях преследователей. И обругал самого себя за панику.

За ним летели вовсе не патрульные полифемы, а рекламные махаоны. Пульсирующие пятна психотропных логлей на крыльях в точности повторяли узор со дна тарелки в ресторане Марека. Можно было даже догадаться, кто заказчик: выборы мэра в конце недели.

Накопленная за последние дни злость требовала выхода. Басс развернул скат навстречу бабочкам и одновременно врубил креветку на полную мощность. Реальность вокруг стала чуть слышно похрустывать, как свежий халат на груди молодой медсестры. Бабочки сделались контрастнее и медлительнее.

Лазерная наводка обеспечивала махаонам не только попадание суггестивного логля в поле зрения атакуемого, но и точный угол разворота крыльев для получения стереопары. Бабочке достаточно было лишь на секунду зависнуть в нужном положении, чтобы логль крепко впечатался в визуальную память человека, не успевшего закрыть глаза. Впоследствии этот дисгармоничный узор доставлял бы ему неясное беспокойство до тех пор, пока…

Но до «пока» никто ждать не собирался. Басс закрыл глаза задолго до того, как махаоны приблизились на расстояние рекламной атаки. Одновременно он перевел веки в режим инфракрасного фильтра с прицельной сеткой, а игломет — в режим стрельбы статиком.

Из-за влияния креветки казалось, что бабочки движутся со скоростью двух умирающих камбал. Не говоря уже о моментах неподвижного зависания: для Басса каждое такое мгновение растянулось так, что можно было успеть нарисовать на любом из крыльев герб Мексики-3 со всеми деталями входящих в него орниторептилий. Первого махаона он сбил с полусотни метров, целясь вручную.

Вторая бабочка забеспокоилась, перестала зависать и быстро полетела прочь по извилистой траектории. Басс дважды промахнулся, после чего подключил к глазам камеру игломета и велел искину корректировать прицеливание. Еще выстрел — и второй махаон тоже плюхнулся в воду.

«Логли-логли, логли-ло!», весело пропел Басс, делая круг почета.

Исполнение следующей строки старой считалки было сорвано слишком громким всплеском позади, там, где упала вторая бабочка. Басс прервал пение и оглянулся.

Вслед за треугольной щелью рта, всосавшей махаона, на поверхности воды появилось и разлеглось на волнах широкое тело невиданной желто-зеленой твари. Если бы кто-то испек пиццу со шпинатом на двадцать человек, а когда гости не пришли, выбросил бы ее в море — это выглядело бы именно так.

На огромной спине водоплавающего блина тоже начал разгораться рекламный логль. Его наверняка было хорошо видно даже с киба, который летел в полумиле над морем.

Сверкая логлем, рыба-пицца поплыла — но не за кибом, а за Бассом. Она двигалась на удивление быстро. Не успел Басс и развернуться, а в паре метров под его скатом уже сияла и пульсировала живая мандала.

«Ну нет, разрывные я на тебя тратить не буду…», пробурчал Басс. Он снова поймал ветер и стал набирать высоту. Десяток махов «челноком» — и сияние снизу ослабло, а потом исчезло совсем. Очень хотелось поглядеть, что там делает отставшее пиццеобразное — вернулось на глубину? разбилось в волнах? бежит следом по суше, превратившись в волкота? — но Басс не позволил себе оборачиваться. И даже на всякий случай приглушил креветку, подозревая, что именно ее боевой задор отвлекает его от дела.

Кладбище, сначала кладбище. А с самого начала — инструменты.

# # # # #

Местоположению «Клевера» позавидовал бы любой бар не только Старого Города, но и всего континента. Слева от паба Шона приютился магазин православно-коммунистической, квантово-механической и прочей опасной литературы. Заодно это было местом сходок сексуально-неопределившейся молодежи, которая может сутками дискутировать о том, что лучше: коллективный эмпадремль или индивидуальный эробот. Дом справа от «Клевера», морфированный сегодня под чайный домик эпохи Хэйан, был известен как самый дорогой добрель города. Напротив через дорогу, в здании салатного цвета и формы, находилась школа бальных танцев для девочек.

В общем, для полного процветания заведению Шона не хватало поблизости только римской бани и немецкого университета. Но чудес, как известно, не бывает.

Время вечерних променадов еще не настало, и улица была пуста. Лишь на веранде добреля сидела фея в образе гейши и играла что-то печальное на кото. Увидав в небе человека на скате, девушка отключила нейрограмму и в тот же миг снова ощутила собственные руки. А они словно того и ждали: безвольно шлепнулись на струны.

Гулкое «бу-бум-м!» прокатилось вдоль улицы. Фея испуганно вжала голову в плечи и стрельнула глазами в сторону двери добреля — видел ли кто ее ошибку? Конечно, некоторые и так догадываются, что она еще не умеет играть сама и потому использует нейрограммы из серии «Руки Мастеров». Но все-таки не стоит так явно это показывать. На всякий случай гейша провела еще разок по струнам, двигая пальцами самостоятельно. И только после этого подняла глаза на человека, спланировавшего на землю перед добрелем.

Басс свернул скат и тут заметил фею на веранде. «Никто еще не умирал оттого, что получил немного сочувствия!» — было написано на ее глупом и добром личике. Однако сквозь эту профессиональную гримасу пробивалось удивление по поводу прибытия человека в форме «скорой помощи». Сразу видно, новенькая, только-только с курсов по наротерапии. Восточные черты лица имитированы небрежно, глаза и ресницы так и остались светлыми. Наверняка вчера эта японка была чешкой, а чайный домик — копией какой-нибудь синагоги.

Хотя… может, тут и не важна аккуратность? Басс вспомнил «кукиши» Оракула и объяснения Марека насчет фей. Если о клиенте собрано достаточно информации, чтобы искины могли смоделировать его поведение на виртуальном дубле — то какая разница, кто будет работать в качестве устройства ввода-вывода? Собирать данные да озвучивать добрые советы может даже китайская печенина. Не говоря уже о человекообразных роботах чешско-японского концерна «Почитачи», которых и от людей-то не отличишь.

Чтобы успокоить встревоженную недогейшу, Басс показал ей на пальцах знак местной банды маори, означающий «лучше бы тебе свалить, пока голову не отрезали».

Девушка, похоже, не разбиралась и в бандитских знаках: она лишь пригнула голову и закрыла лицо широкими рукавами кимоно.

«Ну, хоть стыдливость изображать научилась», подумал Басс. Но приглядевшись, понял, что ошибся.

Жест не имел ничего общего с той древней стыдливостью, которую полагалось изображать. Фея инстинктивно прятала лишь глаза и пальцы. Распахнувшееся при этом кимоно демонстрировало все девичьи прелести, хотя их — в ее нынешней роли — как раз и не стоило показывать всей улице. Похоже, бедняжка совсем недавно драпанула из Старых Штатов: стесняться голого тела не привыкла, зато везде мерещатся полицейские сканеры.

— Пу! — громко выдохнул Басс и показал фее кулак.

Неизвестно, язык какой секты подействовал лучше — то ли ругательная фонема глоссолаликов, то ли любимый жест милитантов — но после этого гейша наконец убралась внутрь чайного домика. Басс бросил скат в чемоданчик и пошел через дорогу к «Клеверу».

# # # # #

Шон не соврал: рубил было шестеро. Двое в белых фраках торчали у стойки. Еще четверо — среди них одна девица — развалились за столиком у самого входа. Больше посетителей не было. И неудивительно: за четверть часа эти шестеро изрядно поработали над интерьером «Клевера».

Бассу и самому не особенно нравились кельтские каменные болваны и прочие неуклюжие предметы, которыми бывший терапевт Шон Маккормик украшал свое питейное заведение. Лишившись работы в клинике, Басс тоже одно время подумывал о собственном баре. И даже фантазировал, как его оформить. Неплохо смотрелась бы, к примеру, барная стойка в виде аквариума. Но не с суетливыми золотыми рыбками, как делают чаще всего. Басс представлял себе продолговатый затемненный зал, в центре которого висит огромный брус воды. Невидимый нульг держит воду на весу под давлением в несколько атмосфер, а внутри медленно двигаются светящиеся глубоководные твари — гигантские омары с электрошоковыми клешнями, рыбы-удильщики с фонариками на носу… Тварей поменьше можно было бы посадить в наполненные водой прозрачные столы. А в стенки стеклянной посуды — совсем мелкий светящийся планктон…

Наверное, это были очень непрактичные фантазии. Грубый бревенчато-каменный интерьер в заведении Шона по крайней мере не требовал специального ухода. А сломать что-нибудь было так же трудно, как унести втихаря.

Но по сравнению с рубилами даже Шон казался арбитром искусств. Эта банда недоделанных скульпторов имела особо уродливый почерк: любой предмет на их пути превращался в статую худосочного существа с непропорционально вытянутыми ногами. И было совершенно неважно, кого именно вырезали рубилы из очередного дерева, киба или просто из угла здания. Бассу доводилось видеть их автографы в самых разных частях города. В одном месте это была огромная водяная блоха. В другом — бот-газонокосильщик в натуральную величину. В третьем — порнографическая карикатура на мэршу в масштабе «один к пяти». Но у всех были одинаково дистрофичные нижние конечности.

Сами непризнанные гении, как оказалось, имели вполне пропорциональное телосложение. Басс невозмутимо прошел к стойке, делая вид, будто совершенно не удивлен превращением одного из каменных идолов Шона в недокормленного журавля, а двух пивных кружек — в тонконогих стеклянных танцоров. Поставив саквояж на барную стойку, он заметил, что и ей досталось. Половина толстого дубового бруса теперь являла собой ажурную ограду из неестественно вытянутых цветов, которые словно бы выращивались в подвале. Даже здесь рубилам удалось создать эффект больных ног.

Появление чересчур смелого посетителя прервало работу над оградой. Двое у стойки повернулись к Бассу, лениво покачивая в воздухе белыми стеками. На концах стеков мерцало голубое пламя.

Из-за недорезанной части стойки вынырнул хмурый Шон. Судя по отсутствию одного из бакенбардов, его совсем недавно подстригали все теми же стеками. Из-за этой парикмахерской асимметрии Шон, крупный и угловатый, стал совсем похож на гигантского Пиноккио, вырубленного из такого же дубового бруса, как и стойка его бара. Непроизвольно возникало желание перегнуться через стойку и поглядеть, нормальные ли у него ноги.

— Не подскажете, как пройти на кладбище? — громко и очень дружелюбно спросил Басс, обращаясь сразу ко всем.

В следующий момент его нос оказался прижат к стойке, а руки вывернуты за спину. В шею с двух сторон упирались горячие концы стеков. Для самого Басса, все еще находящегося «под креветкой», мгновение опять растянулось в неторопливый ролик о глубоководной жизни. Особенно забавно выглядела замедленная бледность Шона: даже его знаменитые веснушки перестали быть рыжими, но очень плавно. Так поутру затухают угли в камине какой-нибудь неоархаичной гостиницы.

— Сальвадор, ну-ка сделай доктору рентген! — крикнул тот крепыш, что держал Басса справа.

— Сколько раз тебя учить, Шемяк… — Один из сидящих за столиком развернул ладонь в сторону Басса и вяло помахал ею влево-вправо. — Сначала проверять надо, потом хватать, а не наоборот. Тоже мне, рубец.

Басс закрыл глаза, считал с искина диагностику и подумал, что Шон мог бы сейчас загадать желание. Хотя «швейцарка» у парня была не хирургическая, а скульпторская, в ней стоял мультисканер той же модели, что и в руке Басса. А Шон сидел как раз между ними.

— У него только докторская ручка, уколы делать, — объявил вялый со сканером. — Камилла, может отрежешь ему сразу обе? Он будет похож на твою гениальную…

Он поперхнулся на полуслове и схватился за пах: девушка, сидевшая рядом, молча ткнула ему стеком между ног. Остальные заржали. Кроме одного, который выглядел старше и имел заметно искривленную переносицу. Последнее могло быть веянием пластической моды — однако после непродолжительного наблюдения Басс признал, что это скорее следствие хорошего удара, чем плохого вкуса.

— Чемодан, — бросил кривоносый.

Рубила, названный Сальвадором, снова поднял ладонь и направил ее на саквояж Басса.

— Ого! А тут у доктора что-то интересное…

Его бородатый сосед по столику чуть повернулся и не глядя взмахнул стеком. От саквояжа отлетела боковая стенка.

На стойку высыпались зубы. Два отдельных и четыре вместе, словно кусок челюсти. От вспоротого термопакета шел пар.

— Шитый Баг! — воскликнул один из парней, держащих Басса, и даже ослабил хватку. — Слушай, Род, не нравится мне этот доктор! Слыхали, как он спросил про кладбище?

«Шитый Баг! — одновременно подумал Басс, разглядывая зубы. — Убью Марека за такие сюрпризы. Это называется он убрал лабораторию, мудак! Стряхнул весь мусор в мой же саквояж…»

Бородатый поднялся и вывалил содержимое чемоданчика на стол. По бару разлилось золотое сияние. Рубила отбросил чемоданчик и осторожно взял в руки один из крестов:

— Да ты никак поп, доктор!

В голосе прозвучала заинтересованность, но какая-то нездоровая. То ли бородатый рубила любил кушать священнослужителей на обед, то ли его мать сбежала с викарием в Архипелаг Лас-Вегас.

— Тебе, Зураб, везде мерещатся попы, — ответил за Басса кривоносый. — Ну-ка дай сюда. Ага. Русский пугач для ближнего боя. Верно, доктор?

— Да-да… я продаю… — прохрипел Басс, все еще прижатый подбородком к стойке.

— Ну, тогда считай, что сегодня у тебя был благотворительный поход. Ради искусства. Вещица явно сделана для людей со вкусом. Таковым она и должна принадлежать, — с ухмылкой подытожил кривоносый и надел крест на себя.

Басс охнул. Но не от слов кривоносого, а от вида ожерелья, на котором висел акел.

Ожерелье состояло из зубов.

Нет, это не просто мусор в саквояже. Это скрипт! Ну конечно, тот багов скрипт-резидент, который сидит в пандоре Марека и время от времени делает зубы для отвода глаз!

Видимо, сегодня утром, когда Басс скрещивал скрипт русского акела со скриптом коралловых бус, в финальную программу по воле какого-то глюка добавился и этот идиотский зубопротезный код!

Оставалось надеяться, что зубной декор повлиял только на внешний вид ожерелья, но не на его функции.

Рубила со сломанным носом тем временем озирался, выискивая мишень. Наконец его взгляд остановился на витрине, отделяющей бар от улицы. Эта часть заведения Шона тоже не отличалась оригинальным оформлением. В углах стеклянной стены было наклеено по засушенному листу клевера-мутанта из Старого Дублина. Каждый листик имел в диаметре не меньше трех метров, так что незакрытым оставался лишь центр витрины, прозрачное пустое место в форме звезды. Туда кривоносый и направил акел.

Золотой крест зажужжал. В толстом витринном стекле, которое до сих пор не удавалось разбить ни одному пьяному ирландцу, появилось аккуратное круглое отверстие.

— Неплохо, — заметил кривоносый, ни к кому особенно не обращаясь.

Еще одна дырка появилась около клеверного листа в правом верхнем углу. Затем лист оказался обведен по контуру дырчатым разрезом. Кусок стекла вывалился на улицу.

Дальше рубила действовал более уверенно. Очевидно, он имел общие навыки в подобных художествах, и смена инструмента не представляла проблем. Кривоносый поднял акел и плавными движениями дважды перекрестил центральную часть витрины.

Снова раздался звон осколков, и уличные огни заглянули в бар сквозь два длинных… Басс задумался было, что это такое, но вспомнил «почерк» банды и больше не сомневался. В центре стекла были вырезаны непропорционально вытянутые ноги. Только ноги, и ничего больше.

Кривоносый опустил акел. Несколько секунд стояла тишина, но потом ее взорвали бурные аплодисменты: компания приветствовала новый шедевр. Зная любовь рубил к уродливой пролонгации конечностей, можно было предположить, что гениальное по своей простоте изображение одних только ног явилось для молодых членов банды настоящим откровением. Мудрый наставник приобщил их к высшим формам своего искусства.

Вмиг все остальные кресты были расхватаны. Те двое, что держали Басса у стойки, кинули пленника на пол и бросились к столу, чтобы тоже сунуть головы в ожерелья из зубов.

Басс не спешил убегать. Он сел, привалившись к стойке, вынул из кармана коралловые четки и передвинул четыре розовые бусины слева направо.

Все рубилы, кроме типа со сканером, грохнулись на колени, зажимая руками уши.

— Извините, братья. Бета-версия. — Басс сдвинул одну бусину обратно. — Вы слышите океан, братья?

Рубилы в ожерельях согласно кивнули. Лишь тот, кого звали Сальвадором, в недоумении оглядывался. Вялость, с которой он использовал сканер, отличила его и на этот раз: при разборе акелов ему достался крест, ожерелье которого было перерезано во время варварского вскрытия саквояжа.

— Вы слышите свой атолл, братья-полипы? — снова спросил Басс, поднимаясь с пола и поигрывая четками.

Рубилы снова кивнули. Пять пар преданных глаз ловили каждое движение человека в зеленой форме медика, который совсем недавно вытирал носом стойку бара и даже не сопротивлялся. Ничего не понимающий Сальвадор схватил со стола последний крест. Еще несколько зубов слетело с порванного ожерелья.

— Атоллу не нравится этот суетливый рак-отшельник. — Басс указал на Сальвадора, и все послушно повернулись в указанную сторону.

— Да вы че, рубцы? Это же я! — Вялый совсем утратил свою вялость, взгляд нервно забегал по лицам приятелей. Бывших приятелей. Потом он поднял руку, надеясь выявить что-нибудь при помощи сканера.

— Сестра Камилла, отрежь-ка ему клешню, — сказал Басс.

— Может, лучше сразу обе? — спросила девушка.

— Да, пожалуй.

Девушка подняла крест, и у Басса мелькнула мысль, что он поспешил с прямыми конфликтами — рубилы еще не умели пользоваться акелами как следует. Так и есть: на пол грохнулась приличная часть барной стойки, срезанная неточным выстрелом.

Не подвергнувшийся зомбированию Сальвадор оказался проворнее. Он бросил крест и схватился за более привычное оружие — собственный стек. Однако сделать ничего не успел. Кривоносый, уже попрактиковавшийся в резьбе по стеклу, вновь изящно перекрестил воздух. Правая кисть Сальвадора упала на пол с гораздо более громким стуком, чем левая.

«Все-таки у него необлегченная модель, а у меня облегченная,» — отметил Басс. — Если Шон загадал желание, ни Бага не сбудется».

Несколько секунд Сальвадор стоял молча, уставившись на свои культи. Обрезки белых рукавов фрака медленно обрастали мокрой красной каймой. Басс переключил игломет на обезболивающее и всадил в оба плеча новоявленного инвалида по доброй дозе ультранальбуфина.

— Беги, а то голову отрежу, — добавил он.

Сальвадор взвыл, прижал к животу окровавленные культи и вывалился в дверь. На улице к его вою примешался знакомый «бу-бум» от падения струнного музыкального инструмента. В качестве партии вокала добавился визг любопытной недогейши, которая снова вылезла на крыльцо добреля.

Дождавшись, пока все стихнет, Басс вывел свежеокрещенных рубил на улицу, довел до ближайшего тихого скверика и велел ждать. Чтобы они не привлекали внимания прохожих, он приказал им изображать из себя людей, агитирующих за переизбрание старой мэрши на пятый срок.

# # # # #

Когда он снова вошел в «Клевер», почти все следы происшествия уже исчезли. Стулья были расставлены, а превращенный в журавля каменный идол накрыт художественной ветошью. На оставшейся части стойки сверкал большой хрустальный снифтер, на треть наполненный коньяком. Рядом на блюдце красовалась половинка лимона, разрезанная «розочкой».

Шон вынырнул из-за стойки, держа в руках знакомый саквояж:

— Я тут… это… подлатал твою торбу. Сейчас подсохнет, погоди минутку. Вот, угощайся пока… Есть будешь?

— Нет, спасибо. — Басс отключил креветку, понюхал воздух, потом коньяк, потом лимон. Он не очень любил алкоголь, но объяснить это Шону и при этом не обидеть старого приятеля было гораздо сложнее, чем просто выпить.

— Шутишь, Бастер? Тебе спасибо, не мне! Эти зурабы третий раз мой паб режут. А полиции все равно до утра не дождешься. Разве что пришлют своих жуков с глазами.

— Рубилы, а не зурабы, — поправил Басс, встряхивая коньяк и разглядывая узор света на темном полированном дубе под бокалом. С каждым колыханием коньяка длинноногая янтарная балерина делала пируэт.

Странно, но сейчас ему захотелось оправдаться за рубил… или даже перед ними. За то, что он взял их слишком легко. За то, что он раньше и легче переключился на другой способ существования, когда ему намекнули, что его работу хирурга гораздо лучше выполнит робот, похожий на перевернутое дерево.

— Тебе повезло…

Басс задумался, стоит ли продолжать мысль вслух: «…потому что твоя нынешняя профессия вымрет не так быстро, как предыдущая». Нет, не стоит.

— …потому что бывшие скульпторы на мокрое дело идут редко, — сказал он. — Вот если бы к тебе зашла банда безработных патологоанатомов или пластических хирургов… Их искусство никого не оставляет равнодушным.

— А мне один Баг, анатомы или астрономы. — Шон махнул рукой в сторону изрезанной витрины, словно гид в музее. — Уроды, они и есть уроды, никаким дипломом их не исправишь. Куда ты этих?

— На кладбище.

Бармен покачал головой, вынул из-за стойки стек одного из рубил, покрутил рукоятку. На противоположном конце трости появилось зеленое пламя.

— Знаешь, раньше я иногда думал, что лучше было учиться на хирурга, чем на терапевта. Вот и теперь иногда я думаю — может, стоит все-таки завести оружие? Что ни сезон, то какие-нибудь придурки обязательно заводятся в округе. Великий Гвидион не одобряет убийство живых существ, но надо же как-то…

— Брось, — перебил Басс и опрокинул в рот коньяк.

— Да, наверно ты прав. Какой я буду друид, если подниму руку на живое су…

— Я имею в виду, палку эту брось, — снова перебил Басс. — Детская игрушка, обычный слесарный резак. На полметра бьет, не больше. На-ка вот лучше…

Он вынул из саквояжа оставшийся акел с разорванным ожерельем, срезал стеком остатки струны-антенны с декоративными зубами, и положил крест на стойку.

— Полторы штуки.

Шон с сомнением поглядел на крест.

— Не сейчас, — махнул рукой Басс. — Если снова на мель сяду, зайду. Тогда и отдашь. Либо вернешь игрушку, если не понравится.

Шон кивнул, и акел тут же исчез под стойкой. Басс усмехнулся: наверное, если бы он дал Шону на сохранение небольшой космический корабль, старое здание мэрии вместе с фонтаном и еще батальон фей в придачу, бармен точно так же смахнул бы все это под стойку, и там еще осталось бы место. Единственное, что никакой бармен не смог бы легко спрятать под своей стойкой — это стойка из другого бара.

— Ты это… заходи в субботу. У нас тут Нгомбо будет выступать. — Шон кивнул в глубину бара: на дальней стене висела связка каких-то датчиков.

— Тот самый кардиолог из Конго? «Сосудопластика с использованием наноботов»?

— Ну да. Только теперь он это… кардиодраммер. Играет на собственном сердце, так сказать. Транслирует ритмы прямо на медяки всего зала. Девочкам из добреля очень нравится. В этот раз будет вместе с одним ушником выступать. В смысле, с си-джеем. Тот поверх ритмов Нгомбо накладывает свою «музыку тишины» из пауз. Еще лучше выходит.

— Я занят в субботу. Но все равно спасибо.

Басс проглотил остатки коньяка, зажевал лимонной розой и вышел к новообращенным братьям-полипам. Пяти биороботов должно хватить. Если не для битвы с призраками Эдема, то по крайней мере для хорошей разведки.

ЛОГ 9 (ВЭРИ)

Ого, вот так вираж! Предупреждать же надо…

Не пролетели они и пары кварталов, как Марта резко спикировала вниз и на той же скорости понеслась среди зданий-раковин. Вэри чуть не потеряла наставницу из виду.

Cама виновата. Зачем-то настроилась, что полет будет столь же однообразным, как перед заброской в клинику. Тогда они высадились из киба на окраине города и полетели на другую окраину. Вот и решила, что теперь будет так же: на большой высоте, на открытом пространстве желтое сари понесется вслед за бордовым по серому небу, похожему на испорченный йогурт.

Но сегодня они летели не по окраинам, а прямо в центр, по запутанному лабиринту тоннелей-улиц, словно пара морских коньков — по кладбищу донных моллюсков, оставивших от себя лишь ракушки. За все это время время Марта лишь раз поднялась повыше и сбросила скорость, делая круг.

— Хорошее наглядное пособие, — прозвучал в ушах голос наставницы. — Как оценить частоту кадров фантома, ты уже знаешь. Теперь немного истории того же вопроса. Ну-ка, блесни эрудицией: когда возникло кино? Да не бойся, в этот раз бить не буду, у меня руки заняты.

— В тысяча восемьсот… в девятнадцатом веке, — неуверенно пробормотала Вэри в ответ. Впрочем, кричать все равно нет смысла: Третий Глаз и так донесет ее слова до своего собрата-искина на голове у Марты.

Так и есть, донес. Марта без слов указала вниз. Заброшенный сад, высокая каменная стена и огромная человеческая фигура спиной к ней. При их приближении бронзовая фигура стала махать руками — вверх, вниз, вверх… Иллюзия движения сохранялась недолго: когда они пронеслись над головой Шивы, стало понятно, как достигается этот эффект. В стене за каждой из восьми рук статуи находились отверстия, через которые солнечный свет падал на блестящий металл. С другой стороны стены водяной поток вращал мельничное колесо. Перекладины колеса закрывали сначала самую верхнюю группу отверстий, затем следующую — и так до самого нижнего ряда, заставляя гаснуть и снова вспыхивать то одну, то другую пару бронзовых рук.

— Континент относительно молодой. — Марта вновь набирала скорость. — Но местные монахи построили этого Шиву по чертежам, которым не меньше, чем «Лотосовой сутре». Так все-таки: когда появилось кино?

— Не знаю.

— Ага, уже лучше.

Вот в таких уроках — вся Марта. Объяснить любую вещь на пальцах и заодно доказать, что ничего нового вообще не бывает. Штриховая голография на медных блюдах и пороховые ракеты древних китайцев, паровые машины и астрономические компьютеры древних греков, резонансная телефония африканских пигмеев… Интересные вещи, конечно — но к чему эти древности? Современные устройства гораздо сложнее, и команды для управления ими все равно не узнаешь из таких аналогий. Разве что общие принципы…

Однако хватит кружить: пока Вэри размышляла, наставница опять унеслась далеко вперед и всем видом показывала, что не собирается ждать.

Они снова поднялись повыше. Кое-где целые горизонты города обрывались вниз причудливыми спиральными галереями, и Вэри едва успевала нырять за Мартой в эти провалы, периодически теряя представление о том, где верх. Несколько поворотов ракушечного лабиринта — и очередной кусок неба выскакивает в самом неожиданном месте.

Да уж, это тебе не родной городок-музей, с аккуратным прямоугольником Старого Города и единственным серьезным тоннелем в Коралловой Горе. Там даже ребенок может обойти весь центр без искин-навигатора. А в этом ракушечнике и с навигатором не разлетаешься, если он не подключен к общей системе контроля трафика. Сразу пробка будет ого-го какая…

Вернее, была бы. На первый взгляд Калькутта-4 выглядела как зона военных действий, где распылили особо прожорливый штамм бактерии-камнееда. Хотя, если приглядеться, это больше похоже на сильный удар «комптоновской глушилкой» в сочетании с вонючими бомбами: ни людей, ни техники не видно — но и реальных разрушений практически нет. Просто многие раковины-небоскребы после отключения обликов оказались фальшивками. В одном случае все ограничивается парой этажей, в другом — фронтальной стеной. А остальные части зданий лишь намечены скелетными конструкциями, несущими давно отключенные голопроекторы. Вот они и выглядят как развалины.

Но и того, что осталось, хватит, чтобы сломать шею. Устав от непредсказуемых виражей наставницы, Вэри решила ориентироваться по зарослям бэтчер-баньяна — который и был настоящим виновником здешнего опустошения. За городом заросли серебристого инея можно было встретить лишь по берегам водоемов. И по ошибке принять за органику. Но здесь, в даунтауне, бэтчер-баньян показывал свое истинное лицо индукционного паразита. Ровные дорожки блестящих кристаллов лежали вдоль линий электросети даже там, где кабели проходили в стенах. Было видно, что санитарные ливни раз за разом смывали иней с наружных стен и торчащих в небо скелетных мачт псевдонебоскребов. Однако ближе к земле, в углах и нишах, в местах ветвлений невидимых проводов по-прежнему лепились сугробы с зеленоватым отливом, и снова тянули щупальца навстречу друг другу. Весь город, как выкройка, был аккуратно размечен сверкающим пунктиром по швам. Довольно удобный ориентир, но…

Стоило приспособиться к этой разметке, она тут же сбивалась из-за «серверов» — так называла эти образования Марта во время их прошлого перелета. Кристаллы бэтчер-баньяна в таких местах были разноцветными и формировали на стенах круги со сложным, но симметричным узором. Бегущие через весь город дорожки серебряной плесени вливались в эти круги очень плавно, издалека начиная чуть-чуть менять направление. Вэри несколько раз пропускала момент, когда блестящий пунктир, единственный признак очередной улицы, как будто забывал про улицу и сворачивал к очередному «серверу».

Изъеденные санитарными ливнями «сервера» напоминали раздавленные клумбы. Но один раз попался активный: из центра сверкающей мандалы не менее пяти метров в диаметре торчали вверх две черные сосульки. Казалось, разноцветный иней, перебрав все возможные варианты калейдоскопа, не выдержал и вырвался наконец из плоскости в третье измерение. Когда Вэри пролетала над этим огромным лотосом, между его черными тычинками проскочила искра — и в тот же миг аэрикша потерял управление.

От падения спасла только скорость. Пролетев по инерции еще несколько метров, она вновь ощутила работу крыльев как раз в тот момент, когда накатил страх. Вэри ойкнула, и гулкое эхо разнеслось по ракушечным галереям.

Марта обернулась, нахмурилась:

— Если зашиваешься — включи автопилот. Два раза подряд везенья не будет. Кстати, лучше всего эти серваки растут в желудке.

Вэри непроизвольно шарахнулась от ближайшей стены, хотя там не было ни пятнышка серебристого инея. Как же так? А этот веселый толстяк из отдела биозащиты? Он ведь говорил, что прививка…

— Наши прививки, так же как респираторы местных, защищают только от спор в воздухе, где их мало. — Марта отвечала на мысли ученицы быстрее, чем они возникали. — Но если ты разуешь варежку и ввалишься прямо в зону роста, то через две минуты я уже не смогу относиться к тебе как к своей ученице. Одна местная секта называет это «обрести просветление под бэтчер-баньяном», но из соображений элементарной научной объективности мне придется назвать тебя «органическим электролитом». Не знаю, заметила ли ты, что эта гадость уже сделала своей батарейкой целый город. А ведь не прошло и года после того, как идиоты из Санта-Фе научили рекламные логли самостоятельно отыскивать себе питание. Этих свободных фермеров соей не корми, дай только потестировать новые формы искусственной жизни на отсталых континентах….

— Неужели Артель не просчитала такой вариант развития событий?

— Не задавай глупых вопросов, шпилька. Лучше смотри, куда летишь.

Пришлось снова оставить попытки анализа окружающего мира и не спускать глаз с бордового сари наставницы. Тем более что непривычная модель аэрикши не давала расслабиться. Когда Вэри в очередной раз сбилась на повороте и чиркнула крылом по стене, Третий Глаз предложил перейти в режим дублирования ведущего. Скрепя сердце, она согласилась. В поле зрения тут же появились две бордовые и две желтые синусоиды, а руки сами собой начали работать так, чтобы желтые траектории как можно точнее накладывались на бордовые.

Увы! Чувство облегчения, принесенное аккуратными мышечными подсказками хореографа, продержалось недолго. Вспомнились гунды. А за ними — лишенный защиты, тускнеющий зрачок зеленого сада в центре мертвого озера.

И мальчик-трион, которого она обманула.

# # # # #

Головокружительный перелет закончился как раз тогда, когда голова уже не знала, в какую сторону ей кружиться. Вылетев из очередной винтовой галереи, Вэри увидела, что наставница приземляется на центральной площади города. Марта мягко присела, коснувшись земли — и вот уже идет, поправляя сари, к маленькому кафе под стеной какого-то мрачного здания.

Аэрикша Вэри проделал тот же маневр. Перед самой посадкой Третий Глаз дал команду ногам чуть согнуться в коленях — получилось точь-в-точь как у Марты. Зато после этого искину пришлось решать непростую задачу, совмещая дублирование жестов Марты с сохранением равновесия хозяйки. На втором же шаге Вэри сильно качнуло, и если бы хореограф не стимулировал взмах руками, она бы точно свалилась.

«Тоже мне, дублер кривочипый, — злорадно пробормотала Вэри, закрывая Третий Глаз. — Ходить с головокружением — это тебе не польку плясать».

Через несколько шагов собственный вестибулярный аппарат справился с переходом от летания к хождению. Эта маленькая личная победа, в сочетании с ошибкой искина, подтолкнула Вэри с новому импровизированному соревнованию. Подумаешь, пару жестов повторил! На курсах Кои обучали и не таким трюкам.

Почти догнав наставницу, она притормозила и пошла следом, копируя походку Марты без помощи хореографа. Шаг в шаг, вдох-выдох, я-она…

Увы, настоящего «манэру» не получилось. Либо сама наставница изображает чужую походку, либо слишком неравные условия. Конечно, Марте не приходится гадать, как посреди разрушенного города уцелело это чистенькое кафе. Если только…

Эх ты, эмпатка багова! Ну конечно! Сейчас, когда они уже подошли, все стало яснее ясного. Но ведь та же мысль впервые пришла к ней еще минуту назад — когда она начала копировать Марту. Все это было в уверенной походке наставницы! И то, что эти три столика с хрусталем на белоснежных скатертях появились здесь только перед их прилетом. И то, что сидящим там людям не нужны респираторы, ведь они….

Но все это уже улетело, пронеслось в голове мутным потоком, в который она не удосужилась сунуть руку и выловить золотых рыбок. А вместо этого начала размышлять, чем ее настроение отличается от настроения Марты. Вот дура! Ой…

Сандалия зацепилась за выступ коралловой мостовой, ремешок лопнул, и Вэри чуть не шлепнулась прямо на столик. Хорошо, что Марта вовремя подхватила ее под руку и даже сделала такой жест, словно подводит ученицу познакомиться с теми, кто сидит за столиками.

— Кланяться необязательно. Мы ведь не на Родных Островах. — Пожилая женщина, оказавшаяся ближе всех, приветливо улыбнулась.

Издали Вэри мысленно окрестила ее «корягой». Ни рук, ни ног старушки не было видно, поскольку все ее тело — если оно вообще имелось — было закутано чем-то клетчатым и бесформенным. Точно коряга, облепленная квадратными пищевыми устрицами двух сортов. Над клетчатым коконом торчала голова: всклоченные черные волосы почти скрывали лицо, оставляя на всеобщее обозрение лишь выдающийся нос. Нос к тому же оказался кукольно-узким, почти бумажным: в профиль он был похож на клюв большого осьминога, но когда женщина повернулась, чтобы взглянуть на Вэри, нос почти исчез.

Зато сам этот взгляд окончательно разрушил образ приветливой старушки, возникший было после улыбки незнакомки. От желтых глаз, сверкнувших из-под черной челки, хотелось спрятаться. Сразу вспомнились беды новенькой феи Сандры, устроившейся в добрель после краха своей олимпийской карьеры. Когда у нее на родине, в Старых Штатах, понаставили везде глазных сканеров, то сначала это вроде бы не мешало. Но потом появились китайские контактные линзы с имитаторами сетчатки и радужки. Полиция не придумала ничего лучше, чем «более подробное сканирование». Тогда китайцы научились выращивать целые новые глаза — опять же, с любыми рисунками. Спецслужбы в ответ снова увеличили мощность лазеров в сканерах. В результате Сандра, которой прочили «золото» по сексоборью на Олимпиаде в Антарктиде, целый день ходила полуслепая после таможенного досмотра. А во время решающей схватки допустила досадный промах и так широко открыла свои эрогенные зоны, что ее противнику-итальянцу даже не понадобилось применять болевые приемы.

Отогнав ужасные образы американской действительности, Вэри мысленно перебрала все известные ей приветствия других народов. По привычке, конечно же, хочется выполнить «рицу-рей». Но ведь эта коряга уже намекнула, что мы не в Японии. Может, местное «намасте»? Однако у этой клетчатой совсем не индийский видок. Скорее, Европа какая-то…

Ну, пусть будет неовикторианский «книксен». Вот еще бы вспомнить, с какой ноги… А-а, ладно, пусть кривочипый работает.

Она открыла Третий Глаз и выбрала нейроскрипт. Правая подошва тут же коснулись коралловой мостовой: искин-хореограф отвел назад ногу хозяйки, но без сандалии. Мостовая была шершавая и теплая.

К частью, столик скрывал от клетчатой и ноги Вэри, и отдельно стоящую сандалию с оборванным ремешком. Завершив дурацкое приседание, Вэри взглянула на седого человека за другим столиком.

Если у клетчатой только в глазах и светилась жизнь, то здесь все наоборот. Темно-серые, как у младенца, глаза — cамая неизменная часть лица. Два спокойных ледяных острова в дрожащей воде складок и морщин. Миг назад это волнующееся озеро было лицом пожилого мужчины. Но теперь его черты расплылись, а затем стали быстро складываться в нечто знакомое, очень знакомое…

Вэри быстро перевела взгляд на собственные ноги и поднесла руку ко лбу. Холодный камешек был на месте.

— Вы опоздали на шесть минут, — заметил мужчина.

— На нее напали гунды после выхода из зоны прошивки. — Марта села за свободный столик и указала Вэри на стул рядом с собой. — Это моя вина, профессор.

— Вижу, она не дала себя загундить. Однако после таких столкновений невредно подкрепиться.

Он хлопнул в ладоши. Вэри подняла глаза. Но чтобы не смотреть снова в странное лицо, стала разглядывать одежду мужчины. В памяти всплыло слово «камзол». Однако она не была уверена, что этот длинный синий пиджак с алыми цветами на отворотах должен называться именно так. С этой новоархаичной модой появилось столько всяких фасонов…

— Мне как обычно, — бросила Марта.

Вэри готова была поклясться, что всего миг назад за спиной наставницы никого не было. Но сейчас там стоял еще один мужчина. Маленький золоченый планшетик, почти утонувший в его ладони, лишь подчеркивал монументальность фигуры. А густые усы, похожие на расколотую обувную щетку, отлично сочетались с челюстью сорок пятого размера. «Не ладно скроен, да крепко сшит», обычно говорила Марта о подобных типах.

Толстую шею усатого верзилы крепко стягивал стоячий воротник белого френча. «Любимый фасон мелких полицейских шишек и больших политических снобов», отметила Вэри. И тут же опять засомневалась. Кажется, здесь он играет другую роль…

Ах, ну да. Марта же предупреждала. Артель находит людей с нужными ей способностями среди самых разных профессий. Но чтобы работать в Артели, им подыскивают необременительную «основную работу»… скажем, делают их управленцами средней руки в сфере гуманного обслуживания. У руководителей рангом повыше и исполнителей рангом пониже обычно нету свободного времени. А вот серединка… Мужчинам это, наверное, даже легче — из них настоящие руководители редко выходят, зато в службах гумподдержки их полно. Вот и этот усатый вполне смотрелся бы в роли метрдотеля в каком-нибудь небольшом ресторанчике. Знай себе стой на виду целый день, вся работа. Идеальное место для модельера Артели.

Усатый вдруг обернулся к ней.

Баг, да что у них всех с глазами?!

У этого глаза двигались так, словно рисовали бурное море за спиной собеседника. Вроде бы на тебя смотрит — и в то же время насквозь, куда-то вдаль, то влево, то вправо. Вот кому дурить сканеры. От такого взгляда сама себя чувствуешь как китайская голограмма.

Вэри поглядела на Марту. Та едва заметно покачала головой. «Опять сваливаешь на других свои проколы, шпилька?»

Да помню, помню…. Разные типы психики, у всех свои способы коммуникации. Визуалы, аудиалы, кинестетики, дигиталы и прочие. Зрительный контакт никогда не был твоей сильной чертой, куколка. Расслабься. Не умеешь смотреть в глаза — слушай, как скрипит обувь.

Вэри посмотрела вниз. Человек в белом френче носил неброские черные туфли с острыми носками и мягкой, довольно толстой подошвой. Обувь как обувь — без декоративной пыли, но и не самомоющаяся. Ни германских реактивных движков, ни испанских биозастежек с глазами. Да и аудиоприставки как будто нет: никакого цоканья, хлюпанья, скрипа. Стоит себе тихо. Точнее говоря, почти незаметно качается, мягко так переносит вес с пяток на носики и обратно… Ха! У него пъезоаккумуляторы! Потому и подошва такая толстая.

Ну, этому нас и до Марты учили. Как там старшая фея Ванда цитировала из книжки? «Скажи мне, чем ты питаешься — и я скажу, кто ты». Оптимисты обычно обклеиваются эпитаксами из оксида титана, надеясь на солнечную погоду. Пессимисты — те заливают свои фуллереновые «баки» спиртом. Ностальгирующие по прошлому предпочитают газ. Экологи — сахар. Экологи-экстремисты — мочу. Ну а в ручную или в ножную подзаряжаются вот такие типы: самостоятельные и…

Усатый вежливо кашлянул. Ох, да он ведь ждет, когда ты сделаешь заказ!

— Спасибо, я не голодна.

Двухметровый усач продолжал смотреть сквозь нее. Марта опять покачала головой.

— А что бы вы порекомендовали? — Вэри попыталась поймать глаза усатого.

Не удалось. Верзила с усами отвел в сторону руку с планшетиком, словно издали ему лучше видно. Прищурился, что-то там разглядывая. И медленным басом прогнусил в усы:

— Вам лично? Ы-ы-ы… Суп «Три сыра и трюфель». Тыквенные оладьи с томатным повидлом. На десерт… ы-ы-ы… мороженое из сирени с миндалем. Липовый чай. И еще… ы-ы-ы… новый ремешок для правой сандалии.

— Да, — только и выдохнула Вэри.

А что тут еще сказать? Она уже представляла в общих чертах, чем занимается Артель. Сбор и анализ огромных массивов данных, в том числе — личных. Работая младшей феей, она полагала, что персональные выкройки клиентов моделируются в самих добрелях. Но после знакомства с Мартой стало ясно, что это — лишь самый нижний уровень Ткани. А владелец добреля, вездесущий Марек Лучано — лишь один из так называемых «Поставщиков Сырья».

Но чтобы так точно просчитывать вкусы… Да и на какой основе?! Конечно, в ее личной выкройке зафиксировано, что она потребляет не меньше двухсот граммов сахара в день. Там наверняка учтено и сиреневое мороженое, к которому она неравнодушна. Но усатый назвал не сиреневое, а сиреневое с миндалем. Плюс еще три блюда, которых она и не пробовала. Хотя про одно из них слышала и собиралась попробовать. Но разве невысказанное желание может попасть в базу данных?

Тем не менее, стоило усатому произнести все вместе — сразу стало ясно: это ее меню. Только для нее. Про нее. Включая и порванный ремешок.

Вслед за восторгом пришла настороженность. Даже самая юная фея знает, что такие подробные данные о клиентах можно использовать по-разному… Вэри непроизвольно запахнула сари поплотнее. Но волна протеста уже бурлила внутри, требовала выхода. Неужели этот верзила так и уйдет с довольной ухмылкой к своей палатке? Вэри уперлась глазами в широкую белую спину.

— И еще яблоко!

Усатый обернулся с озадаченным видом. Марта вздохнула. Женщина в клетчатом хмыкнула.

— Поздравляю, полковник, — скривился седой. — Профессиональная привычка к погрешности в десять процентов не подвела вас и здесь.

— Прошу меня извинить… — Взгляд усатого нервно забегал между синим камзолом и желтым сари. — Я и предположить не мог, что это такой… ы-ы-ы-ы… то есть такая… Вы бы хоть предупредили, господин профессор!

— Моя работа состоит не в том, чтобы предупреждать. Я председатель экзаменационной комиссии. А за безопасность здесь отвечаете вы! Сегодня вы не озаботились тщательным изучением личной выкройки новой сотрудницы, решили блеснуть оперативной разработкой. А завтра что? Перестанете подключаться к ботам наблюдения, и на кого-нибудь из членов Совета прыгнет с крыши взрывчатый таракан?

Белый френч стал оправдываться. Но теперь он сыпал такими терминами, что Вэри практически сразу перестала что-либо понимать. Другое дело — слова седого о таракане. Она огляделась, прикидывая возможные источники опасности.

Маленькую площадь окружало четыре высоких здания, не имеющих ничего общего с общегородским ракушечником. Вспомнив Старый Город, Вэри пришла к выводу, что здесь и был свой исторический центр. Точнее, историко-религиозный.

Пока в развитых странах пробовали свои силы многочисленные молодые секты, на отсталых континентах вели борьбу за умы старые, проверенные веками религии, которые лишь слегка сменили одежды. Будь на то воля Вэри, она предпочла бы вообще ничего не знать об этих крайне иррациональных системах, каждая из которых на свой лад внушала людям одни и те же несбыточные мечты. Но как об этом не знать, если в любом добреле даже на младшую фею сваливается такая гора информации из клиентских выкроек! А пока ты, пользуясь этими данными, проводишь свою терапию, клиент и сам рассказывает что-нибудь, пополняя базу, помогая Ткани узнать побольше о мотивах своих поступков. Но ведь и у феи есть память…

Вот, например, индуизм, розовая безвкусица на противоположной стороне площади. Помешательство на мифических тварях, свойственное всем первым поселенцам, удивляло Вэри своей устойчивостью даже на ее родном континенте. В Старом Городе на обликах зданий можно было найти с десяток голографических львов. И все были настолько разными, что становилось ясно: их дизайнеры никогда не видели этих биоргов вживую.

Здесь тот же самый абсурд обострен до предела. Храм Кали напоминает четырехмерный «Эротетрис», в который любят играть молодые феи во время пересменок. Ни лепестков «умного стекла», ни ветвящегося металлопластика — лишь сплетенные каменные тела змей, слонов и еще каких-то промежуточных монстров. Кое-где торчат человеческие, то есть вполне женские груди. А вся оргия вместе — многоэтажная женская голова, с тремя прожекторами вместо глаз и воротами в качестве рта. Наглядная иллюстрация к бесчеловечным опытам тхагов.

Именно к этой опасной группе генетиков тянулась строчка в выкройке того индуса, что приходил в добрель позапрошлой зимой. Очень веселый был парень, улыбался как заведенный. Вэри сразу же заподозрила, что все его байки о «перерождении» и «чистке кармы» — не просьба о помощи, а форма вербовки: тхагам требовались покорные производительницы эмбрионов. Пришлось сдать его полицейским ботам, как требовала инструкция.

Зато небольшая мечеть, справа от змееслоновника, навевает приятные воспоминания. Пара стройных голубых минаретов из суперкоралла, ажурные белые решетки на окнах… О да, это был настоящий клиент! Пожилой араб-терраформщик, один из строителей того самого континента, где она родилась. Бум искусственных континентов заканчивался, и почетного гражданина города очень мучила мысль, что потомственная профессия вымрет. С ним пришлось провести четыре сеанса, прежде чем наметилось просветление. Но зато какое! На последнем сеансе почетный старик со слезами каялся, что всю жизнь в погоне за барышом думал только о крупных проектах — а ведь его великие предки даже в скромных оазисах посреди пустынь создавали шедевры гидродизайна, привносящие мир в души путников всех сословий и рас.

Но такой успех — редкость. Чаще случаются недоделки, как с тем русским. Зато знаешь теперь, что сверкающие икосаэдры куполов и шестигранные призмы-модули напротив мечети — вовсе не орбитальная станция, рухнувшая вскоре после запуска. Нет, господа экзаменаторы, это лишь православно-оздоровительный монастырь. Но и сходство со станцией не случайно. Двадцать лет назад Святороссия почти монополизировала космический извоз. Однако системы телеиммерсии, позволяющие подключаться к телам космонавтов и других экстремалов, гораздо активнее развивал Фалуньгун. Когда в моду вошел иммерспорт, у этой китайской оздоровительной секты уже имелась готовая армия олимпийцев, чьи телетела сдавались за бешенные гигаватты. Естественно, Русская Церковь не хотела смириться с тем, что косые фалунные братья, которые подорвали ее табачный бизнес в Сибири своими дыхательными упражнениями, теперь еще и на небесах верховодят.

Это и привело к расцвету монастырей, ставших центрами подготовки — а заодно и религиозной прошивки — иммерспортсменов. Построенные по образу орбитальных станций, с обилием шестигранников и громко дышащих фалуньгунцев, новые православные монастыри пугали даже самих русских. Однако спортоиереи быстро утихомирили паству, сообщив, что форма и дух строений заимствованы у пчел, живущих по христианским законам.

Но у некоторых остались проблемы личного плана. Как у того красавца-святназовца, посвятившего Вэри в тайны своей религии. Оказалось, что развивая торговлю космическими телетелами, Русская Церковь другой рукой осуждает все виды дистанционного секса. А натуральный способ, по словам клиента, был для него утомителен. И практически не оставлял свободного времени ни на крестный кросс, ни на акробатику, ни на дыхательную молитву.

В общем, у него был «прокрустов комплекс», типичная задачка по компси. Детская травма, вызванная несовершенной технологией коммуникации. Какой-нибудь допотопный телефон отца, а может и что похуже. Потом еще добавляется неудачный опыт общения с противоположным полом: узкие каналы, постоянные обрывы связи… Все это вытесняется в сферу бессознательного и ведет к фиксации на грубом прямом сексе. А религия тут, как и в большинстве случаев — просто легкий способ оправдания своих комплексов.

Но в теории-то легко, а на практике — как помочь человеку, скованному религиозным запретом? Весь первый сеанс пришлось посвятить варварской эротике. Лишь со второго захода замкнутый русский немного разговорился. И даже пытался увлечь Вэри какой-то спортивной трансляцией, тыкая в иконки на экранчике своей Библии. «Патриарх проходит по левому краю… Теперь крест в руках у служителя… Патриарх уже приближается к вратам!.. Служитель передает крест!..» Она мало что поняла, но старалась сочувственно вскрикивать в наиболее острые, как ей казалось, моменты игры.

Если б он пришел в третий раз, они могли бы закрепить его успехи, но… Вэри сама была не прочь его увидеть: она слышала, что у пчел есть какой-то свой язык танца, и хотела спросить, учитывают ли это русские в своей пчелиной архитектуре. Да и он, казалось, проникся к ней симпатией. На прощанье даже подарил расписное яйцо из пищевого пластика, предварительно объяснив свою народную традицию — дарить такие яйца самым близким людям на День космонавтики, который в Святороссии называют «Пасхой». Это было так трогательно — узнать, что русские тоже почитают Покемона-Пришельца, любимого героя ее детских игр!

Но больше он не пришел. Наверняка была уважительная причина: Вэри выяснила, что один из сереньких узелков в выкройке святназовца символизирует сделку с местной мафией. Это только укрепило ее уверенность в том, что бедняга так и не прочувствовал идею правильного подбора средств коммуникации. А поэтому будет и дальше изнурять себя грубым прямым сексом.

Повернувшись, чтобы осмотреть следующий храм, Вэри обнаружила, что его загораживает белый френч. Она вынырнула из воспоминаний и прислушалась к разговору.

— …С этой точки зрения нет никакой разницы между неучтенным яблоком и сбившейся с курса ракетой, — выговаривал усатому седой. — И то, что сейчас вы не на стрельбах, вовсе не упрощает вашу работу. Я знаю, что Минобороны вашей бывшей родины все еще живет по законам прошлого века. Там до сих пор принято увеличивать свой бюджет «для дополнительных исследований» с помощью нарочных промахов. Или устраивать маленькие войны для того, чтобы избавиться от бомб с истекшим сроком годности. Но в системе, с которой вы работаете теперь, совершенно иной порядок точности…

Похоже, это у них надолго. Вэри чуть повернулась на стуле: с такой позиции можно было заглянуть за спину стоящего рядом полковника-метрдотеля.

Мини-выставка храмов включала еще один экспонат. Мрачная простота выделяла буддийский дацан среди прочих культовых сооружений. На подлете к площади Вэри приняла его за огромный штабель коричневых плит, забытых посреди города каким-то неудачливым продавцом коричневых плит. Но вблизи видно, что это не куб, а усеченная пирамида, словно с годами стены понемногу стекли к основанию. Может, и правда стекли? Ведь дацаны делаются из прессованного мусора: буддисты верят, что таким образом способствуют установлению гармонии в мире, где производится огромное количество ненужных вещей.

Вспомнить бы еще, что за клиент оставил в ее голове этот инфо-мусор… Ах да, женщина. Хорошо одетая в черно-белое, с раскосыми глазами. Злоупотребляла синтетическими феромонами. Не буддистка, но, как она выразилась, «что-то в этом духе». Долго стеснялась рассказывать, что ее привело в добрель. А когда раскололась, Вэри едва сдержала смех. Эту миногу-вертихвостку мучила мысль о том, что отношения с ее пятничным дневным парнем разваливаются из-за кулинарии. Ведь рестораны — основное место их встреч. Но она вегетарианка, а он даже пиво планктоновое пьет.

Смех смехом, но такие клиенты — самые легкие и самые ценные. Никакой психиологической помощи им не нужно. Они приходят в добрель за тем, чего не смог предоставить им собственный Ангел, маломощный личный искин. Они приходят за поэзией.

А поэзия для добреля — чуть ли не главный источник дохода. Хотя и делов-то, как говорится, два стежка кинуть. Спеть красивую танку о том, что в каком-нибудь «Синем Лосе» хороший выбор и мясных, и вегетарианских блюд. Да еще парочку стихотворных импровизаций, благо темы сама посетительница подсказывает. «Извините, нельзя ли узнать… У вас тут много мужчин бывает, правда? Вот я и подумала… Эти ваши укропные духи, что это за линия?»

Вэри повела носом. Нет, от дацана не пахло ничем — наверное, мусор для него подбирали в ходе длительных медитаций. Зато бэтчер-баньян здесь вел себя необычно. На растрескавшейся стене иней-паразит нарисовал совершенно феерические дендриты — но без круговой симметрии, как в случае «серверов». Оставалось предположить, что в стене спрятаны нетривиальные, и возможно, еще работающие электроприборы для демонстрации каких-то религиозных «чудес».

Взгляд сам собой побежал по стене на самый верх. Ряд узких окон, под ними балкончик. Так и представляется: люди в оранжевых одеждах выпихивают оттуда мертвое тело, оно падает, или скорее катится вниз по наклонной стене — но где-то посередине, попав в зону действия скрытых устройств, вспыхивает и осыпается розовыми пеплом…

…прямо на головы живых. Взгляд Вэри вернулся вниз. Палатка, куда уходит усатый во френче, закончив спорить с седым в камзоле. Три столика с белоснежными скатертями, витые черные стулья. Загородка из столбиков с бордовыми шнурами. Как объясняла перед экзаменом Марта, весь Совет никогда не собирается вместе. Зато «тройки» всегда разные. Стало быть, здесь тоже есть свои ритуалы. И это маленькое кафе — в каком-то смысле тоже храм. Только передвижной. И наверное, более защищенный — все-таки Артель… Хотя со стороны не особенно понятно, что помешает взрывоопасному таракану прыгнуть с любой из этих крыш.

Правда, сейчас все четыре храма выглядят совершенно мертвыми. Да и Третий Глаз легко уведет тело с банальной траектории падающего предмета. Но с другой стороны, кто его знает. Вэри поежилась. Приходил же к ней один псих — заказал «австрийскую рулетку», а когда она отвернулась, попытался подменить патроны. Хорошо, что заметила: таких самонаводящихся «ос» ее хореограф не отловил бы…

Женщина в клетчатом коконе перехватила ее взгляд и улыбнулась. Желтые глаза больше не жгли.

— Фу, какие суровые затяжки у вас, профессор, — проворковала она. — А по-моему, импровизация полковника была хороша. Но и девочка молодец, отшила. Кстати, на предыдущей «тройке», в которой я участвовала, рассказывали забавный анекдот. Группу модельеров отправляют в прошлое, наметать дело о рождении Иисуса Христа. Через день они представляют модель. Лицевая: непорочное зачатие. Подкладка: внебрачный сын от римского солдата. Изнанка: при партеногенезе рождаются только вредные девочки.

Несколько секунд Вэри ожидала смешного продолжения, но потом поняла, что просто ничего не поняла. По улыбке Марты можно было догадаться, что это и вправду анекдот, только чересчур профессиональный.

Зато седой в камзоле помрачнел еще больше.

— Мы собрались здесь не анекдоты травить. Объясните, наставница, зачем вашей ученице понадобились все эти игры с проникновением в клинику под видом пациентки?

— У меня была теория… — начала Вэри. Но осеклась, вспомнив, что спросили не ее.

— Теория? Вы что, квантовой физикой на досуге занимаетесь?

Вэри виновато посмотрела на Марту. Та лишь дернула плечом: сама начала, сама расхлебывай.

— Когда я ознакомилась с материалами по этому делу, — продолжала Вэри, — то обнаружила любопытную деталь. Клиника находится в самом центре квартала, заселенного гундами. Их главное оружие — кинестетическая суггестия…

— Где вы взяли этот ужасный термин? — поморщился седой в камзоле. — Впрочем, продолжайте.

— Мультиперсоналы спрятали свою клинику именно в этом районе, поскольку для них гунды работают как защитный фильтр. Мультиперсонал не поддается… м-м-м… той обработке, про которую я говорила. Пока вы будете обрабатывать одну субличность, другая это заметит и примет меры. Зато обычные моноперсоналы не проходят такой фильтр, и их гунды задерживают.

— А как это связано с вашей работой? Вас забросили по воздуху, минуя гундов.

— Да, но проблема обработки мультиперсоналов осталась, ведь с этим было связано мое задание. — возразила Вэри. — Они очень мало используют электронную аппаратуру и отлично изолируются. Проникнуть к ним с электроникой очень сложно…

«…вот и приходится ходить в архаичных сандалиях, которые никаких команд не понимают!», мысленно продолжила она, пытаясь пальцами ноги прихватить обрывок ремешка.

— … И добыть у них информацию можно только через личные контакты. Однако даже это, как я узнала, мало кому удавалось. Когда стало ясно, зачем нужны гунды, я поняла, что многие наши провалы в работе с мультиками объясняются их устойчивостью к обычной персональной суггестии. С ними нужно использовать методы, более подходящие для групповой обработки. Но для этого нужно настроить все субличности на более-менее одинаковое отношение к оператору.

— Как?

— Ну, можно рассказать анекдот…

Седой в камзоле опять поморщился. Вэри перевела взгляд на Марту, а потом на женщину в клетчатом. Те при упоминании анекдота улыбнулись.

— Ясно. Дальше, — проворчал седой.

— Юмор не всегда является удачным стержнем для группового настроя. Я решила попробовать другое чувство — жалость. Точнее, желание врача помочь больному. Отсюда роль пациентки, мечтающей стать полноценным мультиком. Это сработало…

Вэри замолчала, снова вспомнив обманутого триона. И как исчезал облик, маскировавший клинику. А ведь Марта говорила, что с ними ничего не будет. Нужно лишь обработать доктора и вытянуть у него данные о других членах движения «Мультиперсоналы без границ». Среди них ведь есть и психотеррористы. Да, но при чем тут клиника самого Шриниваса?

Никто за столом как будто не заметил ее задумчивости. Усатый полковник-метрдотель как раз вернулся с подносом и начал расставлять на столе первую перемену блюд. Вэри опустила ложку в суп, остальные тоже как-то подтянулись к еде.

Правда, настоящих едоков оказалось немного. Помимо супа Вэри, на столе появилась небольшая миска с любимым салатом Марты да блюдце с халвой, сопровождающее чай для профессора. Клетчатой коряге досталась и вовсе микроскопическая вазочка с черными ягодами.

Молчание нарушил седой.

— Неплохо… — медленно произнес он, понюхав пар из чашки, так что Вэри вначале отнесла эти слова на счет напитка. — Неплохо для начинающего модельера.

— Я ходатайствовала, чтобы ее взяли в «Декон», — вставила Марта в той же рассеянной манере. Миг назад она выловила из салата какой-то комочек и теперь внимательно его разглядывала.

— Минуя стадию обычного модельера? — седой отхлебнул чаю. — Не знаю, не знаю… Конечно, с клиникой у нее получилось, но…

— Что с ними будет? — спросила Вэри.

Все, кроме Марты, посмотрели на нее. Вэри и сама удивились, как это у нее вылетело.

— С кем? — Профессор поставил чашку, всем видом показывая, что не любит, когда его перебивают.

— С пациентами доктора Шриниваса. Я думала, клинику не будут закрывать. Ведь там еще много пациентов-мультиперсоналов, субличности которых…

— Ах, вы про это! — Человек в камзоле махнул рукой и снова взялся за чай. — С ними все будет в порядке. Их свяжут хвостами.

— Хвостами?

— Я же тебе говорила, шпилька: никто не пострадает. — Марта выглядела недовольной. — «Связать хвостами» означает поставить мультику искина-контролера, который обеспечит мирное сосуществование субличностей. Проще говоря, их вылечат.

Вэри насупилась. Ну да, вылечат! Почему же у нее не выходят из головы слова доктора о том, как важно добиться гармонии субличностей без всяких внешних средств?

Чтобы не выдавать своих эмоций, она опустила голову и быстро доела суп. На дне тарелки оставалось несколько тягучих ниток сыра, сплетенных в причудливый узор. Такой странный, даже глаз не отвести. В висках вдруг кольнуло…

Закрыть глаза. Замереть. Только бы не заметили! «Картинка» встала перед глазами лишь на миг, но Вэри просидела еще несколько секунд, не шевелясь.

— Вы хотели что-то сказать.

Вэри подняла голову. Да, профессор обращался именно к ней, и это даже не было вопросом.

— Нет, просто… представила кое-что. На тему связывания хвостами. Извините. Это такая глупость…

— Ну почему же? Расскажите Совету, это интересно.

— Я представила… нечто обратное. Фантастического биорга, у которого сразу несколько хвостов.

Профессор замер, не донеся чашку до рта.

— Вы видели когда-нибудь таких биоргов?

— Нет, никогда. А разве такие бывают?

«Не надо было всего этого говорить», сразу поняла Вэри, наблюдая за реакцией. Седой вынул тонкие прозрачные очки без дужек, надел их на нос и уставился в свою чашку, словно там показывали сводки с Киберджайи. Марта стряхнула с плеча невидимую пыль. Клетчатая начала потихоньку насвистывать.

Один только полковник-метрдотель в сливочном френче, вынырнув из глубины кафе, как ни в чем не бывало забрал у Вэри пустую тарелку из-под супа, а взамен поставил оладьи и чай. Прозрачная зеленоватая жидкость в чашке казалась неподвижной. Лишь одна маленькая чаинка выдавала, что она все-таки вертится.

# # # #

«Р-р-р-роу!»

Рука с веером непроизвольно взлетела вверх, а ноги сами собой развернулись в боевую стойку, не дожидаясь реакции искина.

Однако его реакции не последовало вообще. Да и спокойствие Марты подсказывало, что тревога ложная. Тем не менее, потребовалось еще несколько секунд, чтобы сообразить: рычание, разорвавшее тишину, исходит от синего камзола. Ну ясно, почему молчит Третий Глаз. Ангел Ангелу батарейку не посадит.

— Полковник! — Хозяин камзола поглядел поверх пенсне в сторону белой палатки. — Не хотел вас беспокоить, но мой искин обнаружил…

— Все под контролем, — донеслось из-за тента.

Вслед за этим оттуда выскочил и сам усач в ядовито-желтых перчатках, с металлическим чемоданчиком в руке. Верхнюю половину его лица теперь тоже закрывали очки. Но не прозрачные, как у седого. Зато с телескопическими окулярами.

Микроскоп, догадалась Вэри, уже видевшая такое устройство у одного пожилого клиента, помешанного на бактериологическом биоарте. Вместе с микроскопом тот вечно таскал с собой и свою коллекцию в маленьких стеклянных ампулах-бисеринах. Вэри особенно нравилась бисерина, в которой жил шедевр под названием «Нанобот и инфузория-туфелька».

Полковник быстро прошел к столику седого, еще раз произнес свое сосредоточенно-замогильное «все под контролем» и опустился на колени. Вэри заглянула под стол. На пятачке коралловой мостовой, как раз посередине между столиками, блестело свежее пятно бэтчер-баньяна. Змейка серебристого инея вылезла из трещины, и похоже, собиралась расти дальше как раз в сторону седого. Около нее на коленях стоял полковник и возился с чемоданчиком. Вэри представила россыпи бисера.

Но замок не спешил открываться. В ручке чемоданчика возникло отверстие, и по лицу полковника забегала красная точка лазера. Потыкавшись в очки-микроскоп, лазер перешел на руки в желтых перчатках. Чемоданчик противно пискнул. Полковник поднял руки перед собой, словно в молитве. Перед ним стоял серьезный выбор: для идентификации нужно было снять либо очки, либо перчатки. Но похоже, это противоречило технике безопасности, согласно которой полковник надел очки и перчатки перед тем, как открывать замок.

Альтернативное решение помог найти сам чемоданчик. По гримасе полковника сразу стало ясно, что ему оно не нравится: ручка чемоданчика морфировалась в розовую полусферу. Но другого выхода не было. Помявшись еще немного, полковник вытянул губы и осторожно поцеловал округлый предмет. Чемоданчик открылся.

Полковник выдохнул, сунул руку внутрь и аккуратно, двумя пальцами, извлек на свет нечто, напоминающее пипетку. Затем навел очки-микроскоп на дорожку бэтчер-баньяна и дважды капнул на самый кончик серебристого щупальца. Щупальце растаяло буквально на глазах. Ни слова не говоря, полковник вернул пипетку в чемоданчик и бодрым шагом пошел обратно к палатке.

— А-а… Э-э… — Седой потянулся ему вслед. — Вы уверены, что этого достаточно? Может, еще пару капель? Да и вообще неплохо бы… всю территорию… Мы же здесь все-таки едим!

— Вы же знаете мой бюджет. — Усатый печально развел руками в ядовито-желтых перчатках. — Я могу заказать хоть четыреста капель, но получу в ответ лишь четыреста четвертый код. Вы же сами мне объясняли. Высокая точность, низкий износ, минимальная избыточность. Здешняя вредоносная среда относится к разряду… ы-ы-ы… искусственных опасностей, которые разработаны самой Артелью и внедряются под ее контролем. Хотя возможны небольшие промашки. Но уж никак не десять процентов. От силы… ы-ы-ы… одна тысячная.

— По-вашему, этой тысячной должен стать я? — нахмурился седой. — Безобразие какое-то! Придется ходатайствовать об усилении мер защиты для Совета. Я этого так не оставлю!

Никто не ответил. Владелец синего камзола оглядел присутствующих. Остановился на Вэри.

— Меня прервали как раз в тот момент, когда я изучал детали экзаменационной работы. — Седой снял пенсне и помахал им в воздухе. — Поэтому я пока воздержусь от голосования «за» или «против». Очевидно, что с кандидаткой стоило бы еще поработать. С другой стороны, недавно мы потеряли двух метамодельеров, долго ждать замены нельзя… Что думают другие члены Совета?

Женщина-коряга высунула из-под клетчатого одеяния руку. Вэри поразилась тому, насколько красивой и свежей была эта маленькая кисть. Гладкая молочная кожа, розовые лепестки ногтей — словно обладательнице руки не стукнуло и шестнадцати. В ладони лежал прозрачный шарик.

— Погляди-ка, милая — что ты там видишь?

Вэри потянулась вперед. Внутри все похолодело.

Тест c Хрустальным Шаром, о котором ходит столько слухов среди младших фей! Одни как будто видели там радости собственного будущего, другие — страхи собственного прошлого, а кто-то якобы даже видел там расписание собственных месячных. Одни говорили, что внутри находится обычный эмпатрон, другие — что там что-то моргает, а кто-то…

Да какая разница, что внутри?! Вэри не видела там ничего особенного. Только искусственный снежок, медленно падающий внутри шарика на розовую ладонь, которая сквозь кривое стекло кажется совсем детской. И больше ничего. Похоже, детка, у тебя просто нет способностей.

— Не стесняйся, милая, — подбодрила клетчатая. — На-ка, держи сама. И рассказывай все, что видишь и чувствуешь.

Розовая ладонь качнулась, и теплый шарик перекатился в руку Вэри. Идущий внутри снежок изменил направление, закружился маленьким вихрем. У Вэри поплыло перед глазами… Неужели опять «живая картинка»? Да сколько же можно, за один-то день!

— Ничего я там не вижу, — буркнула Вэри. — И не чувствую. Только голова кружится.

Это было правдой. К счастью, «картинка» не пришла, хотя ощущение было похожим.

— Я согласна с ее кандидатурой, — кивнула клетчатая. — У нее нет потайных швов.

Вэри открыла было рот, но вспомнила уроки Марты и уткнулась в оладьи. Зато седой в камзоле не дремал:

— Вы это на глаз определили, Айрис? Как-то не верится, что можно настолько быстро рассчитать генетический гороскоп или как это у вас называется.

— У нас это называется универсальный тестер. — Клетчатая спрятала руку с шариком и снова стала похожа на тряпичную куклу. — Я могу выбирать тот тест, который считаю нужным. И любую базу данных, включая собственную. Так что «рукоделие» вы мне не пришьете. Кстати, не вы ли сами, работая в отделе Национального Костюма, подшили русским технологию «честной исповеди»?

— Не надо выдергивать! — Морщины на лбу профессора собрались в штормовую волну. — Ваш тестер был попросту отключен от Ткани! А мы поставляли русским работающую технику: Библии с гальваническими датчиками, ряс-палатки с тонометрами, нательные кресты с…

— Да-да, не забудьте исповедальные кабинки с пневмометрами. Каждый вздох на счету! — Клетчатая фыркнула. — Но ведь это была лишь Подкладка, не так ли? Основной тест проводился «засланным казачком». Эдакий собрат по несчастью встречал коллегу после исповеди и обсуждал с ним, «чего эти умники из нас не вытянули». Работали эти казачки, между прочим, на самых ручных крючках доступа. Глазки вверх-влево — реальные воспоминания, глазки вверх-вправо — фантазия.

— Да что вы такое порете! — Профессор резко опустил чашку на блюдце, и громкое «дзинь» вернулось эхом от стены дацана. — Тестирование с помощью «собратьев по несчастью» применялось только первые годы! Потом метод признали неэффективным. Для обеспечения такой открытости тестируемых нам приходилось тратить слишком много усилий на поддержание образа «народа-страдальца». Впрочем, едва ли вы способны это оценить. Вы ведь в то время еще занимались частной практикой. Я вот только запамятовал, что это было — снятие порчи по фотографии или гадание на чайном пакетике?

— Если вас интересует, с чего удобнее снимать ДНК, то проще всего брать волосы. Хотя в принципе сойдет любой предмет, которого касался нужный объект. Но повторяю, генетический гороскоп — не самый точный тест, даже для страховых компаний. Все зависит от конкретного случая. Что до моей практики — я и сейчас считаю, что персональная терапия гораздо эффективней, чем ваши вездесущие аппараты машинного доения.

— Типичные комплексы технофоба, Айрис. Что толку работать с одним человеком, если вы не можете влиять на общество? Взять тех же русских. Думаете, для поддержания всеобщей депрессивной среды достаточно было организовать пару вялотекущих войн да десяток рано умерших кумиров? Как бы не так! Серьезная, кропотливая работа по всем направлениям. Чего стоила одна только пропаганда мазохистской литературы — не ниже шести по «индексу Достоевского»!

Услышав о литературе, Вэри мысленно поставила галочку на временной оси. Правда, галочка вышла слишком крылатой. Но все-таки уже не такая древность, на которую вечно намекала Марта, отвечая на вопросы о возрасте Артели.

Сама Вэри научилась читать лишь в добреле: работа с Тканью требовала не только штопать цветные ковры в графическом интерфейсе, но и проглядывать некоторые текстовые «исподники» — расшифровки отдельных нитей и узелков. Наставница рекомендовала читать и более крупные тексты, поскольку из-за них иногда тоже случались дыры. Пару лет назад в Британии-2 всплыл старый учебник, где подробно описывались технологии синтеза каких-то там олигопептидов. Проще говоря, механизм транспорта памяти и особенно фобий, один из инструментов Артели. Пришлось срочно уничтожить несколько старых библиотек под видом перевода их в цифровую форму. Однако даже Марта признавала, что незвуковые книги относятся к антиквариату и влияют на массы гораздо меньше, чем дремли и энки. И не особенно настаивала на лишнем чтении.

Другое дело, что «настоящими бумажными книгами» увлекалась Ванда-Длинные-Рукава, старшая фея добреля. Эта бывшая сектантка Либры со своими постоянными цитатами доставала Вэри даже больше, чем Марта с ее историческими лекциями о происхождении технологий. Но оказывается, и цитаты кое в чем помогают. Как она там говорила? «У России две дыры — гипокретины и гиперссылки». Припомнив еще несколько цитат, Вэри сделала вывод, что владелец синего камзола говорит о конце прошлого века.

— …А легко ли, по-вашему, так долго поддерживать массовую алкогольную зависимость? — продолжал профессор. — А эпидемии гриппа, которые норовят начаться на два дня раньше запланированного? А домашние животные, которые создают излишний психокомфорт и мешают «прошивкам»? А фильтры для воды, а новые слова в языке? И все это обсчитывалось почти вручную! На самых первых, разрозненных машинах, безо всякой Ткани! Однако все работало, вплоть до формы причесок и зданий! Даже с учетом местных спецслужб — настолько же недоверчивых, насколько и непонятливых. Какой там информационный периодизм, какая там всепланетная синхронизация с учетом топологии шара! Им даже невозможно было объяснить, почему определенные операции оказываются успешными только осенью или только в пять утра!

— Видимо, это и были первые симптомы профессионального аутизма, поразившего с тех пор еще многие специальности. — Клетчатая взяла несколько ягод из своей вазочки. — Между нами говоря, вы и сами как-то нервно себя ведете сегодня… Совсем отвыкли от живого общения, профессор? Небольшой курс Кои вам бы не повредил. Отказ от средств массовой информации в пользу личных контактов — знаете, это многих спасло от маразма.

— Покорно благодарю, мне не грозит. В нашей работе и так слишком много атавизмов вашей любимой секты. Использование Кои в качестве прикрытия меня устраивает. Но я по-прежнему отказываюсь понимать, зачем Артель поддерживает ее архаичные ритуалы даже в работе Совета. Вот эти живые «тройки», например.

— Ах, так вы не рады нас видеть?

— Я имею в виду, что Ткань обеспечивает гораздо более удобный персональный интерфейс для каждого человека. Между прочим, тот же подход значительно улучшил исповедальную технологию, о которой мы говорили. Уже в китайской версии она была автоматизирована. Далеко не каждый после исповеди готов обсуждать свои проблемы с товарищами по несчастью. У русских это еще работало, а в интровертированном Китае-3 — нет. Зато если после выхода из храма…

— Вы хотели сказать — с партсобрания? Вот до чего доводит оптовая торговля счастьем.

— Перестаньте, Айрис! Детали локализованных версий тут ни при чем. Просто если в состоянии когнитивного диссонанса человеку попадается на глаза специально подобранный предмет — тут невозможно не отреагировать. И эта реакция элементарно снимается с того же медчипа, который в Китае-3 есть у каждого.

— Но мы сейчас не в Китае. Мы говорим про сотрудников Артели! Вот у этой девочки нет имплантов, кроме Глаза — за что можно только спасибо сказать ее наставнице. Сколько наших людей погорело на мемоплеерах, медчипах и прочем железе, напиханном в их собственные тела еще в детстве! Ты объясняешь ему Подкладку всего этого имплант-бума, рассказываешь про специально подобранные частоты, которые вызывают ретроградную амнезию и тем способствуют продажам запоминающих устройств… А человек тебе отвечает «Я все понимаю, но этот чип дорог мне как память!». Или «Моя силиконовая грудь — мой лучший советчик!»…

Слушая эту перепалку, Вэри лишь раз подняла голову, чтобы увидеть, как просветлело лицо Марты, когда ее помянула клетчатая. В этот раз уставиться обратно в тарелку было не сложно, поскольку тыквенные оладьи с томатным повидлом оказались божественно вкусными. А из перепалки было понятно лишь, что клетчатая протестировала ее не так, как хотел профессор, но все равно непонятно как.

На одном из оладьев золотая корочка образовала причудливый узор из дырочек… Вэри быстро замазала его повидлом, еще не успев сформулировать для себя, зачем она это делает. Ну и ну! Неужто будешь теперь бояться всех странных узоров, детка? Вон и снежного вихря в шарике испугалась… А ничего не произошло.

Может, ее сбил страх? Да нет, вряд ли: раньше Вэри тоже боялась «живых картинок». Иногда прямо-таки изо всех сил пыталась их остановить — но без толку. С другой стороны, у нее бывали и ложные тревоги, как сегодня. Смотришь на пену убегающей волны, и как будто что-то знакомое подступает… но ничего не происходит. Даже когда она повторно всматривалась в ту же кляксу туши, из-за которой уже случалась «картинка» — второй раз клякса не срабатывала.

Значит, это не из-за узоров. Или из-за них, но в сочетании с чем-то еще. Сегодня «картинки» случались дважды. А в третий раз, с хрустальным шаром — ложная тревога. Может, по свежим впечатлениям попробовать один трюк, которому научили в секте Кои?

Вэри мысленно поставила эти три случая рядом, как три двери. Вошла в первую, вспоминая звуки, цвета и запахи того момента на берегу ядовитого озера. Аммиачная вонь, ржавый столбик со львиной головой. Свист проносящихся над головой кибов… стоп, это уже после.

Дверь в воспоминание закрылась. На периферии внимания профессор и клетчатая продолжали спорить о массовых и персональных технологиях. Клетчатая напоминала, что сам профессор чуть не стал жертвой бэтчер-баньяна, которым Артель специально заразила Калькутту-4, чтобы…

Ладно, в Кои не зря обучают отключаться от внешнего мира, когда есть дела поважней. Вэри снова мысленно вошла в воспоминание, стараясь в этот раз полностью восстановить не только картину, но и свое эмоциональное состояние. Экзамен сдан, дыра опасного варианта будущего залатана. Зеленый зрачок сада беспомощно тускнеет… но это уже после.

А теперь — то же самое с двумя другими «дверями».

Когда внимание снова вернулось к реальности, она чуть не выругалась. Четырех тыквенных блинчиков с томатным повидлом как не бывало — все это время она продолжала есть, не чувствуя вкуса. Все-таки надо будет еще потренироваться c этим «отключением». А то лишаешь себя даже простых удовольствий. Да и за лунатика могут принять…

И все же скорбь по блинчикам улетучилась, стоило только подумать о результатах анализа воспоминаний. Она по-прежнему не знала точно, отчего возникают «живые картинки». Но теперь появилась зацепка.

Состояние неуверенности. Это вечное «все, чего я касаюсь, разваливается». Именно с ним связаны два сегодняшних видения. А в третьем случае она никому не перечила.

Наверное, потому они так косо смотрели, когда она несла чушь про биорга с несколькими хвостами. Права была Ванда: постоянные сомнения не доводят до добра. Мозг начинает выдумывать Баг знает что просто из желания противоречить старшим.

К счастью, есть методы борьбы с этим детским комплексом. Холодный камешек между бровей, верная формула самонастройки. Вспоминай почаще, и дурацких «картинок» больше не будет.

Усатый принес мороженое, и Вэри кивнула ему со всем изяществом, на какое была способна без хореографа. Усатый в ответ шевельнул большими бровями, похожими на разрубленного электрического угря, и степенно удалился.

ЛОГ 10 (СОЛ)

— Сол, мы направляемся в ресторан «Синий Лось»?

— Да, Маки.

— Режим одежды «смокинг»?

— Нет, оставь куртку.

— Там пускают только во смокинге.

— Если тебе это важно, залезь к ним через Сеть и хакни детектор или что у них там.


Сол перешел улицу и сразу провалился в кромешную темноту. Оранжевый купол света, окружавший станцию телегона, оборвался так резко, что пришлось остановиться и дать глазам привыкнуть. «Идеальное место для грабежа,» подумал Сол.

— Это неэтично, — сообщил тем временем Маки.

— Что-что? Ты научился определять этичность взломов? — усмехнулся Сол.

— Не взломов. Ты сказал «через Сеть». Это противоречит принципам е-бусидо.

— Ого, что-то новенькое. Ты чтишь самурайский кодекс? Мне казалось, он пригоден только для дремейков. Когда появилось метательное оружие, все эти трюки с мечами и палками перестали работать.

— Вот в этом и проблема! Гоку мне скинул «Боевые искусства для искинов». Там как раз говорится, что возрождение принципов бусидо в информационном мире помогло бы избавиться от замусоривания нашей электронной жизни. Отказ от дистанционной и массовой коммуникации — одна из главных идей е-бусидо.

— А чего это Гоку стал такой добренький? — Сол вдруг осознал, что речь идет об искине Кобаяси. — Насколько я знаю, хозяин Гоку никогда никому не делает одолжений за просто так.

— Нет, у нас все честно. — Маки просвистел нечто, напоминающее сигнал к атаке из какого-то военного ретро-дремля. — Мы с Гоку участвовали в совместной боевой операции по спасению тебя, Сол. Мы теперь как братья. Мы уступаем друг другу право первой брачной копии.

— Это как?

— Ну, ты же знаешь заповедь: «Не копируй памяти ближнего своего, ни софта его, ни скрипта его, ни…»

— Все-все, хватит этих религиозных заморочек! Опять ты накачался от Папы Пия?

— При чем тут религия? Свободное копирование чужого интеля запрещено — это ваши, человеческие… как ты сказал? Заморочки?

— Точно. А вы их, значит, нарушаете как братья?

— Нет, все законно. Просто если попадается интель с браком, закон разрешает ограниченное копирование в целях исследования проблемы… У Гоку были «Боевые искусства для искинов», в которых один скрипт не запускался. Теперь я должен ему первую брачную копию чего-нибудь из своей коллекции. Я собираюсь послать ему «Искин-гороскоп», который ты мне разрешил купить полчаса назад. Надо только поломать в нем что-нибудь аккуратненько.

— Ага, так ты все-таки не отказываешься от дистанционной коммуникации? Может, хотя бы дорогу передо мной осветишь?

— Не отказываюсь, потому что пока я лишь юный кохай на этом великом канале… — Маки скромно засветился в темноте. — Кстати, я уже проверил ресторан «Синий Лось» через Сеть, как ты просил. У них не детектор, а живой метрдотель на входе. И у него — ни единого импланта. Похоже, он тоже практикует е-бусидо. Разве такие люди бывают? Ты вроде говорил, что всех самураев поубивало метальным оружием.

— Бывают, бывают. — С подсветкой темнота уже не казалась кромешной, и Сол двинулся дальше по улице. — Людей без имплантов выращивают на секретных подводных фермах в Корее-6. Специально чтобы дурить не шибко развитых макинтошей. В ближайшее время они устроят мировую революцию и свергнут власть машин, зажравшихся народным электричеством.

— Судя по твоей мимике, это был юмор. Хотя я не уверен. Ты ведь не позволил мне вчера купить новую версию лафометра… — печальным голосом заметил Маки.

И неожиданно бодро добавил:

— А метрдотеля можно ослепить! Прямой личный контакт, вполне соответствует принципам е-бусидо.

В отличие от своего хозяина, Маки никогда не шутил. Однако первая же неделя общения с искином научила Сола не шарахаться от вполне серьезных предложений расчистить дорогу инфразвуковой сиреной или кормить Сола только планктоном. Собственно, и устраивать взломы через Сеть раньше предлагал именно Маки. В каком-то смысле он был ребенком — понятий добра и зла у него еще не было. Но он быстро учился. И что самое главное, никогда ничего серьезного не делал без подтверждения хозяина. В этом смысле Маки был гораздо безопаснее ребенка. Когда Сол осознал это, он перестал дергаться от странных предложений макинтоша. А в исключительных случаях даже пытался научить Маки какой-нибудь ненавязчивой морали, дабы не объяснять ему каждый частный случай отдельно.

— Ослеплять — это негуманно! — выдал Сол после недолгого раздумья.

— Наносит большой вред человеческому сообществу? — уточнил любознательный Маки.

— При чем тут сообщество? Это мне наносит вред, Ангел ты тряпочный! Там у них наверняка сигнализация. Если ты будешь сверкать-громыхать над метрдотелем, меня примут за грабителя. В лучшем случае приговорят к году информационной депривации. В худшем — прямо на месте вырубят. Это ужасно негуманно по отношению ко мне. Не трогай метрдотеля, я сам разберусь.

За углом опять пришлось притормозить. На этот раз глаза, привыкшие к темноте, резануло ярким светом от подъезда ресторана. Когда Сол наконец взбежал по ступенькам к сверкающим дверям, Маки издал предупредительный свист.

— Ну что еще? — Сол остановился.

— Там кто-то очень сильно фумит, — сказал Маки.

— Реклама? Мне говорили, у них все натуральное.

— Нет, я не про пищевые запахи. А про феромоны. Ты однажды описывал это в своем дневнике. Цитирую: «Пахнет сексом. Надо бы сделать дремль про кошек. Девять уровней эротики. Главная фишка — коммуникация на основе запахов. Уточнить в техотделе, как у нас с трансляцией ароматов».

— Тьфу, чего ты меня пугаешь! Это же Кэт.

— Можно ее тоже ослепить, — флегматично заметил Маки. — Хотя нет, фуметь может и слепая. Но тогда можно ее…

— Пока не надо. Лучше включи фильтр.

— Это приведет к неэкономному расходу питания. Может, лучше в другой ресторан пойдем? Хочешь, я быстренько подберу что-нибудь через Сеть, и заказ сразу сделаю?

— Ох, Маки, просто включи фильтр и заткнись, — Сол открыл дверь.

— Хорошо, включаю. А ты постарайся не дышать ртом.

# # # # #

Год назад, когда Сол впервые увидел Кэт, она показалась ему очень скромной девушкой. Отчасти это было правдой.

Одевалась Кэт довольно консервативно. Можно было даже подумать, что она месяцами ходит в одной и той же одежде. На самом деле Кэт была ужасной чистюлей — просто она очень жестко придерживалась собственного стиля. В конце концов Сол решил, что это выгодно отличает ее от многих других женщин, которые даже цвет волос меняют несколько раз в день. Возможно, в самых глухих провинциях и самых крупных мегаполисах приливы и отливы моды не столь заметны. Но в городе средней руки, где толпы средневековых дам разом превращаются в орды люминесцирующих компфеток, чтобы тут же смениться табунами негритянок в одних бусах, или стаями верволчиц повышенной волосатости, или колоннами большеротых стюардесс… В общем, когда твоя девушка принимает участие в таких приступах массового помешательства, это действует на нервы. Особенно если ты — ведущий сценарист «Дремлин-Студио», который и так постоянно путает знакомых девушек, что безусловно является признаком творческого человека, но от этого не легче.

Иное дело — Кэт. В сумасшедшем калейдоскопе моды она оставалась столь неподвижной точкой, что казалось, именно вокруг нее и вращается мир. Одевалась Кэт в строгое черное-белое, причем черного было ровно вдвое больше. Лишь изредка эта палитра менялась на коричнево-зеленую в той же пропорции. В такие дни черные волосы Кэт становились чайными, а глаза меняли цвет с чайного на изумрудный. Это означало, что у нее какой-то личный праздник (о существовании общественных она как будто вообще не знала).

Но и эти редкие изумрудно-чайные дни лишь подчеркивали общий консерватизм ее стиля. Кэт никогда не пользовалась помадой. Ее белое лицо никогда не загорало, лишь немного розовело в очень солнечные месяцы. Кэт никогда не меняла формы своего маленького, вздернутого и слегка квадратного носика. Никогда не наращивала свои мелкие ресницы. И никогда не подводила глаза, внешние уголки которых задирались вверх чуть больше, чем у других людей — что особенно хорошо подчеркивали ее взлетающие буквой «V» брови.

Этот носик и эти глаза делали лицо Кэт похожим на мордочку пушного зверька из тех, что остались только в детских обучающих дремлях. Далеко не всякий назвал бы это лицо красивым — но в нем была некая странная притягательность. Однажды увидев лицо Кэт, хотелось увидеть его снова. Вначале Сол подозревал, что раньше она выглядела банальнее, то есть человечнее. А затем, в критический период первой молодости, подвергла себя косметической правке, как делают многие девушки в таком возрасте, после чего их в шутку называют «подтянутыми». Однако за время их знакомства Кэт совсем не менялась, и теперь Сол склонялся к мысли, что она была такой от рождения.

Но как учит конспиративная неоархаика, «в тихом коммуте баги водятся». У скромной Кэт был свой баг.

Сол опоздал более чем на полчаса. Неудивительно, что Кэт фумела на всю катушку. В отличие от модных ароматов Кобаяси, ее любимые летучие субстанции не имели запаха, зато имели успех. Еще с улицы, через стеклянную дверь, было видно, что вокруг нее вьются сразу три официанта. На столе перед Кэт стояли лишь взбитые сливки в вазочке размером с наперсток. Но официанты все равно подбегали каждые десять секунд, словно соревнуясь друг с другом в том, как еще можно услужить. Один упорно регулировал голографическую свечу на столе, другой менял только что скомканную Кэт салфетку, третий поправлял невидимое отклонение от симметрии в расположении столовых приборов. Бармен и добрая (мужская) половина посетителей c завистью следили за официантами, у которых был повод подойти к Кэт. Будь у всех этих самцов лазеры вместо глаз, Кэт давно сгорела бы вместе со взбитыми сливками. И даже от стола ничего не осталось бы — хотя еще раньше сгорел бы пустой стул напротив одинокой посетительницы.

Но лазеров не было, и Кэт продолжала безнаказанно фуметь. Возможно, она задалась целью пополнить местную больницу перевозбужденными мужиками с диагнозом «вывих шеи». Пока меньше всех повезло стоявшему у входа метрдотелю, усатому верзиле в белом френче. Пожирая глазами Кэт, он отвлекся от своих прямых обязанностей и получил по морде дверью, когда ее распахнул Сол.

— Солнышко, уже полчаса как прошли те пятнадцать минут, на которые прилично опаздывать мужчине!

Кэт погрозила Солу длинным ногтем и подняла луну своего лица для поцелуя. Одновременно закрыла глаза, потянула носом воздух:

— Баг мой, чесночная линия «Скромного обоняния буржуазии»! Да еще в таких количествах, словно у вас там была оргия. Ну-ка, что у тебя еще?

Крылья вздернутого носика встрепенулись и проделали зигзагообразный полет в воздухе. По этому элегантному движению Сол частенько узнавал Кэт в толпе.

— Ага, ло-мень с кислой курицей… Шейла с ее бездарными духами на спиртовой основе… Любовница Рамакришны сменила шампунь… О, ты попал под санитарный дождь! И плохо спал… нет, другое. Ты не болен, Солнышко?

Сол быстро поцеловал Кэт, но запах все-таки пробил защиту, и у него слегка закружилась голова, когда он садился. Маки тут же увеличил мощность фильтра. Получив здоровый глоток свежего воздуха, Сол тайным жестом поблагодарил искин за сообразительность.

— И с Маки твоим что-то не то, — продолжала Кэт. — Почему он не переключился на смокинг? Что это за спецовка телегонщика?

— Здравствуй, — сказал Сол. — Хорошо пахнешь.

— Подлый врун! Ты не знаешь, как я пахну. У тебя фильтр, я чувствую поток совершенно белого воздуха.

— Зато я вижу, как ты пахнешь, — парировал Сол. — Если собрать вместе эрекцию всех мужчин в этом зале, получится двойная Эйфелева башня и еще вазочка сливок.

— Фу, какой ты злой сегодня! Что с тобой, Солнышко?

Сол поглядел на Кэт. У нее был обычный день: две части черного, одна белого, не перемешивать. Кружевной манжет распахнулся, как цветок, когда она подняла руку и подперла кулачком подбородок. Рассказать?

— Я видел дремль без дремодема, — трагическим голосом произнес Сол.

— Это стихи? — Кэт подняла и без того высокую бровь. — Ты намекаешь, что я наконец удостоилась? Хм-м… Звучит интересно, но разве это про меня? Такое можно кому угодно прочесть.

— Китти, я…

— Нет-нет, молчи, я прекрасно знаю, что ты хочешь сказать. Самая тонкая поэзия — та, которая не называет прямо, да? Я ведь ходила на курсы, там все объясняли. Обычное стихотворение «танка» состоит из двух частей: в первой рекламный слоган, во второй название компании или товара. Но более опытные поэты пишут лишь первую часть, «хайку». Однако пишут так, что слушатель сразу понимает, о каком товаре идет речь.

— Послушай, я совсем не это…

— Нет, Солнышко, это ты послушай. Ты ведь говорил, что тебе нужна честная критика? Говорил? Вот и не оправдывайся! Да, у тебя вышло неплохое хайку общего типа. Я сразу поняла, о какой студии речь. Но ведь самые изысканные хайку содержат намек не только на товар, но и на клиента. Персонально нацеленная реклама, понимаешь? А у тебя получилось как-то безлико. Вот когда ты для своей прошлой пассии писал — «Твой трогательный хаптик…» и так далее — сразу было ясно, кому адресовано.

— Китти, это не стихи, это на самом деле было. Я видел очень необычный дремль. А потом обнаружил, что дремодем… В общем, я им не пользовался, он был выключен.

— Запах женщины без женщины? — усмехнулась Кэт. — Ну-ну, известная сказочка. Еще добавь какую-нибудь выдумку про декоративную перхоть, которой у тебя весь рукав обсыпан. Из-за этой фанатки псевдоорганики ты опоздал на встречу со мной?

— Нет, это было ночью.

— Ого, даже так! И кто же та чесночная богиня, что всю ночь показывала тебе небеса без дремодема?

— Да ну тебя. Я серьезно.

Подскочил официант, и Сол заказал планктоновое пиво. Молча дождался, когда принесут кружку. Так же молча стал пить.

Через минуту Кэт не выдержала:

— Извини, я пошутила.

Сол пожал плечами и продолжал пить молча.

— Хочешь, мой доктор тебя понюхает?

Сол отрицательно мотнул головой, по-прежнему не произнося ни звука. Кэт нахмурилась. Два старичка в траурных одеждах, сидевшие в самом дальнем углу, прекратили степенную беседу и активно посылали в сторону Кэт «воздушные поцелуи». Но у Сола отлично работал фильтр, и главный метод Кэт на нем не срабатывал.

Они просидели молча еще пару минут.

— Расскажи мне, что ты видел, — тихо попросила Кэт.

Сол задумался. Как ни крути, но из всех, с кем он пытался говорить о своем странном дремле, она была первым человеком, которому он готов был рассказать все — и который при этом никуда не убегал.

— Я лег спать, как обычно, — начал Сол. — Часа в два. Нет, попозже, сразу после ночного дождя. Дремодем я в эту ночь не включал точно. Сколько этот дремль продолжался на самом деле, я не знаю. Но думаю, он был довольно короткий. Наверное, он начался утром, перед самым пробуждением. Это было такое яркое и…

Сол поглядел на Кэт и остановился.

Лицо собеседницы выражало внимание, интерес, заботу и еще целую кучу качеств, которые Сол очень оценил бы в другое время. Но сейчас ему не нравились эти слишком добрые глаза. И крылья носа, поднявшиеся, как два локатора.

— Здравствуйте, доктор, как ваш геморрой? Я вижу, вы опять не в своем уме? — спросил Сол и громко щелкнул пальцами перед носом Кэт.

Она очнулась, заморгала.

— А… где… что ты говоришь?

— Я же сказал, что не хочу общаться с твоим доктором. Я же сто раз просил тебя, Китти! Я не люблю, когда кто-то глядит на меня твоими глазами, нюхает меня твоим носом и вообще находится внутри тебя. Ненавижу эти сетевые штучки. Особенно когда ты подключаешься без предупреждения.

— Извини, Солнышко, я же хотела как лучше!

Она готова была заплакать. Мужская половина ресторана задышала громче. Официанты шныряли вокруг, как голодные волкоты. У сидящего за соседним столиком толстяка сильно вспотела шея, ворот его пиджака прямо издергался, пытаясь ее высушить. Сам же обладатель мокрой шеи делал героические усилия, показывая своей спутнице, что ему вовсе не хочется оборачиваться на Кэт чаще, чем каждые двадцать секунд.

Чувствуя поддержку аудитории, Кэт всхлипнула.

— У тебя ведь нету своего доктора, милый. Вот я и подумала, может быть, у нас будет… общий… А еще мой доктор говорит, что это самый лучший метод, когда пациент не знает, что его нюхают…

— Но я не болен! — воскликнул Сол так, что теперь на их столик обратили внимание даже женщины.

«Кажется, сумасшедший…», раздался заинтересованный шепоток справа. Усатый метрдотель выдвинулся в зал, делая вид, что его очень заинтересовал прыгающий кактус из Мексики-2, стоящий за спиной Сола.

— Наверное, мне лучше пойти домой, — сказал Сол.

— Как?!.. — встрепенулась Кэт.

Сола тряхнуло: свежий воздух резко ударил из фильтра. Но ругательство по поводу чрезмерного усердия Маки так и не сорвалось с языка, когда он огляделся.

Новая волна феромонов Кэт катилась по залу, словно армия невидимых боксеров, пользующихся своей невидимостью для нанесения ударов ниже пояса. Ближайший официант вдруг согнулся, прижал пустой поднос к низу живота и выбежал из зала. Синхронно с ним издал сладострастный вздох и толстяк с потеющей шеей.

— А как же лепт, Солнышко? Ты ведь сам хвалил это новое место! Так долго рассказывал, какие у них удобные ингаляторы, какие культовые психодрамы…

И правда, хвалил, вспомнил Сол. И даже делал на это большие ставки. Кэт как раз поругалась со своим пятничным вечерним. Тот работал в ее любимом лепте, но в последней игре дал ей роль тролля вместо обещанной королевы эльфов. У Сола появился шанс — до сих пор он был у Кэт лишь пятничным дневным. Зато знал другой лепт, ничуть не хуже.

Но сейчас в памяти всплыла еще одна вещь. Первое впечатление от похода в лептеатр. Потом это впечатление как-то затерлось яркими образами, возникшими во время игры. Но теперь оно пришло опять. Ванночка с песком, кошачий туалет. Сол видел снимки такой штуки, когда работал над сценарием «Кошкиного Дрема». И первый раз в лепте он сразу подумал об этом. Пока не включили ингаляторы, пока разбросанные в коллоидном тумане кукольные фигурки не превратились в людей и сказочных монстров — лепт был похож на большой кошачий туалет.

— Прости, Китти, я сегодня не в себе. — Сол встал. — Ты же знаешь эти пандоры в нашем баре. Синтетика, все из нефти, да еще и непрожаренное. Боюсь, я вот-вот начну плохо пахнуть. Пойду лучше подлечусь в одиночестве. Как буду в норме, дам знать. И с доктором твоим тоже поговорю, обещаю. Не обижайся.

Он быстро обошел стол, обнял онемевшую Кэт со спины, задержал дыхание и поцеловал ее в висок. И выскочил в темноту, на свежий воздух.

Маки затараторил о необходимости отключить фильтр, потом о каких-то расхождениях в показаниях, о каких-то неправильных направлениях… Сол пропустил все это мимо ушей, шагая на свет телегона в глубокой задумчивости. Он остановился, лишь когда что-то впилось ему в ногу.

Оказалось, что он стоит в темном тупике. Станция телегона, которая только что была у него перед глазами, просто исчезла. Вместо нее чернела глухая стена.

# # # # #

Некоторое время Сол автоматически повторял про себя «я не сумасшедший…», как бы продолжая разговор с Кэт и со всеми теми, кому он пытался рассказать о странном ночном видении. Мгновенное исчезновение ярко освещенной станции и вообще всей улицы странным образом переплелось с этой мантрой: последний раз он повторил «я не сумасшедший» с вопросительной интонацией.

Но реальность быстро вернула его в свои грубые объятья. Попытавшись сделать еще шаг, Сол вскрикнул и чуть не упал. Спасла только стена, к которой он привалился.

С правой ногой что-то случилось. В ушах надрывался Маки, пытаясь донести до Сола то, о чем он теперь догадался и сам. Голографические ловушки одинаково хорошо действуют и на пьяных, и на задумчивых, и на обычных идиотов.

Из-за белеющего в темноте бака-мусороеда вышел человек. В руках у него ничего не было, и именно это больше всего напугало Сола.

— Звуковой, световой, электрический удар? — тихо спросил Маки в левом ухе.

— Нет, — ответил Сол, не разжимая губ, и на всякий случай показал отрицание на пальцах правой руки, которую еще держал в кармане. Если рыба, попавшая на крючок, начинает беспорядочно дергаться, крючок всаживается еще глубже. Не нужно быть ведущим дремастером, чтобы знать это правило. Сол был ведущим — а толку? Купился, как студент на компфетку из ГОБа.

— Зря полный макинтош не активировал, — заметил грабитель спокойным голосом. — Убивал бы я модельеров, которые такой фасон придумывают, что все ноги открыты. Следующий раз носи чего подлиннее. Какой модели шкурка?

Сол не сразу сообразил, о чем вопрос. Пока он понял только, что правая нога отключилась полностью. А пытаться бежать на одной левой можно лишь в надежде на то, что преследователь умрет от смеха.

— К-какая… шкурка? — спросил Сол.

Перед мысленным взором проплыла картина: его органы разъезжаются в маленьких холодильничках по подпольным клиникам разных континентов. Следующий кадр — несколько человек разных национальностей и вероисповеданий, жизнь которых больше не висит на волоске, сердечно благодарят уже не существующего Сола за его счастливое детство и здоровых родителей.

Похоже, грабитель догадался об этой игре воображения Сола.

— Да ты не ссы, печенка твоя мне ни к чему. Макинтош какой модели?

— «Бэт», — не задумываясь ответил Сол.

— Вообще-то я «тэт»… — прошептал Маки в ухе.

В тот же миг острая боль пронзила непослушную ногу Сола.

— Врать нехорошо, — заметил грабитель. — Еще раз соврешь, станешь чемпионом по спортивному лежанию среди одноногих. Если «тэт», так и говори. С этой моделью у меня самый дружественный интерфейс. Сдавай шкурку!

— Я вызвал полицию, — шепнул Маки в ухе Сола.

— С полицией в этом районе плохо, — сообщил грабитель. — Убивал бы мэров, которые позволяют так близко дома строить. Вон туда кидаешь маленькую схемку, и все эти домики сами превращаются в отличный экран для местной музыки. Разве что напрямую через спутник вызовешь. Но это как минимум полчаса потребуется. Человеческий фактор, знаешь. Сигнал-то быстро идет, только надо в четыре раза больше дежурных идиотов разбудить.

«Баг ты мой, да он же слышит все, что говорит мне Маки! — догадался Сол. — И про полицию, и про модель искина. А эти вареные омары из техотдела мне внушали, что „внутренний голос“ дает стопроцентную защиту от перехвата!»

— Вы… вы что, телепат?

— Телепатов не бывает, — возразил незнакомец, — зато бывают хорошие тайваньские нанозиты. Вроде тех, которых я тебе в ногу всадил и теперь все твои рефлексы через них секу. А заодно и треп твоего Ангела-хоронителя. Ты молодец, что не разрешил ему со мной воевать. А то бы похоронили вас вместе. Убивал бы я таких скриптунов, которые не учат искинов вежливости. Ну да я с ним сам разберусь. Снимай свою «тэту» и кидай сюда.

То, что сделал дальше Сол, многие сочли бы неоправданной глупостью. Разве что Рамакришна оценил бы этот шаг. Но и он, поняв все по-своему, заметил бы, что не стоит так рисковать ради работы.

У Маки были кое-какие особые режимы на случай чрезвычайных ситуаций. В свое время Рамакришна, убеждая Сола завести макинтош, рассказал ему, как напоролся в Нью-Дели на двух своих бывших лечащих врачей. Эти психохирурги сразу узнали Рамакришну и решили его снова подлечить. Рамакришна просто расстегнул макинтош и дал двум суровым мужикам из Пенджаба ухватить его за рукава. А после выскользнул из искина, крикнув ему перейти в режим «смирительная рубашка». Через пять секунд крепкие пенджабские мужики были намертво приклеены головами друг к другу и к асфальту. Адвокаты студии еле-еле отмазали Рамакришну от суда за превышение обороны.

И это был не единственный полезный режим макинтоша. Нужно быть не только телепатом, но и прорицателем, чтобы знать, какую команду даст Сол, расставаясь с Маки. Какую из множества мудр он сложит на пальцах в тот миг, когда искин будет в чужих руках, но все еще во власти хозяина.

Сол поступил иначе. Для начала он расстегнул макинтош до середины.

— Вы ответите мне на один вопрос, и я вам его отдам, — предложил Сол. — Если не ответите, он прямо сейчас превратится в лимонное желе. Ни вам, ни мне.

Грабитель, лица которого Сол не видел из-за темноты, издал странное хрюканье. Возможно, так он включал свою электронную удочку, на которую поймал ногу Сола и мог теперь проверить, врет его жертва или нет.

— Да ради Бага, спрашивай. Что знаю, скажу.

— Можно ли увидеть дремль без дремодема? Без технических приспособлений?

— Эко тебя скрутило, парень… — пробормотал незнакомец. — Я тебе вот что скажу. Не ходи ты больше в эту секту! Высосут тебя как губку. Есть у меня одна знакомая, ее однажды заманили в «Ответный Удар Иисуса». Так она через неделю…

— Да не хожу я ни в какую секту! — воскликнул Сол.

— Хм-м… Да, похоже на то. Никаких лоа-лоа и прочей дряни в тебе нету, судя по сообщениям моих нанозитов. А у меня живчики что надо. Твой-то макинтош не заметил бы даже банальный венерический маркер. А мою нанозу не обманешь. Тебе еще повезло, что я не иммераст какой-нибудь. С моими живчиками тебя можно было под полный контроль взять. Да заставить вытворять разные грязные штучки…

Сола передернуло от мысли, что сейчас в его теле гуляет свора микроскопических ботов, делающих его игрушкой в руках бандита. Но с другой стороны, есть шанс, что этот рыбак из темной части мира знает что-то такое, чего не знает ни Сол, ни его коллеги.

— Так что, можно ли дремль кому-нибудь транслировать без дремодема?

— А-а, так ты сам хочешь секту организовать! — Грабитель снова хрюкнул, и до Сола дошло, что он таким образом смеется. — Это тебе лучше прямо к Джинам обращаться.

— Это тоже секта?

— Ну да. Я лично не люблю всей этой мистики с моленьями и присягами. Но если нужны альтернативные технологии — это к ним. Ты же сам говоришь — если уж делать, то сразу на уровне, без всякого железа. Чтоб ни сканер, ни радар не почекали. Значит, ищи тех, у кого биотех. А Джины в этом деле самые-самые. Для них вирусы — как для нас с тобой кухонные роботы.

— Мне вообще-то не хочется лишней заразы подцеплять.

— При чем тут зараза? Вирусы нужны, чтоб ДНК подправлять. Джины отыскивают людей с паранормальными способностями, хакают их генокод. А потом выращивают в своих пробирках таких маленьких девочек, что каждая стоит целой армии. Только гляди, парень! Они тебя самого обработают раньше, чем ты у них чего-нибудь стянешь.

— А где найти этих Джинов?

— Мы договаривались на один вопрос, а я уже ответил на три с половиной, — заметил незнакомец. — Шкурку сдавай! Да не забудь, я все слышу. Так что отключи все свои примочки, как обещал.

— Кроме его собственной системы самоуничтожения, — честно признался Сол. — Ее не могу.

— Нормально, это я сам вырублю, — кивнул грабитель.

Сол расстегнул макинтош до конца. Сделка с грабителем принесла разочарование. Конечно, надо разузнать побольше об этих Джинах. Однако Сол чувствовал, что сказанное незнакомцем не особенно отличается от всего того, что говорили сегодня другие. Он еще не мог понять, в чем именно сходство. Но чем дальше, тем четче прорисовывались контуры какого-то общего замкнутого круга. Информация о том, что подпольные евгеники выводят экстрасенсов, никак не объясняла, почему Сол, которого никто не выводил в пробирке, вдруг увидел дремль без дремодема. Эти вещи были как будто похожи… но как и раньше, одно было внутри круга, а другое снаружи.

Так или иначе, он обещал отдать Маки. Сол снял макинтош и бросил его под ноги незнакомцу.

— Сол, ты меня предал и отдал на убийство! — вскричал Маки. Грабитель хрюкнул.

— Как можно предать кусок кода, который каждые пять минут бэкапится в четырех копиях на разных континентах? — вздохнул Сол.

Из головы незнакомца вылетел яркий луч света и уперся в макинтош. Грабитель опустился на колени, продолжая обшаривать Маки лучом. Пальцы проворно забегали по воротнику макинтоша. Пшик!

Сол не успел разглядеть, что это блеснуло на одном из пальцев грабителя, потому что сам палец уже находился внутри распоротого воротника («Три слоя металлоорганики! Даже танк не оставит царапин! Не прожжет ни одна кислота!» — тьфу, японская поэзия…)

— Вы вторглись в чужую собственность! — заявил Маки официальным тоном.

— Угу, — сказал грабитель. Очевидно, поведение Маки подтверждало его прогнозы.

— И наносите вред мыслящему существу, — добавил Маки.

— Ого! — пробормотал грабитель. Его пальцы продолжали что-то делать внутри воротника. Сол заметил, как один палец буквально присосался к какому-то волокну, выбившемуся наружу. На заострившемся конце другого пальца снова что-то блеснуло.

— У вас осталось сорок секунд, чтобы прекратить вторжение, — гнул свою линию Маки.

— Угу.

Сол попробовал сделать шаг. Покачнулся, но устоял. Грабителю было не до него, и он стал медленно отползать вдоль стены к углу дома.

— …Двадцать девять, двадцать восемь, двадцать семь…. — c пафосом считал Маки.

— Угу… угу… — вторил ему взломщик, ковыряясь в воротнике. Со стороны это выглядело так, словно студент-медик сдает на тренажере зачет по проведению вскрытия в полевых условиях.

Солу оставался еще шаг до угла, когда искин преподнес свой сюрприз.

…Девятнадцать, восемнадцать… — Маки вдруг остановился. — Я тут подумал… Семнадцать… Хорошее самурайское число, чтобы умереть.

Предупредительная вспышка выхватила из темноты бородатое и очень озадаченное лицо грабителя, еще держащего в руках макинтош со вспоротым воротником. На лице было написано, что взломщик не ожидал такого обрыва в счете.

Сол знал, что будет дальше. Он зажмурился и рванул на себя угол дома обеими руками, одновременно оттолкнувшись что есть силы здоровой ногой. Грохот взрыва смешался с ударом от падения в лужу, пахнущую мочой. По ноге, которую Сол не успел выдернуть из-за угла, шмякнуло чем-то мягким и горячим.

«Все-таки он был не „тэт“, а „тэт-М4“, — вспомнил Сол, отдергивая ногу.

Завыла сирена. Сол поднялся и заковылял прочь. Лицо и рубашка были в грязи, руки — в грязи и ссадинах. Он вытер ладони о брюки, ладонями вытер лицо и снова вытер руки о бедра. И обнаружил, что идет на обеих ногах. Правая снова работала нормально, хотя по ней еще пробегали судороги. Сол догадывался, в чем причина его излечения от паралича. Но смотреть за угол, откуда несло горелым, не решился. Он лишь огляделся, чтобы понять, в ту ли сторону идет.

Улочка была безлюдной и совершенно незнакомой. Оба ее конца через несколько десятков метров одинаково утыкались в темноту. Солу показалось, что в той стороне, куда он уже начал идти, немного светлее. Возможно, это была иллюзия, но он пошел дальше в том же направлении.

Гулять без макинтоша оказалось не так уж тепло. Рубашка спереди и на руках промокла, и теперь ткань липла к телу, как ледяная присоска. Однако Сол с удивлением заметил, что это доставляет ему странное удовольствие, напоминающее о том самом дремле. Как же он назвал это утром? Яркое, светлое… Нет, было какое-то другое слово, одно звучание которого возвращало ощущение, испытанное прошлой ночью.

Он вышел на набережную. Порыв ветра снова прилепил холодную рубашку к груди. По телу побежали мурашки.

Пронзительное, вспомнил Сол. Да, именно так. Пронзительное.

На воде у берега плавали кувшинки. Розовые и белые вперемешку. Как тогда.

От узнавания этой сцены в голову пришла удивительная идея, которая почему-то пряталась от него целый день. Он так долго пытался выяснить, как работает дремль без дремодема — но ни разу не попытался просто повторить этот замечательный опыт, создав похожие условия! Ну и что с того, что механизм неизвестен? Ведь если это случилось один раз, то может быть…

Он сел у воды. Ветер продолжал играть мокрой рубашкой, заставляя ее касаться кожи и снова отлепляться. Но было уже не холодно. По телу разливалось спокойствие и какая-то странная легкость…

У-ух!

Сол испуганно распахнул глаза. Фу-у… Нет, ничего. Просто показалось. Он по-прежнему сидел на берегу, на воде покачивались кувшинки.

Но до чего реалистично, даже страшно стало! Миг назад у него возникло ощущение, что он висит в воздухе над водой, метрах в трех над поверхностью. И не просто висит, а начинает поворачиваться, сделав какое-то движение рукой. И было светло, совсем не так, как сейчас.

Ну что ж, это уже кое-что. Он сел поудобнее, расслабился. Снова закрыл глаза. И улыбнулся от мысли, что теперь знает: оно совсем рядом. Сначала темнота, тепло и спокойствие. А потом оно. Светлое. Яркое. Пронзительное.

ЛОГ 11 (БАСС)

Сидеть на сикоморе было вовсе не так уютно, как казалось снизу. Вначале Басс планировал вести наблюдение прямо со ската. Но кладбищенская глушилка работала даже лучше, чем описывал Марек. За полсотни метров до ограды «Эдема» скат выкинул такой фортель, что если бы Басс вовремя не спланировал обратно, даже хороший мануальный терапевт уже не помог бы.

Оставалось засесть где-нибудь около границы колпака-глушилки. Сикомора представлялась идеальным наблюдательным пунктом. Сначала. Просидев на дереве полчаса, Басс начал испытывать некую особую форму агорафобии.

Раньше он никогда не пугался высоты, летая на скате и в узких городских улочках, и вдоль побережья. Но на дереве высота ощущалась иначе. Чего стоило одно только покачивание, хотя и слабое, но раздражающе нерегулярное. Вроде и не летишь, но в то же время и не зафиксирован. А круговой веер ветвей на уходящем вниз толстом стволе так же неравномерно структурирует пустоту пятнистыми ярусами, словно подчеркивая, как далеко падать и какое разнообразие переломов это сулит. Просто мечта для… тут Басс опять вспомнил о том, из-за чего лишился работы, и непроизвольно скрипнул зубами.

Робохируги не мечтают. Эти твари, с их фрактальными манипуляторами, сами похожи на перевернутые деревья. Упал с дерева, малыш? — никаких проблем, тебя зашьет перевернутое дерево.

Вдобавок ко всему ветер поддувал именно наверху, где сидел Басс. У подножья дерева в это время спокойно стоял желтоватый туман, расстелившийся по всему полуострову с кладбищем. Но над морем, с трех сторон окружившим «Эдем», желтой мги не было. Ее не было и с четвертой стороны, где полуостров примыкал к городу. В результате с наблюдательного пункта Басса туман выглядел отдельным облаком, которое навалилось на главный из Садов Саймона, как стоногий спрут — на гряду морской капусты. Это тоже не улучшало настроение: до сих пор Бассу не доводилось работать в таком густом тумане.

Новый порыв ветра качнул дерево. Басс схватился покрепче за ветку, закрыл один глаз и вызвал часы. Без пяти. Ровно в четыре, если верить Мареку, люди мэра дадут «окно» для прохода в «Эдем».

— Пятиминутная готовность, братья. Подтвердите, — сказал он, включив коммут.

В ухе зашептали подтверждения. Пятеро рубил с акелами заняли позиции с разных сторон кладбища — пока еще снаружи колпака, в зоне уверенного приема. Со своей сикоморы Басс видел только Камиллу и кривоносого, ждущих у центрального входа. Еще двое пойдут с моря, а пятый — по боковой аллее, кратчайшим путем до склепа Саймона.

Если это можно назвать склепом… За годы гробокопательского промысла Бассу доводилось бывать на разных кладбищах, и у него даже сложилась кое-какая классификация. Одного взгляда на планировку «Эдема» было достаточно, чтобы поверить в рассказ Марека. Никакой прямоугольности, никакого разбиения на стандартные ячейки, как это свойственно кладбищам для бедных, вроде греческого «Пантеона». Нет, «Эдем» был настоящим садом, местом отдыха элиты. От него так и несло аристократией. Только богатые и не трясущиеся за свое богатство люди могут позволить себе такую безделицу, как пунктуальная реанимация искусного минимализма Старой Азии — где веками, невзирая на смену правителей и религий, люди с благоговением относились к любому клочку растительности в пустыне, к любой искривленной сосне, сумевшей вцепиться в лысые скалы на безжизненном острове.

До сих пор Басс всего лишь однажды видел такое красивое захоронение. Это было цыганское кладбище Новобалканского Архипелага. Целый парк ажурных беседок, но едва ли чей-то язык повернется назвать их «склепами». Чего стоят одни только витражи, стекла которых отлиты и подобраны вручную! А уж внутри, за резными дверками — настоящий застывший карнавал: шали-анимэ и биоширмы из активного шелка, монисто из старинных кредитных чипов и музыкальные инструменты с усилителями запрещенных частот, гипнотизирующие сервизы из марсианского хрусталя и игрушки из настоящей бумаги. В одной беседке Бассу попалась звериная маска. С виду — обычный пластик с дырками для глаз. Но когда он на миг приблизил ее к лицу, перед глазами оказался совершенно другой мир, какой-то ночной лес с пляшущими огненными цветами…

Отбросив телеиммерсионную маску, он еще долго бродил от беседки к беседке, везде находя что-то новое, к чему так и тянулись руки. Жутковатые плазменные бичи-«скорпионы», готовые прошить воздух тончайшими петлями из заряженных лазером частиц пыли — не дай Баг траектория хоть одной такой петельки пересечет твою шею. Сверкающие хромом кибитки с мощнейшими биотеслами, готовые в любой миг сорваться в небо и уйти от самых липучих ботов полиции… Этот веселый и уютный беспорядок последнего приюта людей, проводящих всю жизнь в скитаниях, настолько поразил Басса, что он нарушил собственный запрет на кражи обычных предметов и выковырял одно из синих витражных стеклышек — на память. Мария какое-то время носила стеклышко вместо кулона, но потом, как обычно, потеряла.

К сожалению, на том балканском кладбище не было стоящих искинов. Так, дешевые голографические автоответчики. Да и то не в каждой беседке — чаще просто музыка, когда переступаешь порог. И никаких охранных сканеров. Зато пришлось сделать анестезию трем крепким сторожам, которые имели привычку неожиданно выскакивать из кустов. Знающие люди потом объяснили: не любят цыгане электронных обманок. Может, потому, что сами специализируются на подделках.

А Бассу требовались не просто настоящие, но и стоящие электронные мозги. И с этой точки зрения лежащий перед ним «Эдем» был просто раем.

Да уж, это вам не «Пантеон». Басс усмехнулся, вспоминая, как облажался на этом скотомогильнике для бедных греков. Вскрыв один из склепов, он долго не мог понять, где же прячется аппаратура — ведь склеп-то разговаривает с посетителями! Потом оказалось, что на несколько тысяч покойников «Пантеона» имеется всего десяток искинов, спрятанных в статуях. Каждую новую могилу подключают к «Афине», «Гере» или еще какому-то коллективному психозеркалу. Выбор подключения определяется завещанием, где покойный указывает, кого выбрал в покровители.

В «Эдеме», напротив, царил индивидуальный подход. Эффект присутствия, визитная карточка Садов Саймона, как заметил перед расставанием Марек. Наблюдая сверху, Басс ощутил это в полной мере. Опытный глаз взломщика легко распознавал цели. Но даже то, как они размещались по саду…

Раскрытый мольберт под елью, у ручья с небольшим водопадом. Красный ридикюль на столике в беседке, из него торчит белая перчатка. На спинке стула рядом — стильный пиджак. Еще одна беседка, в ней — нотная папка на крышке пианино. Снова пиджаки на спинках кресел. Ан нет, бери классом выше: смокинги. Дальше плюшевый медведь в коляске… ну, это несерьезная добыча. А вот старинная книга на каменной скамье у входа в грот — другое дело. Не исключено, что «бет» или по крайней мере «далет-спец».

Однако профессионалы не злоупотребляют «невооруженным глазом». Два крылатых бота, подключенные напрямую к зрительному нерву Басса, сканировали «Сад Саймона» в трех дополнительных диапазонах. Инфракрасный радар — для органики, миллиметроволновый — для неоргов, ультразвук — для всего остального, что скрывает туман… Эта добавочная информация отображалась яркими, но неестественными цветами; казалось, будто сад обвешан фосфоресцирующими украшениями. И из-за этого еще труднее было избавиться от ощущения, что там, внизу — не кладбище, а самый заурядный парк, куда на выходных люди приходят отдохнуть, отметить что-нибудь с друзьями или послушать «живую» музыку. Просто сейчас антракт, и все куда-то отошли, но ненадолго — их вещи ждут хозяев на столиках и спинках кресел. Еще минута, и из-за деревьев появится толпа веселых франтов, и все опять рассядутся в своих беседках.

Только никто не появляется там уже больше часа. Лишь мутные щупальца тумана между беседок становятся гуще. А слабенькие фонарики вдоль дорожек лишь усиливают зловещий эффект.

Басс включил карту и снова нашел склеп Саймона. Час назад, оглядывая «Эдем» в первый раз, он невольно начал искать глазами нечто пафосное, на возвышении. Но ни часовней, ни одинокой горной хижиной здесь не пахло. Зато после часовой медитации на сикоморе ему уже не казалось странным то, о чем говорила карта.

Самое низкое место сада. По карте там находилось озерцо, но Бассу оно виделось как огромный шевелящийся круг желтой мглы. Над туманом, точно на облаке, парит открытая беседка из слоновой кости и лакированного дерева. Плоская белая крыша опирается на пять резных столбиков пятью углами, закрученными на концах и задранными вверх, точно углы скатерти, которая взметнулась от ветра. Проемы между белыми столбиками забраны резной деревянной решеткой — кроме одного проема, который, очевидно, является входом.

За весь час Бассу только раз удалось поймать момент, когда туман немного рассеялся и можно было без радаров разглядеть пол беседки — бревенчатый плот, выстеленный зелеными досками. Показались и несколько мостиков, перекинутых с плота на берег. Внутри беседки, ближе ко входу, лежала на полу сиреневая сутана.

Нет, не лежала, а валялась, отметил Басс. Большинство искинов-одежников, которые он видел в Эдеме, висели на спинках стульев. А если и лежали, то подчеркнуто элегантно, как минимум один раз сложенные пополам. А вот поповскую шкурку, похоже, сбросили…

Увы, желтая морось не желала больше расступаться. Сканирование в других диапазонах тоже не дало ничего интересного, кроме контура той же сутаны, но светло-зеленого цвета — мультисканер давал знать, что это действительно искин.

Оборо, Дух Тумана… Бассу пришло в голову, что стоило взять для «швейцарки» дополнительный палец с мини-лабом. Не исключено, что проверка здешней атмосферы сразу поставила бы все на место. В тумане могут жить токсичные микроводоросли. Или плотоядный аэропланктон, главный деликатес Японии-7. А то и нанозиты вроде Летучего Голландца, которого упустили год назад полоротые умники из Цюриха. Если судить по описаниям, Голландец так и выглядит: облако-сеть из миллионов узлов, самоорганизующийся летучий неорг. Не слишком умный, но живучий, и способный действовать на психику будь здоров… Басс даже подозревал, что его любимые тайваньские нанозиты, позаимствованные у секты «Бог внутри» во время очередного спасения Марии, являются пиратской модификацией цюрихской разработки. Вот бы добраться до оригинала…

В ухе грохнул Бетховен. Басс вздрогнул и чуть не свалился с сикоморы. Страх пробежал мурашками по ногам. Надо же, никогда ведь не боялся высоты…

— Вперед, братья, время пришло! — скомандовал он. — Рапортовать атоллу обо всех неожиданностях. В случае выхода из зоны уверенного приема действовать по заданию. Стрелять только в крайнем случае. Подтвердите.

Но и без подтверждений было видно, как пятеро в белых фраках покорно выходят из своих укрытий и приближаются к туманному спруту, застывшему над кладбищем. Камилла и кривоносый спускались по аллее к главным воротам. Бородатый Зураб крался по тропинке к боковому входу. Двое других летели к полуострову на скатах со стороны моря.

Еще четверть часа напряженного ожидания. Двое вошли в главные ворота. Третий — через боковую калитку. Еще двое высадились на берег — один на пристань, другой на маленький пляж. Ничего не происходило.

А потом все стало происходить очень быстро.

Зураб остановился первым. Из тумана плыла навстречу фигура женщины в темном вечернем платье с глубоким декольте. Рубила осветил ее фонарем — женщина не отбрасывала тени. Зураб отступил и что-то сказал, но радиоколпак не давал его словам долететь до других. Басс скомандовал полифемам подлететь как можно ближе и включить направленные микрофоны.

Стало слышно, как рубила, выставивший перед собой блестящий крест, материт покойников.

— Здравствуйте, незнакомец, — проговорила декольтированная, медленно подходя к нему и поигрывая бедрами. — Меня зовут Элиза Гамильтон. Вам случилось остановиться у моего потаенного уголка, но вы не похожи ни на моих детей, ни на моих мужей… хотя последних я помню гораздо хуже, ха-ха! Правда, вы немного похожи на Генри. Его я помню хорошо, ведь именно из-за него я попала на кладбище. Суд оправдал его — но не я. Я-то помню, как его бесило мое увлечение мультиканальной теледильдоникой. А эти ежедневные скандалы с угрозами! Эти публичные обвинения в том, что я демонстрирую свои дигиталии всей Сети! Суду, видите ли, недостаточно подобных улик. Но кто же еще, кроме Генри, мог внести изменения в настройки моего эробота? Знал, негодяй, что у меня больное сердце, и что эробот в таком режиме затрахает меня до смерти!

«Какого Бага он пятится? — недоумевал Басс, разворачивая полифемов и так, и эдак. — Объяснил же всем пятерым: каждая шкурка при приближении человека активирует голопроектор, вот и все! Облики не кусаются, их можно насквозь пройти, и идти себе дальше. Если с каждым покойником болтать, нам никакой ночи не хватит…»

Правда, во время своих первых вылазок он тоже изрядно попсиховал из-за таких сюрпризов. Вряд ли этот парень каждую ночь ходит на кладбище. К тому же, в отличие от рубилы, Басс видел женщину полупрозрачной, поскольку смотрел на нее через камеры полифемов. Зато он уже разглядел, откуда вылез призрак. За ближайшим кустом скрывалась конструкция, являвшая собой помесь качелей и дивана с навесом. На подвесном диване лежал аляповатый веер из огромных страусиных перьев. Якобы из перьев, с учетом показаний сканера. Искин класса «каф». Хотя и женская версия, все равно дешевка.

— Ах, вы спешите, таинственный незнакомец! — Голограмма в декольте сделала шаг назад, пропуская испуганного рубилу. — Простите меня, заболталась! Если вы заблудились, я охотно предоставлю вам необходимую информацию об «Эдеме» и любых других «Садах Саймона». Если вы потеряли близкого человека, не огорчайтесь — в «Садах Саймона» вы всегда…

Речь неожиданно оборвалась. Фигура издала тонкий писк и бросилась на рубилу. В полете женское лицо стало раздуваться, превращаясь в морду с огромными зубами. Зураб орал и бешенно крестил туман вокруг себя. Повалилось дерево, загорелись кусты.

И так же резко настала тишина. Рубилы с крестом словно не бывало. Вероятно, он лежал теперь на земле, скрытый туманом, растерзанный… голографическим обликом?!

Басс поискал глазами остальных — в ответ на мысленную команду полифемы взлетели повыше и развернулись. Девушка и кривоносый стояли на главной аллее и смотрели в ту сторону сада, где исчез Зураб. Ну конечно, до них донеслись вопли. Постояв, они медленно двинулись дальше.

Зато другие двое исчезли вовсе! Басс бросил полифемов к берегу, одновременно переводя камеры в режим поиска человека.

Поиск закончился быстро. Оба рубилы не прошли и полусотни шагов вглубь кладбища. Одно теплое пятно — на пляже, другое на пристани. Оба мертвецки неподвижные, хотя…

Басс снова изменил настройку, и его летающие глаза-полифемы начали сканировать туман в более широкой полосе инфракрасного спектра, куда попадают следы любых теплокровных биоргов. Едва заметные шевелящиеся контуры вокруг тел рубил стали ярче, превратились в целый ручей. Или даже в один из ручьев. Температура ручья оказалась на пару градусов выше человеческой. Басс зафиксировал ее в качестве параметра поиска, поднял полифемов повыше и оглядел кладбище с высоты.

Туманный спрут, расползшийся по полуострову, словно бы обрел кровеносную систему. Но еще час назад сканирование не обнаружило на кладбище ничего живого!

Басс сосредоточил все внимание на двух оставшихся людях. В разговоре с Шоном он не употреблял слово «наживка», да и сам расценивал принудительную вербовку рубил как некую благородную акцию по перевоспитанию бандитов. Но сейчас оставшиеся двое выглядели точь-в-точь как наживка, да еще и сорвавшаяся с крючка. Наживка, которая умрет без всякой пользы.

Он видел, как бегущие в тумане ручьи разворачиваются к центральной аллее, по которой медленно идут девушка и кривоносый, и как кольцо неизвестной силы смыкается вокруг двух фигурок. Он знал, что они ничего этого не видят. Они смотрели вперед, на вышедшего из очередной беседки покойника. Микрофоны уже не дотягивались так глубоко на территорию кладбища, но Басс знал, что голограмма сейчас предлагает помощь заблудившимся незнакомцам, а они крепко сжимают направленные на фантом акелы. Тут оно и накатывает — но не спереди, где голографическая фигура вдруг превратилась в зубастого монстра, а сзади и снизу, широким ручьем под ноги Камиллы. Девушка беспомощно взмахивает руками, и как сбитый полифем падает в туман.

Зато кривоносый держится целых три минуты, отчаянно крестит воздух с такой частотой, что вокруг него образуется ров. Но затем он почему-то бросается в сторону, уже не стреляя, а лишь уворачиваясь и словно бы стряхивая с себя что-то горячее…

И опять тишина. Не отсутствие звука — до Басса все звуки кладбища и так долетали едва-едва — а полная остановка нужного движения, тишина действий. Загадочные ручьи по-прежнему текли в тумане вокруг пяти человеческих тел. Но тела больше не шевелились. Они таяли.

Басс перемотал запись до того момента, когда кривоносый перестал стрелять и побежал. Извивающееся тело, взмах рукой… Кажется, какой-то темный предмет отброшен в сторону. Затем еще один…

Стоп. Перемотать. Замедлить. Стоп. Увеличить.

В воздухе висел биорг размером с ботинок. Что-то очень знакомое — серая шерсть, розовые лапы, длинный хвост… Крыса?!

До мединститута Басс считал крыс мифическими или по крайней мере вымершими животными. Да и в институте ему первое время казалось, что выражение «лабораторная крыса» означает человека, слишком занятого наукой. Однако на третьем году обучения начался этот жуткий курс под названием «историческая практика». Придумали его, конечно же, садисты-психологи. После чистых, хотя и вполне реалистичных виртуальных тренажеров, после компьютерных экспериментов, в которых миллион лет эволюции обсчитывался за полчаса, после всех привычных достижений прогресса Басса и его группу окунули в прошлое. Без всякой виртуальности — так требовали эти суки-психологи. Настоящие тупые скальпели, грубые старинные микроскопы, приблизительные дозы… И белые хвостатые твари, играющие роль пациентов. Бассу надолго запомнились их противные розовые лапки — точь-в-точь руки недоношенного ребенка, пришитые каким-то шутником к совершенно чужому мохнатому телу.

Он снова перемотал запись и нашел вторую крысу, отброшенную кривоносым перед смертью. Все становилось на свои места. Никто не ждал опасности из тумана, который едва доходил до колен — и скрывал целую крысиную армию. Особенно если учесть отвлекающий маневр голографических покойников. Но облики управляются искинами! Так вот оно что…

Теперь Басс обратил внимание на отклонения, которые выдавал сонар. Он поиграл с настройкой… Так и есть! То, что до этого воспринималось как незначительные помехи, превратилось в сеть голубых вееров, покрывающих все кладбище. Крысиная армия получала от искинов управляющие импульсы на границе ультразвука и того диапазона, который слышен человеческим ухом. Басс пустил полифемов по кругу, собираясь снять подробную карту управляющих центров.

Не вышло: картинка почти сразу же размазалась. Теперь вместо вееров над садом висела равномерная голубая вуаль. Противник засек сонар и переконфигурировал глушилку.

Однако Бассу было достаточно и того, что он успел увидеть. Повинуясь его команде, полифемы скользнули к центру Эдема и неподвижно зависли над озерцом с беседкой Саймона. Если бы только опустить их пониже! Увы, перед атакой Басс довольно точно промерил зону действия колпака, потеряв на этом двух других полифемов. Ну ничего, зато теперь известно, куда навести камеры.

Ему повезло даже больше. Через четверть часа туман стало понемногу сдувать с озера. И то, что там происходило, Басс увидел так четко, что мог обойтись и без мультисканера.

Из-под лиловой сутаны на полу беседки показалась крысиная морда. Потом другая, третья… Басс только-только успел подумать, что новым хозяином искина должно быть лишь одно существо — которое из них? — а ответ уже выполз из-под сутаны полностью. Крыс было около дюжины, но двигались они медленно, сбившись в кучу, будто связанные…

Таких тварей Басс не видел даже в запрещенных атласах Джинов. Зато слышал их описания — скудные, совершенно мифические, но достаточные для того, чтобы понять, на кого теперь работает искин Отца Саймона и вся остальная кладбищенская сеть. Несколько крыс, сросшихся хвостами. Редкий урод, который выживает благодаря другим крысам, хотя их сообщество далеко от человеческого. Крысиный король, любимый пример чудаковатого профессора ликантропологии — старик частенько повторял, что все высокие человеческие качества можно найти у самых примитивных биоргов.

Тварь отползла от сутаны лишь на несколько дюймов и остановилась. К ней подбежала обычная крыса. Потом другая. Басс покрутил глазами-камерами полифемов: потоки крысиных армий поменяли направление. Теперь ручьи стекались к центру. Перекидные мостики и пол плавучей беседки покрылись шевелящимися коврами. На миг Бассу даже показалось, что серая армия смела с плота и многоголового урода, и искин. Он снова навел камеры в центр.

Крысиный король по-прежнему был там. И с ним было все в порядке. Даже в большем порядке, чем с остальными крысами. Он был под защитой искина-сутаны. А подданные сбежались лишь для того, чтобы покормить его.

# # # #

Летать в состоянии глубокой задумчивости противопоказано даже медикам. Разогнавшись в падении с дерева, Басс привычным усилием ног вывел скат из пике — и чуть не врезался в соседнюю сикомору: камуфляжного цвета ствол отлично спрятался в сумерках. Реакция не подвела, однако неожиданный вираж прервал раздумья. Решив, что разбор полетов по свежим впечатлениям важнее нового полета, Басс спланировал на землю, свернул скат и пошел в город пешком.

Не пройдя и десятка шагов, он с удивлением обнаружил, что думает вовсе не о сбесившемся искине Саймона. В конце концов, как верно говорилось в голопроповеди, которую Мария притащила из какой-то анималистической секты, «с крысой можно сделать все то, что можно сделать с человеком». Да, можно дать ей активный искин. Шкурка получит новую целевую функцию и будет работать на нового хозяина так же, как и на старого. А биорг получит очень умного помощника для добычи жратвы.

Вполне реализуемая схема. Хотя и дурацкая — кому нужно такое сочетание? «Смешанная техника», применяемая в дешевых ботах, обычно устроена наоборот. Ведь именно мозг является той частью биоргов, которая пока превосходит искины в решении некоторых задач. Например, в распознавании образов. Поэтому гораздо чаще биологика, то есть мозг биорга, встраивается в механосферу, которая обеспечивает движение и прочее взаимодействие с миром. Разбирая полифемов и других ботов, Басс частенько натыкался на подобные «биологические компоненты».

Он вспомнил о креветке в ухе. Ну да, тоже ведь «смешанная техника». Скорее всего, она еще не сдохла, и если поставить на максимум, можно выдоить из нее еще минут десять кайфа… Эта идея, такая естественная в прошлом, сейчас почему-то оказалась неприятной. Басс вытащил креветку из уха и с отвращением бросил в темноту. И окончательно понял, что озадачен вовсе не поведением искина, который следовало взломать.

Его волновало совсем другое. Волновало настолько, что пришлось признать — это самый настоящий страх. И еще один страх оттого, что появился этот страх. И боязнь продолжения этой цепочки. Страх-фрактал. Как то засевшее в памяти перевернутое дерево, ветвящийся манипулятор самого совершенного робохирурга. Нечто, что вдруг оказалось пугающе близко. Почти внутри, почти вместо. Как та инфракрасная картинка: лиловые пятна неподвижных рубил и растворяющая их розовая волна крысиной армии.

Ладно, хватит. Включи слюноотсос. Никогда не видел — ну и что? Это же не значит, что не бывает. Дикие искины в Сети бывают, так? Почему же где-то на континенте не оказаться диким биоргам?

Ха, тоже мне логика! Так можно вывести, что если бывают квадратные чипы, то бывают и квадратные уши. А дикие биорги, как ни крути — миф. Сказочка, чтобы детей пугать. «Себастьян, немедленно в кровать, а не то отдам тебя волкоту! У него знаешь какие зубы?! Гнилые, грязные! А в них живет страшная китайская чума! — Мадемуазель, я бы не рекомендовал вам воспитывать ребенка на подобных угрозах. Когда он вырастет и поймет, что его обманывают, он неизбежно…. А это кто еще меня учит жить?! Железяка, встроенная в плюшевого медведя? — Мадемуазель, если вы приобрели нашу версию гувернера-наротерапевта, вам рекомендуется прислушиваться к его советам по воспитанию ребенка. Иначе компания не гарантирует достижение того уровня психического здоровья и образо… — Сначала своего роди, а потом меня учи, кукла говорящая!»

Но искин-гувернер все равно учил. Вежливо игнорируя неисправимую мать, он медленно, но верно корректировал ее педагогические ошибки и направлял страхи маленького Басса в нужное русло. Для начала говорящий плюшевый медведь подтвердил, что в мире действительно существует множество удивительных зверей. Зебры и львы, волкоты и дикобразы, страусы и драконы… Дрожа от страха, Басс с интересом разглядывал их изображения, хотя и прятался под стол всякий раз, когда голограммы оживали.

«И они придут меня съесть, если я не буду хорошо кушать?»

«Конечно нет, Басти, их тоже хорошо кормят. Они вообще живут только благодаря тому, что о них заботятся люди. Люди выращивают их и используют для своих нужд. Ты же не боишься бифштексов? Вот и их нечего бояться».

После пары таких уроков Басс твердо знал: никакой биорг не способен жить вне фермы, лаборатории или зоопарка.

«Но ведь мама все время твердит, что биорги убегают от людей и разносят эпидемии. Как на старом континенте, откуда она убежала. Разве мама обманывает?»

«Нет-нет, она говорит правду. Но теперь такое бывает очень редко. Их сразу находят и уничтожают. А вот в давние времена…»

Это была самая любимая сказка Басса — о том, как в давние времена один мальчик в малиновой куртке не послушался своего гувернера и пошел среди ночи гулять в заповедник…

«Какой заповедник?», перебивал Басс.

«О, это был самый большой заповедник Старой Африки, — отвечал капюшон его малиновой куртки. — Такой огромный, что его называли особенным словом Лес. Там мальчика поймали дикие звери…»

«Какие звери?»

«Дикие биорги, убежавшие от людей. Все они собрались вокруг него — зебры и львы, драконы и страусы, волкоты и дикобразы — и стали решать, какой болезнью его заразить. Волкоты говорили, что лучше китайской чумой, львы настаивали на новых штаммах полиомиелита, а зебры предлагали Эболу-14. Но тут откуда ни возьмись появился добрый Супер-Санитар, который спас мальчика от неминуемой гибели. Как спас? А это я тебе в следующий раз расскажу…»

Супер-Санитар настолько захватил воображение Басса, что тот стал уговаривать мать слетать в заповедник. Но на новых континентах были лишь небольшие передвижные зверинцы, и даже туда мать категорически отказывалась лететь. Для начала она попыталась откупиться от сына новой электронной собакой, заменившей плюшевого медвежонка. Однако ребенок уже понимал обман: в робособаке сидел тот же Ангел, тот же искин-гувернер, который давно объяснил ему разницу между биоргами и неоргами. Маленький Басс продолжал канючить — и в конце концов получил, что хотел.

За неделю до этой поездки Басса очень расстроил новый дремль про Тарзана, который рекламировали как чудо из чудес, а оказалось — лишь повторение старых трюков. Но в зверинце его ждало еще большее разочарование. На него произвел впечатление только сам владелец зверинца — одноглазый мутант-украинец с большой головой, покрытой страшными шишками. Что же до биоргов, то среди них не оказалось ни зебр, ни грифонов, ни волкотов — и эти «ни» можно было продолжать до бесконечности. Из животных, обитавших в сказках искин-гувернера, там показывали лишь дракона. Серая двухметровая ящерица свернулась среди камней, укрывшись тонкими перепонками крыльев, словно пакетом для мусора. Она вела себя так, будто мечтала умереть и уже почти осуществила свою мечту.

О других существах, демонстрировавшихся в зверинце, Басс раньше не слышал, но они были еще скучнее. Какие-то облезлые собаки светились фиолетовыми пятнами в темноте грота. Пара низкорослых копытных, каждое с белым рогом посреди лба — они бродили по кругу, устало дыша, под контролем искинов-ошейников, и на них можно было кататься за отдельную сотню кредитов, но об этом Басс даже не заикался. Потом они с матерью посмотрели бассейн, где толпился десяток вялых птиц с когтями на крыльях. Шеи птиц периодически вытягивались вверх и снова сворачивались — точь-в-точь цех производственных роботов с разлаженной синхронизацией.

И конечно, все это сопровождалось постоянными криками матери, вперемешку с вежливыми советами гувернера: «Себастьян, немедленно отойди! Ты можешь заразиться! — Мадемуазель, вы слишком строги. Все представленные здесь животные вакцинированы, и кроме того, силовой барьер… — Ну да, я забыла спросить говорящую кепку! Если б ты, тряпка безмозглая, побегал бы от эпидемий, как я, то не лез бы меня учить… Себастьян, я что сказала! Не вздумай трогать!!!»

Но даже разочарование Басса было использовано искином-педагогом для пользы дела. Для того, чтобы переключить внимание мальчика на борьбу с другими, более реальными и сильными врагами человека. Именно тогда Басс узнал, что создание биоргов для зоопарков и прочих развлекательных заведений — лишь частный случай применения генной инженерии. Настоящая же генетика — это серьезная наука на страже здоровья людей. И как во всякой науке, в ней бывают неудачные опыты, порождающие не совсем тех существ, каких хотелось бы. Поэтому некоторые люди старшего поколения — здесь Басс уже и сам догадывался, что искин говорит о матери с ее страхами — да, они относятся к биоргам излишне эмоционально. Однако, не будь ошибок, не было бы и прогресса. К тому же сейчас все не так, как двадцать лет назад, когда Генобум привел к опасным и бесконтрольным экспериментам. В наши дни, благодаря унификации законов о геномоделировании, а также введению общих санитарных стандартов… И так далее, и так далее.

Финальный поворот к специализации прошел у Басса даже легче, чем у многих сверстников. Когда его спрашивали потом в институте, почему он пошел на медицинский, он со смехом рассказывал, что всему виной его детская боязнь волкотов и терапевтическая сказка его электроняньки про Супер-Санитара. Многим женщинам нравился такой откровенный ответ: в эпоху гено — и психопрограммирования все разговоры про выбор профессии обычно сводились к обмену анекдотами о ком угодно, только не о себе. Кто знает, не стал ли ты сам жертвой какого-нибудь идиотского эксперимента, на котором решили подзаработать твои родители. Ведь после бегства из адской Европы у них не было ничего, кроме собственных тел и мозгов. И у многих второе работало хуже первого.

Басс тоже догадывался, что дизайн его личности не ограничился сказочками гувернера. Был еще выбор геномодели — а эта часть его прошлого, целиком определенная матерью, оставалась самой темной загадкой. Много позже, на семинарах по психоанализу, он догадался, каких зверей на самом деле боялась мать. И почему у него не было отца — даже вымышленного.

А вот звери, то бишь дикие биорги — были. Вымышленные или просто никогда не виданные, они постоянно присутствовали где-то рядом, как фантомы.

В институте это были животные из учебных фильмов. До Генобума на них тестировали медикаменты, проводили декортикацию и прочие опыты. По институту ходили байки о том, что в каких-то варварских странах, где не хватает мощных виртуальных тренажеров, студенты до сих пор режут живых тварей, созданных по спецзаказу на более продвинутых континентах. Ходили слухи о безбашенных Джинах, выводящих одно чудовище за другим. Случалось, экзотические биорги мелькали в новостях из мира тех, кого Марек в рамках своей кулинарной иерархии называл «сливками». К примеру, сообщали, что некий шейх из Новых Эмиратов, чье «черное золото» совсем обесценилось во время Второго Эрга, вынужден был продать двух своих кошек, чтобы обеспечить безбедную жизнь семьи еще на несколько лет.

Самые призрачные фантомы зверей, от которых остались только названия, попадались практически ежедневно — ресторан «Голубой Лось», район Беличий Холм… Впрочем, существовал и более высокий уровень абстракции: науки, лженауки и культы. И те, и другие, и третьи говорили о биоргах одни и те же невероятные вещи, только по-разному. Например, и ликантропологи, и фуристы утверждали, что каждому человеку соответствует свой биорг. А Мария как-то провела неделю среди мескалитов и начала ощущать себя вороной. Пятьдесят литров ледяной воды помогли и на этот раз. Ворона так и осталась чистой идеей.

Но сегодня… После встречи с реальными дикими тварями Басс по-настоящему осознал эту призрачность «братьев меньших». Словно то неуловимое, что вечно живет в уголке поля зрения, когда кажется — вот что-то мелькнуло, пошевелилось слева, а обернешься — все те же бездвижные стены. Сотни раз он проходил мимо «Голубого Лося», но ни разу в жизни не видел настоящего. Ни голубого, ни желтого.

Креветок настоящих — да, видел. И рыб тоже. Но это же океан, совсем другой мир. Холодный, нечеловеческий. Дикая жизнь океана всегда была рядом, и все равно далеко — почти как на Луне, где человек все равно не живет. Другое дело, когда прямо здесь, на суше… Разве что крысы выползли из океана?

Но ведь и на этот случай существуют береговые охранные боты, которые не пропустят даже селедку, если она крупнее сэндвича. Да и температура тела — Басс вспомнил, в каком диапазоне он засек крысиную армию. Такой температуры не может быть у холодной морской жизни.

Какой-то звук отвлек его от размышлений. Оглядевшись, он увидел, что забрел совсем не туда, куда направлялся. «Хорошо хоть не полетел», отметил Басс, знающий за собой эту склонность — забредать в задумчивости в совершенно неожиданные места, словно по воле чужого автопилота.

Он стоял посреди незнакомой площади — из тех, что и площадью-то назвать нельзя. Однако в их центре обычно торчит какая-нибудь корявая стелла, либо хрустальная призма, либо светящаяся елка — в общем, если назовешь это перекрестком, местные могут и накостылять. Судя по шуму волн, океан был совсем рядом. Очевидно, Басс забрал слишком сильно влево, и вместо того, чтобы выйти в город, забрел в район старого порта.

Звук повторился. То ли кашель, то ли фырканье. На противоположной стороне площади и откуда-то снизу, от земли. Бассу снова стало не по себе. Казалось, площадь моментально наполнилась другой тишиной — не такой, какая была до этого.

Сразу вспомнилось, как с полгода назад Мария подцепила индийское учение, связанное со страхом. Каждый человек, согласно этому учению, является лишь дремлем кого-то другого; жизнь человека прерывается тогда, когда прерывается этот чужой дремль. А прерывается он, если смотрящий пугается и просыпается. Поэтому тот, кто хочет продлить свою жизнь, не должен грешить, то есть попадать в ситуации, которые испугали бы дремлющего. Хитрость в том, что при таком подходе у греха нет четкого определения — ведь неизвестно, чего именно боится тот, кто смотрит дремль про тебя. Кого-то пугает вид крови; другие же спокойно наблюдают ужасы войны, но пугаются необъяснимых шумов. Вроде странного звука на безлюдной ночной площади в районе порта, в полумиле от кладбища, захваченного полчищами крыс. А вдруг они уже в городе?

«Если кто-то смотрит этот дремль, ему самое время проснуться», подумал Басс. Дрожь постучала острым пальцем под левой коленкой. По икре стекла щекотная струйка пота, точно кто-то провел там мокрым ватным тампоном.

«Шитый Баг, да что же это такое сегодня?! Совсем нервы сбесились. Сначала высоты испугался, потом каких-то мелких биоргов, теперь — темноты». Он сделал глубокий вдох, медленно выдохнул сквозь зубы, активировал игломет и прислушался.

Звук больше не повторялся. Тот, кто смотрел дремль жизни Басса, не проснулся. Ну и к Багу его, смотрителя. Что это вообще на меня нашло — вспоминать такую идиотскую секту…

Для защиты от вредных идей, подцепленных Марией, Басс давно придумал простой и эффективный способ. Достаточно было вспомнить период, когда Мария увлекалась какой-нибудь другой сектой с совершенно противоположным уклоном. В архиве ее увлечений всегда находились такие пары. Частенько они даже следовали друг за другом — словно маятник ее сознания, качнувшись в одну сторону и встретив там препятствие в виде кулака Басса, тут же летел в противоположную. Именно так после Кои, проповедующих информационную изоляцию, Мария подсела на компси, согласно которой гармония жизни достигается благодаря активному использованию средств связи. Со средствами Басс разобрался одним пинком, а вот обострившуюся коммуникабельность Марии пришлось лечить гораздо дольше. Хотя это было легче, чем искать ее, когда она сделалась настоящей невидимкой, отказавшись от всех электронных устройств по совету Кои.

Он мысленно перебрал еще несколько таких пар, ища, что противопоставить трусливому желанию удрать с перекрестка. Нужно что-нибудь бодренькое такое, хорошо забытое старенькое. Типа дзен-буддизма. «Идти навстречу своим страхам». Вот-вот, оно самое. Боишься высоты — прыгни с крыши, и все пройдет. Вперед, Бодхисаттва!

Впереди тускло блеснул металл. Включая височные фонари, Басс подумал о подвальном окне или вентиляционной шахте, откуда мог исходить звук. Однако фонари выявили лишь металлические кольцеобразные ребра, расположенные через равные промежутки вдоль выпуклой стенки трубопровода. Басс узнал это сооружение — однажды в детстве мать сказала ему, что по таким трубам качают из океана рыбный суп. Как многие глупости детства, образ запомнился надолго. Басс даже подозревал, что это не было упрощением специально для ребенка. Мать никогда не отягощала себя лишними знаниями и вполне могла представлять себе процесс изготовления синтетической пищи именно так.

Он провел лучом по трубе туда-сюда. Ничего особенного. Нижний край выпуклой стенки подвернут и уходит в землю под углом, так что при желании здесь можно спрятаться от санитарного дождя. Но и в этом укрытии не видно ничего, кроме нескольких вялых приморских растений с мелкими серыми цветами — похоже, они добрались сюда от самого океана вместе с трубой. Цветы напоминали сетевые разъемы: Басс слышал, что таким образом они привлекают патрульных инсектоботов для опыления. Может, они и подозрительные звуки научились издавать для этого?

А может, почудилось. Басс еще немного поводил лучом вокруг — и тут вспомнил, что у фонарей есть более удобный режим рассеянного ближнего света, которым он никогда не пользовался, привыкнув к сфокусированному пучку. Он остановился и опустил луч на мостовую перед собой, чтобы перенастроить фонари.

Пятно света, упав под ноги, выхватило из темноты налитый кровью глаз и огромную оскаленную пасть. До жуткой твари оставался всего шаг! Басс попятился, поскользнулся и грохнулся на спину. Левая ладонь, инстинктивно отведенная назад, чтобы смягчить падение, наткнулась на что-то шерстяное и мокрое. И оно задергалось под его пальцами.

Басс с ужасом отдернул руку, перекатился на другой бок. Луч фонаря пробежал полукругом: рядом с большой зубастой тварью на земле валялись мохнатые тельца поменьше. Некоторые шевелились. Басс вскочил и бросился бежать.

# # # #

На другом конце площади он остановился. Никто его не преследовал. Все было так тихо и спокойно, что он невольно оглянулся в сторону освещенной улицы — убедиться, что никто не показывает на него пальцем и не хихикает.

Там по-прежнему никого больше не было. Дома в этом районе, в отличие от Старого Города, располагались не только на земле, но и на двух дополнительных горизонтах. И сами здания здесь выращивались по более поздней моде: снаружи они выглядели так, словно у них вообще нет окон. Пустая будка телегона да неспешно плывущий с горизонта на горизонт тротуар только подчеркивали эту размеренную безлюдность. Лишь в двух кварталах впереди на втором горизонте светилось какое-то увеселительное заведение, где явно для контраста держали прозрачными стены и пол. Сквозь них были видны плохо одетые мужчины вперемежку с хорошо раздетыми женщинами — будто кто-то варил в прозрачном баке китайский суп с грибами и креветками.

«Все-таки стоит включить рассеянный свет». Басс повернулся обратно к темноте. Широкий конус упал на площадь, но до пятачка перед трубой не достал. Ладно, хорошо хоть вокруг себя видно.

Новый шорох донесся из-за спины. Басс отскочил к стене дома и выпустил скальпель, приготовившись драться. Но все равно вздрогнул, когда на площадь выбежали две крысы и с огромной скоростью понеслись в его сторону. Да такую торпеду и двумя руками не поймаешь! Страх опять ударил под колени куском мокрой ваты.

Но дальше случилось нечто странное: крысы, не сбавляя скорости, пронеслись мимо Басса к трубе, где он только что наткнулся на крупную неизвестную тварь. Теперь там шла какая-то возня. Внезапно одна из крыс с писком вылетела из темноты, шмякнулась об стену ближайшего дома и затихла. Через несколько секунд вылетела и вторая — но до стены не долетела и не успокоилась, а поковыляла обратно к трубе.

Неизвестная тварь отбивается от крысиной армии! Стало быть, есть и на них управа. Наверное, потому они до сих пор и не особенно распространились. Естественное равновесие, или как его там…

Басс убрал скальпель. Отряхнул локоть, которым прислонялся к стене, и усмехнулся этому непроизвольному жесту-атавизму — стена, судя по гладкости и упругости, была силовым полем, а оно не пачкается. Не исключено даже, что за обликом скрывается окно, и сейчас с той стороны, из дома, кто-то наблюдает за его маневрами. А может, на всякий случай уже вызывает полицию. Точно, пора линять.

Он уже развернул скат в сторону освещенной улицы, когда через площадь прошмыгнула еще одна серая торпеда. Басс остановился.

Некая смутная мысль закопошилась в голове. Хотелось быстренько убить мыслишку, обозвать ненужной блажью… Нет, не получилось. Возможно, как раз из-за ее смутности. Это была и не мысль даже, а некое ощущение из тех, что называют «дежа вю». Неизвестный биорг, отбивающийся от крыс, напомнил Бассу его самого в такой же ситуации. Прошлая ночь, тупик с баком-мусороедом. Оторванная рука, паршивое обезболивающее и патрульные полифемы, высматривающие добычу инфракрасными глазами.

«Ну и что, что эта тварь тоже против крыс, — мысленно возразил он самому себе. — Она может так же любить человечину, как и крысы. Я же могу есть спагетти, которыми питается этот ублюдок Маврик. С точки зрения генетики, сам человек — наполовину крыса…»

«Зато вторая половина называется прекрасной», съязвила в ответ какая-то другая часть сознания. Но и эта привычная самоирония не помогла. Смутная мысль не отступала. Со стороны трубы снова донеслась возня. Но никто больше не вылетал оттуда, отброшенный сильным ударом.

«Ну да, их больше. И что? Я вчера в баре Шона тоже наехал на шестерых.»

Возня у трубы стихла. Смутная мысль продолжала скрести мозг маленькими, но чувствительными коготками.

«Ладно, я только посмотрю, как она это делает». Басс встал на скат и полетел по длинной дуге к трубе, на ходу выпуская игломет.

На деле биорг был не такой уж большой — всего вдвое длиннее крысы, которая впилась в его левую заднюю лапу. Другая крыса подбиралась со стороны головы. На подлетевшего человека отреагировала только одна — да и та лишь подняла голову, не собираясь убегать. Вторая же спокойно продолжала грызть подергивающуюся лапу противника.

И это стало последней каплей в целой ванне холодного презрения, вылитого за одну ночь на одного человека кучкой мелких, безмозглых комочков органики, каждый из которых можно легко раздавить одной…

Он наехал на нее прямо на скате, а когда она запищала и попыталась выбраться — прыгнул сверху двумя ногами и топтал, топтал, пока не перестало хрустеть. Потом развернул фонари на вторую — та бросилась прочь, к трубе, попыталась забиться под нее — не вышло — рванулась дальше вдоль выпуклой металлической стены — но заминка стоила ей жизни. Только звон искрящих о трубу игл остановил Басса: он понял, что продолжает лупить в ненавистное серое существо с опережением, хотя оно уже никуда не бежит.

Радость возвращения власти над природой растеклась в сознании Басса подобно тому уютному теплу, что растекается по внутренностям после хорошей дозы «плазмы» в сырой день. Но ненадолго.

Когда он склонился над раненым зверем, тоже не любившим крыс, в голову вернулась все та же смутная мысль, что скреблась там несколько минут назад.

Это же волкот, сказал себе Басс. И тут же поправился: похож на волкота. Ни сам он, ни кто-либо из его знакомых никогда не видел этих тварей живьем. В то же время оказалось, что байки и слухи, годами собираясь вместе, нарисовали в воображении достаточно точный образ. Если, конечно, не зацепляться за самые бредовые байки, о Джинах и их экспериментах. И о всякой заразе, которую переносят дикие биорги…

«Нет, не то», — смутная мысль настойчиво пресекала все попытки поглядеть на ситуацию как-то иначе.

Зверь не шевелился. Басс присел на корточки. В боку неведомой твари зияла рваная рана, серебристая шерсть вокруг потемнела. Задняя левая лапа разодрана до кости. Острая мордочка уткнулась в бетон. С другой стороны — пушистый хвост такой же длины, как тело. Сначала Бассу показалось, что хвост тоже разодран. Однако приглядевшись, он обнаружил, что это целых два хвоста, оба с белыми кончиками. Сейчас хвосты неподвижно лежали на земле, но Басс живо представил, как этими пушистыми штуками можно было бы махать, заметая след. Или наоборот, распространять свой запах-идентификатор… Если, конечно, зверь выживет. Если его кто-то вылечит. А есть, между прочим, такая специальная профессия…

«Клятва Гиппократа не распространяется на геномодных биоргов, — твердо сказал он себе. — Кроме того, я лишен лицензии. А позже за преступную практику без лицензии наказан Стиранием Ангела. На меня больше не распространяются эти баговы профессиональные обязательства».

Но смутная мысль не отступила и перед этой отмазкой. Ей было плевать на клятву Гиппократа. Она не была сентиментальной мыслью. Она была просто мыслью о неожиданном сходстве ситуаций. Без объяснимых причин, без очевидных следствий — в этом-то и была загвоздка. Она была чем-то похожа на те неуловимые ассоциации, что приходили в Старом Городе. Басс никогда не бросался такими мыслями — они и так возникали не часто.

О столкновении с геномодными тварями следует сообщать «куда следует». Ну да, конечно, и тут все сходится. Именно так поступил бы любой добропорядочный гражданин, который прошлой ночью обнаружил бы его, Басса, полудохлого и с оторванной рукой, после неудачного грабежа.

От этих сопоставлений, словно рикошетом от стены, отскочила и более привычная идея: гораздо выгоднее сделать не то, что положено, а то, что запрещено. «Редкого биорга можно неплохо продать», — сказал Басс своему загадочному внутреннему собеседнику, все больше удивляясь, с чего бы это у него возник такой долгий спор с самим собой.

Такого не было с тех самых пор, как его дисквалифицировали и стерли его персональный искин-профи. После этого привычка советоваться со своим Ангелом преследовала Басса еще пару месяцев — он то и дело ловил себя на том, что разговаривает сам с собой. Именно для того, чтобы избавиться от дурной привычки, он выбрал в качестве нового искина «глухонемой» лапотник с внутренним интерфейсом на основе простых мысленных команд. Это помогло: нелегальная «швейцарская лапа» воспринималась как совершенно неодушевленный инструмент. И хотя время от времени Басс подстегивал самого себя кое-какими словечками, это были лишь отдельные словечки — почти как те простые команды, с помощью которых он управлял лапотником или скатом. Ничего похожего на разразившийся в нем сейчас внутренний диалог, в котором он так упорно продолжает искать оправдания или предлога для чего-то, чего даже не может сформулировать.

Вот и идею продажи внутренний собеседник воспринял с очевидным сарказмом. «Ну-ну, — язвил он. — Если эта тварь специально ради тебя передумает помирать, тогда конечно. Зашивать-то ты уже разучился, тебе бы только резать.»

«Да пошел ты…», мысленно ответил Басс и потянулся к шее зверя левой рукой, на всякий случай активируя игломет в правой.

В тот же миг тварь доказала, что в посягательствах на свою шею она не особенно отличает людей от крыс. Басс отдернул руку, однако из-за сидения на корточках это получилось не так ловко, и острые зубы зацепили плоть. Но не более того: сделав выпад, зверь снова уронил голову на бетон. Басс сорвал перчатку и осветил руку фонарем. На тыльной стороне ладони наливался кровью четкий шрам в виде тонкого серпа с крючком. Словно кто-то плавным движением кисти нарисовал полумесяц, но в последний момент его толкнули под локоть.

— Ну спасибочки, — сказал Басс вслух. — Теперь я знаю, почему я это сделаю. Из вредности, брат. Просто назло.

Он прикинул вес зверя, отмерил дозу, прицелился и выстрелил. Зверь дернулся и попытался ползти, скребя по бетону одной передней лапой, но вскоре затих. Басс подождал еще минуту, чтобы анестезия подействовала. Заодно отметил, что терзавшее его смутное ощущение-совпадение уходит, уступая место осмысленной решимости.

Волкот лежал спокойно, но второй раз Басс решил не нарываться. Он открыл саквояж, велел ему немного увеличиться, положил его на бок и ногой перекатил вовнутрь тело зверя. Потом огляделся, подцепил носком сапога ближайшую оглушенную крысу и закинул ее в другое отделение саквояжа.

Выруливая на скате с площади, он вдруг представил, что ему сейчас всего десять. «Собственный зверинец, Басти, стоит очень дорого! — Много ты знаешь, кепка говорящая!»

И от этой глупой картинки как-то сразу стало легко на душе. Без объяснимых причин и очевидных следствий.

ЛОГ 12 (ВЭРИ)

— Итак, у нас один голос «за» и один воздержавшийся. — Профессор отправил в рот кусочек халвы. — Осталось узнать мнение третьего. Если конечно не рассматривать прокол с яблоком в качестве «зачета».

Вопрос поймал полковника как раз позади Вэри. Она попыталась сконцентрироваться на мороженом — сиреневое она уже ела, а вот сиреневое с миндалем впервые…

Однако не так-то просто получать удовольствие, когда у тебя за спиной торчит такая громадина. Удивительно, насколько юрким и незаметным был этот человек в роли официанта. Незапланированная остановка вмиг материализовала за левым плечом Вэри эдакое железобетонное изваяние в стиле русского свят-арта. У нее даже слегка заболел живот.

В таких случаях старшая фея Ванда советовала представить какую-нибудь приятную совместную деятельность с раздражающим тебя человеком. «Вообрази, что ты с ним танцуешь». Вэри попробовала. Ну да, как же! Потанцуешь с такой громадиной. Все время стоять на цыпочках, пока он и их не отдавит. Но вот если бы он упал…

«Длинному больнее падать», подумала Вэри. Эта мысль сразу как-то сняла напряжение, и она продолжила развивать ее. «Крупное тело — хорошая мишень». Что ни говори, а Ванда не зря ставила ее в пример другим феям, когда дело касалось быстрого возвращения душевного комфорта. Вэри снова принялась за мороженое, краем глаза разглядывая усача и отмечая места, куда можно нанести наиболее болезненные удары. Вот как легко сменить неудобство на спортивный интерес!

Она представила, как пробивает усатому маэ-гири в пах. Потом на всякий случай добавила два хинэри-учи под мышки — эти парни из спецслужб нередко перешивают жизненно важные органы в другие места. Однако три таких удара не очень-то легко выполнить подряд! Хотя, если начать не с маэ в пах, а с маваси под мышку… Вэри вызвала Третий Глаз и быстренько набросала черновой вариант хореограффити. Надо будет потом отработать.

— Вообще-то я уже составил мнение… вполне положительное. — Полковник кашлянул, и от этого стал еще более неловким. — Но я бы не против… ы-ы-ы… посоветоваться.

— Само собой, — кивнул профессор. — Только налейте мне пожалуйста еще чашечку.

На несколько секунд усач во френче снова стал призраком, мелькнул белой тенью позади синего камзола и опять материализовался около Вэри. А ведь он неплохо двигается! Продолжая оценивать полковника в качестве противника в рукопашной, Вэри даже ощутила некий смысл в том, что раньше казалось странным. Глаза полковника бегали, когда он стоял неподвижно, так что все остальные были для него вроде фантомов. А когда он двигался, то сам превращался в фантом среди неподвижных фигур. В этом была какая-то особая гармония. Может, это и есть техника «пьяный ниндзя», которую ей никак не удавалось найти? На всякий случай Вэри велела хореографу поснимать движения полковника. Особенно глаза.

— Вы, конечно, слышали о Деле Падающих, — заговорил усач, обращаясь к ней. — Я бы хотел узнать, что вы думаете о Подкладке этого дела.

— О чем?

Глаза полковника сфокусировались на Вэри на целых две секунды. Не исключено, что это был персональный рекорд. Затем он в недоумении повернулся к Марте.

— Она совершенно обычная вея, — развела руками наставница. — Даже не помощник модельера. Попробуйте обойтись без слэнга.

Вэри уже не впервые слышала, как Марта коверкает слово «фея». Но сейчас ей вдруг пришло в голову, что все может быть наоборот. «Вея» звучала вполне естественно среди других артельных словечек, смысл которых она не всегда понимала, хотя и улавливала их общую швейную тему. И если догадка верна, то скорее уж «фея» — народный вариант профессионального термина.

Как легко одна мелочь изменяет картину мира! Казалось бы, за последние годы в твоей жизни случилось множество более важных вещей: превращение в сотрудницу добреля из уличной девчонки-на-все-руки, потом обучение «пяти искусствам» в секте Кои, потом экзамен на поступление в Артель… Но эти ступеньки лестницы так быстро и так равномерно шли друг за дружкой, что всю высоту и не довелось осознать. А потом вдруг падает камешек, и открывается впереди обрыв. Не фея, а вея! Разница в одну букву — пропасть между мирами. За спиной мир суеверных, впереди мир посвященных. И ни с чем не сравнимое ощущение сквозняка, бьющего в глаз через замочную скважину.

Между тем усатый все еще мялся, не зная, как справиться с неожиданной проблемой.

— Вспомните вводный курс тегуменологии, полковник, — подсказал человек в синем камзоле.

— Ы-ы-ы… ну хорошо. Допустим… — Взгляд усатого проделал очередное броуновское движение. — Допустим, у нас есть несколько вложенных семантических тегов, то есть… ы-ы-ы… определенных меметических конструкций… Проще говоря, несколько версий одного происшествия. Я хотел бы узнать мнение нашей очень талантливой кандидатки относительно… ы-ы-ы… правдоподобности этих версий.

От такого обращения Вэри сразу захотелось сделать какой-нибудь красивый жест. Например, посмаковать оставшийся глоток чая, грациозно поднеся чашку ко рту — локоток и мизинчик в третьей позиции, такое хореограффити можно и без Третьего Глаза нарисовать. Или вот так: медленно-медленно облизать ложечку для мороженого, неприлично высовывая язык.

Поймав себя на этих хулиганских желаниях, Вэри тут же разложила их по полочкам необернизма и пришла к выводу, что полковник ей нравится. Ей вообще нравились немолодые «мужчины с опытом», которые сначала слегка пугают, а потом оказываются такими простодушными… Особенно симпатично они смущаются. Ну и как тут не повеселиться, не поплясать на болевых точках?

Марта, конечно, заметила. И все испортила:

— Ты ведь помнишь это дело, шпилька?

— Да. — Вэри сложила руки, как прилежная ученица. — На пяти новых континентах зафиксировано одиннадцать похожих несчастных случаев. Падение с большой высоты. Причем каждый из погибших за некоторое время до смерти избавился от персонального искина. Именно это отличает упомянутые случаи от множества других падений. Обычно все обстоятельства, предшествующие смерти, можно узнать по записям личного искина…

— Не только, — вставил седой.

Вэри открыла было рот, но вопрос застрял в горле: вспомнились предостережения наставницы. Вместо вопроса она опять погрузила ложечку в мороженое. Сирень и миндаль, очень неожиданный вкус. Первая ложка показалась горьковатой, вторая вызвала желание зачерпнуть побольше, а после третьей возникла мысль «неужели осталось так мало?»

— Это к делу не относится, — профессор махнул рукой. — Извините, что перебил… Продолжайте.

— Упомянутые одиннадцать случаев сначала расследовались отдельно друг от друга. Но полицейские искины объединили их по некоторым общим чертам. Предполагается, что в этом замешана мексиканская секта Гуагуа. Они практикуют самовыбрасывание из транспорта над определенными точками, где, как они верят, находятся своеобразные ворота для телепортации в другие галактики.

Полковник, до сих пор аккуратно прятавший свой маленький черный поднос под мышкой, окончательно забыл роль степенного метрдотеля. Теперь он держал круглый диск перед собой двумя руками, словно ожидал, что его стукнут в солнечное сплетение. Пальцы в белых перчатках нетерпеливо постукивали по краям подноса.

— Да, это Лицевая. Официальная версия. Но она не совсем… ы-ы-ы… адекватна.

— Почему? — Вэри отправила в рот пятую и последнюю ложку мороженого.

— Четыре случая из одиннадцати не вписываются. Никакого летающего транспорта в зоне происшествия в момент… ы-ы-ы… смерти.

Вэри облизала ложку и поглядела на небо. Все молчали. Мертвый город тоже не проявлял признаков жизни. Взрывчатые тараканы не прыгали с крыш. Никто не взлетал и не падал.

Впрочем, падать-то падал, только давно: взгляд Вэри уперся в пару старых кибов на краю площади, между дацаном и русским «пчельником».

Первое поколение, сразу видно. Почти неотличимы от обычных автомобилей. Лишь опытный глаз заметит, что серебристый иней-паразит покрывает нижние части машин слишком плотно. И что кибы не просто поцеловались, но рухнули с приличной высоты. Четырехместная «тойота-био» вылетела как раз из той галереи, через которую Вэри с Мартой прилетели на встречу с Советом. А двухместная «мито-хонда», наоборот, поднималась с площади. После столкновения и падения машин водители либо сразу стали добычей гундов и бэтчер-баньяна, либо ушли с площади пешком… чтобы стать их добычей чуть позже.

В ракушечных лабиринтах Калькутты-4 осталось множество таких памятников… но чему? Непредсказуемым последствиям применения новых технологий?

А может, и наоборот — памятников консерватизму. Вэри вспомнила, как Марта описывала работу Артели на примере Дела Теслы.

По официальной версии, группа голландских «ультразеленых» захватила лабораторию Сиднейского университета и вскрыла там контейнер с новым штаммом гриппа — что привело всю группу к летальному исходу через 48 часов. Вэри, уже тогда знакомая с методами ГОБа, подозревала, что экотеррористов просто перебили снайперы из отдела биозащиты. К тому же ходили слухи, что «ультразеленые», протестующие против использования бензиновых двигателей, вовсе не интересовались гриппом. Зато они вывели и собирались выпустить аэробную бактерию, пожирающую нефть.

Но и эта версия показалась Вэри неубедительной. «Ультра-зеленые» были помешаны на экологически-чистом оружии. Угробить вирусом несколько тысяч человек — пожалуйста. Но обижать природу — смертный грех для настоящего экотеррориста. Они скорее выпустили бы грипп, чем пожирателей нефти.

Пришлось обратиться за помощью к наставнице. В очередной раз посоветовав не умничать, Марта все-таки открыла ей другую правду. Третью.

«Ультразеленые» не хуже Кои владели гуманитарными технологиями, а по части эротики даже слегка обгоняли их. Натуральное совокупление во время езды на велосипеде по плавучим оранжереям затопленного Амстердама — довольно грязный трюк. Но технари как раз и расклеиваются от подобного натурализма, недостижимого в их стерильных лабораториях. После того, как девицы из «ультразеленых» показали такое «небо в фуллеренах» двум ведущим инженерам из «Боинга», те от счастья выдрали свои «чипы верности» и перекинулись в стан экотеррористов. С ними «ультразеленые» через полгода создали первую биотеслу. И построили действующую модель транспортного средства совершенно новой формы.

Если бы им удалось продемонстрировать эту штуку широкой публике, им вообще не понадобилось бы воевать с нефтяной индустрией. Массовое производство легких, дешевых кибов с движками огромной мощности началось бы в течение года. Еще через год они вытеснили бы две трети автомобилей.

Но это сопровождалось бы экономическим хаосом на семи развитых континентах и государственными переворотами на десяти развивающихся. А также одной, зато мировой электронной войной.

Ничего такого не случилось благодаря малоизвестной исследовательской компании, которая рассчитала и помогла реализовать более мягкий вариант будущего. Революция транспорта растянулась на десятилетие. До этого автомобильные компании пытались тянуть резину самостоятельно — Артель предложила единый план. И описала крах индустрии в случае, если план не примут. Одновременно перед госструктурами была развернута мрачная картина массовых бесконтрольных перемещений в воздушном пространстве. Это тоже подействовало. Сложно было не согласиться с расчетами самой мощной в мире системы распределенных вычислений. Спрятанной, как говорила Марта, на самом видном месте…

«С миру по нитке — голому Ткань».

Слэнг Артели, этот дурацкий язык намеков, всегда раздражал Вэри. Но делать было нечего. Видимо, предполагалось, что хорошая ученица должна догадаться сама, а плохой это ни к чему. Кое-что Вэри угадывала. Например, выкройки отдельных клиентов Марта называла «волосами Ангела». Это ясно: многие данные о хозяине хранит его личный искин, можно прямо оттуда и брать. Но где находится сама Ткань, собирающая это Сырье в многоуровневые цветные ковры?

Такая же расплывчатость окружала все, что касалось Артели. Когда она возникла? Когда началась хотя бы эта история с биотеслой? Марта рассказала лишь, что поступление Вэри на работу в добрель совпало с началом «третьей фазы». Именно тогда увеличилось число сообщений о захватах летучего транспорта, об аэробных бактериях, и как следствие — о необходимости ужесточения контроля воздушного пространства.

«Ультразеленые» были разгромлены, все сообщения о биотесле — опровергнуты или вычищены из Сети. Между тем новый двигатель потихоньку внедряли под видом «гибридного», с подстройкой под существующие виды транспорта. Покупая автомобили на загадочных «топливных элементах», большинство людей все равно не понимали, чем на самом деле питается двигатель и где он вообще располагается в их навороченных тачках. Зато производители тачек могли еще долго использовать старые сборочные конвейеры.

И даже когда новый двигатель был признан «биоэлектрическим», в нем оставался один секрет: биотесла давала столько энергии, что автомобили могли бы летать. Эта тайна еще на несколько лет задержала отрыв персонального транспорта от земли. А когда он все-таки полетел, его форма практически не отличалась от тех четырехколесных гробов, которые много лет сходили со старых конвейеров.

Но хорошо ли, когда содержание так обгоняет форму, а новая форма безжалостно подавляется? Вэри снова поглядела вверх. Небо над маленькой площадью напоминало огрызок яблока: каждый из четырех храмов откусил хороший кусок со своей стороны. Но посередине еще оставался большой просвет. И будь этот город живым, где-нибудь там хоть раз да мелькнула бы тень лихача на юрком треугольнике ската. Сейчас за использование скатов в городе наказывают лишь штрафом. А во время «третьей фазы» сбивали на месте. Потому что вторая фаза — «дело НЛО» — окончилась неудачно. Скрыть испытания биотеслы не удалось, технология утекла в руки секты технокочевников. Тем временем перегрузки транспортной системы требовали срочных мер. Увеличение скоростей и размеров общественных аэробусов привело к увеличению доз успокоительного газа, который накачивали в салоны. В этих условиях лозунг технокочевников «Летать, но не под газом!» оказался дырой, на штопку которой у молодой Артели не хватало сил. Расчеты худшего варианта обещали массовое производство нового транспорта уже в течение полугода.

Пришлось срочно сменить мифы об НЛО страшилками об опасных нарушителях воздушного пространства на нелицензированных машинах. Несколько специально организованных катастроф позволили еще какое-то время держать скаты вне поля зрения общественности. Но недолго.

И теперь Вэри знала, зачем их прятали. Да, хрупкая дельта ската — не самый удобный транспорт. Позже появились гораздо более надежные аэры — с собственными искинами-аэрикшами, с подстройкой крыла под тело хозяина, с электромагнитными подушками безопасности…

Но началось все со скатов. С новой формы, при виде которой любой понимал: киб на новом движке вовсе не обязан выглядеть как автомобиль. Не так уж уютно летать внутри железного гроба, созданного для ползанья по земле.

Не потому ли столкнулись два старых киба на площади? Первое поколение, они вообще не должны летать высоко — лишь скользить в полуметре над землей. Но кто будет следить за этим во время паники, когда все выжимают из двигателей максимум возможного, чтобы самим не превратиться в электролит?

А люди из Артели опять говорят о версиях. Так вот она какая, работа модельера. А ты, шпилька, до сих пор лишь мелкая вея-швея. Вьешь нити, подкинутые другими. Помогаешь шить дело по чьей-то чужой выкройке, да и то зачастую — лишь внешний слой. Лицевую. Простое объяснение для масс. Скрывающее более сложную версию «для умных». Которая тоже — фальшивка… Как она там у них называется?

Шитый Баг, а какой вообще был вопрос?!

Вэри вынырнула из задумчивости и огляделась. Представители Совета смотрели на нее. Без удивления, но с любопытством.

— Так что вы думаете насчет этих четырех разбившихся?

Полковник как будто ухмыльнулся, задавая вопрос. Или просто решил пожевать ус? Явный пробел в твоих познаниях кинестетики, шпилька: зачем мужчины жуют усы? Надо потом у Марты спросить. А сейчас — доказать этому умнику, что его задачка не сложней, чем развязка средненькой голодрамы:

— Я думаю, это новый экстремальный спорт. Возможно, кто-то догадался использовать тот же принцип, что и в телегоне…

— Маглев, — кивнула клетчатая.

— Нульг, — перебил седой.

— Ах-ах, извините! — Женщина в пледе дернула плечами. — Я уже стара, чтобы разучивать все термины, над которыми работают целые институты бездельников. Тоже мне, «нульг»! Ну конечно, с «магнитной левитацией» все догадаются, что вы используете бесплатное магнитное поле Земли.

— Мы вас внимательно слушаем, — обратился седой к Вэри, игнорируя замечание клетчатой.

— Ну, я так представила… — Вэри покрутила рукой в воздухе, демонстрируя еще не высказанную мысль. — Эти нульги так аккуратно перекидывают вагончики телегона от станции к станции. Но любители экстрима могли бы создать более мощную установку, которая швыряла бы отдельных людей за десятки километров по какой-нибудь хитрой спирали.

Полковник явно не ожидал такого ответа. Концы усов опустились в гримасе удивления. Затем усатый резко приподнял поднос еще ближе к лицу и попытался свести свои бегающие глаза на чем-то, что как будто лежало на подносе.

Вэри еле сдержала смешок. Ей представилось, что из-за сбоя пандоры все заказы вылезли из синтезатора в уменьшенном виде. И теперь официант разглядывает микроскопические порции, пытаясь понять, где чья.

— Да, именно о такой модели я хотел посоветоваться, — наконец заговорил полковник, щелкнув пальцем в центр подноса.

Ага, так он использует поднос как дисплей для просмотра Ткани, поняла Вэри. Неспроста клетчатая ругала сотрудников Артели с чипами-имплантами. Получается, что из собравшихся здесь членов Совета никто не подключается к Ткани напрямую. То-то они так мучаются: в очках ходят, в шарики вглядываются…

Словно желая подтвердить преимущества внешних интерфейсов, усач во френче яростно забарабанил большими пальцами по краям подноса. Вэри стало еще смешней: теперь полковник стал похож на кардиодраммера Нгомбо, выступавшего в баре «Клевер» напротив добреля. Хотя Нгомбо транслировал свои сердечные ритмы через медчип, его большие пальцы тоже обычно подергивались, словно били по клавишам. Как там говорила наставница — кружевная петля эволюции? Миллионы лет назад уродливое отклонение большого пальца руки помешало какой-то обезьяне лазить по деревьям, что и привело к появлению человека. С тех пор, по словам Марты, люди долго искали способ реабилитироваться в глазах нормальных обезьян. И в конце концов изобрели мини-клавиатуры, где большие пальцы стали играть основную роль. Вэри оглядела нависшего над ней полковника. Да уж, для полноты картины не хватает только хвостового манипулятора, как у космонавтов.

— Рад, что вы одобрили эту Подкладку… ы-ы-ы… коллега! — Полковник как будто раздумывал, не показать ли ей внутреннюю сторону подноса. — У нас уже есть две спортивные компании, которым можно пришить…

— Только не используйте опять рустайцев или бурятов, ради Святой Ады! — Клетчатая высунула из-под пледа маленькую розовую руку и коснулась полковника, стоявшего между ней и Вэри. Усатый вздрогнул и замер на полуслове. «Не тактил», отметила Вэри.

— Свяжитесь с Отделом Чужих, — продолжала клетчатая. — Пусть подберут свежий образ плохих парней. Каких-нибудь австралийцев, что ли. У них там есть всякие кенгурологи-фундаменталисты. А то будет как с Делом Лунной Базы…

Но Вэри уже не слушала. «Коллега»! Белый френч только что назвал ее «коллегой»! Значит, экзамен сдан?! Радость наполнила сердце, словно глюкоза — биотеслу. И тут же начала трансформироваться в энергию, которая заставила Вэри непроизвольно расправить плечи. Предупредительное покашливание Марты затормозило этот поток лишь на миг.

А может, Марта просто не хочет, чтобы ученица перешла на более высокую ступень — и рассталась с наставницей? Ну уж нет, экзамен так экзамен. Будем говорить все!

— Вообще-то мне не нравится эта версия, — выпалила Вэри.

— П…почему? — Полковник опять попытался сфокусировать на ней свой плавающий взгляд.

Но она успела лишь улыбнуться в предвкушении того, как забегают его глазки, когда она объяснит. Увы, этой красивой идее не довелось превратиться в слова. Живот снова скрутило, на этот раз — совершенно невыносимо. Воображение нарисовало заросли серебристого инея в желудке. Улыбка тут же слетела с губ…

…чтобы приземлиться на губах другого человека. Марта смотрела на нее так, словно провела очередной дзенский урок с использованием закрепляющего битья.

# # # # #

Ох, как хорошо… Тишина, полумрак, и никого больше. Деревянные панели, прохладный запах криптомерии. Если провести рукой, можно ощутить мягкую текстуру дерева. А когда глаза привыкают к полумраку, начинаешь различать весь рисунок: светлые и темные прожилки, точно застывшие волны.

Но еще интереснее любоваться отсюда небом. Обычно его обрывки болтаются где-то на заднем плане, позади всех зданий, всех ярких витрин и суетливых людей на шустрых машинах. Так что его и не замечаешь целыми днями. Зато когда смотришь на небо вот так, из темноты, через маленькое треугольное окошко в двери…

«Так бы и просидела весь день», подумала Вэри. И не только из-за уютного полумрака и тишины. Выходить было попросту стыдно. «Экзамен, который закончился в сортире» — отличная тема для сплетен младших фей на ближайший месяц.

И поделом тебе. Кто бы еще так опозорился? Пробормотала какую-то чушь про желудок, и даже не подумала дождаться разрешения уважаемых экзаменаторов. А уж как стильно, наверное, смотрелась со стороны твоя «неторопливая походка»! Даже унитаз проиграл соревнование в скорости — успел лишь морфироваться в женскую версию, а личные параметры подгонял уже в процессе.

Но как все-таки приятно… И больше никакой рези в животе. Такая умиротворяющая пустота, что даже в сон клонит. Хотя все равно стоит провериться, не пророс ли внутри этот гадкий бэтчер-баньян.

Подумав о необходимости анализа, Вэри вспомнила, что до сих пор не выбрала режим работы туалета. Так вот почему тишина кажется такой непривычной! В их добреле уборная использовала голосовой интерфейс и сама сразу задавала вопросы. Здешняя, более дорогая модель, предназначалась для людей Артели. Для интеллектуалов, которые умеют читать и пользоваться тактильным меню.

Вэри царапнула пальцем по двери. Спустя пару секунд на органической панели проросло множество мелких светящихся иголок. Хвоя складывалась в слова.

«Выбор музыкального и ароматического сопровождения». Поздно, дело сделано…

«Полная очистка кишечника с подключением к Сети». Нет, клизмы нам тоже не надо, даже с одновременным просмотром лучших эмпатических клипов…

«Подключение к Сети без очистки кишечника». Вэри хмыкнула. У фей постарше это называлось «сидеть на выделенке». Сама она никогда не пользовалась этим забавным режимом, но знала о нем из очередной лекции Марты о происхождении технологий. Мода на анальный интерфейс возникла лишь как побочный эффект при распространении первых искин-туалетов. Оптоволокно, протянутое мини-ботами через канализацию, считалось тогда самым дешевым способом качественного домашнего подключения к Сети на старых континентах. А контакт «клизмы» с анусом позволял легко подключиться к нервной системе. Потом, конечно, появились и другие нейроинтерфейсы, но производители искин-туалетов по-прежнему держали в меню этот популярный режим для тех, кто привык пользовался унитазами, чтобы «посидеть в Сети».

Вэри провела ногтем по краю панели. Иголки легли и опять поднялись как новые пункты меню. Ага, вот и услуги для тех, что уже освободил кишечник, но еще не решил, что делать со своей бесценной органикой.

«Разрешение на использование в научных экспериментах с полным сохранением анонимности». «Разрешение на использование в художественных проектах с полным сохранением авторских прав». «Участие в конкурсах». «Изготовление ДНК-визиток». «Упаковка в виде топливного элемента»…

Нужный пункт оказался в самом конце второго десятка, между «Подбором диеты» и «Коррекцией завещания». В ответ на двойное царапание криптомерия снова зашевелила иголками и выложила предложение подождать минутку.

Что ж, законный повод посидеть еще немного. И подумать, почему наставница так усиленно намекала, что надо помолчать.

Странно, странно… Особенно с учетом того, как два года назад мы сдавали похожий экзамен. Именно тогда в жизни Вэри появилась Марта. И вела она себя совсем не так, как сейчас.

# # # # #

Никто в добреле не знал, как становятся старшей феей — но стать ею хотели все. В одной из гостиных-люкс, куда Вэри вызвали после очередной смены, ее встретила сама Ванда-Длинные-Рукава. В своей обычной позе — ноги на столе, руки в рукавах. Как не позавидуешь такой должности!

Вот только выражение лица… Что-то чужое вторглось в тренированную приветливость белокурой польки. Особенно пострадал ее красивый чувственный рот, откуда всегда так легко вылетали железно-позитивные установки.

Вэри сразу остановилась. Она никогда не видела Ванду с таким лицом. У всех известных ей плохих настроений Ванды были другие признаки. Она могла убрать волосы за уши и смотреть исподлобья. Или же, прикусив губу, начинала быстро листать какую-нибудь бумажную книгу из своей коллекции. Или вскидывала правую руку и касалась пальчиками плеча, отчего широкий свободный рукав опадал до самого локтя, открывая шрам вокруг тонкого запястья. Этот яркий жест с падающим рукавом означал самое большое расстройство: мужчину. О затяжном романе Ванды с владельцем «Клевера» знали все, благо бар ирландца располагался как раз напротив добреля.

Но чтобы вот так опустить уголки губ… Чтобы по светлому лбу так долго бегала морщинка, которую никак не удается согнать… Кто ж это умудрился пробить защиту опытной феи? Вэри не на шутку испугалась, приняв морщинку на свой счет.

Но дело был не в ней. У окна стояла незнакомка. Рыжая, худая, остроносая. Одетая в нечто белое и… Ну да, это и называется «стильно». Это значит — так, как ты никогда не научишься. Сначала Вэри решила, что это форменный экзот пилота. Незнакомка чуть повернулась, и экзот превратился в шикарное вечернее платье. Наконец, когда рыжая сделала шаг, стало видно, что ее тело всего лишь обернуто одним цельным куском простой белой ткани.

Однако и после этого в ней оставалась много необычного. Чересчур крупная, даже угловатая фигура. Очень светлая, молочная кожа. И все это вместе, как ни странно, лишь усиливало ее привлекательность. Она была пугающе красива.

«Робот-супермодель, индивидуальный крой. Сбился коэффициент по шкале садо-мазо. Вот и притащили настраивать в ближайший добрель,» — пронеслось в голове у Вэри. Она не любила неопределенности и всегда успевала заполнить информационную пустоту целой кучей выдумок еще до того, как ее заполнят факты.

Реальность, как всегда, оказалась и хуже, и лучше. Изумрудные глаза незнакомки заморозили Вэри на месте. Нет, не робот. Просто люди европейского типа — большая редкость на новых континентах. А среди фей тем более. Поэтому рост незнакомки и цвет ее кожи так непривычны. Зато во взгляде — вполне конкретный выговор за неприветствие старшего по званию.

Вэри спешно сделала «рицу-рей». Незнакомка кивнула, и вместо выговора состоялся удивительный разговор — вроде и неприятный, но в то же время… Сразу стало ясно, что сбило настройки Ванды. Спокойный и низкий, почти мужской, и от этого еще более завораживающий голос ослепительной незнакомки был похож на глубоководное течение, неведомым образом докатившееся до тихой заводи и вызвавшее дрожь в ногах купальщиц. И еще стало ясно, что сама Вэри всегда, всегда хотела говорить на таком же прямом, издевательском языке, пробивающем всю броню фальшивых улыбок и профессионального сюсюкания фей.

— Любишь старые голодрамы?

— Н…нет, госпожа.

— Верно. Паршивые диалоги, да и сюжеты белыми нитками шиты.

— Н…не знаю, госпожа.

— Знаешь, знаешь. Вы с подругами смотрите по десять фильмов в месяц, бездельницы.

— Это просто за компанию, госпожа…

— Ага, подставляем коллег? Хорошенькие у вас тут шаблоны общения.

— Марта, ну что ты, в самом деле. Она же еще только…

— Ванда, радость моя, дай мне самой повышивать цветочки, хорошо?

— Извини, сестра.

— За «сестру» ты еще ответишь. Итак, по десятке в месяц. За компанию. Комментируя эти голодрамы, она в девяноста семи случаях из ста по первым десяти минутам действия угадывает ключевые события следующего часа. В семидесяти трех случаях она точно знает, чем фильм закончится. И более чем в половине попыток точно предсказывает следующую фразу, которая прозвучит с экрана. Знакомые развлечения, детка?

— Я не понимаю, что я сделала плохого, госпожа… Вы за мной следили?

— И не только. Пора бы знать, что до появления на вашем континенте добрелей голодрамы были одним из лучших средств прошивки. Берешь сотню наиболее модных фильмов, подсчитываешь, сколько раз там показывают убийства и похороны, а сколько раз — секс и роды. Соотношение этих чисел называется «демографической политикой государства». Но если какая-то шпилька заранее знает, когда на экране покажут расчлененное тело, а когда детское питание — можно уже не показывать. Запланированной прошивки не получится.

— Но я же не специально…

— А нам нужно, чтобы специально. Именно такие шпильки нам нужны, чтобы проверять на прочность более современный трикотаж. Последние пять голодрам, которые ты видела, были скомпилированы специально для тебя. Ты прошла тест, хотя с виду тебя не назовешь умной. И это тоже хорошо.

— Не издевайся над девочкой, Марта!

— Что ты, Ванда, я совершенно серьезна. Особенно я балдею от этих модельных глаз на ее азиатской мордочке. Один уже слегка подкривило… Сшито в первом попавшемся косметическом автомате Нового Сингапура, так?

— Перестань пороть, старая ведьма! К тому возрасту, как мы их отлавливаем, они все успевают испортить себе лица по дешевым каталогам. Мы знаем об этом, мы работаем с ними… Но зачем же так грубо выдергивать старые нитки! Ты ведь знаешь, сюда попадают девочки с непростой судьбой…

— Ах да, точно. Мне надо было обнять ее и шепотом признаться, что в школе меня никто не приглашал танцевать, а потом случилось то самое, самое страшное — я сломала ноготь мизинца, когда ковыряла в носу. После моих историй девочка расчувствовалась бы и тоже поведала о непростой судьбе. Как она работала в службе гуманной поддержки для технофобов, которые отказываются разговаривать с бытовыми искинами. И как после две тысячи сорок восьмого вопроса «Почему у меня не открывается окно?» бедняжке захотелось выпрыгнуть из окна. И мы с ней обрыдали бы друг другу бретельки после таких откровений. Ты так это представляешь, Вандочка?

— Нет, Марта, не так. Но я сделала ошибку, верно. Я всегда забываю, что ты не просто старшая фея, а «фея без добреля». Если бы ты каждый день… Впрочем, неважно. У всех свои методы. Хочешь, посмотрим другую девочку?

— Зачем же? Эта — как раз то, что мне нужно. Массовость, пошлость — отличная маскировка. Хотя лучше всего тут подходят курносые белошвейки с длинными спицами и высоко левитирующими молочными железами, как у тебя…

— Я сообщу Совету о нарушении моей рабочей психосреды, сестра. Я тебе не подушечка для иголок.

— Неужели? Ах да, я так неудачно встала! Совсем заслонила от публики твою нежную ручку с таким романтичным шрамом. Кстати, даже в самых дешевых косметических автоматах такие шрамы за пять минут сводят. А твой с годами как будто только ярче становится. Может, ты его чем-нибудь натираешь? Мне казалось, у нынешней молодежи более популярны видеотатуировки на ягодицах, а не псевдопорезы на венах. Или это такая поэтическая реклама лазерных депилляторов, которые иногда промахиваются?

— Я уже медирую рапорт, Марта. Использование персональных данных, связанных с травмами, для неоправданного нанесения психического ущерба при исполнении…

— …Но с другой стороны, через два года в моде опять будут японские коротконожки и глазная асимметрия. Ладно, Ванда, не ной. Я беру эту куколку.

Огненная шевелюра и белая спираль платья одновременно взметнулись на ветру, когда она вышла из добреля на улицу. Двое завсегдатаев «Клевера» остановились на пороге с открытыми ртами — и еще пару минут пытались говорить друг с другом на языке разведенных рук и выпученных глаз.

Интересно, можно ли хотя бы с десятой долей такого шарма выйти из искин-туалета, который не нашел в твоих испражнениях никаких героических болезней?

# # # # #

Оглядываться неприлично. Оглядываются неуверенные или нескромные. Или те, кого во время экзамена интересует не мнение экзаменаторов, а оставшаяся за спиной уборная.

Сделав пару шагов, Вэри не сдержалась и оглянулась. Ну вот, все равно опоздала! Красивый деревянный домик-туалет уже морфировался в чемоданчик. Из днища проросли шесть черных корней, чемоданчик попружинил на корнях и побежал. Еще миг — и он скрылся в белой палатке.

Ничего не оставалось, как вернуться к столикам, где трое людей опять скрестили на ней свои странные взгляды. Лазеры клетчатой, ледышки седого, броуновские движения усатого.

А вот и Марта, по-прежнему ковыряется в салате. Нет, за два года наставница не изменилась. Но почему же эта ходячая высоковольтная линия, гальванизировавшая всех встречных мужчин одним только движением плеча, нынче сидит как на иголках? Почему эта женщина с бритвой вместо языка, затыкавшая любых соперниц одной только шуткой, сегодня лишь скромно покашливает, а ученице своей намекает и вовсе заткнуться?

— Надеюсь, до вас не добралась та умная плесень, на которую наш полковник пожалел спецсредств? — поинтересовался седой.

— С ней все в порядке, — ответил за Вэри полковник. — Если не считать… ы-ы-ы… небольшого расстройства желудка.

— Он расстроен тем, что ему так и не принесли яблоко, — машинально парировала Вэри. И сама поразилась своей язвительности. Вот что бывает, когда слишком сильно вживаешься в воспоминания.

Белый френч превратился в тень без малейших колебаний. Через миг на месте вазочки из-под мороженого появилось блюдце с красно-зеленым яблоком. Яблоко прокатилось по кругу. Остановилось.

— Полковник считает, что ваши слова о плохой версии относятся не к нему, — пояснил седой. — Он уверял нас, что вы говорили вслух со своим желудком. Ваша наставница тоже согласна с этой идеей.

Ах так? Остатки симпатии к белому френчу улетели быстрее, чем рекламный махаон, которому пропороли крыло метательной заколкой-кандзаси. Мало того, что он знает все о моем желудке. Так он еще считает меня дурой! Придется показать, кто тут отстал от жизни.

— Версия с экстремальным спортом и вправду кажется мне дырявой, — Вэри взяла яблоко. — На первый взгляд она вполне логична. Но если призадуматься: кто в здравом уме будет заниматься опасными трюками, не ведя никаких записей через иммерсионные импланты?

Полковник открыл рот и сожалением поглядел на свой поднос.

— И уж совсем сложно представить спортивную компанию, которая создала столь дорогую установку, а потом отказалась получить прибыль от полночувственных трансляций. Зато начала практиковать групповую анонимность, которая является преступлением на большинстве континентов… Нет, я скорее поверю, что эти люди вообще никуда не летали.

— А что же они делали? — тихо спросил седой.

И опять эта странная пауза. Как тогда, с хвостами. Марта с каменным лицом смотрит в сторону. А ведь она наверное права. Не висела бы такая тяжелая тишина без причины. А ты, шпилька, уже второй раз демонстрируешь свое дурацкое желание противоречить. Выдумываешь что-то невероятное из чисто детского упрямства. Ох, ну и идиотка.

Надо срочно что-то сказать. Не тот бред, что вертится сейчас в голове, а попроще.

— Если бы резко повысилась сила тяжести… — Вэри подбросила яблоко в руке. — Тогда даже просто споткнуться на месте было бы так же неприятно, как упасть с небоскреба. Не знаю, возможны ли такие явления в природе. Но если возможны, и если уметь их контролировать, получится гравитационное оружие.

— Драный креп! — Усатый хлопнул кулаком по подносу.

— Не ругайтесь, полковник, здесь дамы! — прервал седой в камзоле. — И самая юная из них шутя продырявила Подкладку, над которой так долго работал ваш отдел. Это говорит лишь о необходимости дисциплины. И в первую очередь — никакого рукоделия.

— Сто одежек, и все без застежек! — проворковала клетчатая.

— Да-да, конечно. — Белый френч как будто съежился и уже не казался верзилой. — Я хочу сказать, мы приложим все… ы-ы-ы… А что вы можете предложить в качестве альтернативной Подкладки, коллега?

— Полковник, а мы вам не мешаем? — ехидным голосом осведомился седой. — Извините, что отрываю, но нас интересует ваше мнение о новой кандидатке в «Декон».

— О да, она создана для «Декона»! Я обеими руками «за». И был бы очень рад, если бы…

— Решено, — отрезал седой. — Она принята. Выездная сессия Совета закрыта, деталями займутся соответствующие отделы.

— Но я… — начала Вэри.

— …хотела поблагодарить Совет за оказанное доверие. — Марта поднялась.

— Да… большое спасибо! — смущенно пробормотала Вэри и тоже вскочила.

Зонтик и метла упали с колен на мостовую. Бросившись их поднимать, Вэри случайно активировала своего аэрикшу, и он начал распаковываться прямо под стулом. Потребовалось еще несколько секунд, чтобы вернуть ему вид зонтика.

Подоспевший полковник-официант подал ей метлу и отвесил поклон. А клетчатая высунула из-под пледа тонкую ладонь и бросила в воздух изящный жест: как будто обычное прощальное помахивание, но затем — круговое движение снизу вверх. Словно нарисовала биорга с длинным хвостом.

Неужели «аш-ню», приветствие запрещенной секты квантовых механиков? Перед глазами Вэри вспыхнул кадр из старого дремля-ужастика о квантовых машинах: восемь блестящих монеток бешено вращаются в воздухе…

Клетчатая молча улыбнулась, точно фея-гувернантка, услышавшая от ребенка правильный ответ.

— До свиданья, — выдохнула Вэри. И чувствуя, что уши краснеют, отвернулась и побежала. Про сандалию, оставшуюся под столом, она вспомнила лишь у самого края площади. Ну и Баг с ней, все равно рваная.

# # # # #

Она догнала наставницу на углу дацана. Марта шла быстро, не оборачиваясь. Вэри снова попробовала снять ее походку. В этот раз «манэру» получилось лучше. Шаг в шаг, локти прижаты… Недовольство. Дело сделано, но какая-то мелочь чуть все не испортила. Глупая девчонка, длинный язык. Беспокойство, беспокойство. Хорошо, что быстро ушли.

— Я и сама умею благодарить, — заговорила Вэри.

— Да уж, заметно. Ты здорово отблагодарила меня за обучение, наплевав на все мои просьбы заштопать рот! Обычно после экзаменов говорят «забудьте все, чему вас учили». Но к тебе это не относится, поскольку ты и так ничего не помнишь.

— Я старалась. — Вэри все-таки почувствовала себя виноватой. — Между прочим, я ведь не сказала им самую интересную версию насчет Падающих! А что если…

Марта не оборачиваясь подняла руку. Вэри зафиксировала этот жест в зрительной памяти, но не успела подумать о его значении. Мозг был занят мыслью, которую она так и не высказала на экзамене:

«…что если это и вправду испытания телепортации? Только не той, которую обещают шарлатаны под видом «гиперпространственных порталов». Возможно, найденные тела были моментальными копиями людей, находившихся в другом месте. Но создать копию — еще не значит перенести самого человека в другое место. Копия — это другой человек. Хотя и похожий. Поэтому можно создать иллюзию мгновенного переноса, если в момент копирования уничтожить оригинал. Тоже своего рода транспорт, хотя и совершенно ужасный с точки зрения человеческих представлений о жизни и смерти».

Увы, превратить эту мысль в слова не удалось и сейчас. Вслед за непонятным жестом наставницы в глазах Вэри вспыхнуло, померкло, вспыхнуло снова.

— Марта, ты что…?!

— Ерунда. Ангел пролетел.

Облака в небе стали как будто ярче. Из одного вылетел столбик иероглифов, что-то про предельный объем памяти.

— Что-что?!

— Перегружаю твой Третий Глаз. У тебя теперь новый уровень доступа. Когда на него переходишь, бывают сбои. Приходится перезапускать всю систему.

Иероглифы продолжали лететь сверху вниз в правом верхнем углу поля зрения. «Алеф-тэнтей 7.251, хореограф. Загрузка дополнительных компонент. Приготовиться к диагностике персональных настроек».

— Могла бы предупредить! — Вэри поводила глазами. Столбик иероглифов перелетел с облака на стену дацана и обратно.

— Это и было предупреждение, шпилька. О том, что есть вещи, о которых и думать нельзя. Принцип Оккама-Макко знаешь?

— Нет.

— «Не умножай сущностей без надобности, не разрушай сущности без надобности».

— Без надобности для кого?

— Вот именно, «для кого». Хотя бы для твоей наставницы. У меня по поводу тебя большие планы.

— А-а, так ты для себя стараешься! Что-то мне уже расхотелось работать модельером в твоей хваленой Артели.

Марта резко остановилась. Рыжие волосы взлетели веером разозлившихся актиний. Изумрудные глаза быстро смерили фигурку Вэри, от единственной оставшейся сандалии до камешка между бровей. Почти как тогда, при первой встрече.

— А ты и не будешь модельером, куколка. Из тебя модельер не получится. Шила в мешке не утаишь.

— Подумаешь, мыслями вслух поделилась… — пробубнила Вэри. — А куда же меня приняли, если не в модельеры?

— Тебя приняли туда, где твое шило будет твоим главным инструментом. Потому тебе и не понадобится его прятать. Ты будешь проверять на прочность то, что шьют другие — как делала сегодня. Лучшие модельеры будут у тебя в подчинении, не говоря уже о девочках-веях и искинах-ткачах.

Вэри не поверила своим ушам. Модельеры — в подчинении у нее, вчерашней младшей феи? Что же это за должность? Неужели…

— Да, милая. Ты будешь работать Золушкой.

В добреле это слово произносили очень редко и только шепотом. Еще пару она слышала термины «метамодельер» и «антимодельер» — в самых невероятных слухах, которые передавали с благоговением и ужасом в голосе. Но Марта всегда отказывалась говорить, кто работает выше модельера. И вдруг — такой запредельный подарок!

Наставница молча дождалась, пока удивление на лице ученицы сменится на недоверие.

— Только не раскатывай губу на всю катушку. Я лично сомневаюсь, что ты долго продержишься на такой работе. Она идеальна для тебя, но ты не идеальна для нее.

— Почему?

— Это очень тонкая грань: не прятать шило в мешке, но и не пороть лишнего. Сегодня я предупредила тебя несколько раз. Но такая грубая обтачка не проходит повторно. Золушки долго не живут, если сами не обучаются технике безопасности. Даже то, что я тебе сейчас наметала, я уже не смогла бы сделать через полминуты. Ангелы нечасто пролетают.

Последние слова Марты прозвучали неожиданно громко, прямо в голове. Звук появился слева, но уже на слове «пролетают» отцентрировался. Вэри поморщилась, узнавая этот эффект: Третий Глаз закончил перезагрузку и начал заново подстраиваться под хозяйку.

«Так вот что она имела в виду! — осенило Вэри. — Пока искин перегружался, он не мог нас подслушивать!»

Третий Глаз продолжал тесты. На миг онемел язык, судорога пробежала от запястий к плечам. Легкое покалывание по всей коже головы.

«…И не мог читать мысли».

Нет, мысли он и так не мог читать, поправила себя Вэри. Вот когда ты про себя что-то проговариваешь — да, может снять движения языка. И мимику. И движения глаз. Что еще там Марта вещала на тему мозга? Томографы, эмпатроны… Кажется, искин может отследить эмоциональное состояние. И паттерны некоторых реакций — когда врешь, когда хочешь сделать что-то конкретное.

Все это вместе, с учетом твоих персональных данных и собственных наблюдений искина, дает технологию «внутренний голос». Словно он и вправду мысли читает. Но не все, а только… Как бы это выразить? Ну да, только выразимые! Получается, Марта перегрузила его специально, чтобы отвлечь, когда ты собиралась сказать о…

Стоп, нельзя проговаривать. Но ведь тогда и у наставницы не спросить! Или все-таки можно, если правильно подбирать слова? Не отсюда ли этот запутанный слэнг Артели?

— Давай-ка сматываться, шпилька.

Наставница взяла у Вэри метлу, озабоченно разглядывая что-то за спиной ученицы. Вэри обернулась.

На другом конце площади уже никого не было. Три столика с белыми скатертями, витые черные стулья, символическая загородка из бордовых шнуров и даже рваная сандалия Вэри — все исчезло бесследно.

Интересно, смогла бы фея приличной квалификации определить, что здесь происходило? Подразнить бы наставницу, она любит такие задачки.

Вэри покосилась на Марту — та собралась распаковывать аэрикшу. Нет, она не в духе. Ладно, придется своего зонтичного распаковывать. Хотя как раз сейчас Марта могла бы, наверное, провести интересный наглядный урок. ДНК в капельках пота, инфракрасный след, электромагнитное «эхо»…

Над головой грохнуло.

— Так и знала… — Марта бросила метлу и вскинула руки в небо. — Ну что за бурда?!

Ливень с привкусом марганцовки вмиг промочил и желтое, и вишневое сари.

# # # #

«Руки жрицы должны быть свободными, а руки идиотки — заняты», мысленно процитировала Вэри, тщетно пытаясь открыть зонтик как зонтик, а не как аэрикшу. «Вот с этой исторической байкой рыжая ведьма не промахнулась».

Перед заброской в Калькутту она не раз высказывала наставнице свое «фи» насчет сари. То, что оно не подтягивалось, не выравнивалось и не очищалось самостоятельно, как ее любимые кимоно — это еще можно было снести. Отсутствие режима парашюта слегка напрягало, потому что приходилось много летать. Однако Вэри все равно никогда им не пользовалась — не было случая, чтобы даже сломанный аэрикша не мог спланировать на землю. Да и отсутствие застежек с голосовым управлением — тоже не страшно. Они хороши при стриптизе, или когда у клиента пальцы слабые. Но на улице с ними бывает неуютно. Случайный звук, похожий голос — и обознавшийся лифчик отстреливается в самом людном месте.

В общем, требование не использовать умные шмотки было несложным. Особенно после курсов Кои. Но такой фасон… Обмотаться семиметровой тряпкой — и оставить все руки голыми!

Марта тогда заявила в ответ, что для их работы сари — самое удобное одеяние. И добавила насчет этих индийских жриц с их кодами-мудрами. Мол, неспроста у них такая одежда была.

Теперь-то понятно, что он