Камень третий. Дымчатый обсидиан

Макарова Ольга Андреевна

Камень третий. Дымчатый обсидиан

В этом вечном дыму Мне себя не найти никогда. Не уча ничему, Вечно, вечно горят города. Тлеет память в груди, А руины давно заросли. Я молился: приди!.. Сразу двое — пришли… Он все время молчит, Этот дымчатый обсидиан, Поглощая лучи, Погружая в безбрежный туман. Это я за него С долгожданным тобой говорю. Это я за него В тихом пламени вечно горю. У печального дыма Истоков — свой истинный цвет. В нем мое ожидание — зримо. Три тысячи лет… Возвратившись назад, Я бы выбрал иные пути. Я сумел бы сказать: О Учитель, пойми и прости… Только их не вернуть, этих слов, Этих дел, этих дней. И проклятье отцов Вновь ложится на плечи детей. Тлеет память в груди, А руины давно заросли. Я молился: приди!.. Сразу двое — пришли…

Пролог

— Какие вести от остальных Кангассков, сын?

Сайнарнемершгхан Сайдонатгарлын, облаченный в свободный коричневый плащ, неспешно шествовал по одной из широких троп леса Магров. По ней прошли тысячи ног; ее изрыли узловатые корни диадем, ронявших сочные плоды, которые, разбиваясь о твердую, утоптанную землю, рассыпали вокруг крохотные костянки — красные, как рубины или свежие капли крови.

— Мало кто сумел принять смерть учеников подобающим образом, — неохотно ответил Абадар.

Он шел неспешно, соизмеряя свой исполинский шаг с коротким шагом отца. Все, что говорил Кангасск Абадар сегодня, звучало отстраненно и сдержанно. Он умел быть таким; умел говорить, оставляя чувства при себе.

— …Евжения до сих пор носит траур… — продолжал Абадар, скрестив на груди руки; так, словно мерз, пережидая дождь под покровом своего плаща.

— А как Марини? — кивнув, спросил Сайнарнемершгхан.

— Она разделяет общее горе, — ответил ему Абадар. — Ее ученик выжил, но вряд ли ей легче, чем Евжении и Мажесте.

Сайнар остановился и устремил на сына неприятно испытующий взгляд. Сын же смотрел ему в глаза со смирением и спокойствием. Глубина и мудрость, что появились во взгляде Абадара за последний год, взяли свою страшную цену… Фанатики всегда платят за них дорого…

— А что ТЫ, Абадар? — сурово спросил Сайнарнемершгхан и добавил с вызовом: — Твой плащ чёрен, как у твоей младшей сестры!

Абадар отвел взгляд.

— Да, отец, — признал он, — я скорблю о Джуэле.

Сайнар хотел ответить что-то резкое, но сдержался; возобновил неторопливый шаг. Рубиновые костянки диадем и сухие корки треснувших плодов похрустывали под подошвами сапог…

— Я принес тебе весть, отец, — вновь заговорил Абадар. — Орлайя просила передать тебе это… — на раскрытой ладони появился небольшой музыкальный кристалл; сердцевина его была мутной: он, несомненно, содержал в себе что-то, иначе сквозь него можно было бы смотреть, как сквозь обычные граненые стекла.

— Что в нем? — спросил Сайнар, скептически поглядывая на столь скромную вещицу.

— Здесь — хвалебная Охотничья песнь, — бесстрастно пояснил Кангасск Абадар. — Судя по всему, она посвящена твоему сыну и нашему брату. Парня зовут Кангасск Дэлэмэр…

Глядя на лицо Сайнара, можно было понять, что в душе его в тот момент пронеслась целая буря. Так, внезапно и несвоевременно, поднимаются порой спокойно лежащие дюны давних воспоминаний…

Никогда еще Абадар не видел отца таким…

Как жадно тот слушал простую, коротенькую песню! Много раз подряд. Словно она могла поведать ему что-то особенное.

   Кангасск Дэлэмэр!    Славься, юный маг!    Мы песню тебе поём.    Пусть этот огонь    Никогда Зима    Не скроет в сердце твоём…

Конечно же, она не могла дать отцу тех ответов, которых он в ней искал…

Разочарованный, Сайнарнемершгхан вернул кристалл Абадару.

— Что тебе известно о Дэлэмэре? — спросил он без особой надежды.

— Не так много… — в такт тихому шагу неспешно повествовал Абадар. — Мажеста сказал, что «Дэлэмэр» — это кулдаганская фамилия…

— Да я знаю! — нетерпеливо прервал его отец. — Знаю! Кулдаган, Арен-кастель… — он сник и, вздохнув, велел: — Продолжай…

— Наш брат был оружейником в Арен-кастеле, потом ушел оттуда, судя по всему, с кем-то из Странников. Что же до этой песни… — Абадар задумчиво погладил лежащий на ладони музыкальный кристалл большим пальцем. — Она была исполнена в городе Ивене. С тех пор Дэлэмэр известен как Ученик миродержцев.

Разочарование и жгучая обида отразились на морщинистом лице Сайнара.

— Глупый мальчишка!.. — в сердцах произнес он.

— …Судя по всему, он сильный амбасиат, либо маг, — счел нужным упомянуть Абадар. — Он сумел уничтожить витряника, сохранив жизнь носителю.

— Потрясающе!.. — расстроенный отец все же не удержался от восхищения. Тем горше было сознавать, на чьей стороне находится его сын. — Миродержцы! — бросил он с ненавистью. — Конечно же! Прибрали к рукам талантливого ребенка!.. Пообещали золотые горы!.. Но… — Сайнар смягчился. — Быть может, еще не все потеряно. Я хочу, чтобы его нашли, Абадар. И доставили ко мне.

— Хорошо, отец… — Абадар послушно кивнул, но взгляд старшего Кангасска был печален.

…В чем-то он невольно завидовал своему младшему брату. Отчего бы? Быть может, оттого, что он, Кангасск Абадар, правая рука главы Ордена с тех пор, как не стало Гердона Лориана; он, посвятивший всю жизнь служению идеалам Горящего Обсидиана — самоотверженно, отказавшись от семьи, любви, всех радостей жизни… никогда не был дорог отцу так, как этот безвестный мальчишка Дэлэмэр…

Глава первая. Судный день

Гердон Лориан ждал их прихода, и не просто ждал, а готовился к нему. Прожив долгую и трудную жизнь, отшельник хотел теперь лишь одного: завершить эту жизнь достойно и красиво. Он должен был встретить суд миродержцев, и он ждал этого суда — как редко ждут самой радостной встречи или самого сурового экзамена.

Ожидание это невероятно преобразило старика. Прояснился взгляд, расправились плечи… Преображение коснулось и души: Гердон Лориан чувствовал себя живым огнем, горящим торжественно и жарко.

…Он горел, и в этом внутреннем пламени переплавлялись эмоции, слова и поступки — наследие шестидесяти девяти лет его земной жизни. Долгим и мучительным был этот процесс: воистину, великий человек готовился покинуть мир… И лишь в последний день, судный день, Гердон почувствовал, что огонь в душе погас; тогда он понял, что готов.

1

Серег и Влада ступили на сухой травянистый остров, затерянный в безграничных зарослях донгора. Гердон Лориан, сидевший на пороге своего дома, встал и шагнул им навстречу.

— Вот мы и встретились, мой несостоявшийся Ученик, — тихо произнесла Влада.

Гердон учтиво склонил голову. Серег сопроводил его жест суровым взглядом, но не нарушил молчания.

— …На твоих руках нет магических браслетов, — Воительница внимательно посмотрела на изуродованные руки Гердона. Боль и горечь отразились на ее лице. Она закивала: — Теперь все встало на свои места… Нани Фай сняла тебе их… моя бедная Нани… — Влада внимательно посмотрела отшельнику в глаза, вопрошая: — Ты хотя бы помнишь ее, Гердон?..

— Помню… — сказал он, отводя взгляд в сторону…

…Он помнил…

В одиночестве, посреди своего болотного мирка, больной, искалеченный, всеми забытый, Гердон часто вспоминал ту, что любила его больше всех на свете… ту, что отдала за него жизнь…

В молодости Гердон был красив — конечно, не так, как его сводный брат Сайнар, но все же красив. Амбассы у него, действующего мага, не было, но его талант и его красоту не менее ярко заставляла сиять Мечта… Такое сияние высоко оценили бы изумрудный дракон, внимательный Учитель и просто человек с любящим сердцем…

Гердон Лориан познакомился с Нани Фай случайно (если вообще существуют еще настоящие случайности для адепта Ордена Горящего Обсидиана) — и девушка полюбила его всем сердцем.

Гердон, которого Владислава сразу же, как только увидела, окрестила про себя «привлекательным молодым негодяем», не видел ничего зазорного в том, чтобы обратить столь чистое и искреннее чувство — первую любовь — на пользу себе и Ордену.

Он беззастенчиво вторгся в жизнь Нани, получив доступ ко всему, что знала она сама. А Ученики миродержцев знают много тайн из числа тех, в которые не положено посвящать простых смертных. Но Гердон для Нани был всем… разве могла она хоть что-то утаить от того, кого любила?..

Влада видела истинное положение дел. Она много размышляла над тем, как поступить с Гердоном, и меньше всего ей хотелось разбивать сердце своей Ученице… Скажи она Нани правду об этом парне — и та просто не поверит: человек слеп, когда его любовь сияет так ярко. Тут одно лживое слово «молодого негодяя» перевесило бы сотню правдивых слов Владиславы… Верно ведь говорят, что нельзя познать истину, пока заблуждение не исчерпано.

Конечно, можно было просто отослать парня подальше, сурово намекнув ему не подходить к Нани ближе, чем на полмира, но разве это выход?..

Тогда Владислава решила предложить ему ученичество.

Молодой талантливый парень, которого древние тайны влекут настолько, что он готов воспользоваться чем и кем угодно, чтобы добраться до них, — казалось бы, чего он еще хотел, как ни быть полноценным Учеником?.. Расчет Влады был прост: получив желаемое, Гердон должен был перестать морочить голову Нани — и все постепенно встало бы на свои места, а ряды Учеников миродержцев пополнились вы еще одним талантливым последователем.

Но… парень отказался…

Нахватавшись драгоценных тайн, он ушел. И долго пропадал где-то в Омнисе, порой бессердечно посылая Нани коротенькие письма, не давая ей забыть его и спокойно жить дальше. Целая пропасть лет прошла так…

Покинув Цитадель, Гердон унес с собой и свою тайну… От Ученичества редко отказываются. И никогда — без причины. Значит, она была, эта причина, но как же много времени прошло, прежде чем она выплыла на свет!

…Причину отказа Влада выяснила совершенно «случайно»: секретная фрументария Юга, подняв давнее дело о витрянике города Вигдиссины, который обнаруживал неясное сходство с Руумарским витряником, вышла, в числе прочих магов, и на Гердона Лориана.

В отчетах фрументарии он числился всего лишь одним из подозреваемых, плюс отмечалась его связь с некоторыми делами Хансая Донала — в целом ничего особенного. Но Владислава Воительница знала о Гердоне куда больше простых смертных следователей, просто сопоставивших факты и даже не подумавших взвалить всю вину на почти-Ученика миродержцев…

«…За это полагается смертная казнь, Гердон,» — холодным, бесстрастным тоном говорила ему Владислава, и каждое ее слово, словно нож, вспарывало тишину. Он лишь молчал и смотрел ей в глаза. И было в его взгляде что-то сумасшедшее… фанатичное… словно этот человек (в ту пору Гердону исполнилось шестьдесят три) стоял на пике жизни и был готов умереть за свою мечту о лучшем мире. Готов настолько, что почти жаждал жестокой кары, которая лишь подтвердила бы его правоту…

Наверное, именно потому такое недоумение отразилось на лице Гердона, когда с хрустким щелчком на его запястьях сомкнулись магические браслеты, призванные блокировать любые попытки применить магию… Сомкнулись. Растворились в воздухе. Но остались незримой тяжестью.

«Только ради Нани, — коротко и неохотно пояснила Владислава Воительница, Не Знающая Лжи, поворачиваясь спиной к осужденному. — Иди простись с ней, Гердон. И уходи…»

Думаете, простился?.. Нет, после стольких лет разлуки он даже не взглянул тогда на нее…

— …Кто пытал тебя? — прорвался сквозь призрачные воспоминания прошлого голос Влады. Сама печаль и горечь. — Кто оставил тебе такие страшные шрамы?

— Вам он известен как Хансай Донал, — сказал Гердон как плюнул, настолько ему претила любая мысль о Сайнаре. Но даже сейчас он не упомянул настоящего имени брата. Нет уж: пусть эти двое вырвут его с кровью, как и все остальное.

— За что? — был вопрос.

— За Мечту… — ответил Гердон горячо. И вновь — знакомый отблеск былого фанатизма в глазах, потускневший с годами, но живой назло всему…

Сайнар… Сохраняющий Жизнь. Презирающий фанатизм, без всякой оглядки на себя самого… Полный идиот, по мнению Гердона Лориана. И — любимец судьбы и везунчик с самого детства.

Старик-Гердон ненавидел своего сводного брата точно так же, как Гердон-мальчик… О, такая ненависть с годами не тускнеет!.. Старший, родной сын, потомок Малконемершгхана, опора и надежда Ордена — Сайнар всегда и во всем был первым, без всякого стеснения загребая горстями дары судьбы, за которые Гердону нужно было сражаться с целым морем проблем и препятствий.

Все было на стороне Сайнара. Отец. Орден. Удача…

…Но Гердон научился побеждать незримо. Если бы Сайнар только знал, какую игру вел его младший брат! Если бы знал, что большую часть жизни он, сам того не ведая, отплясывал безумные танцы под дудку Гердона…

Но тот не выдал своих тайн и планов. Даже под пытками, когда ему медленно, со знанием дела вновь и вновь переламывали едва сросшиеся пальцы, уродовали лицо, терзали тело железом и магией… да, Сайнар не поскупился, нанял мастеров, лучших из лучших… но Гердон молчал. И, видимо, Мечта, она и только она, помогала вынести все это и хранила его безумия…

А потом, разорвав адскую цепь мучительных дней, пришла Нани…

Гердон увидел ее сквозь кровавый туман. Взрослая, сильная женщина с решительным взглядом… а он помнил ее юной девушкой!..

…И никогда не ценил, насколько она была умна и талантлива: Нани Фай сумела исполнить то, что испокон веков были вольны творить лишь миродержцы… Гердон не поверил в случившееся, когда, вновь обретя зримые очертания, браслеты на его запястьях хрустнули, открываясь, и звонко упали на пол темницы…

Ирония… какая ирония!.. Вновь свободный, действующий маг, он остался таким же беспомощным. Тело Гердона было истерзано пытками; боль туманила разум и взор. Он едва мог идти, опираясь на плечо Нани, что уж говорить о магии…

Пробиваться к свету пришлось с боем.

В жилах Нани текла кровь диких файзулов — это бесстрашные, могучие воины. Но и их силе есть предел, как есть предел всему…

«Уходи,» — сказала она, одной рукой зажимая рану на плече, другой подавая Гердону кристалл перемещения. Она смотрела так храбро и самоотверженно, эта незнакомо-взрослая Нани… и Гердон повиновался. Первый кристалл перебросил его за две мили от проклятого подземелья, где его держали. Кроны деревьев закрывали небо, пели птицы… даже не верилось, что он в безопасности… У корней древнего драконника он нашел следующий кристалл — и увеличил еще на две мили расстояние между собой и своей темницей. И дальше, дальше, пока не оказался в конечной точке пути — здесь, в Зеленой Дельте, царстве вечного Нигде и Ничто, в котором ни одна живая душа не решилась бы его искать.

2

Беспомощный и страдающий, он два дня ждал здесь Нани, а потом вдруг понял: она не придет. Никогда.

Ясное, сквозящее мертвенным холодом понимание… Тогда он выбросил последний кристалл в болотную воду, навсегда отрезав себя от остального мира…

Он не знал судьбы той, что погибла за него. А было все так…

…Кристалл перемещения, который секунду назад держали окровавленные пальцы Гердона, с хрустальным звоном упал на серые камни.

Долгий, мучительный миг Нани Фай смотрела на него. Ей ничего не стоило отправиться следом. И отныне быть с любимым мужчиной всегда. Но эта Нани была уже не нежным влюбленным ребенком, витающим в облаках, а взрослой женщиной, сполна хлебнувшей горя в жизни. Она понимала совершенно ясно: эта новая жизнь будет наполнена худшим из одиночеств — нет ничего тяжелее, чем быть рядом с любимым и понимать, что он никогда не будет твоим. Никогда.

…Тяжелая рукоять меча опустилась на маленький хрупкий кристалл, превратив его в бесполезное тусклое крошево…

Врагов было много — целая армия: должно быть Сайнар очень боялся брата, раз нанял ему стольких палачей… Из этого боя нельзя было выйти живым. Но Нани Фай, дочь величайшего из вождей файзулов, продала свою жизнь очень дорого…

— …они убили ее, Гердон, и эта смерть на твоей совести… — вновь сквозь туманную память проник голос Влады Воительницы. И угрюмое молчание Серега было тяжелым и зримым.

Гердон вздохнул и опустил плечи. Он ничего не мог ответить на это. Сердце наливалось свинцовой тяжестью неизбывной вины и бесконечным сожалением… Это было сильнее его. Ох, не такого разговора он ждал…

— Хватит!!! — в сердцах произнес Гердон, рывком подняв голову.

— Тогда я тебя спрошу, — впервые заговорил Серег. Голос его не предвещал ничего хорошего. — Кто стоит за похищениями Хор? Кто это сделал? И зачем?

— К чему вопросы! — и издевкой сказал Гердон и усмехнулся: — Давай, потроши мою память, Инквизитор! — он дико захохотал.

— Как скажешь… — угрюмо произнес Серег и внимательно посмотрел на свою жертву.

Хохот захлебнулся. От жуткого, тихого света магии Правды, начавшего разгораться вокруг, у Гердона сузились зрачки и бешено застучало сердце. «Лучший, прекрасный мир… — самозабвенно зашептал он. — Он будет… будет… Совсем скоро…»

— Хватит! — решительно произнесла Влада, положив руку на плечо Серега. — Остановись!

Свет погас. Некоторое время освобожденный Гердон переводил изумленный взгляд с одного миродержца на другого. Их молчаливый разговор был непередаваем… спор двух могучих воль, двух разумов, двух сердец…

И — Серег уступил, сделав рукой плавный разрешающий жест.

Владислава обратила взор к человеку, ожидающему своей участи, и Гердон ясно почувствовал: она не желает ему зла!..

Влада закрыла глаза и скрестила на груди руки.

Магия миродержцев безмолвна… Серебристое сияние окружило Гердона Лориана, как мягкое облако, и немного подняло его над землей. Он ничего не видел, не ощущал и не понимал, потеряв в струящемся переливчатом свете чувство времени и пространства.

Но вот свет начал тускнеть и рассеиваться; ноги мягко коснулись земли. От неожиданности Гердон припал на одно колено, да так и замер… он увидел свои руки: молодые, красивые, с ровными пальцами, ловкими и подвижными. И ни одного шрама! В этом он убедился, приложив ладони к лицу.

Гердон встал — и сумел легко распрямить спину: уродливого старческого горба больше не было!..

Он не верил… не верил… И лишь отрешенно кивнул, когда на запястьях его красивых молодых рук щелкнули знакомые браслеты. Щелкнули — и растаяли, оставив незримую тяжесть.

— Зачем?.. — прошептал Гердон, поднимая ошеломленный взгляд на Владу. Он не видел ни одной причины, по которой она могла бы даровать ему чудесное исцеление и эту новую молодость.

— Ради Нани, — ответила та. — Ей будет спокойно на Небесах, если она будет знать, что с тобой все в порядке… И ради тебя самого, Гердон… Я не думаю, что ты изменишь свое отношение к нам с Серегом. И не прошу этого. Мой дар — бескорыстен. Живи в мире своей Мечты. Служи своему миру так, как мечтал. И помни Нани Фай… Эти браслеты… больше некому их тебе снять…

Гердон не удержался — подошел к краю островка и посмотрел в тихое зеленое зеркало болотной воды. В ней отразилось красивое молодое лицо с глубоко запавшими глазами древнего мудреца…

Паутина не пройденных путей… все то, о чем он сожалел на склоне лет… теперь нет почти ничего невозможного… Кроме магии… но чрезмерна ли такая цена за вторую молодость?.. Ведь можно начать жизнь с чистого листа. В новом, лучшем мире.

— …Он ваш сын… — промолвил Гердон, удивившись самому себе.

— Что? — переспросила Влада.

— Максимилиан. Мальчишка, который украл стабилизаторы, — обернулся к ней отшельник. — Я вызвал его из мира-первоисточника потому, что, кроме вас он — единственный миродержец, о котором знает Омнис… о котором знала Нани… Мне не из чего было выбирать…

И он рассказал им. Всё.

…Несомненно, что-то изменилось в душе Гердона, открыв дорогу такой неожиданной искренности, но полувековая ненависть не стирается за несколько минут. Быть может, позже, после долгих размышлений над новым собой…

Нет. Ничего не нарушало изначального плана: они узнали бы, так или иначе. Просто теперь Гердон Лориан, молодой, здоровый и полный новых надежд, хотел жить, а не умирать со своей правдой на устах.

…Он объяснил себе собственный поступок так, и растревоженная душа на время успокоилась этим объяснением. Но так ли было все на самом деле?.. никто не знает…

Глава вторая. Младший брат

Шесть утра. Ежеутренняя пробежка по набережной всем курсом. Одежды — по минимуму: штаны, ботинки на мягкой подошве, тонкая рубашка с короткими рукавами — никаких алых плащей и тяжелых курток… Побежали, будущий боевой маг, — проснешься по дороге!..

…Простор. Безлюдные улицы. Величественная красота восходящего солнца над морем.

Кромку песчаного пляжа ласково треплет волна, а высокие прибрежные склоны ослепительно желты от раскрывшихся цветов назарина. Эти цветы ведь и названы так оттого, что раскрывают свои нежные золотые чашечки только на заре — неизменно встречая и провожая солнце.

Айнан Смальт как-то неудачно проснулся с утра, но прохладный ветер, несущий запах моря, взбодрил его. Теперь он жизнерадостно оглядывался по сторонам, порой перебрасываясь парой-тройкой слов с товарищами по семерке. Другая семерка магов-второкурсников пылила по дороге на четверть мили впереди; на столько же позади — третья.

Над морем плыли по ветру сказочные башни из кучевых облаков, причудливо подсвеченные восходящим солнцем…

Задумавшись о чем-то, Айнан не сразу заметил, что его семерку догоняет незнакомый бегун.

— Привет Алой Страже! — жизнерадостно приветствовал он студентов.

— Привет, гражданин! — отозвались маги хором. Верно: хорошему Алому Стражнику надлежит быть учтивым с гражданами, а не смотреть на них хмырём.

Некоторое время нежданный попутчик — невысокий, крепкий мужчина лет тридцати — тридцати трех — бодренько бежал рядом. Никто не возражал. Честно говоря, его появление вообще никого не заботило, кроме Айнана: тому показались вдруг жутко знакомыми его лихая манера говорить, уверенность в себе, хитрый прищур и улыбка… Айнан голову сломал, пытаясь вспомнить, где он видел этого человека раньше.

Тот словно прочел его мысли:

— Эй, парни… и прекрасные девушки! — весело обратился он к семерке. — Вон те, которые бегут за вами, — он указал большим пальцем себе за спину, — сказали, что тут у вас есть Айнан Смальт… или мне дальше побежать?

3

— Айнан Смальт — это я, — подал голос Айнан. — Мы знакомы?

— И да, и нет, — хитро отозвался странный гражданин и представился: — Я Кангасск Лар.

От неожиданности Айнан запнулся и чуть не упал; Лар поддержал его за локоть…

«А я еще думал, кого же он мне напоминает! — мысленно упрекнул себя юный Стражник. — Ориона Джовиба, конечно!..»

— Слушай, Айнан, будь другом, передай письмецо моему брату в Цитадель, — очень искренне, с душой попросил Лар. — Его Кангасск Дэлэмэр зовут. Знаешь такого?

— Знаю… — рассеянно пробормотал Айнан и почесал в затылке.

— Передашь?

— Передам…

Горячо поблагодарив Айнана, Кангасск Лар вручил ему небольшой конверт и, дружески распрощавшись со всей семеркой, так, будто он сто лет знал в ней каждого, свернул на дорогу, уходящую вглубь города.

На Смальта тут же градом посыпались вопросы. Пришлось долго отбиваться от любопытных товарищей, обещая рассказать им все в другой раз и кивая на то, что история долгая, а на бегу особо не поболтаешь…

…Кангасск не переставал удивляться двум вещам: тому, как он выстоял против Ориона Джовиба в бою на корабле, а не был убит сразу же, и тому, как он умудрился тогда еще и достать его точным и мощным ударом рукояткой в челюсть… Сегодня, дабы развеять тяжелое, дурное настроение (в сложившейся ситуации, когда ничего не известно, а все вот-вот полетит в тартарары, другого и быть не могло), Орион и Кангасск решили занять утро тренировочными боями на мечах… Так вот, на полу, с чужим мечом у горла Кангасск оказывался в восьми случаях из десяти!..

— …Талант! — в который раз восхитился Джовиб, добродушно улыбаясь и держа деревянный меч у горла распростертого на полу Кангасска. — Но опыта тебе не хватает.

Смакуя момент «победы», Орион картинно вздохнул и посмотрел на потолок, в воображаемые Небеса, словно вопрошая, за что ему такое наказание.

В тот самый момент «поверженный» Кангасск извернулся и пинком подбил ему ногу под колено. Рефлекторно выдав короткое, но ёмкое ругательство, Орион шлепнулся на пол. В следующий момент Кангасск вскочил на ноги и направил свой деревянный меч ему в лицо.

— Подлюка!.. — искренне восхитился Орион, отводя меч рукой и поднимаясь с пола. — Видимо, я и тогда, на корабле, свалял дурака… а с тобой так нельзя… — покачал он головой. — Молодец, Кан, молодец… — Орион, морщась, потер ушибленную спину. — Слушай, я так хряснулся неудачно… думаю, это вещий знак: пора идти обедать.

Если б не Орион, не унывающий, казалось, никогда, Кангасск совсем скис бы за эти два дня ожидания: дети звезд ведут свои тайные разговоры и редко показываются простым смертным на глаза; миродержцев вообще не понятно когда ждать… Нет, драконья веселость Ориона Джовиба была весьма кстати, хотя что-то подсказывало, что на душе у парня отнюдь не безоблачно.

Странную историю он вчера рассказал. Кангасск сумел заставить себя свыкнуться с тем, что его отец — величайший еретик Омниса, заваривший всю эту кашу, но судьба отряда, который Джовиб покинул в конце пути, не давала ему покоя. Орион был уверен, что все девять после его ухода благополучно вернулись в храм у леса Магров. Но что-то было здесь не так… И этот горящий обсидиан… Еще Нэй Каргилл, едва прибыв в Серую Башню, говорил об этом камне странные вещи. Что-то о широком радиусе действия… Кангасск готов был поклясться, что этот пресловутый радиус связан не просто с восстановлением разрушенных стабилизаторов… Но сведений, чтобы разобраться во всем, явно не хватало, и несчастный Дэлэмэр бился в эту тайну, как в глухую стену. Харуспекс молчал, но на недобрые предчувствия был как никогда щедр…

Обеденный зал был полон народу: собрались вместе все ученики Астэр, или, как их еще уважительно называют, Слуги Цитадели. Сегодня у них был свой праздник, и Мэйли — тихий паренек, рисковавший жизнью, чтобы известить Алую Стражу о нападении на Цитадель, — был героем дня. Прыгнув из окна два дня назад, парень сломал себе все что можно. Исцеленный самой дочерью звезд, он все еще был слаб, как всякий, кого вернули с порога смерти ударной дозой лечебной магии, и встал с постели только сегодня.

Ученики чествовали своего героя; и Кангасск с Орионом охотно присоединились и к обеду, и к празднику.

Слуги Цитадели были самого разного возраста, и — как выяснилось после недолгой дружеской беседы, самых разных интересов. Воителей здесь обучалось всего пятеро. Остальные занимались магией и чистой наукой. Мейли, к примеру, был океанолог и постигал здесь магические и биологические аспекты жизни океана. Последняя его работа посвящалась связи количества стимулирующих веществ в цветах назарина желтого с океаническими циклами природной магии.

Меча он ни разу в жизни в руках не держал и вообще питал к оружию редкостное отвращение. Должно быть, та роковая ночь заставила паренька утвердиться в своем мнении окончательно.

— Выпей эля! — Орион подтолкнул локтем загрустившего Кангасска. — Полегчает.

— Только не эль! — вдруг опомнился тот и энергично замахал руками. Что пить ему нельзя, он помнил прекрасно. — Пить я не умею, не могу и не хочу, — открестился Кан от всего сразу.

— Да брось… — улыбнулся Орион и развел руками: — Праздник же.

Спор затянулся бы надолго, ибо Орион Джовиб был на редкость настойчивый парень, но, к счастью, именно в этот момент над столами и лохматыми головами обедающих разнесся по всему залу громкий, хорошо поставленный голос Айнана Смальта, приветствующий всех сразу.

Одетый по всей форме, юный Стражник ловко пробирался меж столов и стульев, на ходу снимая невыносимый в такую жару серый плащ с алым подбоем. Прихватив свободный стул, Айнан сел напротив Кангасска.

— Привет, Кан, — быстро заговорил он. — У меня тут письмо для тебя. Я думаю, это важно. Я даже с дежурства отпросился на полчаса, чтобы отдать тебе его пораньше.

Кангасск с недоумением принял из рук Айнана невзрачный серый конверт. Без подписи. Без адреса. Оставалось только пожать плечами, ибо кому в целом мире мог понадобиться одинокий Кангасск Дэлэмэр? Нет, определенно, некому было писать ему письма…

— От кого это? — пожал плечами Кан.

— Меня на пробежке догнал один странный тип, — поспешно, как всякий, кому довелось отпроситься ненадолго, пробормотал Айнан. — Представился Кангасском Ларом.

Орион аж привстал.

— …Думаю, он правду сказал. Похож на тебя чем-то… веселый такой же и шустрый… — добавил Смальт, глянув на Джовиба.

Поддев ногтем уголок конверта, Кангасск вскрыл письмо…

«Дорогой брат!

Мы полагаем, ты все это время находился в неведении относительно своей семьи и даже не представляешь, насколько она большая. У тебя пятеро братьев и пять сестер. Все мы очень ждем встречи с тобой, так же, как и отец.

Приходи вечером на набережную к Восьмому Холму Назаринов. Тебя встречу либо я, либо твоя сестра — Евжения. Приходи один.

С наилучшими пожеланиями,

твой брат Кангасск Лар».

Два исполненных тревожного любопытства взгляда уставились на Кангасска. Орион едва дотерпел, пока тот оторвется от письма, потом не выдержал и, бесцеремонно отобрав несчастный листок, принялся читать сам.

— Лар! Старый плут! — радостно приговаривал Джовиб, снова и снова пробегая глазами коротенькое письмо. — Я его не видел тыщу лет!

4

— Там отдельным пунктом указано, что я должен прийти один… — странным тоном заметил Кангасск.

— Ты пойдешь? — с сомнением спросил Айнан.

— Пойду, а что делать… — Кан только пожал плечами. — Что-то мне подсказывает, что неспроста у меня объявилось столько родственников.

— Мне тоже все это не нравится, — с готовностью закивал Айнан Смальт. — Судя по тому, что рассказал Орион, твой отец заправляет довольно темной и радикально настроенной организацией. Кто знает, во что выльется эта семейная встреча?.. Надо бы организовать все как следует, прикрытие тебе обеспечить… — послышались профессиональные Стражничьи нотки…

— Нет, — сразу отказался Кангасск и попросил искренне: — Не говорите пока никому. Я схожу один. И вернусь с новостями.

— Как знаешь, Кан… — сдался Айнан. В голосе молодого Стражника слышались досада и сожаление. Вздохнув, он поднялся из-за стола. — Но если что, обращайся… Ладно, я пошел: время…

Сняв плащ со спинки стула, понурый и расстроенный Айнан направился к выходу. Кан и Орион, как завороженные, провожали его взглядом, до последнего оттягивая момент, когда нужно будет принять окончательное решение. Но ничто не длится вечно: юный Стражник исчез в дверном проеме; друзья переглянулись.

— За Лара я спокоен, он мне как брат, — произнес Орион, хмурясь и нервно барабаня пальцами по столу. — Но Сайнар… отец твой… с ним будь осторожнее. Никто никогда не знает, что у него на уме.

Кангасск отрешенно кивнул. Сейчас он пытался прислушаться к себе и гадал, что его ждет. Было тревожно, и тревога не спешила уходить…

…Ну что ж… Восьмой Холм Назаринов… вечер…

Оливково-зеленые рубашки с маленькими пуговицами, с двумя карманами на груди. И отчего половина Юги (моряков не считаем) ходит в таких? Даже девушки, хотя вещь, вроде бы, чисто мужская…

Слишком теплые они для здешней погоды, даже для вечера, и тем не менее…

Продолжая размышлять над сущей ерундой, Кангасск расстегнул верхние пуговицы, чтобы открыть тело прохладному ветру.

Вид с Восьмого Холма Назаринов открывался захватывающий, несмотря на то, что желтые цветы, давшие свое название всем двенадцати холмам побережья и теплому течению, омывающему эту часть материка, уже закрылись. Ослепительно золотой на закате, сейчас весь берег был такого же цвета, как рубашка Кана. Впрочем, подступающая ночь постепенно крала все краски. Один за другим в городе загорались Лихтовые уличные фонари.

У себя на Холме Кангасск тоже засветил пару Лихтов и поднял их повыше, чтобы его было хорошо видно издали.

Он ждал долго и терпеливо. Время шло, а среди полуразрушенных мраморных колонн и арок Восьмого Холма блуждал, кроме Кана, один только ветер.

В конце концов, прислонившись плечом к пустому постаменту, на котором от статуи осталась только потрескавшаяся мраморная ступня, Кангасск скрестил на груди руки и стал просто, без всякой цели смотреть на море: на дрожащую среди волн лунную дорожку; на молчаливые корабли в порту; на далекий, теряющийся во тьме горизонт…

…Кангасск не слышал этих шагов — настолько легки они были. Он почувствовал и обернулся: в сиянии двух его Лихтов стояла девушка. Она была невысока ростом, приятной полноты — и улыбка, если б она улыбнулась, шла бы ей невероятно… но девушка была печальна, и черный плащ на ее плечах отчего-то наводил на мысли о трауре.

Робко улыбнувшись, Кангасск шагнул навстречу. Некоторое время брат и сестра молча смотрели друг на друга. Сестра нарушила молчание первой:

— Здравствуй, младший братишка, — сказала она ласково, и печальные глаза ее потеплели.

— Здравствуй… Евжения… — кивнул Кангасск.

Взгляд девушки скользнул по его мечу.

— Удивительно: ты тоже Сохраняющий Жизнь, — отметила она и добавила, чуть отведя край плаща, чтобы был виден и ее клинок без гарды: — Как и мы все…

Не зная, что ответить на это, Кан просто пожал плечами.

— Давай прогуляемся по набережной, — предложила Евжения. — Расскажешь мне, как ты жил… Поговорим…

…Возможно, Кангасск был слишком доверчив, раз так честно рассказал сестре, которую увидел впервые, свою бесхитростную историю жизни в Кулдагане — обычно он всячески уворачивался от вопросов о своем прошлом, потому что искренне считал, что гордиться ему нечем. А тут — поведал все, даже немного пожаловался на отношение горожан к нему и к его матери. Рассказал Кан немного и о своем ученичестве у миродержцев, не касаясь, впрочем, темы стабилизаторов — о них он обещал молчать лично Ориону, сыну звезд; обещаний Кангасск Дэлэмэр не нарушал.

— Скажи… — Евжения остановилась и обратила к нему свое грустное белое лицо. — Ты хотел бы увидеться с остальными братьями и сестрами? И с отцом?

— Хотел бы… — поразмыслив, решился Кан.

— Я не принуждаю тебя, — напомнила ему сестра.

— Нет… я сам решил, правда, — уверил ее Кангасск и сбивчиво попытался объясниться: — Мать мало рассказывала об отце, а о том, что у меня есть братья и сестры, я вообще ничего не знал. Я не могу теперь просто пройти мимо.

— Ты такой искренний, братик, — впервые за весь разговор Евжения улыбнулась. — Искренний и светлый… как мотылек, летящий к фонарю… — она подняла руку и указала на уличный фонарь о трех больших Лихтах, вокруг которых, словно снег, мельтешили крылатые ночные существа.

Больше Евжения ничего не добавила к сказанному, оставив все выводы и размышления брату.

— Я припозднился, извините! — из темноты вынырнул запыхавшийся Кангасск Лар. — Евжения… — кивнул он сестре. — Дэлэмэр… — кивнул он и брату и протянул ему руку.

Невесело ухмыльнувшись Кангасск эту руку пожал: знак мира-первоисточника, одинаково уважаемый и миродержцами, и еретиками, — вот такая вот шутка судьбы.

— Рад видеть тебя, брат! — белозубо улыбнулся Лар.

Говорил он горячо, с напором и очень от души, вправду чем-то напоминая Ориона Джовиба.

— У меня весть от твоего ученика, — вспомнил Кангасск, едва уловил это сходство.

— От моего Ориона? — Лар подозрительно прищурился и подался вперед.

— Да. От Ориона Джовиба. Он просил передать, что жив и здоров…

— Где он теперь? — нетерпеливо перебил старший брат.

— Он гость в Цитадели, — ответил Кангасск спокойно.

— О, святые Небеса… — вздохнул Лар, взъерошив пятерней свои и без того лохматые волосы. — Я думал, мертв мой парень… Напомни как-нибудь потом расцеловать тебя за такую добрую весть!.. а пока расскажи мне о нем. Где ты его встретил? И какого лысого пня мой ученик делает в Цитадели?..

— Это… кхм… долгая история… — замялся Кангасск, пытаясь переварить такой бурный поток слов и эмоций.

— Да мы не торопимся! — отмахнулся Лар. — Правда ведь, Женя?..

Стараясь быть как можно более кратким, Кан поведал брату о битве на корабле и прибытии в Цитадель. Тот слушал внимательно, лишь изредка покачивая головой, словно верил и не верил рассказу одновременно.

— …Слушай, Дэлэмэр… — заговорил он предельно серьезно, когда Кан окончил свое повествование. — Я тебе благодарен от всего сердца за то, что ты его спас. Честно! — для большей убедительности Лар хлопнул себя ладонью по груди. — Но упаси тебя Небо и все известные боги ляпнуть что-нибудь подобное при отце! Для него Орион должен быть мертв. Так же, как и остальные…

— Стоп!.. — Кан выставил вперед открытую ладонь. — Орион говорил, что все девять были живы и здоровы, когда он уходил…

5

— Конечно, были… — помрачнел Лар. — Мой парень и не ушел бы, будь дело плохо… Пойдем, я тебе кое-что объясню по дороге…

Все трое — два брата и сестра — неспешным шагом продолжили свой путь по набережной. От того, что вот так запросто, при первой же встрече рассказывал Кану Лар, волосы шевелились на затылке… Кан одного не мог понять: зачем ему, Ученику миродержцев (читай — враг номер два), говорят все это? Чего ждут от него в обмен на тайны Ордена? И какова истинная цена этих тайн?..

— …Ну, теперь ты морально готов встретиться с отцом, — заключил Лар, похлопав младшего брата по плечу. — Он несколько… неадекватен в последнее время… и я не знаю, зачем он так хочет видеть тебя… Но ты не переживай — мы тебя в обиду не дадим, младший.

— Спасибо… — только и сумел ответить Кан, совсем переставший понимать, что происходит, и чувствующий себя неразумным ребенком, чьи способность явно переоценили.

— Это тебе спасибо, — вернул благодарность Лар. — За Ориона. Если б не ты, парень был бы сейчас мертв… Но отцу ни слова!

— Это я уже понял, — терпеливо произнес Кан. — Что теперь?

— Я нанял мага, владеющего трансволо, — пояснил Лар охотно. — Сейчас идем к какому-нибудь фонтану перемещения, а как выйдем за запретный радиус, так махнем в Магров. Это недалеко от Фираски.

Кан кивнул. Хотя перспектива оказаться за полмира от Юги ему совершенно не нравилась. Особенно если обратно придется добираться своим ходом…

Воздух вокруг фонтана был холодным и влажным, а брызги напоминали о неприятном моросящем дожде. Жарким днем Кан только порадовался бы им; сейчас же его начала бить мелкая дрожь.

Лар ткнул в кристалл, обозначающий одно из примечательных зданий во внешнем круге города, и обстановка вокруг сменилась. Небо здесь было чуть мрачнее из-за низко нависших туч; шум моря сменили заливистые трели халенов, доносящиеся из густой листвы разлапистого старого каштана.

Маг дожидался их под каштаном на резной скамье, вросшей в землю и потрескавшейся от старости. Он оказался пожилым мужчиной с благородной сединой на висках. На правой щеке у него остался след от ожога — обычное дело для боевого мага, первое заклинание которого — всегда огненная сфера… или для того, за кем боевые маги обычно охотятся. Предчувствие отчего-то больше склонялось ко второму варианту, хотя, на первый взгляд, вид у этого человека был вполне законопослушный… «А кого ты ожидал здесь увидеть? — упрекнул себя Кангасск за излишнюю подозрительность. — Кого? Алого Стражника?..»

Маг уступил пришедшим скамью, а сам занялся подготовкой трансволо. Кангасску, привыкшему к безмолвному и мгновенному трансволо в исполнении миродержцев и Ориона, сына звезд, час ожидания, в течение которого маг что-то невнятно бормотал, то и дело срываясь на сип, показался вечностью. Лар и Евжения, напротив, привычно пережидали все это представление, и, судя по всему, и не знали, что бывает иначе.

Наконец свершилось — кругом засияли далекие звездные россыпи, а потом — в привыкшее к зияющей бесконечности восприятие ворвались свет и запах диадемового леса. Даже когда Магров не цветет, он полон неповторимых ароматов, более терпких, чем по весне.

Здесь был еще только ранний вечер, нежный, сиреневый. Паутина дорожек тянулась сквозь диадемовые заросли, и купол храма высился над курчавыми кронами дальних диадем.

— Это храм Сохраняющих Жизнь, — объяснил брату Лар. — На него тебе стоит взглянуть в любом случае.

Кан улыбнулся. Должно быть, Магров — действительно святое место, раз наполняет душу таким щемяще-сладостным счастьем. Даже полная неизвестность, ждущая впереди, не могла затмить столь сильного и глубокого чувства.

— Ну, пошли, — вздохнул Лар, привычно сворачивая на одну из тропинок. — Скрестите пальцы на удачу…

Глава третья. Одиннадцатый

…Что может сказать отец взрослому сыну, которого видит первый раз в жизни?..

Сайнарнемершгхан Сайдонатгарлын, блестящий оратор, не раз доказавший всему миру, какую силу имеет слово, сейчас не знал, что будет говорить. Словно почву выбили из-под ног… растерянный и взволнованный, он смотрел сквозь прозрачный купол библиотеки на своего младшего сына. Братья и сестры, по такому случаю собравшиеся все вместе, радушно приветствовали его. Многие — Мажеста, Евжения, Лар, Аранта, Марини — общались с Дэлэмэром так просто и естественно, словно знали его всю жизнь. У них вот не возникало такой проблемы — что сказать. И им было безразлично, что они говорят не просто со своим младшим братом, а с Учеником миродержцев: какое-то значение это обстоятельство имело, видимо, только для Абадара и Орлайи, державшихся отстраненно и холодно. Что же до остальных… «О пречистые Небеса!..» — горько подумал Сайнар, прислонившись лбом к равнодушному, прохладному стеклу купола. Да. Да и еще раз да: Орден держался последние сорок лет на одном только Гердоне. И сейчас, когда фанатичного мага давно уже нет на свете, Орден держится на тех, кого тот воспитал. Абадар. Орлайя… Остальные свободны и чисты от фанатизма — разве не такими ты хотел их видеть, Сайнар, когда писал Книгу Неофита? И разве не предупреждал тебя твой сводный брат, что эти высокие идеалы сработают против Ордена?.. и разве не был он прав?..

Сайнар вздохнул. В который раз внимательно посмотрел на сына… Невысокий, крепкий парень внешне ничем не напоминал отца, так сильна была в нем кровь Дэл и Эмэра. Но что-то неуловимое — голос? манера говорить? движения? — выдавало в нем истинного Немершгхана. Сайнар невольно залюбовался своим младшим Кангасском. Нежданным, одиннадцатым…

…Красота — это тоже талант. И амбасса заставит его сиять…

Гердон заявил упрямо и категорично: «Ни один из амбасиатов не вместит в себя душу миродержца сразу и полностью. Мне нужно десять. Десять амбасиатов твоего уровня или выше».

Десять детей. Что может быть проще для видного красавца и путешественника?..

Сильным амбасиатам часто благоволит удача — она позволяет достичь многого, но часто имеет побочный эффект: отучает полагаться на самого себя. Не в пример своему сводному брату, Сайнар всегда шел по жизни легко и брал от нее все, не сильно задумываясь над возможными последствиями.

«…Я должен уехать, дорогая… Ребенок?.. Назови его Кангасском. Не грусти, я вернусь обязательно…» Он всегда возвращался. Правда, только за тем, чтобы забрать с собой сына или дочь.

Влюблялся Сайнар быстро и искренне. А что жила эта «любовь» не дольше хрупкой белокрылой бабочки веритуса, так кому какое дело?.. Но судьба шутит. И бродяг, подобных Сайнару, иногда настигает настоящая любовь. Так и случилось, когда величайший еретик Омниса, на свою беду, решил пересечь Кулдаган, где о Хансае Донале и его апокрифах еще не слышали. Он надеялся на очередное увлекательное путешествие с целью торжества жестокой правды, которую несли людям его книги и голос.

Но пустыня обошлась с великим амбасиатом очень сурово: он явно переоценил свои силы, решив отправиться сюда. Два дня с караваном, нападение разбойников, чудовищная жара, пыль и ветер — это было слишком. Пустыня оказалась невыносима.

В первом же городе, в который зашел караван, Сайнар и остановился, наотрез отказавшись идти дальше и намереваясь вернуться со следующим караваном обратно в Рубеж. Волей шутницы-судьбы этим городом оказался Арен-Кастель.

Измученный, грязный и несчастный, Сайнар прошел по его сонным улицам, залитым беспощадным солнцем, и, не найдя в себе сил добраться до длари, постучал в один из обычных жилых домов. Женщина лет сорока, открывшая ему дверь, сжалилась над непривычным к жаре путником. Она впустила его в тихую прохладу своего дома, напоила водой.

Сайнар ожил; глаза заблестели, как прежде; вернулась к нему и чистая, внятная речь — до этого он мог только бормотать, едва справляясь с пересохшим и непослушным языком. Он оказался вежливым и добрым гостем. Меньше говорил сам и больше расспрашивал хозяйку.

6

Она носила красивое имя — Адэль. Голос ее, низкий и бархатистый, восхищенный Сайнар назвал драгоценностью, являющей свой блеск не всякому. И был, в общем-то, прав: Адэль жила одиноко и мало общалась с другими людьми.

Сайнар слушал этот чудесный голос, как музыку, и все больше и больше удивлялся самому себе: только что он прошел мимо сотни женщин с такими же лицами, как у Адэль. Их было так много — юных, зрелых и старых, — и все они были так похожи, что навевали не меньшую тоску, чем однообразные пустынные дюны… Но Адэль… она была прекрасна. И, похожая, она была ни на кого не похожа…

Почему? Сайнар не знал. Он полюбил эту тихую, печальную женщину с первого взгляда и никогда уже не терял ее лица среди лиц множества одинаковых потомков Дэл и Эмэра. Ему казалось, он любил ее всегда, всю жизнь, просто не знал об этом раньше. Такой же трогательной и чистой любовью ответила ему Адэль.

Впервые Сайнар испытал это особенное счастье — он нашел родственную душу. Ту, что ничего не утаит, не замыслит дурного, не обратит его тайн против него, а напротив, все поймет и простит. Он говорил с Адэль даже об Ордене, чего никогда не доверял ни одному человеку. Говорил о своих мечтах, о своей жизни — обо всем, и счастлив был пятидесятилетний еретик, как мальчишка.

Благодаря Адэли, он научился любить и немного понимать пустыню. До сих пор работает Сайнар в основном после полуночи, в прохладе, под звездами, не в силах забыть живых и шумных кулдаганских ночей.

К пустыне у него навсегда установилось почтительное отношение, с примесью суеверной боязни. Так чувствует себя пасынок рядом со строгой мачехой, когда та находится, в общем-то, в неплохом настроении, но неожиданно может сменить милость на гнев, стоит только что-нибудь сделать не так. Неудивительно, что в Арен-Кастеле Сайнар слыл чудаком. В этом свете даже самые сильные его апокрифические истории выглядели чуть ли не забавно.

Сайнар пробыл в Арен-Кастеле всего шестьдесят три дня, и дни эти промчались, как во сне. А потом пришел долгожданный караван и остановился здесь по пути в Рубеж…

…Не каждый может оценить столь великий и редкий дар, такой, как настоящая любовь. Между тем, потерять его легко, а вернуть — почти невозможно…

Адэль отпустила Сайнара к его зеленым землям и дождям, льющимся там с облачных небес. Отпустила, надеясь, что он вернется, и зная, что этого никогда не будет…

«…Ребенок?.. Назови его Кангасском…»

Вот он, здесь. Взрослый. С лохматой шевелюрой непослушных черных волос, видимо, давно не стриженых, и отросших как попало. А загар у него — кулдаганский, хоть и побледнел за время ученичества, что он провел вдали от родных краев. Сам Сайнар был черен, почти как островитянин, когда жил в Кулдагане…

Воспоминания о лучшем времени в своей жизни обернулись в душе Сайнара утопическими мечтами, в которых он видел младшего сына своим наследником, главой нового Ордена, единственным Кангасском, носящим фамилию отца и древнюю приставку к имени — Немершгхан, — несущую особый смысл.

Кангасскнемершгхан Сайдонатгарлын… Он был бы правой рукой своего стареющего отца, а потом продолжил бы традицию Ордена в новом мире, без миродержцев. Он стал бы венцом трех тысяч лет великого ожидания; воистину величайшим человеком своего времени, и всех времен… Он понимал бы Сайнара так же, как понимала Адэль…

Эти мечты успокоили тревогу в сердце отца и внушили надежду. Если совсем недавно он медлил, прячась за непрозрачной стороной смотрового купола, то сейчас он рвался к сыну всей душой. И уже не важно было, что он до сих пор не знает, что будет ему говорить…

Предчувствие… Опять сердце ёкнуло. Кан резко обернулся к двери — не к той, большой и помпезной, через которую вошел в зал. Нет, это была маленькая неприметная дверка в углу, рядом с высоким, набитым книгами шкафом, к которому была приставлена передвижная лестница… Должно быть, Кан сильно переменился в лице, раз сразу двое — Мажеста и Лар — спросили, в чем дело.

Кангасск не ответил им. Он пристально смотрел на крохотную дверь и редко, глубоко дышал. Волнение переполняло душу. Радость и обида смешались воедино — гремучая получилась смесь…

Через несколько мгновений дверь открылась и в залу вошел сам Сайнарнемершгхан. Взгляды отца и сына встретились…

— Оставьте нас, — велел Сайнар остальным Кангасскам, удивившись, как холодно, несмотря на все светлые чувства, теснившиеся в душе в тот момент, прозвучал его голос.

— Да, отец, — смиренно кивнул Абадар. И вышел за дверь первым.

Остальные чуть помедлили — каждый выжидающе переводил взгляд с отца на своего младшего брата, — а потом, словно опомнившись, всей гурьбой поспешили за Абадаром. Только Лар, проходя за спиной отца, обернулся к Кану, отчаянно жестикулируя в попытке что-то беззвучно объяснить (видимо, решил напомнить, чтобы тот молчал об Орионе и вообще не болтал лишнего). Дэлэмэр коротко кивнул ему; Лар рассеянно улыбнулся краем рта и поднял над головой руки со скрещенными пальцами — на удачу… Он покинул зал последим; дверь закрылась за ним.

Шарканье шагов и голоса в коридоре быстро стихли. Кангасск Дэлэмэр остался наедине с отцом.

…Красивый, белоснежно-седой старик с пронзительным, ясным взглядом; с удивительными глазами цвета колотого льда. Серые в тени, они отсвечивали синевой на свету. Кан смотрел в эти глаза спокойно: несмотря на все предостережения, он не испытывал страха перед отцом. И не чувствовал в нем угрозы для себя — холодный обсидиан, в гадании куда более сильный, чем горящий, соврать не даст: угрозы и вправду не было.

— Здравствуй, сын, — сказал Сайнар. Голос его дрогнул.

— Здравствуй… — отозвался Кангасск и растерянно повел плечами.

Повисла долгая пауза.

— Скажи мне, как так получилось, что ты стал Учеником миродержцев? — произнес Сайнарнемершгхан, нарушив затянувшееся молчание.

…и сразу заметил, как подобрался и посуровел его сын и каким жестоким светом засияли его зеленые глаза…

— Тебе интересно, как я стал Учеником миродержцев? — усмехнулся Кан. — А как мы с мамой жили, тебе не интересно? На нас только не плевали в Арен-Кастеле… Где ты был тогда? Где ты был все двадцать лет?

Сайнар подошел к сыну, молча положил руку ему на плечо. Ладонь почувствовала напряжение и дрожь: парень нес в себе столько гнева… Должно быть, это наследие Адэль, если ее любовь от тяжелой и беспросветной жизни обратилась в горькую обиду и передалась подрастающему Кангасску…

— Сынок… — тихо проронил Сайнар. — Я… я очень виноват перед тобой. И перед твоей матерью… Мы поговорим об этом. Позже. А сейчас ответь на мой вопрос, — в этом приказе, высказанном столь вежливо, сколь и прямо, был весь Сайнарнемершгхан Сайдонатгарлын.

…Еще не угроза, но уже недвусмысленный намек на нее. Когда водят не заточенной стороной ножа по шее — это то же самое. Даже суровый гигант Абадар в таких случаях считал за лучшее повиноваться воле отца. Младший Кангасск словно и не заметил ничего…

— А что мама умерла, это тебе тоже не интересно?! — бросил он.

Как ни странно, Сайнар проглотил это. За всю жизнь ТАК с ним осмеливался говорить только один человек — Гердон Лориан. Никому из своих детей, глава Ордена такого бы не простил. Никому… кроме младшего…

— Как это случилось? — хрипло спросил он.

— Она заболела, — голос Кангасска стал мягче, когда он заговорил о матери. — Никто так и не распознал болезнь. Мама просто сохла и слабела день ото дня, а потом умерла… — он сжал кулаки и гневно проговорил сквозь зубы: — Все кричали, что это гнев Прародителей!.. Что это за то, что она родила меня…

7

…Сайнар в раздумье мерил шагами зал. Известие о смерти Адэли задело его, но не так сильно, как можно было бы ожидать. Почему?.. неужели сердце зачерствело к старости?.. Болит, но не остро, скорее, ноет, как старая рана в непогоду.

— Мне следовало забрать тебя, — сказал Сайнар наконец. — Я не сделал этого. Я виноват. Ты можешь обвинять меня и дальше, но мать ты этим не вернешь… Мы должны смотреть в будущее, сын, — он задумчиво погладил подбородок и кашлянул, прежде чем продолжить. — Я понимаю, отчего ты согласился на ученичество. Ты остался один, ты ни от кого не слышал доброго слова в Арен-Кастеле… Что ж, миродержцы умело используют человеческие слабости… Но знай, ты ничего им не должен. Ничего. Оставайся со мной, — изрек Сайнар и протянул сыну руку… опять этот жест мира-первоисточника.

— Я поклялся самому себе, что никогда не предам Владу и Серега, — возразил Кан, не пожав этой руки.

— Почему? — мягко удивился Сайнар. Уговаривать — это особое искусство, и им глава Ордена Горящего Обсидиана владел в совершенстве…

Первая победа — парень не нашелся с ответом. Промолчал. Что ж, вот следующий ход…

— И что они дали тебе взамен твоей преданности? — продолжал Сайнар с легким укором. — Пока я лишь вижу то, что они отняли… Твоя амбасса… Совсем недавно ты был более велик, чем я. Какая гигантская чаша!.. Такую никак не вычерпать к двадцати двум годам… если только кто-то не опустошит ее специально…

Быть может, они хотя бы объяснили тебе ценность того, что ты потерял?.. Тоже нет?.. Как типично!.. — с презрительным смешком добавил он. — Ты пуст, мальчик мой. И потеря твоя невосполнима. И зачем это было сделано, знаешь? Зачем, за что?.. За то, что ты потомок Малконемершгхана, дитя славного рода, пережившего Эрхабен. За это и только за это…

Я вижу у тебя харуспекс на груди, — невинным голосом заметил Сайнар и артистично восхитился: — Открытая лицензия!.. Так пусть он скажет тебе, прав ли я… Я ведь я прав.

Растерянность отразилась в зеленых глазах Кангасска. Растерянность… и мучительное сомнение. Сайнарнемершгхан, скрестив руки на груди, терпеливо наблюдал за эффектом, который произвела его небольшая речь.

Нащупав рукой спинку стула, Кан подтянул его к себе и сел. Правая рука его, смуглая, жилистая тяжело легла на стол. Отрешенно посмотрев на нее, Кангасск вдруг увидел мысленным взором уродливый шрам выше локтя; но наваждение быстро рассеялось. Харуспекс… да, отец подгадал все очень верно. И без холодного обсидиана все было бы ясно: еще Орион, сын звезд объяснял поступок Серега тем, что Кангасск напомнил ему его ученика, того, что так больно ранил его. Малкона.

…Искусство уговаривать Сайнар всегда сравнивал с искусством боя. В свете этого сравнения сейчас можно было представить Кангасска поверженным на землю воином, которому осталось нанести один решающий удар. Проще говоря, добить.

— Они ничего не делают просто так, сын, — сочувственно сказал Сайнар, присаживаясь рядом. — Они мыслят не так, как люди: пятнадцать тысяч лет отделяют их от простых смертных. И то, что тебе показалось нечаянным поступком, под влиянием какой-либо сильной эмоции, на самом деле имеет под собой расчет. Точный. Убийственно верный… Я знаю, как ты потерял амбассу. И где ты ее потерял… Ивен. Я был там и говорил с людьми…

— Я не жалею, — вдруг улыбнулся Кангасск, поднимая взгляд на отца.

— Что?.. — от неожиданности тот несколько опешил.

— Я не жалею, — повторил Кан. — Не будь я пуст, я не сумел бы спасти человека.

— А… ты об этой девочке, что несла в себе витряника? — догадался Сайнар и закивал, вновь почувствовав, что обретает контроль над ситуацией. — Поступок, достойный великого амбасиата!..

— Хф! — Кангасск иронически фыркнул и прихлопнул ладонью по столу. — Не был я никаким амбасиатом тогда. И магом не был. Просто я был пуст, и потому сумел принять и выпустить чужую амбассу… — он с облегчением вздохнул, радостный, что избавился от терзавшей его обиды и сумел отпустить ее навсегда.

Вот так. Если вновь уподобить разговор искусству боя, то распростертый на земле воин сумел извернуться и подбить ноги победителю — и вот они уже поменялись ролями. И опять дело за последним ударом…

— Я рад был встретиться с тобой, отец, — горячо произнес Кангасск Дэлэмэр, поднимаясь из-за стола. Сайнар встал одновременно с ним; лицо его выражало целую гамму чувств, и каждый, кто прожил с ним рядом хоть немного дольше младшего сына, понял бы, что сейчас самое время бежать без оглядки: выигрыш в споре с главой Ордена может встать очень и очень дорого… Но младший продолжал в том же духе. — Если бы не ты, я бы и не понял ничего… Теперь я все решил. Я не предам их. И мне не по пути с тобой. Прощай…

С этими словами наглец просто развернулся и направился прямиком к парадной двери, намереваясь уйти, конечно же. Глупый мальчишка!..

— Все ко мне!!! — гортанно, по-боевому прокричал Сайнар; лицо его побагровело от гнева.

Братья и сестры, те, что совсем недавно кто радушно, а кто прохладно встречали Кангасска Дэлэмэра, преградили ему дорогу. Странно, что он не растерялся: видимо, душевный подъем, вызванный открывшейся внутренней истиной, заставил Кана забыть всякий страх. Он просто остановился и выжидающе смотрел на них, чувствуя тяжелый взгляд отца у себя за спиной.

— Ты думаешь уйти так просто? — успокаиваясь, проговорил Сайнар. — Ты не уйдешь, сын. Отныне ты — либо неофит Ордена Горящего Обсидиана, либо Ученик миродержцев и предатель. Третьего не дано.

— Я не предавал тебя, — обернувшись, честно ответил Кангасск. — Это ты предал меня и маму, еще раньше, чем я появился на свет. Ты можешь убить меня здесь и сейчас. Пусть, — и добавил с особым смыслом: — Я умру Учеником миродержцев.

Сайнарнемершгхан сжал кулаки, готовый разразиться гневом, но сумел совладать с собой.

— Убить предателя… — сказал он десяти Кангасскам.

…Вьющаяся, как дым, тишина… Решение об убийстве сына — как быстро и легко отдан был этот приказ… В кого ты превратился, Сайнар? Кем стал на старости лет?..

…Башни всегда будут падать. Под собственной тяжестью…

— Нет, отец! — выпалил Кангасск Лар. Сделав два широких шага вперед, он повернулся лицом к остальным братьям и сестрам. Положив руку на рукоять меча, он сказал: — Я не позволю. Ни тебе, ни кому-либо еще. Это мой родной брат. Он пришел сюда, доверившись мне. Он под моей защитой.

Обойдя двоих отступников слева, Сайнар заглянул в их лица. Судя по всему, Лар был полон решимости.

— Не делай этого, сын… — предупредил Сайнар.

— Я делаю то, что считаю нужным, — отрезал Кангасск Лар и обратился к остальным Кангасскам: — Он убил ваших учеников! — крикнул он им. — А теперь велит вам убить собственного брата!.. Ордена нет больше! А может, и не было! Мне плевать!.. Я просто не верю, что подлостью и кровью невинных можно сделать для мира что-то хорошее. И участвовать в этом я не хочу!!!

Каждое слово отдалось в стенах зала троекратным эхом, отмечая крах трех тысяч лет надежд и ожиданий. Крах Ордена…

Мажеста, Евжения, Марини, Аджар, Аранта — эти Кангасски перешли на сторону Лара сразу.

Оллардиан и Веспери задержались на короткий миг.

Остались только двое — Орлайя и Абадар…

Кангасск Абадар, облаченный в черный, траурный плащ, откинул капюшон с лица и встретился взглядом с отцом. Долгий это был взгляд, без слов поведавший многое. И — не сказав ни единого слова, Абадар присоединился к мятежникам.

8

Осталась одна Орлайя. Сайнарнемершгхан посмотрел на дочь с последней надеждой. Слабая это была надежда.

— Не бойся, я не брошу тебя, отец, — сказала Кангасск Орлайя, но и ее голос звучал теперь иначе. Вместо былого фанатизма в нем слышалась лишь бесконечная усталость и грусть одинокой женщины, такая же бледная, поникшая и седая, как сама Орлайя после того, как потеряла ученика. — Но, похоже, Лар все-таки прав… Я не собираюсь сражаться со своими братьями и сестрами, отец; уж извини, это слишком, это ты хватил через край… Мы с тобой сейчас пойдем в малую залу и поговорим. О том, каким должен быть Орден. Хорошо?

Сайнар машинально кивнул; на самом же деле мысли его были далеко.

…Нанятый маг, дожидавшийся заказчиков на одной из скамеек у края леса Магров, долго ворчал, что вместо троих ему теперь придется переправлять сразу десять человек, и требовал доплаты. Доплату ему обещали.

Целый час, пока он готовил свое трансволо, Кангасск Дэлэмэр с тоской смотрел на Храм Сохраняющих Жизнь… Так много всего случилось в этот день… Теперь понятно, отчего Лар посвятил его во все подробности планов Ордена: раскол назревал давно. И он, Кан, выступил лишь катализатором, ускорив неизбежное.

Об отце он уже не сожалел. Это был совсем другой человек; давно уже не такой, каким его помнила мама. Не тот, на кого она злилась, о ком грустила, кого всегда ждала… Потому и сожалеть не о чем.

Да и не время сейчас о чем-либо сожалеть. Время решать иные проблемы. Теперь он, Кангасск Дэлэмэр, в ответе за братьев и сестер, что доверились ему. И он собирался оправдать их доверие…

Глава четвертая. У пересохшего фонтана

— Эй, парень, а я тебя помню!

Максимилиан обернулся на голос… Потомок Арники и Вадро, такой же правильный, как большинство коренных жителей Торгора. Это лицо не говорило ему ни о чем.

— Ты, должно быть, ошибся, — сказал Макс, отворачиваясь.

Но этот жизнерадостный воин и не думал сдаваться. Усевшись на бортик чаши пересохшего фонтана рядом с Максом, он принялся освежать старому знакомцу память.

— Мы с тобой вместе шли с караваном Рамаяны, помнишь? — живо говорил он. — С тобой было еще девять Сохраняющих Жизнь, один — совсем маленький, лет пяти-шести… Да и сам ты был щеглёнок, — незваный собеседник улыбнулся. — Лет двенадцати, наверно. Растерянный такой… А сейчас, смотрю, бывалый воин. С трудом узнал… Где ты получил такие шрамы?

— В бою, — неохотно ответил Макс.

Некоторое время они со старым знакомым сидели рядом, бессмысленно созерцая растрескавшуюся от жары и времени пустую чашу фонтана. Молчали. Потом, так и не дождавшись от Макса ни единого слова, кулдаганец попрощался и ушел.

Максимилиан проводил его долгим тоскливым взглядом, запоздало подумав, что надо было хотя бы имя его спросить…

Так холодно было на душе. Невыносимо. Так одиноко… И вот — словно сама жизнь попыталась немного развеселить хмурого паренька, устроив эту нехитрую случайную встречу. А Макс отмахнулся от маленького подарка судьбы, даже не взглянув. По-детски это как-то. Все люди — дети, в масштабах мироздания…

Этот пустой дворик… этот пересохший разбитый фонтан… Кто лишний раз подумает заглянуть сюда?.. а уж тем более искать в неприметной трещине на дне пересохшей чаши Хору Солярис?

Никто.

Макс прибыл в Торгор два дня назад, на трансволо и быстро затерялся в его многоликой толпе. Здесь был самый край, южный предел магии. Дальше и держателю стабилизатора можно было идти только своим ходом, двигая впереди себя границу Ничейной Земли. К слову сказать, та неспешно сдвигалась на северо-восток уже сейчас — вынутые из оправ и перемещенные в пространстве, стабилизаторы обречены теперь бороться между собой до тех пор, пока не будет достигнуто новое равновесие.

А таскать с собой солнечную Хору Макс не собирался — у него были иные планы…

Торгор…

Решение Максимилиан уже принял: что стоит принять подобное человеку, которому и терять-то уже нечего?.. И, тем не менее, медлил, до последнего откладывая то, что, начав, изменить уже будет невозможно. Уже два дня он потратил на тягостные раздумья у пустого фонтана, который заменил ему и храм, и учителя, на короткий срок став центром всего мира.

Даже в разгар туманной болезни (а она-то как раз молчала) осмыслить подобное тяжело: Максимилиан собирался принести в жертву этот город. Собирался открыть Провал здесь…

Причин можно было назвать великое множество, и среди них слабость городских ополчений Кулдагана и большое количество мирных граждан. Открой он Провал в чистом поле, миродержцы, наученные горьким опытом трехтысячелетней давности, уже не станут сражаться насмерть, а отступят на более удобные позиции. В таком случае Омнис ждет небывалая, многолетняя резня, а эти двое останутся живы. И, скорее всего, добьются-таки победы. Это претендента на звание миродержца, единственного и всевластного, никоим образом не устраивало. Нужно было вынудить Владиславу и Серега сразу дать главный бой. Никак иначе.

Такие объяснения выстраивал для себя Макс, чтобы успокоить разум. На самом же деле он выбрал Торгор, слепо руководствуясь предчувствием: полумиллионный город, почти беспомощный в военном плане, миродержцы ни за что на растерзание тварям не оставят. В этом Максимилиан был уверен на все сто. И Сайнар может теперь подавиться своей проклятой правдой об Эрхабене…

Возможно, история сделает новый виток и повторит уже пройденное… так думал Макс, горько посмеиваясь, наедине с самим собой… и появится новый Орден, который пронесет сквозь века кровавые знамена Торгора и жажду мести, и каждый лидер этого Ордена будет с гордостью носить фамилию Арникавадро и люто ненавидеть Максимилиана — единственного миродержца, навеки виноватого во всем…

«Что ж… в ближайшую тысячу лет у меня будет время договориться с собственной совестью,» — мысленно сказал себе Макс, поднимаясь на ноги. Он бросил последний взгляд на извилистую трещину, на дне которой ждал своего часа солнечный стабилизатор, и зашагал прочь, опираясь на Молчащий посох…

Сейчас, постаравшись отбросить все мрачные мысли, юный миродержец бодро шагал по веселым торгорским улицам, проникаясь атмосферой безудержной жизни большого города; запоминая каждую мелочь, увиденную по пути, ведь скоро всему этому суждено исчезнуть.

Торгору осталось две недели жизни. Время пошло…

Глава пятая. История длиной в пятнадцать тысяч и один год

Утро… Все окрестные Холмы и побережье желты от назаринов, открывшихся навстречу восходящему солнцу. «Золотые берега!» — мысленно восхитился Кангасск, глядя на все это великолепие и уже ни капли не жалея о том, что неведомое предчувствие подняло его в такую рань; подняло — и притихло, оставив его любоваться утренней красотой Юги.

С этого балкона весь город был виден, как на ладони. Весь; с остроконечными крышами домов, отражающими рыжее рассветное пламя; с величественными гигантами-тримаранами в порту, окруженными пестрой димарановой мелюзгой; со всеми сонными горожанами и бодро рассекающими по набережной семерками студентов-Стражников… Эх, с какой радостью Кангасск побежал бы сейчас с ними!.. Среди золотых цветов, под шум волн… ни о чем не думая и не беспокоясь!.. Кажется, кто-то из Странников — случайных учителей маленького Кангасска Дэлэмэра (но точно не старик Осаро) сказал ему однажды, что нехорошо это — желать чужой судьбы, даже в шутку…

В дверь постучали. Со смешанным чувством тревоги и радости, в одночасье охватившим душу, Кан пошел открывать.

На пороге стояла Владислава. Вид у нее был усталый и измученный. Древние, бездонные глаза выдавали сейчас почти человеческую растерянность. Определенно, случилось что-то…

9

Кангасск поспешил пододвинуть Учителю кресло.

— Спасибо… — вздохнула Влада, устраиваясь поудобнее. — Я здоровалась, нет?.. Ну тогда здравствуй.

— Да… Доброе утро…

За неимением другого кресла, Кан расположился прямо на мохнатом ковре — сел, скрестив ноги, и приготовился выслушать все, что угодно: ничто сейчас не поколебало бы его светлой радости от того, что Влада здесь.

Но она не спешила ни упрекать, ни наставлять Ученика. Это странное оцепенение, совсем не свойственное вечно юной Воительнице, встревожило успокоившегося было Кангасска не на шутку.

На самом деле Влада просто не знала, как рассказать парню ту гигантскую историю длиной в пятнадцать тысячелетий, которая обрела, наконец-то, последнюю главу…

— Знаешь, я давно не была в Провале… — задумчиво произнесла она, оставив всякие попытки найти нужные слова. — Успела от них отвыкнуть…

— От кого? — не понял Кан. Он вопросительно поднял бровь: да, свежий шрам нельзя было не заметить…

— От стигийский пауков, — Влада устало запрокинула голову и закрыла глаза. Слова срывались с ее губ каким-то безнадежным шелестом, словно желтые осенние листья со своих веток. — Я не рассказывала тебе о них, но я помню, что в Башне ты много читал о древней истории… ты наверняка встречал упоминания об их нашествии.

— Да… — подтвердил Кангасск, отчаянно пытаясь понять, к чему идет разговор.

— Ты не представляешь, как я боюсь этих тварей… — продолжала Влада. Но это выше меня: они ведь уже убили меня однажды…

Повисла долгая пауза. Кангасск заставил себя промолчать, хотя вопросов с каждой секундой молчания у него появлялось все больше…

— Это до-олгая история, Кан, — протянула Влада, глядя в потолок, — но ты ее послушай, будь добр…

…Ты видел старые книги, написанные моей рукой. Все, что датировано 11999 годом и раньше, идет под именем Хельга. Это единственно потому, что тогда меня как Владу Воительницу никто не знал. Три тысячи лет назад ее еще и не было на свете. Была только Хельга, Не Знающая Лжи.

Когда случилось Нашествие, я недооценила вторженцев. Я решила остановить их сразу, своими силами. Даже к Серегу не стала обращаться — ему хватало проблем с Шутами. Я думала, что легко справлюсь сама… И столкнулась с тем, что было совершенно не понятно моему разумению. С существами, неизвестной природы и силы. Даже их внешний облик не выразить словами, доступными человеку.

Но отступать к тому времени оказалось уже поздно.

Битва была страшная… О, ты не представляешь, что это такое, когда у миродержца магия уходит в красный сектор!..

Но я пошла дальше — я полностью исчерпала себя. До дна, как неопытный донор. И стиги победили. Они убили меня.

Влада замолчала. Потирая затекшую шею, она вытянула вперед свободную руку — и в ней поочередно появились прозрачный стакан, мягко опустившийся на ладонь; вода, принявшая в воздухе форму большой капли — она плюхнулась в стакан почти беззвучно; чуть запоздали появиться три кубика льда — они упали в воду и мелодично зазвенели, ударяясь о стеклянные стенки.

Сделав глоток, Владислава заметила:

— Вообще, миродержца не так-то просто убить, Кан. Если дело идет к тому, то за него вступается сам мир.

— Мир?! — с удивлением повторил Кангасск.

— Да, — кивнула Влада, сделав неопределенный жест рукой; лед при этом вновь тихонько зазвенел в ее стакане. — Миры мыслят. Миры живут. Это недоступно нашему пониманию — слишком сложно. Но факт остается фактом — мир вступается за создателя… В моем случае этого не произошло.

— Почему?

— Малкон… Ученик Серега… экспериментировал с немагическим вмешательством. Все бы ничего, но он решил донести свое открытие до людей — и посвятил в тайну целый город. В Эрхабене было два миллиона сорок тысяч триста пятьдесят два человека… Когда каждый второй стал практиковать учение Малкона, этого хватило, чтобы раскачать мир и ослабить его ответную реакцию, своего рода «иммунитет». Именно потому стиги смогли проникнуть в Омнис. И потому же он не смог вступиться за меня — не хватило сил.

Владислава слабо улыбнулась Ученику… Милый, добрый Кангасск. Так убийственно серьезен в ситуации, в которой и бессмертные не знают, смеяться им или плакать…

Последний… Последний Ученик Миродержцев — видимо, под таким титулом его и запомнят в веках. Он должен знать все. Знать и помнить…

— Орион говорил мне, что однажды нашел Серега при смерти и выходил его, — припомнил Кангасск. — Это было после Нашествия?

— Да, верно, — кивнула Влада. — Серег пришел мне на помощь. Слишком поздно, чтобы спасти меня. И как раз вовремя, чтобы остаться в живых самому.

— …Я не понимаю… — пожал плечами Кангасск. Все же пропасть в пятнадцать тысяч лет давала себя знать: осилить некоторые фразы миродержцев он просто не мог.

— Я объясню, — охотно отозвалась Влада. — Потерпи чуть-чуть…

Мы остановились на том, что меня убили… Мою телесную оболочку разрушили, душа оказалась свободна. Я помню, как для меня остановилось время, и реальности пошатнулась перед взором, как ускользающий сон. Омнис отдалялся и гас. И тогда что-то взбунтовалось во мне: нет! нельзя уходить сейчас! Я стала звать на помощь, надеясь, что кто-нибудь услышит. И меня услышали…

…Я говорила тебе, что мы с Серегом часто путешествуем по иным мирам, проникаем в них через сны… да ты и сам знаешь, что это такое. Большинство миродержцев, окружающих нас, слишком великие и древние, чтобы мы и они могли понять друг друга. Есть и те, кто слишком юн, чтобы заинтересовать нас. И те, и другие не стали бы помогать мне. Первые просто не услышали бы зова, у вторых не хватило бы сил и мудрости.

Но есть среди миродержцев тот, кого мы по праву называем своим лучшим другом. Имя его — Локи. И мир его — Ле"Рок.

При этих словах Кангасск встрепенулся — и теперь все в нем выдавало волнение: и взгляд, и голос…

— Так, значит, он есть, мир Ле"Рок! — не удержался Кан. — На самом деле…

— Есть, — уверила его Владислава. — Локи создал его специально, чтобы коллекционировать образцы чужих миров. Окруженный кольцом гор, каждый маленький «остров» сохранял все особенности родного мира. Взамен каждого «острова» Локи отдавал часть своей чудесной пустыни. Арен, Странники и горожане, города Прародителей… это волшебный подарок.

— Обмен… — невольно поправил Кангасск.

— Не знаю, зачем Локи делал это, — пожав плечами, продолжала Влада. — Быть может, это просто казалось ему забавным. Гения сложно понять, а он — гений.

И он не просто сумел помочь мне вернуться в Омнис, он сразу решил еще две проблемы. Но обо всем по порядку…

…Кажется, холодная вода и уютное кресло сделали свое дело: Кан заметил, как разгорается знакомый живой свет в чудесных глазах его Учителя — глазах цвета крепкого чая. И это не могло не радовать.

— Итак, — чуть бодрее произнесла Влада, откинувшись на спинку кресла, — проблема первая: вернуть меня в Омнис… Если в Омнисе умирает человек, то душа его освобождается и после некоторого срока свободного полета воплощается в новом теле, все очень просто. Но мы с Серегом не принадлежим к этому миру. Мы не можем вернуться в него таким путем. После смерти нас должно просто «выбросить» обратно в мир-первоисточник; это наша реальность, где мы родились.

Локи нашел способ обойти эту проблему: дав мне возможность родиться заново в его мире. Так что мы с тобой земляки, Кан, разве что ты относишься к горожанам, а я — к Странникам. Все равно: мир Ле"Рок роднит нас.

— Все встало на свои места, — закивал Кангасск. — А я то еще пытался сопоставить твои рассказы об отце и деде с твоим статусом миродержца!.. Голову сломал!..

10

— Да, у меня были отец и дед, — с грустью произнесла Влада. — До двадцати лет я росла как Странница и не помнила, кто я есть. Пока меня не нашел Серег и не вернул мне память. Но это длинная история, на другой раз.

— Хорошо, — Кан согласился, но неохотно. — Но ты как-нибудь расскажи мне…

— Постараюсь.

— Ладно… А вторая проблема?

— Вторая проблема — стиги. Совершив Обмен островами, Локи забрал их к себе. Над моими предупреждениями он просто посмеялся и сказал, что не боится зверушек своего зоопарка. Возможно, он рассчитывал на то, что они не смогут выйти за пределы горного кольца. Что ж… насколько я знаю, с миром Ле"Рок до сих пор все в порядке. Значит, Локи оказался прав, как всегда.

А третья проблема куда сложнее. Это источник магии. Хора Тенебрис.

Строго говоря, это не Хора. А еще строже — не источник.

Кангасск тяжело вздохнул: опять таинственные фразы, не подлежащие пониманию силами простого смертного. Вздох был замечен.

— Представь каждый мир как бусину, Кан, — улыбнулась Влада. Все время своего недолгого Ученичества Кангасск не переставал удивляться, как запросто она объясняет фундаментальные законы мироздания на пальцах. — Да, обычную бусину, с дыркой для нити. Так вот, в нашем случае нить — это магическая энергия, дикая, не стабилизированная. Она пронизывает и связывает воедино все миры. Как бусины. И место выхода этой энергии на материальный план называется источником. То есть, источник — это не камень, не Хора и не что-либо еще, вопреки устоявшемуся представлению. Это место. Но если там не расположить чего-либо, «распыляющего» магию в стороны, то она идет через мир транзитом, не задевая его. «Транзитные» миры мертвы. Но их мало во Вселенной. В основном в каждом мире присутствует «распыляющий» компонент. Искусственный — как наша Хора Тенебрис, или же натуральный.

Насколько я знаю стигов, они разумны, хоть и мыслят непостижимой для нас логикой, и нужна им была именно наша Сумеречная Хора. Не знаю, зачем. Быть может, они думали восстановить свой мир с ее помощью. Или применить для каких-то неизвестных нам целей. Неважно. Важно то, что, если бы они забрали ее и ушли туда, откуда заявились, наш мир превратился бы в «транзитный», а это, дорогой Ученик, уже называется «конец света»…

Локи забрал стигов себе. Вместе с островом. Вместе с Хорой. А взамен искусственного «распылителя» мы получили естественный. Природный… Человеческую душу.

Молчание. Владислава сознательно дала Ученику передышку, чтобы он мог осмыслить услышанное. Потом продолжила:

— Каждый островок, который Локи забирает в коллекцию, сохраняет свойства родного мира. То же справедливо и в пустынных островах, которые он отдает взамен. Это единственно потому, что каждый остров стоит на особом фундаменте…

Если ты уберешь весь арен, Кан, или снимешь верхние десять метров горной породы Кольца, то обнаружишь нечто, похожее на серое полупрозрачное стекло. Это особый камень — дымчатый обсидиан, который отвечает за сохранение свойств исходного мира на малом его островке.

Локи как истинный гений, нашел дымчатому обсидиану совершенно новое применение — в качестве ловушки для душ. Согласно его расчетам, душа, заключенная в обсидиан, должна была оказаться способной сохранять все свойства «распылителя» магии.

Терять было нечего; мы попробовали — и план сработал!

— Значит… душа… — вновь посерьезнел Кангасск. — Чья?

— Вначале была моя, — призналась Влада. — Это не сахар, скажу я тебе… Но потом Серег нашел замену. Малконемершгхана.

— Жестоко, — осудил Кангасск и покачал головой. — Никто не заслуживает такого наказания…

— Малкон согласился сам, — возразила Влада. — Он хотел исправить то, что натворил… Твой предок был святой человек…

Кан поднял на Учителя удивленный взгляд.

— Ты знаешь…

— Знаю. Я говорила с Орионом и Астэр. Сайнарнемершгхан — твой отец — далекий потомок Малконемершгхана… То, что Малкон предложил себя, позволило мне тогда освободиться от власти дымчатого обсидиана и родиться в Кулдагане, как планировал Локи…

Но сейчас речь не об этом, Кан… Позволь теперь мысленно вернуться на пятнадцать тысяч и один год назад… и постарайся понять меня правильно…

В мире-первоисточнике у нас был сын, Максимилиан. Когда ему исполнилось шесть лет, для нашего мира настали трудные времена — извини, не буду вдаваться в подробности… Но мы потеряли нашего мальчика. Мы думали, он мертв. Наш рассудок… помутился от пережитого горя. Я и Серег… мы отгородились от остальных людей и стали искать утешения в фантазиях, а однажды зашли слишком далеко, перешагнули незримую грань, за которой становятся возможными безграничные путешествия и сны обретают иное качество. Мы долго скитались меж звезд, пока не наткнулись на планету, искалеченную войной, мертвый, «транзитный» мир. Так мы начали отстраивать Омнис… Он создан с мыслью о потерянном сыне. Он весь проникнут любовью, которую нам некому было подарить. И болью. И одиночеством. И надеждами.

…Мы думали, Макс умер. До последнего дня мы не сомневались в этом…

Вчера мы узнали, что наш мальчик жив… и что он здесь, в Омнисе…

Это он украл стабилизаторы, Кан. Он миродержец — любого другого, кто посмел бы коснуться Хор, защитное заклятие испепелило бы на месте. Омнис признал его.

— …Все это с трудом укладывается у меня в голове, — вздохнул Кангасск. — Ваш сын… Но как он пришел сюда? И зачем ему все это?..

— Он просто маленький мальчик… — Владислава грустно опустила глаза. — Орден Горящего Обсидиана использовал его в своих интересах. Они не поступились ничем, чтобы призвать Макса сюда… Дрёмурский и Вигдиссинский витряники — оба города уничтожены ими — были лишь прелюдией ко всему; Гердон Лориан просто оттачивал мастерство и делал первые попытки. Потом — девять детей, принесенные в жертву на Черном Алтаре… и Сильвия — обрекая ее на смерть, Гердон просто хотел отвлечь нас от поисков, ты был прав…

Мы говорили вчера с Гердоном Лорианом, сводным братом твоего отца. Я вкратце перескажу тебе, что он нам поведал…

Глава шестая. Кангасскнемершгхан

— Кангасск, мальчик мой… — позвал кто-то сквозь липкую, сонную тьму, заботливо спеленавшую сознание.

В единый миг окружающая пустота вздрогнула и наполнилась энергией, потоки которой чем-то напоминали беспощадный ливень, когда разверзается само небо и дождь начинает идти стеной. И Кангасск вспомнил: он уже проходил через это. В Ивене. Когда готовился к битве с витряником.

И, словно ухватившись за случайную мысль, пробудившийся разум выстроил уже знакомые очертания: Кангасск обнаружил себя посреди собственной магической чаши. Она немного пополнилась с того памятного дня; слой «воды», покрывавшей ее дно, местами доходил Кану до пояса. Но, поднимая взор ввысь, туда, где, словно неприступные отвесные скалы, высились края чаши, он понимал, что всей человеческой жизни не хватит, чтобы наполнить ее заново…

Найдя небольшую возвышенность, Кангасск выбрался на сухое место. Поглядывая по сторонам, он прилагал нешуточные усилия к тому, чтобы вспомнить, как он здесь оказался и зачем. Недавнее прошлое, которое могло бы дать ответ на этот вопрос, маячило в каком-то вязком тумане; разглядеть его не представлялось возможным. Одно было ясно: кто-то звал Кангасска, и голос этот был ему смутно знаком.

— Кангасск… — тихо сказал кто-то у него за спиной.

Медленно, словно против воли, Кан обернулся…

— Малкон…

Зыбкий, расплывчатый образ старика печально кивнул в ответ.

11

— Помоги мне, Кангасск, — шепотом произнес он.

— Что… что я могу сделать? — Кангасск нахмурился, но это скорее был жест беспомощности и растерянности.

Тонкая призрачная рука легла ему на плечо, обретя тепло и тяжесть. Прикосновение было успокаивающим; Кан почувствовал, как моментально унялась напряженная дрожь в мышцах; сердце стало биться не так часто.

Харуспекс был холоден и молчалив; но Кан и без того почувствовал, что бояться Малкона не стоит. Угроза витала в воздухе, но исходила она не от него.

— Ты — особенный, — с тихим восторгом произнес призрак. — Величайший из моих потомков. Кангасскнемершгхан — так ты будешь зваться отныне.

— Ты просил помочь… — Кангасск несколько смутился, услышав свое новое имя.

— Да… — кивнул Малкон. — Мне до слез жаль, мой мальчик, что проклятие, которое я так и не сумел исчерпать, ложится теперь на твои плечи… Я чувствую, что-то назревает в мире. Что-то, связанное со мной… и с тем, что я наделал… Но я не могу ничего исправить. Внутри своей тюрьмы я всемогущ, но за пределами дымчатого стекла я слаб. Слаб настолько, что едва сумел дотянуться до тебя, чтобы просто поговорить.

Приди ко мне, Кангасскнемершгхан. У подножия пятой горы Кольца я открою тебе незримую дверь. Тогда мы поговорим с тобой. Это очень важно.

И вновь он пропал — должно быть, тогда, когда Кангасск моргнул, потому что момент исчезновения уловить не получилось…

…Ветер гулял по дну пустой чаши, создавая маленькие волны не поверхности мутной, соленой воды.

Кангасскнемершгхан остался один. И странный мир, как и в первый раз, не спешил его отпускать.

Скрестив на груди руки, Кан поднял взгляд в безразличное небо, светло-синее, без солнца и облаков. Память потихоньку возвращалась к нему, все яснее проступая сквозь сонный туман. Вспомнился долгий утренний разговор с Владой… И самый последний ее рассказ, переданный со слов Гердона Лориана… Старый плут обещал Максу бессмертие — если тот сумеет добраться до дымчатого обсидиана и примет ту обязанность, которую исполняет последние три тысячи лет душа Малкона. Во имя Небес, как верен был расчет: неужели душа, томившаяся в стеклянной тюрьме так долго, откажется обрести свободу, передать свои полномочия тому, кто захочет принять их?..

Отчего-то Гердон уверял, что Максимилиан не станет пленником дымчатого обсидиана, как Малкон, а сможет ходить по земле как миродержец. Полноценный, бессмертный… И что это единственный способ обойти запрет на бессмертие для того, кто пришел в мир после периода творения, когда законы его окончательно установились и образовали жесткий каркас.

Гердон оставил в живых Ориона Джовиба. Но, даже призови он эту последнюю, десятую часть души Максимилиана, все равно миродержец, собранный по кусочкам, не был бы бессмертен — об этом Влада упомянула особо… тогда почему?..

…Мысль поразила Кангасска, как гром… Память!.. С этой, последней частью мальчишка обрел бы память, понял бы, кто он такой, узнал бы, кто его родители. И тогда ничто бы уже не заставило его сделать то, что он сделал, а значит…

«Помоги мне, Кангасск…» — отозвалось эхом в душе. Он понял. Понял все…

— Кангасск! Проснись, Кангасск!.. — это был взволнованный голос Ориона; сын звезд немилосердно тряс Кана за плечи.

Прорыв в реальность получился суровым. Из того, что видел и думал, Кангасск, проснувшись так резко, сразу растерял почти все. Остались лишь какие-то обрывки, фрагменты, смутно напоминавшие о странном сне.

— Уф, ну ты и напугал меня, приятель, — вздохнул Орион. — Нельзя же так спать… Временами ты даже дышать забывал.

Кангасск осмотрелся, потихоньку припоминая все, что предшествовало сну. Он сидел на широком подоконнике; вид из окна открывался ужасающий — настолько высоко над землей… Удивительно, как вообще можно было уснуть здесь!..

— Я сегодня рано проснулся… и, похоже, задремал, пока ждал тебя… — тяжело проговорил Кангасск; горло спросонья так и хрипело.

— Извини… — Орион с виноватым видом почесал в затылке. — Я собирался… через час я отбываю на трансволо к южной границе, а оттуда — своим ходом на Север. Я нужен Серегу… — сын звезд присел на подоконник рядом с Кангасском и продолжил: — Сейчас идет расширение Северной границы — судя по всему, солнечный стабилизатор сейчас где-то в Кулдагане, и он наступает на территорию лунного. Несчастные случаи — один за другим: то тут, то там магия срабатывает взрывоопасно. Страна на грани паники… Пока, конечно, Серег и его Инквизиция справляются, но потом…

— Будет война… — закончил за него Кангасск.

— Да-а… — мрачно протянул Орион, сын звезд. — Влада говорила, ты еще год назад предсказывал, что кто-то собирается поставить стабилизаторы рядом…

— Да толку-то с этого предсказания, — с досадой отозвался Кан и махнул рукой.

Некоторое время друзья молчали, глядя на город, дома и корабли которого казались игрушками с такой чудовищной высоты…

— Война будет, — изрек Орион. Прозвучало это, как приговор. — И если у Влады и Серега не получится остановить врага у входа в Провал, Астэр и я… мы должны будем возглавить армии Юга и Севера.

— А что же Ничейная Земля? — спросил Кангасск. — А Кулдаган?

— Я не знаю… — покачал головой Орион. — Возможно, туда перебросят часть войск… Есть подозрение, что Провал откроется в Ничейной Земле или Кулдагане… — он вздохнул, помедлил немного, но потом все же решил сказать все как есть: — Омнис не мир-первоисточник, Кан. Он не привык к войнам. Тех, кто профессионально владеет оружием, сметет, скорее всего, первая же волна нового Нашествия. Потом… нам придется призвать гражданских… большинство из них не знает, с какой стороны правильнее держать меч и где спусковой крючок у огнестрелки…

Это будет резня…

— Я постараюсь этого не допустить, — неожиданно для самого себя заявил Кангасск.

Орион с удивлением посмотрел на него, но ничего не ответил.

— Извини, Кан… я должен идти, — сказал он с усталостью в голосе. — Думаю, мы еще увидимся с тобой. Береги себя, Ученик миродержцев…

Сын звезд крепко обнял своего смертного друга и, отстранившись, долго смотрел ему в глаза.

— Не знаю, почему, но ты все больше напоминаешь мне Зигу, — острозубо улыбнулся Орион. — Есть что-то… неуловимое… Не удивлюсь, если ты и есть он…

— Ты считаешь, что я — новое воплощение легендарного пирата? — Кангасск невесело рассмеялся и покачал головой. — Я так не думаю…

— Все равно. Береги себя, — не стал упорствовать Орион. — До встречи.

И пропал. Лишь легкая дрожь в воздухе отметила его исчезновение. Мастерски, мастерски исполненное трансволо…

Оставшись один, Кангасск отчаянно загрустил. Было почти физически больно — так защемило в груди.

Но он заставил себя отвлечься от этого; в преддверии войны не время предаваться печали и унынию — время действовать. И последний мирный день — завтра на Юге должны были объявить военное положение — обещал выдаться хлопотным.

…Братья и сестры ждали его в обеденном зале, все девять. Первым навстречу брату вскочил Лар.

— Ну как?! — сходу спросил он. — Ты говорил с Владиславой? Что она решила насчет нас?..

…Кангасск отчаянно рисковал, взяв девятерых еретиков под свою защиту. Честно признаться, он самонадеянно взял на себя слишком много… В случае неудачи он за свою судьбу не боялся так, как за их. Но все закончилось благополучно; теперь он имел полное право сообщить им об этом.

12

— Говорил, — успокоил Кан старшего брата и обвел взглядом остальных Кангассков. — Я объяснил Учителю ситуацию, и она сказала, что не станет предъявлять вам никаких обвинений…

…Дружный вздох облегчения… робкие улыбки…

— Будет война, — сурово заявил Кангасск, поразившись тому, как в одночасье изменился его голос. — Учитель и я… мы рассчитываем на вашу помощь. Ничейная Земля не имеет правителя, кто-то должен будет организовать амбасиатскую армию на ее территории и направлять ее впоследствии. Вся надежда на вас: насколько я понял, каждый из вас пользуется большим уважением среди Сохраняющих Жизнь.

— Мы сделаем все, что в наших силах, брат… — подал голос Абадар. К старшему Кангасску, по возрасту годящемуся ему в отцы, Дэлэмэр до сих пор относился с некоторым опасением. Но то, что этот хмурый воин слов на ветер не бросает, он усвоил совершенно четко.

— Хорошо… — кивнул Кан. — Учитель хочет поговорить с вами. Она ждет в библиотеке. Это самый большой зал этажом выше.

Молча все девять посвященных Ордена поднялись из-за стола и отправились наверх, в библиотечный зал.

Кангасск же неожиданно вспомнил две вещи: во-первых, уже обеденное время, а он еще даже не завтракал, а во-вторых, надо бы поискать Игниса — огнедел куда-то пропал, как бы не случилось с ним чего…

Кто-то может возмутиться, как в такой напряженный момент можно думать о еде и карманных драконах — ну и пусть возмущается: живой, смертный человек, он не железный и не может, не свихнувшись, думать о предстоящей войне двадцать четыре часа в сутки. По крайней мере, на десятиминутную передышку он имеет полное право.

Запалив пару Лихтов и уложив их на тарелке, Кангасск подогрел себе кофе, потом занялся блюдами, оставшимися на столе. То были печеная морская рыба, салат с мидиями и половинка шоколадного торта.

Запах горячего кофе разбудил и выманил карманного дракончика из укрытия, в котором он в последнее время спал и хранил краденые сладости…

Сотворив вымученную улыбку, Кан за хвост оттащил огнедела от кофейной чашки: ну вот, нашелся, одной проблемой уже меньше. И можно было только удивляться, как столь нахальный ящер сумел разбавить безгранично хмурый день… Был момент, когда Кану вдруг показалось, что все еще может закончиться хорошо…

Глава седьмая. Берегом моря

Южное перекрестье границ стабилизаторов медленно ползло милях в сорока от чермасанского берега. А легендарные пиратские гавани, несомненно, оказались теперь в сфере влияния Хоры Солярис… Два дня назад.

Все тогда произошло очень быстро. Скачок — и за считанные минуты Ничейная Земля увеличилась почти вдвое. За счет территории Севера. Но на смену первой волне безудержной экспансии пришел неторопливый скользящий шаг: Лунарис опомнился и без борьбы не сдаст больше ни пяди. Так что Солярис впредь будет расширять зону влияния очень и очень медленно. Настолько медленно, что даже хромая, Макс легко сумеет опередить движущуюся границу. Правда, жаль, что нет корабля, чтобы одним махом преодолеть перекрестье; а самый короткий путь по суше — берегом моря. Две недели. И, быть может, еще несколько дней…

Конечно, назад пути давно уже нет, если только изгнанником за горы Фумо… Но два-три лишних дня на то, чтобы собраться с мыслями и окончательно задавить сомнения — это хорошо…

Макс шел уже неделю и все это время старательно избегал любых населенных мест (а рыбацкие поселеньица — по нескольку хижин — встречались в изобилии), потому при виде Ларги — портового городка, сияющего соляной белизной стен и окруженного целым лесом мачт, он совершенно справедливо решил дать хороший крюк, дабы ненароком не попасться кому-нибудь на глаза… но что-то его остановило…

Словно холодным ветром, от этого города веяло предчувствием. Нечто подобное Макс ощутил тогда, когда брел по темным улицам Лура — за пару минут до того, как его настиг крик о помощи…

Глядя издали на празднично-белый город, Максимилиан долго боролся с собой, пытаясь справиться с неведомым предчувствием, а оно звало все сильнее и сильнее и безжалостно терзало душу… «Ох, ну зачем?..» — сдался Макс, сворачивая к городу. Он не мог сейчас придумать ни одной причины, чтобы объяснить, почему он так поступает… Ведь это значит показаться на глаза Охотникам и, возможно, заработать лишние неприятности… например, дать о себе знать кому-либо из миродержцев: благодаря Эдне они, должно быть, осведомлены о нем прекрасно.

«Эдна…» — вспомнить о ней вновь было больно. Сколько тысяч лет понадобится, чтобы эта рана зажила?..

Вблизи райский городок выглядел совсем иначе. Тревога читалась в каждом взгляде, каждом случайно оброненном слове. Казалось, даже белоснежные стены были насквозь пропитаны ею…

К удивлению Макса, серых капюшонов он не увидел. Ни одного. Это было очень странно: все-таки Ларга пусть и миниатюрный, но город, а значит, хотя бы одна-две боевые семерки должны были присутствовать здесь постоянно.

Юный миродержец не стал сильно размышлять над этим. И вообще, он здорово злился на самого себя, пытая себя вопросами о том, что он тут забыл и чего ищет.

— Эй, малой! — окликнули его.

Максимилиан обернулся и увидел старика, сидевшего на пороге старого, наполовину вросшего в землю дома. Судя по виду, старику было лет под сто, — что ж, в приморских городах часто живут и дольше: видимо, влияет морской воздух…

— Ты откуда такой взялся? — с любопытством спросил долгожитель.

— Из Ничейной Земли, — неохотно ответил Макс, мысленно вопрошая себя, с какой стати он тут стоит и развлекает пустой болтовней скучающего, просоленного морем деда и почему бы просто не пойти дальше, сделав вид, что ничего не слышал…

— Сейчас четверть Севера — Ничейная Земля, — крякнул старик в ответ, разглядывая хромого воина своими блеклыми полуслепыми глазами. — Не думал, что доживу до такого…

Поспешив предварить неминуемую тираду о «старых добрых временах» и упадке нравов, Максимилиан спросил:

— А где все Охотники?

— А нету их больше, — старик вздохнул и произнес с горечью: — Семь было. Один остался, да и тот помрет через день-другой… Магия у них взорвалась — все полегли, один остался… лучше б и он сразу, а то мучается только — не живут с такими ожогами, не живут…

— …Могу я… — глухо, пытаясь справиться с подступившим к горлу комом, проговорил Максимилиан. — Могу я взглянуть на него?

— Ты нешто лекарь? — хитро прищурился старик.

— Лекарь, — заверил его Макс.

— Ну тогда пошли…

Далеко идти не пришлось: дом, на пороге которого коротал день долгожитель Ларги, был отведен под госпиталь. Больной здесь находился только один — тот самый Охотник…

Склонившись над ним, Максимилиан ужаснулся: на человеке не было живого места — один сплошной ожог. В помещении стоял тяжелый запах: больной, неизвестно как до сих пор державшийся за жизнь, похоже, начал гнить заживо.

— Айгир… — упавшим голосом произнес Макс. — Айгир Рет…

Охотник застонал. Он даже повернул лицо на голос, словно надеялся увидеть говорящего… но… глаз у него уже не было: чудовищная вспышка спалила их.

— Тут уже не поможешь, малой… — сочувственно произнес за спиной у Максимилиана старик. — Магией ишо можно было бы, так нельзя ее сейчас пользовать… Разве только травка какая у тебя есть обезболивающая…

«Айгир…» Максу было больно… каждое воспоминание об этом Охотнике, таком жизнерадостном, таком светлом, несло теперь боль. Если подумать, то Макс виноват перед ним дважды: за то, что его сослали в этот дальний городок, и за то, что случилось с ним после смещения границы…

13

Миродержец глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и собрал волю в кулак. Он знал теперь, что тянуло его в Ларгу. И не мог уйти, не сделав все, что в его силах…

Он снял с пояса фляжку с аноком меллеосом.

— Он будет кричать… — сказал Макс старику.

Тот неожиданно шустро для своего возраста метнулся к двери и запер ее. Странно, что не стал задавать вопросов… и хорошо, что не стал…

…Рядом с Айгиром Максимилиан просидел до утра: Охотник метался в бреду, и даже самые сильные обезболивающие зелья, которые знал Макс, помогали слабо. Только на рассвете Айгир затих и беспокойно заснул.

— …Поешь, малой… — это старик толкнул Максимилиана в плечо и сунул ему глиняную миску с рыбным супом.

Макс пил его прямо через край и не чувствовал вкуса. Суп был горячий; грел душу и утолял голод. Добрый, хороший суп…

— Как тебя звать-то? — спросил старик.

— Меня… — Макс помедлил, посмотрел на Айгира. — Хален. Он звал меня так…

— А меня Сальвор… Великий ты лекарь, Хален.

— Нет… — тяжело вздохнул Макс. — Даже не знаю, зачем я это сделал… Глаз ему уже не вернуть. И обезображен он теперь на всю жизнь… такие шрамы ничем не сведешь… Наверное, зря…

— Неправда, — с укором произнес Сальвор, вложив в одно это слово всю мудрость прожитого им века. — Малой ты. Не понимаешь, как ценна она, жизнь… — он смягчился; посмотрел на Макса с улыбкой. — Дай бог, вернется магия, так и глаза ему восстановят… Главное, что живой.

Максимилиан отрешенно кивнул. Улыбаться у него уже не было сил. Едва отдав старику пустую миску из-под супа, он уснул, растянувшись на полу…

Пробуждение было странным. Полная темнота.

Приподнявшись на локте, Макс звонко ударился головой обо что-то деревянное. Чуть позже — нащупал лежащий рядом посох.

Понадобилось порядочно времени, чтобы сообразить, что он находится не где-нибудь, а под кроватью. До смешного просто и обидно.

Выбравшись на свет, Максимилиан встретился взглядом с Сальвором. Тот был невероятно серьезен сегодня.

— Где Айгир? — спросил Макс, обнаружив, что того нет на месте.

— Приходили Охотники, — сказал Сальвор. — Это в город новых семерых прислали, взамен тех. Забрали его. Он на поправку пошел, ты не переживай… — старик внимательно посмотрел на Макса и сказал совсем другим тоном: — Они искали преступника. Вылитый ты, судя по описанию…

Максимилиан незаметно перенес вес тела на другую ногу — так, чтобы посох мог служить уже оружием, а не опорой. Глазами он быстро нашел выход; даже успел прикинуть, что будет делать, если сюда сейчас вломится боевая семерка, и порадоваться, что достать его магией сейчас никто не сможет.

— Успокойся, — велел ему Сальвор, от которого ничего не укрылось. — Я тогда затолкал тебя под кровать… на случай, если они заглянут в дом. Но они мне просто поверили: я сказал, что не видел того, кто им нужен.

— Что?.. — единым выдохом произнес Макс.

— Что слышал, — хмуро отозвался старик. — Может быть, ты и преступник, Хален, убийца, как они говорят… но я не видел, как ты убивал кого-нибудь. Я видел, как ты спас человека. Несмотря на то, что он Охотник. И, знаешь ли, я привык верить своим глазам больше, чем чужим.

Иди. Можешь взять вяленой рыбы в дорогу. Удачи тебе…

…Шел дождь… Максимилиан совсем промок. Но это ничего. Дождь южный, ласковый и теплый.

Ларга мерцала уютными рыжими огоньками вдали. Это чьи-то окна. Там варят рыбный суп и собираются к ужину. А небо над морем вечернее, темно-фиолетовое; первые звезды уже проступают на нем и мерцают меж облаков…

Мир звал. Мир был отчаянно прекрасен в свои последние дни. Но это лишь оттеняло пустоту, зияющую в душе Максимилиана, и ее непроглядный мрак. Он много думал, шагая сквозь нежный дождь, пытался представить свое будущее. Но не видел в нем ничего. Ни собственной смерти, ни вечного царствования… ничего вообще… Мрак. Пустота. И он шел в этот мрак, потому что идти ему было больше некуда.

Быть может, так оно лучше — кануть во мрак, навсегда исчезнуть из памяти мира… Что хорошего он сделал в жизни?.. Пока что все, кто был добр к нему, только страдали от его руки. Вольно, не вольно ли… Он здесь чужой.

Наверное, куда проще добровольно расстаться с жизнью, благо меч всегда под рукой, а вечер так тих и спокоен… Но это как-то не по-человечески. Человек должен пройти свой путь до конца, светлый этот путь или темный. У каждого есть свое предназначение, и оно должно быть исполнено.

Глава восьмая. Кулдаганский мастер

— Что случилось, Надин? — заботливо спросила Астэр, наклонившись к девочке.

Та молча отвела взгляд и вздохнула.

На Надин нельзя было смотреть без улыбки. Маленькая, хрупкая, с копной белоснежных кудряшек на голове, она напоминала Северный первоцвет, что появляется ранней весной и тянется к солнцу, увенчанный пушистой шапочкой поднятого снега… Ни один другой цветок не способен на такое; знахари говорят здесь об исключительной воли к жизни — при правильном приготовлении зелья можно поймать и заключить в нем это природное волшебство, и потом оно даст силы и надежду больному человеку.

…Много тайных сил дремлет в Северном первоцвете; всех наука не знает… Но, несмотря на это, он хрупок. Тонкий стебелек зачастую беспомощно ломается даже в осторожной знахарской руке; будучи же вынут из снега, первоцвет завянет через несколько минут…

Такова и Надин Мианна, юная ученица Астэр: сильная и хрупкая.

Глядя в ее темно-синие глаза, дочь звезд всегда поражалась их глубине и мудрости. Временами даже не верилось, что Надин — всего лишь ребенок, которому недавно исполнилось двенадцать лет…

— Ты ждала меня целый час, пока я разговаривала с капитаном Алой Стражи, — произнесла Астэр с легким укором, — ты ведь хотела мне что-то сказать?

— Да, — решительно ответила Надин и подняла на наставницу взгляд, полный искреннего отчаянья. — Мистра Астэр, я не понимаю, что происходит! Все сошли с ума и это ужасно!.. Я… я вышла в город сегодня и не узнала его! Пройти по улицам — слышен один только звон кузнечных молотов. Оружие, оружие… Страшное, уродливое, сделанное наспех… Его хватают и сразу же выдают людям; многие их этих людей даже не знают, как держать его. А еще… я видела раненых… — Надин всхлипнула и зажмурилась.

Астэр бережно обняла ученицу. Конечно же, Надин знает о том, что грядет война. Разумом она понимает все, но вот с чувствами своими бедняжка не сумела справиться… еще бы… увидеть этих раненых… Даже Астэр, за свою лекарскую практику повидавшая всякого, не могла без содрогания смотреть на эти чудовищные ожоги, оставить которые способна только магия, полыхнувшая прямо в руках…

Большинство раненых были Серые Охотники, хотя попадались и гражданские маги, и просто люди, оказавшиеся в неудачный момент рядом с кем-нибудь из практикующих магию. Раненых переправляли сначала в крытых повозках к стабильной пока Южной границе, потом — на трансволо перебрасывали сюда, в Югу.

…Слепые, искалеченные… многие потеряли рассудок от невыносимых страданий… Лучшие лекари взялись за них, но все имеет предел… а уж взорвавшаяся магия оставляет свои отметины навсегда…

— Надин, милая моя Надин… — ласково приговаривала Астэр, перебирая шелковистые снежно-белые кудри ученицы. — Война — страшная вещь… Я старалась оградить тебя и других юных Слуг Цитадели от нее. Но теперь я понимаю, что вечно так длиться не может. Рано или поздно всем вам придется научиться быть сильными.

14

— Я постараюсь, мистра Астэр, — заверила наставницу Надин. И попросила: — Пожалуйста, позволь мне помочь чем-нибудь! Я не могу просто смотреть на все это и ничего не делать!.. — в голосе девочки звучала мольба.

— Хорошо, Надин, — согласилась дочь звезд и задумалась на мгновение. — Ты прекрасно знаешь город… не могла бы ты найти мне сейчас одного человека? Кангасска Дэлэмэра? Мне бы хотелось знать, где он…

— Мастер Кангасск? — светлая улыбка тронула губы Надин; бледные щечки порозовели.

Астэр не переставала удивляться Ученику миродержцев… Ох, редкая девушка хотя бы понарошку не влюбится в этого обаятельного парня!.. Он и не догадывается, что минуты не проходит, чтобы какая-нибудь красавица не вздохнула, вспомнив о нем, и украдкой не уронила слезинку… И вот опять: достаточно было произнести имя этого зеленоглазого тихони, чтобы расстроенная Надин улыбнулась!..

— …Да, — спокойно продолжала дочь звезд, — он вернется в Цитадель только к вечеру, и, как всегда, такой уставший, что из него слова не вытянешь… потому я хотела бы поговорить с ним сейчас. Он должен быть в одной из городских оружейных; не знаю, в какой точно, а проверять их все у меня нет времени. Узнай и позови меня, ладно?

— Я и так знаю, где мастер Кангасск! — с гордостью заявила Надин и вдруг смутилась: — Я приносила ему перекусить сегодня… В оружейную «Пламя Запада»… Он сегодня там…

Теперь все понятно… Астэр запретила юным Слугам Цитадели выходить в город, но шустрая девчушка решила, что не случится ничего страшного, если она отнесет что-нибудь вкусное своему любимому кулдаганскому мастеру… а потом она увидела, что творится в городе…

— Хорошо, — кивнула Астэр, сделав вид, что не заметила смущения ученицы, — это экономит нам драгоценное время. Пойдем к нему прямо сейчас…

Сколько профессиональных воинов может быть в мире, где еще никогда со дня прихода миродержцев не было настоящей войны? Немного.

А оружейников?..

…Вот именно.

В это сумасшедшее время каждый, кто хоть немного умел обращаться с оружием, холодным или огнестрельным, стал учителем, взяв на себя практически непосильную задачу: в кратчайшие сроки привить военные навыки новобранцам, большинство из которых никогда не держали в руках ничего опаснее кухонного ножа.

Тем же, кто знал толк в изготовлении оружия, пришлось еще тяжелее… Если в мирное время заказы оружейников не превышали десятков клинков в год — в основном, прекрасное, баснословно дорогое оружие, — то теперь от них требовали тысячи, и в кратчайшие сроки. Тысячи!

…В кузнях тоже появились свои новобранцы… И кто-то должен был заставлять всю эту орду несчастных делать то, что требуется. И учить их…

Так что на счету был каждый оружейник. Кангасск Дэлэмэр, за которым уже прочно закрепилось прозвище «кулдаганский мастер», не остался в стороне. Хотя мог бы. Как Ученик миродержцев.

Теперь он проводил свои дни то в одной оружейной, то в другой, везде стараясь помочь по мере сил. И если в первый день на него смотрели снисходительно, ибо Кан, безбородый и безусый как истинный потомок Дэл и Эмэра, на первый взгляд казался всего лишь мальчишкой, то сейчас он пользовался всеобщим уважением: то, что он предлагал, работало. И он сумел сделать то, что казалось невозможным… В «Анвиле», где он провел пять дней почти безвылазно, удалось организовать сорок новичков и худо-бедно, но поставить на поток производство полуторный мечей. В «Клещевине» — стрел. Теперь пришла очередь «Пламени Запада»…

«Пламя Запада» — тяжелая вывеска висела над входом в торговый зал оружейной. Чистый, уютный, прохладный, предназначенный для покупателей. Вход в него теперь был не просто закрыт, а заколочен досками. Потрепанный листок, прибитый к косяку, извещал всех прохожих о том, что оружия в продаже нет.

В кузню пришлось пробираться через задний двор, где сотнями тяжелых сапог за неделю была протоптана широкая тропа — по краям тропы непреступной стеной росла дикая, трехметровая крапива. Ржавую калитку, которая, видимо, плохо открывалась, кто-то просто-напросто снял с петель и прислонил к забору. В мирное время этим путем вообще не пользовались, предпочитая заходить в кузню через дверь в торговом зале. Сейчас зал превратили в склад, и главный вход в него закрыт надолго, если не навсегда…

Дверь была такой маленькой, что, не нагнувшись, в нее прошла только Надин. Высокая, дочь звезд с опаской пригнула голову: подобно своему создателю — Серегу, — она недолюбливала подобные двери и низкие потолки. Хорошо еще, что в самом помещении можно было спокойно выпрямиться в полный рост, не боясь разбить лоб обо что-нибудь.

Внутри кузня нешуточно напоминала преисподнюю. Жара; недвижимый воздух, пронзаемый отсветами пламени; копоть; шум, где грохот железа и человеческие голоса, стремящиеся перекричать его, сливаются воедино…

Гиблое дело — искать в этом аду кого-то самостоятельно. Прокашлявшись, Астэр обратилась за помощью к одному из новобранцев — их всегда можно отличить от мастеров и подмастерьев по несчастному измученному взгляду и покорно опущенным плечам.

— Где Кангасск? — как можно короче спросила Астэр: каждое слово тут приходилось орать чуть ли не в уши другому.

Новобранец кивнул и без лишних слов направился вглубь кузни, безошибочно выбрав нужное направление, и жестом поманил дочь звезд за собой.

— Я сказал тебе, проверь лишний раз!!! — донесся сквозь грохот чей-то гневный голос. — Бестолочь!!! Смотри!!! Этот меч сломается от первого же удара!!! Это человеческая жизнь!..

Проводник кивнул в сторону орущего: вот, мол, наш мастер Кангасск, во всей красе.

Тот же продолжал отчитывать нерадивого ученика. Несколько крепких слов он парню сказать все же успел, прежде чем заметил присутствие Астэр и Надин, потому виновато развел руками.

Дочь звезд указала на дверь, ведущую в относительно тихий задний двор и, кажется, произнесла что-то, но в железном грохоте слов было не разобрать. Неважно: Кангасск понял. Сняв и бросив на стол кожаный фартук, он направился к выходу.

— Ох, мир прекрасен, — вздохнул Кангасск, щурясь на солнце, и добавил с досадой: — Еще только утро… совсем счет времени потерял… С вашего позволения, я присяду…

— Славная мысль, — бесхитростно согласилась Астэр. — Мы присядем тоже.

Присесть здесь можно было только на один из деревянных ящиков — двор был завален ими. Пустые, ветхие, с хлопьями облезшей краски, они, видимо, были припасены на дрова: белый драконник, никчемнейшая древесина которого годится только на ящики и серую бумагу, на редкость жарко горит, будучи смешан в нужной пропорции с углем и морской солью.

— Суров ты с учениками, Кангасск Дэлэмэр, — с улыбкой заметила дочь звезд. — Признаться честно, ты меня удивил — всегда представляла тебя мирным и тихим парнем.

Кан ухмыльнулся, оценив впечатление, которое невольно произвел, и попытался стереть рукой копоть с лица — ничего не вышло, только появилось несколько новых черных полос. Как и всякий, кто большую часть времени проводит в кузне, он был закопчен по самые уши. Наверное, потому его зеленые глаза казались еще ярче… Взгляд у Кангасска Дэлэмэра был спокойный и уверенный: встретив такой, сразу понимаешь, что, несмотря на безусость и безбородость, перед тобой взрослый мужчина, воин, а не мальчишка…

…Ответил Кангасск не сразу.

— Я пытался быть мягче с ними, — сказал он, поразмыслив. — Но потом понял, что из этого не выходит ничего хорошего… и что мой мастер на меня орал тоже не зря. Так что я напрасно принимал это близко к сердцу, и был я не бездарный и глупый, как он говорил, а просто молодой… — Кангасск пожал плечами.

15

— И все же у тебя есть талант управлять людьми, — покачала головой Астэр. О, эта удивительная женщина умела выглядеть величественно, даже сидя на облезлом деревянном ящике и беседуя с чумазым оружейником… чудеса, да и только. Тем временем дочь звезд продолжала: — Я наслышана о твоих успехах в «Анвиле» и «Клещевине», а все мастера только и говорят, что о тебе. Если верить их словам, ты сделал невозможное.

— Э-э… не стоит меня переоценивать, — мягко возразил Кангасск. Исключительная честность, почти как у Влады, и здесь не дала ему промолчать. — Просто у меня есть некоторый опыт в плане стихийного производства мечей и стрел…

— Вот как… — Астэр удивленно подняла бровь.

— Но ведь войны раньше не было… — тихонько произнесла Надин, о которой двое взрослых за своей беседой успели благополучно забыть.

— Ну, у нас в Арен-кастеле была своя маленькая война, — пояснил Кангасск, обращаясь уже не к Астэр, а к ее маленькой ученице.

…Этот молодой мастер, несколько минут назад оравший на провинившегося ученика и клявший беднягу последними словами, был безгранично терпелив и внимателен к детям… Кому-то однажды повезет с таким отцом…

— Маленькая война? — девочка недоверчиво прищурилась. — Как это, мастер Кангасск?

— Помнишь, я рассказывал о кулдаганских драконах? — спросил он. Надин с серьезным видом кивнула. — Так вот, с ними мы и воевали. Для нас это была большая беда…

Когда мы решили собрать ополчение, чтобы пойти против драконов, у нас встала почти такая же проблема с оружием, как сейчас, только масштабом поменьше. Но оружейная у нас в городе всего одна, а мечей надо было выковать аж две тысячи, причем срочно.

Обычно оружейник делает все от начала до конца сам — начиная с изготовления углеродистой стали и заканчивая банальной шнуровкой на рукояти. Труд огромный; годы и годы нужны, чтобы вникнуть во все это.

Когда же мастеру предъявили заказ на две тысячи клинков и выделили пятьдесят человек в помощь (никто из них раньше даже близко к наковальне не подходил), он нашел гениальный выход: разделил весь процесс изготовления меча на маленькие стадии. Каждый новичок у него выполнял свои несколько действий и часто даже понятия не имел, что и как делают его соседи. Скажу честно, оружие таким способом получается отвратительного качества, но зато быстро и много.

Рассказывал Кангасск Дэлэмэр увлекательно, что и говорить. Обычно после очередного его рассказа так и хотелось похлопать в ладоши. Но сейчас даже такое мимолетное упоминание о войне заставило Астэр печально опустить голову. Белая, шелковисто блестящая прядь волос упала на глаза; дочь звезд небрежным движением заправила ее за ухо.

…Чудесные длинные уши… Из опыта общения с Орионом Кан знал, что уши детей звезд, несравненно более подвижные, чем у простых смертных, и способные поворачиваться на звук или прижиматься к голове, легко выдают настроение и потаенные чувства своих хозяев: глядя на Астэр, например, легко можно было догадаться, что рассказ чем-то ее расстроил. Теперь она печальна, и это надолго… Астэр — ответный дар Серега Владиславе — похожа на своего хозяина не только ростом и цветом глаз, но и невыносимой порой серьезностью и склонностью к депрессии, чего никогда не заметишь в неунывающем Орионе, сыне звезд…

— Я пришла поговорить с тобой о драконах, Кангасск, — сказала она странным тоном; таким любит начинать не слишком приятные разговоры Серег.

— Слушаю, — посерьезнел Ученик миродержцев.

— Я недавно говорила с капитаном Алой Стражи, а чуть раньше — с представителем фрументарии, — начала Астэр; Кангасск нахмурился при этих словах, но уже миг спустя его лицо приняло обычное выражение. — Обе службы по моей просьбе провели расследование относительно драконов. Я подумала тогда, что раз вам встретились сразу двое — капитан корабля и ее внук, то, возможно, есть и другие. Я не ошиблась: судя по всему, изумрудные драконы находятся среди нас давно.

Наблюдатели из Ничейной Земли сообщили о массовой охоте на драконов в человеческом облике из-за какого-то дикого пророчества. Далее: судебные эксперты заключили, что тела напавших на Цитадель не принадлежат истинным людям. Похоже, все девять налетчиков — драконы… восемь — точно: от девятого остался только пепел…

— Я тихо схожу с ума… — невесело пошутил Кангасск. — Или драконов много не бывает…

— Меня интересует девушка, за которую ты заступился, Кан, — продолжала Астэр. — Она была с теми девятерыми. И исчезла в тот же день, когда видели дракона над городом.

Что-то странное произошло с Кангасском Дэлэмэром: он поспешно отвел взгляд и спросил нарочито беспечно:

— Я не специалист по драконам, Астэр… Почему ты меня спрашиваешь?

— Драконы интересуются тобой… — осторожно произнесла дочь звезд.

— Девятерых налетчиков и Эдну больше интересовал Максимилиан, — пожал плечами Кангасск. — Интересовал настолько, что они решились штурмовать с ним Цитадель…

…Ох, не умеешь врать, Ученик миродержцев, так лучше не берись!.. До этой фразы еще можно было предположить, что ты ничего не знаешь…

— Та девушка, — вернулась к теме Астэр, — Эдна… Орион Джовиб сказал, ты последний, кто говорил с ней.

Молчание.

— Что она сказала тебе, Кангасск?

Молчание.

— Это важно! — с нажимом произнесла дочь звезд, надеясь втолковать упрямцу, что к чему. — Благодаря тому пророчеству и охоте, которая началась из-за него, изумрудных драконов на нашем континенте не осталось. Должно быть, они вернулись к своим берегам. Возможно также, что несколько еще прячутся где-то, но у нас сейчас нет ни времени, ни людей на их поиски. Эдна — наша единственная ниточка, единственный шанс связаться с драконами Безымянного Континента. Мы могли бы попросить у них помощи! Не знаю, согласятся ли они помочь, но попытаться мы обязаны. Не молчи же, прошу тебя!..

«Да, да… так прямо и рассказал все, да еще при ребенке…» — возмутился про себя Кангасск, лихорадочно измышляя, как бы ему отделаться малой кровью. Как назло, в голову не приходило ни одной дельной мысли.

«А с Джовибом у меня разговор будет отдельный…» — пообещал себе Кан.

— Кан… — напомнила о своем присутствии Астэр, дочь звезд. Нет, она не сдастся так просто; что ж, видимо, отпираться бесполезно. Лишать Омнис такого шанса Кангасск действительно не имеет права, и потому, если его рассказ хоть чем-то поможет миру, это уже не просто его личное дело…

— Надин, посиди здесь, — ласково попросил он. — Нам с Астэр нужно поговорить наедине…

— Хорошо, — послушно отозвалась девочка. При этом она смотрела на Кана такими глазами, что он не мог избавиться от непонятного и беспричинного чувства вины перед этим мудрым ребенком, хотя уж ее-то он не обидел ничем… Странно все это…

Что Астэр знала об изумрудных драконах? Строго говоря, почти ничего. Можно было, конечно, припомнить все истории, что рассказывал Орион со слов своего друга Зиги-Зиги, но те по прошествии трех тысяч лет уже слишком походили на сказки; хватит ли этих «сказок» чтобы понять странный поступок Эдны?.. а что инициатива принадлежала ей, а не скромному кулдаганскому парню, сомнений у Астэр не осталось: нет, надо было видеть, как, выдавая свое признание, бедняга сбивался, путал слова и краснел — заметно было даже через загар и копоть… какой уж из него коварный соблазнитель…

Если до этого разговора дочь звезд злилась на Кангасска, видя в его упрямстве бестолковое нежелание понять серьезность проблемы, то теперь, когда все выяснилось, ей стало его жаль. Столько переживаний из-за пустяка… впрочем, для него это не пустяк… Чудесная, добрая, милая молодость…

16

— Кангасск, за это тебя не должна мучить совесть, — попыталась Астэр подбодрить парня. — Эдна, несомненно, куда старше и опытнее тебя и просто сыграла на твоих чувствах. Ты не виноват…

— Спасибо… — Кан скептически усмехнулся в ответ. — …За утешение… Но я все равно дурак, как ни крути… Вот уж не думал, что стану повторять подвиги своего отца… — он замолчал, погрузившись в невеселые мысли и, видимо, следуя одной из них, с тоской посмотрел в безоблачное южное небо. — Астэр…

— Да, Кангасск…

— Как ты думаешь, зачем ей это нужно было? — спросил он без особой надежды.

Дочь звезд положила руку ему на плечо, нимало не беспокоясь о том, что вездесущая кузнечная копоть останется теперь на белом рукаве и на ладони.

— Я не понимаю цели… может быть, ее и не было, этой цели… — с сочувствием произнесла Астэр, глядя в его печальные зеленые глаза. — Но, если верить Ориону и тем легендам, что остались со времен Зиги, то изумрудным драконам чужды… как бы это сказать… бесчувственные плотские отношения, которые так распространены у людей. Словом, ты очень понравился ей чем-то.

— Чем? — безнадежно вздохнул Кангасск. — Разве только тем, что заступился за нее…

— Не думаю, что только этим, — с едва заметной улыбкой возразила Астэр. — Ты необычный… Все люди хоть немного да преображаются в твоем присутствии; об этом говорили Орион и Влада, и многие другие, в разное время и разными словами. И я говорю. Ты несешь в себе какой-то незримый, теплый свет. Это дар, для которого я не знаю названия, который не могу объяснить. Согласно легендам, драконы гораздо лучше нас разбираются в таких вещах. Например, о Зиге они говорили как о водопаде света — и этого хватило, чтобы у изумрудных драконов проснулся живой интерес к человечеству, который не угас даже за три тысячи лет.

Мне кажется, они ненадолго покинули наш континент. Они еще вернутся. Хотя бы ради тебя…

Если хочешь быть учеником кого-нибудь из бессмертных, умей — или учись — ждать. Это первая наука: умей ждать, когда не терпится что-то сделать; умей ждать, когда сердце рвется на части… умей — и все, ибо для твоего бессмертного учителя время всегда будет идти иначе: для него, прожившего тысячи лет, каждое мгновение вмещает куда больше смысла, чем видится тебе. Смыслом заполнено и твое ожидание, даже если ты пока не можешь понять это и ощутить. Потому — жди…

Надин смотрела на две маленькие фигурки вдали, и взгляд девочки с каждой минутой становился все тяжелее, все печальнее. Другой ребенок на ее месте не понял бы совсем ничего и провел бы эти полчаса, сгорая от любопытства и нетерпения и строя догадки, одна фантастичнее другой… либо изнывал бы от скуки, пытаясь хоть как-то себя развлечь. Тот же, кто умеет ждать, способен на большее…

Девочка ничего не спросила у Астэр, когда та вернулась, лишь тихо попрощалась с Кангасском, отправившимся обратно в адское пекло кузни.

День вне стен «Пламени Запада» обещал быть сухим и жарким; уже сейчас, хотя время было утреннее, солнце палило нещадно. Оно успело накалить камень домов и улиц, а потому даже ветер был горячим и не приносил облегчения.

В фонтане неподалеку от заколоченного входа в торговый зал оружейной плескались ребятишки лет трех-четырех: таким крохам вряд ли могут испортить настроение хмурые предчувствия взрослых. Они были одни на всей улице и, к счастью, не задумывались над тем, куда делись дети постарше: а те помогали по мере сил — в том же «Пламени Запада» чумазые, взъерошенные мальчишки и девчонки бегали по каким-то мелким поручениям кулдаганского мастера.

…Кто мог подумать, что однажды хотя бы одна из широких улиц Юги опустеет вот так… ледяное дыхание грядущей войны чувствовалось везде…

— Я знаю, почему он не хотел отвечать тебе, пока я рядом, — печально проронила Надин, обращаясь к дочери звезд.

Астэр остановилась и посмотрела девочке в глаза.

— Надин, милая, только не говори, что ты подслушивала… — вздохнула она.

— Нет, конечно! — искренне заверила наставницу Надин. — Просто… — она сникла. — И так ведь все понятно.

— Это расстроило тебя… — с пониманием произнесла Астэр.

— Нет, не это… — девочка отрицательно покачала головой. — Просто… просто это очень грустно, когда оказывается, что человек на самом деле не такой, как тебе казалось…

— Каждый из нас играет множество ролей, — мягко возразила дочь звезд. — И сейчас ты просто узнала Кангасска Дэлэмэра с другой стороны. В этом нет ничего страшного.

— Я поняла одно: мы с ним совсем из разных миров. По отношению ко мне он никогда не изменит своей роли, и наши судьбы никогда не пересекутся, — со строгостью произнесла Надин и добавила: — Ничего. Я переживу.

…Воистину, мы взрослеем не за долгие годы, а за несколько минут: годы лишь готовят нас к ним… Внешне Надин Мианна все так же юна и прекрасна; все так же похожа на хрупкий Северный первоцвет… Только внимательный учитель способен заметить, что что-то сломалось в душе ученика.

«Ты уже такая взрослая, Надин, — подумала Астэр с нежностью. — И у тебя большое будущее…» Тоненькая фигурка девочки вдруг представилась ей окруженной трепещущим ореолом света. Видение быстро исчезло; остались тихая улица; шепот падающей воды в фонтане перемещения; смеющиеся ребятишки; Надин, печальная но решительная… Самое время было возвращаться в Цитадель…

Кангасск как истинный кулдаганец, темноты не боялся никогда и с трудом понимал некоторых дневных жителей, которых приводил в ужас бархатный мрак меж каменных стен. По мнению Кана, бояться тут было нечего. Поживи он где-нибудь в Кириаке, возле Дикой Ничейной Земли, он бы, конечно, поменял свое мнение, но пока что оставался при нем…

Освещая путь маленьким Южным Лихтом, мерцающим сквозь карман шелковой рубашки, кулдаганский мастер неспешно шел по коридору. Время близилось к истинной ночи, а он только недавно вернулся из оружейной — грязный, голодный и уставший. Со вторым обстоятельством — грязью — Кан разделался в первую очередь. Остывая после горячего душа и распространяя вокруг запах лавандового мыла, он шел сейчас в кухню, надеясь перехватить чего-нибудь, прежде чем уснуть замертво и перенестись в безрадостное завтра: «Пламя Запада» с сотней человек новичков не спешило сдаваться без боя. Почему-то даже с «Анвилем» было легче…

«Эх, видел бы меня мой мастер…» — с тоской подумал Кангасск. «- Сказал бы, что я скатился дальше некуда…»

Все эти мечи, выпущенные в спешке… ни один уважающий себя мастер никогда не поставит своего именного клейма на подобных кривых железках, и даже символа своей оружейной. Уж лучше забыться в веках, чем запомниться так. Потому на них выбивают только название города и год выпуска.

Только сегодня Кан забраковал пять клинков, которые не годятся уже совсем никуда. Но он не может успеть всюду — и сколько подобной рухляди, укрывшись от взора его и других мастеров, вышло в обращение, просто страшно представить…

Тяжело вздохнув, Кангасск толкнул дверь кухни: хватит думать и переживать, надо сначала перехватить что-нибудь съестное…

Пройдя меж солидных шкафов с тарелками и кастрюлями, Кан с удивлением обнаружил, что в кухне он не один… За непокрытым столом устроился Орион Джовиб. Перед ним стояла пузатая бутыль с синими и зелеными светляками, заткнутая скомканной салфеткой, и нехитрый ужин: вяленое мясо, белый сыр, кружка… судя по запаху, в ней было разогретое вино со специями.

Игнис, сытый и довольный, лежал прямо на столе, по-хозяйски обвив хвостом тускло мерцающую бутыль. Кангасска он приветствовал вяло: приоткрыв левый глаз, подняв левое крыло и дружелюбно пыхнув дымом из обеих ноздрей. Выполнив сей ритуал, огнедел заснул снова.

17

— А-а… привет, Кан… — устало произнес Орион, даже не обернувшись. — Присаживайся…

Кангасск прекрасно помнил, что утром твердо намеревался при встрече сказать Джовибу несколько теплых слов о том, что нехорошо сдавать друзей с потрохами и вообще болтать лишнее, но он так устал за день, что готов был простить все что угодно, лишь бы спокойно провести вечер. Потому Кан кивнул и сел напротив. Орион потянулся за второй кружкой и булькающим на плите ковшиком; вскоре перед Кангасском тоже дымилась порция горячего вина. Обычно он алкоголь не жаловал, но сегодня умаялся так, что был не против. Осторожно пригубив северянский напиток, Кан принялся нарезать мясо.

— Как дела? — апатично произнес Орион.

— Плохо… — честно признался Кангасск.

— То же самое… — Джовиб вздохнул и приложился к кружке с вином.

Да, он устал не меньше Кангасска, и если тот натаскивал молодых оружейников, то Орион, как каждый воин в стране, пытался состряпать что-нибудь годное к бою из сотни мирных горожан.

— Слушай, я совета спросить хотел… — сказал Джовиб, подавая другу сыр. — Ты… это… в состоянии выслушать?

— Ага… — без особого энтузиазма отозвался Кангасск.

— Бесполезно это все… — мрачно изрек Орион, облокотившись на стол. — Эту мою сотню разнесут в первом же бою… Хоть сейчас их выпусти, хоть через месяц… Ну не учатся фехтованию и стрельбе за считанные дни! Не бывает чудес… — в этих словах прозвучало тихое отчаянье. Орион поднял глаза к потолку, как всегда делал, размышляя. — Знаешь, учитель мой и другие Кангасски поднимают сейчас амбасиатскую армию, настоящих вояк. Каждый из них стоит нескольких сотен недотеп с кривыми мечами…

ЕГО, Кангасска, «кривыми мечами»… Ну да на правду не обижаются…

— …а я здесь дурака валяю!.. — с обидой продолжил Орион. — Я не на своем месте. Так и чувствую, что не на своем, что не здесь я нужен…

— А что предлагаешь делать? — Кангасск пожал плечами.

— Я хочу в Гавани отправиться, к Сумаху, — непреклонно заявил Джовиб, подняв испытующий взгляд на Кангасска.

— Погоди-погоди!.. — замахал тот руками, словно опомнившись. — Ты имеешь в виду Пиратские Гавани?!.

— Да. Они сейчас оказались в зоне стабильной магии. Если Астэр согласится, возьму трансволо прямо туда… — в устах потомка Зиги подобная авантюра звучала как рутинная прогулка на соседнюю улицу.

— Что-то я сомневаюсь в успехе такого шага, — осторожно заметил Кангасск, по опыту зная, что перечить в данной ситуации бессмысленно. — Хотя… — он замялся. — Хотя… верю почему-то…

— Вот-вот! — живо подхватил Орион. — Верь своему харуспексу, он зря не подскажет!.. А Сумах… он мне как брат… и он не безмозглый бандюга, которому ни до чего нет дела, поверь мне. Он согласится сражаться за Юг и Север. А если те будут платить золотом, то, считай, все клинки Гаваней встанут под крыло Влады и Серега: Сумах найдет, чем их убедить. Если, конечно, я смогу убедить его…

Ну так что, гадальщик, — Орион хитро прищурился, — даешь добро?

— Да, — ответил Кангасск, уже не колеблясь.

Больше за столом о войне не прозвучало ни слова. Подкрепив силы едой и вином, молодые мастера разошлись спать.

Спасибо горячему вину со специями, иначе расставаться было бы тяжело и грустно, и пришли бы мысли о том, что, возможно, и не придется увидеться снова. А так… так получилось сохранить надежду на лучшее…

Глава девятая. Панацея Гердона

Гонимый ветром, болотный воздух Зеленой Дельты неспешно двигался на юго-запад, заполняя низины, обтекая возвышенности… Окруженный липкими парами городок Ставра возвышался над молочно-белой пеленой, подобно клыкастой скале Губительного Архипелага в Чермасане. На улицах было непроглядно сыро, и временами жителям Ставры казалось, что мир заканчивается в двадцати шагах от городской стены и даже неба нет над несчастным окраинным городком. Увы, раз-два в год ветер менялся и туман приходил. Неизменно.

— Такой туман с болот… — сокрушенно покачал головой молодой Серый Охотник, обращаясь к старшему товарищу. — Жуть берет, честное слово.

— Ты это брось, — строго сказал тот. — Хорошего в тумане мало — в этом году он принес скоротечную лихорадку, да и сырость от него… но вот бояться его не стоит: здесь тебе не какой-нибудь там Кириак. Бывал я в нем проездом, еще мальчишкой… — и завел очередную историю, чтобы хоть как-то развеять мрачное настроение молодого коллеги.

…Таур Метреде, седовласый Охотник первого уровня, проживший в Ставре полжизни, жалел двадцатитрехлетнего Саарина и даже к страхам его относился с пониманием: молодой парень, вчерашний студент, первая ступень… в этом возрасте всегда много надежд и разочарований и совсем не просто притерпеться к затерянному в лесах городишке после шумной и красивой Столицы…

Скоротечная лихорадка приходит сюда обычно раз в десять лет и собирает богатый урожай человеческих жизней, не делая никакой разницы между боевыми магами и простыми смертными. В этот раз она унесла жизнь Риэлины Марвелюс, Охотницы второго уровня. Образовавшуюся в семерке дыру решили закрыть, прислав Саарина Травеля. Первую неделю он только не бился головой в стену — порывался уехать каждый день. Теперь — притих… смирился. Из таких, как он, вырастают великие маги; он просто пока не знает этого…

Заслушавшись новым рассказом старшего, молодой Охотник быстро забыл то тошнотворное ощущение легкой жути, которое вызывал у него ставрийский туман. Он клубился под городскими стенами, как живое, липкое существо, и, казалось, шарил по земле с неспешностью и грацией голодного спрута…

Странно было смотреть, как где-то в глубинах туманного облака, кажущегося живым и опасным, проступают очертания человека: кто мог решиться путешествовать в этом месиве?.. Этот — решился.

История была забыта, оба Охотника прильнули к биноклям и стали внимательно вглядываться в приближающуюся фигурку. Путник был среднего роста; судя по походке, молодой: удивительно, даже огромный рюкзак за спиной не мешал его ногам ступать уверенно и легко, словно в танце.

…Гердон Лориан не мог нарадоваться своему плавному шагу. Как и вернувшимся в одночасье красоте, силе и ловкости. Прекрасная молодость!.. Двенадцать дней назад он этот рюкзак даже с места не сдвинул бы… да что там — он спины не мог разогнуть!.. а теперь!..

Вначале Гердон был обескуражен, получив этот бесценный дар, да еще из рук врага. В тот день он примирил себя со всем, он был готов к смерти, готов был кануть в небытие и обрести следующую жизнь в новом мире, мире своей мечты… и тут — такая смена планов…

Да, некоторое время Гердон Лориан ощущал себя потерянным. То же, наверное, почувствовал бы странник, узнавший, что вершина, к которой он пробирался с таким трудом, терпя боль и лишения, — это вовсе не конец, а всего лишь середина пути, и дальше будет еще труднее. А труднее будет: браслеты, запрещающие своему обладателю всякую магию, навсегда, висели на запястьях незримой тяжестью.

Кто он без магии, Гердон Лориан? О, он недолго расстраивался по этому поводу: магия никогда не была для него целью, как для тех, кто с детства влюблен в это высокое искусство. Нет, для Гердона магия всегда была лишь средством.

Теперь, когда он нашел себе новую цель в жизни и, более того, даже шел к ней широким шагом, он уже почти не вспоминал о своей потере. В конце концов, за вторую молодость это не такая уж высокая цена…

— Я этого парня не знаю… — заключил старший Охотник, складывая бинокль. — Зови остальных. Сейчас спустимся, поговорим.

18

Молодой умчался. Старший посмотрел ему вслед. Редко когда, глядя на этого парня, он не вспоминал Риэлину, бывшую главу семерки… Эта смелая женщина долгие годы сражалась с детьми тьмы на границе Дикой Ничейной Земли, она выжила в таком бою, где не выживают, прежде чем ее назначили в Ставру… даже не верилось, что ее жизнь унесла лихорадка… Скоротечная лихорадка, которую с месяц назад принес туман, такой же, из какого явился сейчас этот названый гость… Между прочим, этот гость уже стучит кулаком в ворота…

«…Какая честь!» — усмехнулся про себя Гердон, когда увидел, что его встречает у входа целая боевая семерка. За оружие маги не хватались, но выглядели настороженно.

В последний раз Гердон был в городе год назад — и этим городом был крохотный тихий Ивен, — так что он, должно быть, здорово отстал от жизни; неплохо бы узнать обстановку на сегодняшний день. Но это потом…

— Охотник первого уровня, Таур Метреде, — представился старший из семерых встречающих, высокий, худощавый мужчина с благородной сединой на висках и внимательным, мудрым взглядом. — А ты кто такой? — спросил он у того, кто виделся ему бродягой лет двадцати пяти и был облачен в грубую домотканую одежду и плащ из шкурок понгиллид, прижатый к спине чудовищных размеров рюкзаком, поднимавшимся даже над головой. Надо думать, невидимые простому смертному браслеты на запястьях у пришельца тоже не укрылись от опытного взгляда Охотника…

— Палюс, — представился Гердон. — Так зовут меня люди.

— Болотник… — покачав головой, перевел Таур; как и всякий маг, он неплохо разбирался в древних языках. — Не хочешь называть имени, значит… ну что ж… — он кашлянул; сырой, влажный воздух вызывал неприятную хрипоту в горле. — Что тебе нужно в городе?

— Я знахарь, — простодушно развел руками Гердон Лориан, еще не ведая, что попал в точку. — Думаю устроиться по специальности.

Таур Метреде задумался, услышав это. Молодой бродяга, умудрившийся в таком возрасте заработать себе магические браслеты, не внушал ему особого доверия, но в ситуациях, подобных этой, приходится поступаться своими подозрениями; приказ Серега был совершенно ясен: в связи с подготовкой к войне каждый знахарь должен быть поставлен на службу Северу и обеспечен государственным жалованием.

— Проходи, — велел Таур. — Саарин Травель, — он кивнул на стоявшего поодаль молодого Охотника, — отведет тебя в ближайший госпиталь. Если ты действительно знахарь, ты получишь жилье и работу: приказ Серого Инквизитора.

Услышав о Сереге, Гердон Лориан усмехнулся краем рта. Поправив лямки рюкзака, он зашагал вслед за Саарином-Охотником бодро, словно и не было никакой тяжести за плечами.

…Саарину оставалось только недоумевать, отчего незнакомец так и светится счастьем: самому же молодому Охотнику липкие щупальца тумана, тянувшиеся по городским улицам, не внушали ни доверия, ни уж тем более, радости.

Итак, безымянный бродяга… Палюс… счастлив и весел, и лихорадка его, похоже, мало волнует. Это он пока не видел ставрийского госпиталя в разгар эпидемии… Неизвестно еще, что станется с его желанием обосноваться здесь надолго, когда ему откроется эта картина…

— Мы пришли, — бесстрастно сообщил Саарин, толкнув перед собой скрипучую донгоровую дверь.

Сделав несколько широких шагов по каменному коридору, прямому, как стрела, Палюс спустил рюкзак с плеч и прислонил его к стене. Плащ из черно-белых обезьяньих шкурок свободно повис, топорщась жестким мехом, и за время недолгого ожидания туман осыпал бриллиантовой россыпью капелек каждый волосок на нем.

Наконец появился один из лекарей. В сером халате, с осунувшимся и поблекшим от вечного недосыпа лицом человек подошел к Саарину и, не тратя драгоценных сил на слова, просто вопросительно кивнул, желая узнать, в чем дело.

— Я привел знахаря… — начал было Охотник, но осекся. — То есть, он говорит, что он — знахарь; это нужно проверить.

Лекарь перевел страдальческий взгляд с Охотника на Гердона Лориана. При виде жизнерадостного, пышущего здоровьем бродяги он лишь неопределенно пожал плечами.

— Дайте мне самого тяжелого больного, — самоуверенно распорядился бродяга и уточнил: — Безнадежного.

Некоторое время лекарь отрешенно смотрел на него, обдумывая нахальное требование незнакомца, но потом, справедливо решив, что в данном случае хуже уже не будет, сделал знак следовать за ним. Гердон снял с боку рюкзака странного вида фляжку и двинулся вглубь госпиталя в сопровождении лекаря и Охотника.

— …Вот твой больной, — бесцветным голосом произнес лекарь и простер руку над бледным парнем, скрючившимся на матрасе у стены. — Ножевое ранение в живот, заражение — слишком далеко зашло, его уже не спасти.

Гердон задумчиво повел бровью. Хмыкнул… Этот больной чем-то неуловимо напоминал ему Максимилиана. Курчавые волосы; обрывки черного фарха на плечах, бывшие когда-то плащом… Странное, неуместное сходство!.. Парень, скорее всего, просто вор, а ножом его пырнул его же товарищ, с которым тот не поделил добычу…

Взяв парня за плечо, Гердон перевернул его на спину. Тот пытался слабо сопротивляться, что-то бормотал; когда его заставили отнять от больного живота руки, издал слабый стон.

Под внимательными взглядами лекаря и Охотника Гердон Лориан снимал с живота парня кровавые бинты, потом без лишних предисловий открыл свою странную фляжку и пустил анок меллеос прямо в рану, тонкой струйкой, придерживая горлышко фляжки большим пальцем.

На месте раны вспух багровый рубец, а миг спустя парень отчаянно взвыл и — откуда только силы взялись! — попытался встать. Саарин опомнился куда быстрее изумленного лекаря — прижал разбушевавшегося больного к кровати; тот кричал и пытался размахивать кулаками. Справившийся с шоком от произошедшего лекарь принялся впопыхах накладывать обезболивающее заклинание…

Через пятнадцать минут парень уже спокойно сидел на кровати, рассматривая чудовищный шрам у себя на животе и расспрашивая, в чем дело, как он сюда попал, и кто его спаситель.

Ошеломленный лекарь взъерошил себе волосы — жест получился беспомощный и порывистый.

— А ты… ты лихорадку тоже лечишь? — вот единственное, что он сумел сказать, не найдя слов, чтобы описать произошедшее.

Гердон Лориан лучезарно улыбнулся.

— Конечно! — ответил он, торжественно, словно золотой кубок, подняв свою фляжку.

…Никто в здравом уме не станет пить анок меллеос. Выпьешь — потом будешь выплевывать по кускам собственный желудок… Но Гердон не валял дурака, дожидаясь прихода миродержцев… Максимилиан, попросивший его изменить рецепт звездного яда, чтобы замедлить и смягчить смертоносное действие, невольно навел своего наставника на мысль, которая две недели не давала тому покоя…

Гердон Лориан всегда добивался своего, и он все-таки сумел укротить суровый нрав анока меллеоса… Теплый плащ из шкурок понгиллид — тому свидетель: сухая кровь бронзовых дурашниц — главный компонент смягчающего зелья…

В новом, лучшем мире, в понимании Гердона, люди не должны были умирать от болезней…

…К вечеру госпиталь был пуст… панацея, принесенная счастливым бродягой, поставила на ноги всех…

Серый Совет за прошедшие две недели так и не удостоился личной беседы с Серегом. Приказы и поручения он слал исправно, но порога здания Совета главный Инквизитор так и не переступил: на время своего пребывания в Столице он снял двухэтажный дом, ничем не выделяющийся среди себе подобных, и все дела теперь вел оттуда. Это наводило Советников на вполне определенные мысли… Каждый новый день все трое провожали как последний, ожидая, что однажды на пороге здания Совета покажется семерка Инквизиторов второго уровня — самая мощная боевая единица, предназначенная для задержания сильных магов, — которая принесет приказ об аресте всех троих и вежливо предложит сдаться правосудию.

19

Но… обычно скорый на карательные меры Серег хранил молчание. И это было хуже всего… Даже все тяготы подготовки страны к войне не могли избавить Зонара, Андроника и Мадвид от ощущения того, что над их головами давно уже занесен меч, который только ждет своего часа.

Как-то Андроник Руф высказал предположение, что в той суматохе, что творится сейчас на Севере, можно бежать из Столицы и затеряться где-нибудь в дальних поселениях… Зонар лишь угрюмо смерил второго советника взглядом; Руф оборвал фразу на полуслове…

Никто. Никуда. Не побежит. Вот что дал ясно понять всем Зонар Йарих…

…Серег смотрел на фотографию сына и, как ни старался, не мог представить, как тот выглядит сейчас… Да, скорее всего, он и не похож на того маленького Максимилиана: Гердон Лориан убил обычного омнисийского мальчика, чтобы заманить душу Макса в его тело.

Сдавшись, Серый Инквизитор перевернул старое фото обратной стороной вверх и со вздохом склонился над письменным столом, заваленным картами и кристаллами звука и изображения.

Услышав стук в дверь, Серег поднял голову и уставился на нее почти с ненавистью.

— Кто? — недовольно спросил он.

— Это я, Орион, — был ответ.

— А… Орион… — сразу смягчился Серег. — Заходи…

Сын звезд, облаченный в потертый походный костюм, бесшумно переступил порог и пересек комнату: он был без обуви, и мягкие ступни опускались на пол, не издавая ни единого звука. Ну почти кошачий шаг!..

Творение Влады, Орион всем своим видом напоминал о ней — тот же невысокий рост; карие глаза; даже улыбка, даром, что острозубая, а чем-то похожа на ее улыбку… от осознания этого на душе стало светлее…

— Как дела на границе? — спросил Серег, знаком предложив Ориону сесть; тот опустился в кресло напротив.

— Расширяется; Лунарис сдает позиции. Несчастные случаи предупреждаются заблаговременно; ситуация под контролем…

Орион перечислял факты, особо не углубляясь в подробности: Серег был в курсе этих дел. Он слушал вполуха, то и дело кивая.

— На границе с Дикой Ничейной Землей беспокойство, — сказал сын звезд уже совсем другим тоном. Взгляд Серега сразу стал пристальным и внимательным. — Стали просыпаться древние твари. Многие спали так долго, что люди успели забыть их названия, я уж не говорю о способах борьбы с ними. Дети тьмы то и дело мелькают в окрестностях населенных мест, и с каждым днем становятся все смелее. Со слов торговцев, все это началось около полутора лет назад, но тогда это коснулось только окраинных поселений Обжитой Ничейной Земли. Теперь темные движутся по Северу вместе с границей.

Я принял меры, Серег… но, боюсь, этого будет мало. Мне элементарно не хватает людей… — Орион виновато опустил глаза, дожидаясь ответа.

Тогда взгляд его упал на перевернутую фотографию. «Макс. Пять лет» — было написано на обороте…

Орион, сын звезд искренне посочувствовал Серегу; он даже не представлял, что творится сейчас в душе миродержца, разрывающегося между сыном и целым миром, созданным с мыслью о потерянном ребенке… миром, населенным миллионами разумных существ…

Серег отвернулся; некоторое время он смотрел в окно, где мелькали серые плащи: молодая Охотница, вчерашняя студентка, вела за собой нестройную толпу новобранцев с деревянными мечами. Сейчас эта девочка выведет их за город, построит в шеренги и заставит отрабатывать базовые удары… А ведь в настоящем бою большинство этих несчастных даже замахнуться не успеет…

— Мы теряем свою армию еще до войны, — с безысходностью в голосе произнес Серый Инквизитор. — Удар за ударом… Смещение границы… беспорядки в стране… эпидемия скоротечной лихорадки в окрестностях Зеленой Дельты… Множество Охотников либо заняты тем, что удерживают целые поселения от панического бегства и отбиваются от обнаглевших разбойников… либо слегли с лихорадкой… либо уже мертвы…

Серег внимательно посмотрел на сына звезд. Тот терпеливо ждал его решения…

— Я дам тебе людей, — тяжело произнес Серег. — Лучших Охотников и Инквизиторов: молодежь не справится с детьми тьмы.

— Я постараюсь, чтобы они вернулись как можно скорее и в полном составе, — горячо пообещал Орион.

— Не сомневаюсь, — Серег лишь горько усмехнулся в ответ. Мельком глянув на перевернутую фотографию, он решительно отодвинул ее на край стола. — Нам нужно что-то менять, Орион, — сказал он решительно. — Мы зашли в тупик…

В дверь постучали снова.

— Кто? — неожиданно рявкнул Серег; Орион невольно прижал к голове уши в подсознательной попытке сберечь их от резкого звука.

— Охотник из Ставры, с вестями, — сообщили из-за двери.

— Да… я же послал запрос насчет лихорадки, — безрадостно произнес Серег и велел: — Заходи, Охотник!..

Ставра — городок маленький, и потому в нем размещается всего одна боевая семерка. Обычно с вестями оттуда в Столицу отправляли на трансволо того парня — Саарина Травеля. На это раз явился главный Охотник города — Таур Метреде, и это настораживало.

— Лихорадка в Ставре и в малых окрестных поселениях побеждена, — заявил он с порога.

Такая бесцеремонность никого не удивила: если ты Охотник первого или второго уровня, ты вправе общаться с самим Серегом почти на равных… удивительна была сама новость.

— Каким образом — побеждена? — спросил Серег, подозрительно прищурившись.

— Люди здоровы, — ответил Таур. — Не только лихорадка, другие болезни побеждены тоже. Ранения излечены. Госпитали пусты, Серег.

— Панацея? — усмехнулся Серый Инквизитор, пожав плечами. Сын звезд вопросительно поднял бровь, так же ожидая объяснений.

— Сложно поверить, но это действительно панацея, — подтвердил Таур и обстоятельно объяснил ситуацию…

…Да-а… сложно было поверить в сказанное им… Если б такое говорил желторотик Саарин Травель, Серег бы, пожалуй, усомнился в его честности, так что Таур Метреде явился сюда не зря.

Итак, два дня назад некий бродячий лекарь принес эту самую панацею. Анок меллеос. Бесцветная жидкость, будучи вылита на рану, вызывает мгновенное ее заживление. Недостатки — грубые рубцы, часто неровно сросшиеся кости и связки. Известен случай врастания инородного предмета в рану.

Смешанный с «кровавым порошком» анок меллеос можно принимать внутрь для лечения болезней. Знахарь утверждает, что любых, но пока были таким способом вылечены лишь лихорадка и воспаление легких. Побочные эффекты — истощение внутренних органов. Особенно страдают желудок, сердце, почки и печень. Потому требуется курс восстановительной терапии — больной проходит его на дому… Строго говоря, боли в сердце или суровая изжога — не слишком большая расплата за излечение скоротечной лихорадки, вызывающей смерть в половине случаев. А грубые шрамы — за возможность выжить при смертельном ранении…

Иными словами: панацея…

— Хм… — Серег нахмурился и задумчиво потер подбородок. Все это было неслыханно, подозрительно и навевало мрачные мысли, но не верить опытному Охотнику у Серого Инквизитора не было никаких оснований: Таур говорил честно и искренне желал помочь Омнису в грядущей войне. Потому и пришел сюда с этой новостью.

— Этот знахарь… Палюс… говорит, что мог бы организовать массовое производство своего зелья, — осторожно намекнул Охотник.

— Хорошо, — отозвался Серый Инквизитор. — Он прибыл с тобой?

— Да.

— Пусть войдет.

20

…При виде жизнерадостного Гердона Лориана Серег уронил голову на грудь и страдальчески прикрыл лицо ладонью.

Таур и Орион с недоумением переглянулись и обратили взоры к правителю Севера, ожидая, когда он скажет что-нибудь, что прояснило бы ситуацию. Судя по всему, этого бродягу Серый Инквизитор знал прекрасно. Ориону же его лицо было знакомо до боли — в свое время некий Гердон Лориан изрядно попортил кровь бессмертным своими выходками, — но сын звезд и мысли не допускал, что это он: настоящий Гердон, по его подсчетам, должен быть уже стариком, и этот парень мог бы сойти за его внука.

Ничуть не смутившись оказанным ему приемом, бродячий знахарь спустил с плеч свой невероятный рюкзак, с которым так и не расставался с самого начала пути, и, удобно оперевшись на него, устремил ясный, терпеливый взгляд в сторону Серега.

Наконец Серый Инквизитор нарушил молчание:

— Ты зря испытываешь мое терпение, Гердон Лориан, — сказал он с тихой угрозой в голосе. — Только из уважения к Владе и к тому, сколько сил она затратила на то, чтобы такой убийца и проходимец, как ты, ходил молодой и здоровый, я не испепелю тебя на месте, — выдержав паузу, Серег добавил: — Советую убраться с глаз моих, пока я не передумал.

«Так, значит…» — вполголоса пробормотал Орион, невольно сжав кулаки… Именно. Тот самый Гердон Лориан — создатель «звездного яда»…

— А-а, привет, Орион, — улыбнулся Гердон, заметив, как изменилось лицо сына звезд… Ничто не помешало бы теперь признать в бессмертном мудреце прежнего кровожадного пирата. Надо быть настоящим сумасшедшим фанатиком, чтобы осмелиться шутить с таким. — Давно не виделись, — как ни в чем не бывало ухмыльнулся Гердон и обратился к Серегу: — Так ты не хочешь ничего знать о панацее? Даже на грани войны?.. Ну же, Серег, — произнес он с издевкой, — если ты сейчас принесешь тысячи Охотничьих и гражданских жизней в жертву собственному самолюбию, мне придется признать, что мой брат прав, и все его хансайдональские бредни — тоже правда!.. Поверь мне, я этого не хочу…

Серег издевку проглотил, и даже положил руку на плечо Ориона — этот успокаивающий жест был призван не дать разгневанному сыну звезд немедленно стереть ненавистного болотника в порошок.

— Покажи, как действует твоя панацея, — предложил Гердону Серый Инквизитор, откинувшись на спинку стула и сплетя пальцы рук, тонкие и длинные, какие всегда выдают мага.

Посерьезнев и оставив свой издевательский тон, Гердон попросил у Таура нож. Получив его, знахарь не без сожаления провел лезвием по безупречно гладкой молодой коже на своем предплечье. Холодная сталь окрасилась алым; вязкие струйки крови побежали вниз, собираясь в ладони и стекая с пальцев на мраморный пол.

Гердон вернул Охотнику нож и потянулся за фляжкой здоровой рукой. Ловко открутив хитрую костяную крышку, он пустил тонкую струйку анока меллеоса прямо в рану. Моментально прекратилось кровотечение; на месте пореза вспух уродливый рубец.

Гердон не опустился до страдальческого крика или даже стона, ничем не выдав свою боль; но по тому, как побагровело его лицо и участилось дыхание, можно было судить, что боль эта — адская. Он стерпел ее, как терпел в свое время пытки сайнаровских палачей.

…Дрожащей рукой — той самой, со свежим шрамом — Гердон Лориан закрутил костяную крышку на фляге, после чего отважно глянул в глаза Серегу.

— Я служу своему миру, а не тебе, — напомнил он гордо. — И не хочу, чтобы смертные люди гибли от ран и болезней. Особенно на войне. И еще… — Гердон прищурил один глаз. — Я тут краем уха слышал, о вашей проблеме с темными… Скажи, Серег, дорого бы ты дал за человека, который чувствует детей тьмы, где бы они ни находились, какое бы обличье ни приняли, и способен сражаться с ними без всякой магии?

— Чего ты хочешь? — мрачно спросил Серег, исподлобья глянув на смертного, так самозабвенно играющего с огнем.

— Я хочу, чтобы у каждого солдата армии Омниса была при себе фляжка с аноком меллеосом, — заявил Гердон. — Это ингредиенты, — он похлопал по боку своего драгоценного рюкзака, — их должно хватить на первое время, пока я налажу производство. Потом я обучу людей, которые добудут еще.

— Это все, что ты требуешь? — холодно осведомился Серый Инквизитор.

— Все, — с достоинством кивнул Гердон.

— Считай, я дал добро, — хмуро согласился Серег, — и что дальше?

— О, а об этом я поговорю с ним, — с этими словами Гердон беззастенчиво ткнул пальцем в сторону сына звезд.

Орион неспешно скрестил на груди руки, не сводя взгляда со знахаря. С гневом он уже справился и внешне был убийственно-спокоен. На самом деле сын звезд уже мысленно видел создателя «звездного яда», чуть не унесшего жизнь его любимой, с криком исчезающим в ослепительно-яркой вспышке Зирорна…

— Поговори с ним, Орион, — велел Серег.

Это был приказ, пусть даже высказанный в мягкой форме, и Ориону пришлось подчиниться.

Поговорить они с Гердоном вышли на балкон, нависавший над непривычно пустой и мрачной улицей: дыхание войны чувствовалось и в Столице…

Гердон облокотился о резные перила и вдохнул городской воздух полной грудью, успев уловить дразнящий аппетит аромат пекарни и смолистый запах сосен Рунного Парка. После болотных испарений этот воздух казался просто чудесным. Лучшего и желать было нельзя…

— Ты за что-то в обиде на меня, Орион? — беспечно поинтересовался Гердон; в голосе его звучало чистое любопытство, ничего более.

— За звездный яд, — бросил в ответ Орион, с откровенной злобой в голосе. Но тут же справился с собой и заговорил ровно: — Ты хотел убить Астэр…

— Я так понял, она жива, — закивал Гердон. — Да, конечно, иначе я был бы уже покойником… или умирал бы медленно, страшной смертью… — он криво усмехнулся. — А злишься ты на меня совершенно зря… С таким же успехом можно злиться на того, кто ковал меч, который тебя ранил. Это глупо.

Я создал этот яд, когда изучал флору и фауну Зеленой Дельты. Много редких растений; море возможностей; безграничная пропасть времени. И, конечно, скука и одиночество… Я припомнил тогда то, что узнал о вашем метаболизме в юности, пока жил в Цитадели, и составил рецепт яда. Без всякой цели: я сделал это просто потому, что мог, — пожав плечами, Гердон справедливо заметил: — Тебе следует винить не меня, Орион. Ты же не винишь кузнеца, ковавшего вражеский меч: ты винишь врага. В твоем случае этот враг — маленький миродержец. Максимилиан. Все вопросы к нему при случае.

Орион уже начал терять терпение…

— Что ты хотел мне сказать? — спросил он.

— А… эти люди. Марнс. Даже их ребенок может потягаться силенками с парой-тройкой веталов, а то и с дрекаваком… А магия страха разбивается о них, как о камни. Но главное: ни одна темная тварь не спрячется от них ни на свету, ни в темноте. Интересно?

— Ты говоришь, как торговец, — презрительно скривился сын звезд и потребовал: — Говори прямо.

— Хорошо, — Гердон развел руками. — В Дикой Ничейной Земле есть целое поселение этих людей. Марнадраккар. Около трех сотен человек, если не ошибаюсь. Это тебе на будущее, Орион: сейчас к ним не пробиться. Зато могу предложить тебе целое семейство на Юге, в городе Лувайре. Мать — Ирениль — и четверо ребятишек; против детей тьмы каждый стоит семерки Охотников второго уровня. А уж если распорядиться их способностями со знанием дела, ты поразишься тому, как даже единственный Марнс может изменить ход событий.

Некоторое время они молчали. Орион размышлял о чем-то, то и дело бросая взгляд на жуткий шрам, пересекавший загорелое предплечье Гердона.

21

— Почему ты не рассказал всего этого Серегу? — спросил сын звезд.

— Только потому, что он, скорее всего, не переживет начала войны и во главе армии Севера встанешь ты… — и улыбнувшись, Гердон ехидно добавил: — Орион…

Глава десятая. Три аспекта арена

О мир прекрасный и нелепый, От бед и горестей вдали! Здесь, как во сне: я даже неба Не отличаю от земли! Здесь нянчит звезды молодые Пустынной ночи колыбель. И с дальних гор ветра седые Изгнанников зовут к себе. Зовут затем, чтоб те вернулись, Когда б, волнуясь и пыля, И днем, как ночью, вновь сомкнулись Друг с другом небо и земля. Тогда в песчаной круговерти, Устав, доверишься судьбе, Тогда подумаешь о смерти, Но смерть не вспомнит о тебе. О мир, прекрасный и нелепый! Ты рассуди мои грехи… Пусть возвращаюсь я калекой, Дурные пусть пишу стихи… Но я живой и, очарован, Единством неба и земли, Кажусь себе мальчишкой снова От бед и горестей вдали. Хален Милиан

Читальный зал главной библиотеки Цитадели был почти пуст. Только несколько самых младших учеников Астэр сидели в тот день над книгами. Тихие, печальные дети…

За окнами пылал щедрый Южный день; пестрые чайки — любопытные, вороватые птицы, чья наглость сродни драконьей — бродили по узким карнизам и заглядывали в открытые окна. Очевидно, они высматривали, не принес ли кто-нибудь из малышей что-то съестное: яблоки, карамель и каленые орешки — частые гости в библиотеке, хоть, строго говоря, есть за книгами запрещено.

Чайки протяжно кричали и, растопыривая крылья, то и дело сгоняли с насиженных мест соседей. Вся эта птичья возня разбавляла тяжелую библиотечную тишину, не давая никому слишком погрузиться в уныние. А когда какая-нибудь чайка, втянув шею и приняв беспечный вид, начинала приближаться к нарочно оставленной на столе конфете, слышался даже сдержанный детский смех…

…Когда все чайки, словно по команде, сорвались со своих карнизов и с криками полетели прочь, дети тревожно переглянулись, недоумевая, что же могло так напугать их.

На самом деле животные куда более чувствительны к магии, чем люди, и обычно стремятся загодя покинуть радиус действия заклинания, которое способно нанести вред их хрупким природным стабилизаторам. Так и есть: через несколько мгновений ученики заметили, как побежала во все стороны легкая рябь трансволо.

Ребристые подошвы тяжелых ботинок рассыпали кулдаганский арен по паркету… В Цитадель вернулась хозяйка.

— Привет, — с улыбкой сказала она детишкам.

Те бросились к ней с радостными криками.

От одежд Владиславы до сих пор веяло сухим жаром Кулдагана, представлявшегося детям далеким сказочным миром. Возвращение Воительницы воодушевило их, внушило им новую надежду. Казалось, ничего плохого не может случиться, пока она рядом… ведь миродержец для детей — непобедимый герой, рыцарь без страха и упрека… Если бы только это было действительно так.

…Влада подняла глаза, почувствовав чей-то внимательный взгляд… На карнизе, тесня и пихая друг друга, толпились пестрые чайки, настоящие драконы в птичьем облике, в равной мере наделенные наглостью и любопытством…

— Где сейчас Астэр? — обратилась Влада к детям.

— У себя в кабинете, — отозвалось сразу несколько голосов.

— Она говорила, что дела идут неважно, — добавила Диана, маленькая черноглазая девочка; в тонком голоске чувствовалась искренняя обеспокоенность.

Влада опустилась на одно колено и ласково погладила малышку по голове.

— Все не так плохо, милая, — приободрила она Диану. — Я принесла хорошие новости…

…Проходя тихими залами и коридорами, где эхо шагов свободно прыгало от стены к стене, Владислава неприятно поразилась тому, как обезлюдела за последние две недели Цитадель, став похожей на Серую Башню — этот громадный памятник одиночеству.

Только у кабинета Астэр ей встретилась стайка юных учеников: Надин и трое ребят постарше. Да и те спешили куда-то и ограничились одним лишь простым приветствием. Оставалось только гадать, какие неотложные дела ждали четверку хмурых подростков.

Дочь звезд, облаченная в форму фрументара — темно-зеленую, с двумя алыми полосами на рукавах — склонилась над письменным столом, который был теперь завален бумагами и кристаллами изображения. Когда она поднялась из-за стола навстречу Владе, взгляд ее был усталым, но сосредоточенным и полным решимости, совсем как у Серега в ответственные моменты.

Разговор вышел недолгим: благодаря трансволо, вести доставляются быстро, а высшей пробы кристаллы звука и изображения держат Юг в курсе событий Севера. Оставалось обсудить лишь детали и дальнейшие планы… их, с учетом сложившейся обстановки, приходилось менять чуть ли не каждый день.

— Как тут мой Кангасск? — в завершение разговора поинтересовалась Влада.

— Знаешь… — Астэр закусила губу. — Он какой-то странный в последнее время. Как будто не в себе. Сегодня даже день отпуска попросил, сказал, что ему совсем плохо и работать он не может.

— Он много работал в последнее время… чудеса выносливости демонстрировал с этими тремя оружейными, — Влада кивнула. — Похоже, все-таки надорвался парень…

— Нет, — покачала головой Астэр. — Будь это проблема со здоровьем, он бы обратился ко мне за лечением; и работы бы не бросил, это точно… Вот я и говорю: странный он…

— Хм… странный, говоришь, — нахмурилась Воительница. — В последний раз, когда за ним замечали подобные «странности», это помогло спасти тебе жизнь…

— Думаешь, он предчувствует что-то?

— Не знаю… Пожалуй, поговорю с ним лично. Где он сейчас?

— В последний раз мои ученики видели его у моря, на маленьком пляже между Пятым и Шестым Холмами Назаринов. Туда обычно никто не ходит…

Это был одинокий пляж. Мало кто решится одолеть такой крутой спуск, чтобы оказаться на тоненькой полоске белого песка, зажатой меж двух Холмов, где одиночество разбавляет единственная кокосовая пальма… в ее тени и устроился Кангасск Дэлэмэр. Безвольно разбросав руки и ноги, он с тоской глядел на море, неутомимо пересеивающее песок и полирующее ракушки на берегу. Гигантская чаша, полная соленой воды, до сих пор тревожила воображение молодого кулдаганца: тому, кто двадцать лет своей жизни наблюдал свободную воду только в городском фонтане, нелегко притерпеться к морю, и это можно понять.

Было жарко, даже в тени, но за те несколько часов, что Кангасск провел здесь, он так и не решился окунуться в беспокойные изумрудные волны.

Словно посмеиваясь над нерешительным пустынником, недалеко от берега на волнах качались пестрые чайки, кося в его сторону то одним, то другим глазом, чем живо напоминали Кану любопытных драконов. Уловив сходство, он вспомнил об Игнисе и пожалел, что не взял зажигалку с собой. Огнедел скрасил бы ему одиночество…

22

— Здравствуй, дорогой Ученик! — шутливо и в то же время торжественно произнесла Влада, шагнув из трансволо на белый песок маленького пляжа.

— Привет… — немного растерянно ответил Кан, обернувшись…

Странное чувство охватило его, когда он взглянул на Учителя… Владислава была одета в теплый, насквозь пропыленный ареном и обесцвеченный беспощадным кулдаганским солнцем походный костюм — такие обычно носят Странники. Стеганый плащ свободно лежит на плечах; капюшон откинут — и серый налет ареновой пыли покрывает коротко стриженые волосы… И тяжелые ботинки с рифленой подошвой утонули в мягком Южном песке…

…Именно так выглядела Влада тогда, когда Кангасск впервые встретил ее в оружейной Арен-кастеля. Два года назад никто еще и не думал называть его мастером, и жизнь казалась куда скучнее и проще… Улыбнувшись прошлому, Кан не без гордости отметил, что за поясом у хозяйки Юга до сих пор — тот самый меч, что она купила в тот день; на клинке стоит именной знак мастера Эминдола, но на самом деле это меч работы Кангасска — и Влада тогда выбрала именно его, отнюдь не самый лучший из предложенных…

— Что с тобой, Кан? — спросила Влада, видя его замешательство.

— Ничего. Я просто задумался, — ответил он, улыбнувшись вновь, — и еще вспомнил, как мы встретились в Арен-кастеле…

Владислава понимающе кивнула и ответила улыбкой на улыбку.

— Почему ты тогда выбрала именно этот меч? — спросил Кангасск. Поднявшись на ноги, он теперь старательно стряхивал песок с одежды, словно не желая встретить взгляд Учителя. Что лишний раз доказывало, как важен парню ответ на этот вопрос, заданный нарочито беспечным тоном.

— Он с душой сделан, — Влада ласково погладила рукоять меча. — Это сразу видно… А почему ты спрашиваешь?

— Потому что я его сделал, — Кангасск виновато пожал плечами и посмотрел ей в глаза.

— Значит, я не ошиблась, — радостно подытожила Владислава. — …Я слышала, у тебя что-то случилось, Кан? — спросила она с участием.

— Да… — смущенно развел руками Кангасск. — Меня что-то мучает. Уже несколько дней… Прости, но я… не могу работать сегодня… честное слово, все валится из рук, когда так болит и ноет под сердцем…

— Предчувствие? — Влада вопросительно подняла бровь.

— Похоже на то… — неопределенно пожал плечами Кангасск. — Но я ничего не вижу, как бы ни пытался. Такое ощущение, что мой харуспекс ослеп. Скажи, бывает такое?..

Влада задумалась. Некоторое время она молчала, хмуро глядя туда, где в туманной дымке сливались воедино море и небо…

— Думаю, ему просто запретили видеть, Кан, — сказала она наконец. — У гадальщиков известно такое явление, когда несколько харуспексов способны погасить друг друга, будучи расположены рядом определенным образом. Этим свойством обсидианов пользуются, к примеру, контрабандисты, чтобы скрыть свой товар от боевых магов.

— Хм… насколько я знаю, я единственный носитель открытой лицензии на харуспекс во всем Юге, так что… — он осекся; неожиданная мысль пришла ему в голову. — Я вспомнил: Нэй Каргилл рассказывал, что обсидианы типа «красный глаз» имеют большой радиус действия. Рискну предположить, что такой обсидиан может быть где-то рядом и перекрывает мой.

— Ловко догадался, — похвалила Влада. — Но красный глаз в известном нам Омнисе всего один, и твой Нэй Каргилл даже не представляет, насколько у него большой радиус действия… Сейчас этот обсидиан, Горящий, находится у нашего сына. Похоже, он противостоял твоему харуспексу и раньше: то предчувствие в Башне ведь тоже было слепое?

— Да… — Кан поморщился: черный обсидиан, разогревшись на солнышке, начал жечь ему грудь. — Можно с этим что-нибудь сделать?

— Нет, — решительно сказала Владислава. — Обсидианы — за гранью нашего с Серегом понимания. Но я могу сделать кое-что для тебя самого…

В глазах Кангасска блеснул вдохновенный огонек. Ученик выжидающе смотрел на Учителя, готовый принять любые перемены, лишь бы вырваться наконец из ловушки слепого предчувствия.

— Ты здорово поработал в Юге, Кан, — сказала Влада искренне. — Дальше наши оружейники справятся сами. А тебя я возьму с собой.

— Куда?

— В Кулдаган.

В детстве маленький Кангасск признавался в ненависти к Кулдагану не раз и не два. Беспощадная жара днем; суровый холод ночью; непреклонный культ Прародителей, поставивший крест на его счастье раз и навсегда… Но теперь, готовясь к возвращению на родину, Кан испытывал странное чувство. В нем было много радости и много печали; и, пожалуй, радости было больше.

Облачившись в предложенные Учителем одежды, он стал похож на молодого Странника, а еще понял, отчего короткий переход по пустыне дался ему в свое время так тяжело. Дело было в легкой одежде, какую носят горожане и в какой он по незнанию отправился в путь: она лишь закрывает тело от прямых лучей солнца и не позволяет сильно замерзнуть ночью, пока бродишь по улицам, но по части защиты от настоящих жары и холода не идет ни в какое сравнение с шерстяными штанами, стегаными телогреями и плащами Странников.

…Кангасск возвращался в Кулдаган. Тот самый Кулдаган, в который влюблен был суровый старик Осаро. Кулдаган, о котором говорят пропыленные ареном Странники только на языке мире Ле"Рок… В этот Кулдаган маленький изгой вглядывался часами, сидя на краю городской стены равнодушного, тесного Арен-кастеля. Кулдаган истинный, древний…

Трансволо открылось вдали от городов, где-то посреди пустыни. Как всегда, первыми в восприятие ворвались звуки: со всех сторон неслась переливчатая речь мира Ле"Рок, изобилующая бесчисленными «оло» и «ч». Влада объяснила Кангасску, в чем тут дело: три аспекта арена — песок, стекло и монолит — пронизывают всю жизнь Странников. Даже речь мира Ле"Рок соответствует им. У них есть серьезные, «монолитные» слова, выражающие самые важные понятия, к примеру, такие как «арен» и сам «Кулдаган». Есть гладкие, «стеклянные», отображающие свойства вещей, например, «ларрика» — красивая или «невереон» — загадочный. А все эти бесчисленные конструкции из «оло» и «ч» подобны песку: это слова, выражающие эмоции, простые действия и незначительные вещи; в зависимости от интонации, с которой их произносят, они могут принимать тысячи значений и почти не переводятся на язык Омниса.

Только Странники говорят на языке мира Ле"Рок; и столько Странников — многие сотни — Кангасск не видел еще ни разу за свою жизнь. Даже воевать с желтыми драконами собралось всего пятьдесят — и эти люди показали себя тогда грозным воинством. А сейчас… нет, Кан и представить себе не мог, что их вообще ТАК много на свете.

По-хозяйски обращаясь с ареном, Странники за короткое время подняли среди дюн целый город, обратив часть песка в стекло и монолит. Постройки были самой причудливой формы, но чаще всего они представляли собой башни с круглым основанием или диковинные пестрые пузыри, влажно блестящие на солнце.

Увлекая пораженного до глубины души Кангасска за собой, Влада углубилась в лабиринт монолитных улиц городка. Двадцать лет жизни, не помня себя, Владислава Воительница провела среди этих людей; это было три тысячи лет назад… Тем не менее, и сейчас Странники принимали ее как свою, а на языке мира Ле"Рок Влада разговаривала совершенно свободно. Видимо, за три тысячелетия он не сильно изменился, как и сам Кулдаган.

«…Лоч"ол челоло олочерк ол…» — неслось со всех сторон; звонкие детские и низкие взрослые голоса… В речи Учителя и Странницы, разговорившихся посередине улицы «оло» и «ч» мелькали не так часто — видимо разговор был серьезный, раз использовались в основном «стеклянные» и «монолитные» слова… От всего этого многоголосия у бедного Дэлэмэра через некоторое время начало сводить челюсти: так всегда бывает, когда слишком долго вслушиваешься в слова чужого языка.

23

Наконец Странница откланялась и Влада вновь обратила внимание на своего Ученика.

— Это Чиона, — сказала она, кивнув вслед уходящей женщине. — Мы говорили с ней об оружии. Сегодня отгрузили еще партию — две тысячи клинков… Странники помогли нам решить проблему с вооружением новобранцев.

— Я понял, — Кан щелкнул пальцами. — Монолит. Мастер говорил мне, что раньше Странники делали монолитное оружие, но потом отказались от него, когда оценили сталь по достоинству.

— Да, — согласилась Влада. — Монолит — тонкослойный, который идет на клинки — хрупок. И это большая беда. Но, боюсь, выбора у нас нет.

Кангасск мрачно усмехнулся: низкосортная сталь и хрупкий монолит — с этим Омнис собирается защищать свое право на жизнь…

Вскоре ему показали монолитный меч: он оказался неожиданно красив и изящен, а по весу и цвету напоминал привычный омнисийцам стальной. Монолитное происхождение выдавал характерный мокрый блеск, которым отсвечивали на солнце и рукоять, и лезвие. Вначале настроенный скептически, молодой оружейник сменил гнев на милость, когда опробовал пустынное оружие: монолит показал себя очень и очень достойно. Особенно это касалось баланса меча и остроты лезвия, чем далеко не всегда могли похвастаться мечи, выходившие из кузен, которые приняли на вооружение поточный метод Кангасска. Следовало признать: монолитный меч не уступает мечу, что носит за поясом сама Владислава Воительница, ничем, кроме хрупкости: даже ронять монолит без риска повредить его можно только в песок или на мягкую землю…

Но — нельзя не согласиться — лучше бежать в бой с хрупким мечом, чем с деревяшкой — а это для многих было бы неизбежно, если б Омнис положился только на кузни.

Остаток дня Кангасск Дэлэмэр провел в безграничном восторге от того, как легко и красиво Странники переводят один аспект арена в другой. Это была магия, но поддержки какой-либо Хоры Кан в ней не чувствовал, как не чувствовал ее, например, в огне дракона-зажигалки.

Постепенно ему становилось ясно, отчего Странники живут так, как живут: скрываясь от остального мира, эти удивительные люди сумели сохранить собственные природные стабилизаторы, уберечь их от губительного действия искусственной хоровой магии и теперь пользовались той магией, что дана им природой изначально. Более контактные жители городов утратили власть над ареном, скорее всего, потому, что попали под влияние магии Хор; однажды разрушенный у Прародителей, стабилизатор до сих пор передается по наследству потомкам в таком виде.

Это открытие воодушевило Дэлэмэра невероятно. Правда, он не знал, что с ним делать…

Засыпал он под крышей монолитного домика, уставший и счастливый, глядя сквозь стеклянное окошко на заходящее солнце… Посещение лагеря Странников стало для замученной предчувствиями души настоящим лекарством, Влада была права.

Единственным, что немного огорчило Кангасска, было то, что за целый день, проведенный среди людей пустыни, он не увидел ни одного знакомого лица. Честно говоря, он надеялся встретить здесь старика Осаро или хоть кого-нибудь из тех Странников, с кем его в свое время сталкивала судьба. То, что их здесь не оказалось, стало для Кангасска настоящим разочарованием.

Глава одиннадцатая. Нарра

…Утром, дожидаясь, пока Влада освободится и уделит ему минуту-другую, Кангасск наблюдал, как открывают новый колодец. Именно «открывают», потому что «копать» его никто и не думал.

Старик, окруженный стайкой любознательных ребятишек, не возражал, когда к его маленьким ученикам присоединился Кангасск.

— Ученик Влады… — произнес он уважительно.

— Да… — рассеянно улыбнулся Кан. Незаслуженное особое отношение всегда смущало его; привыкнуть к нему Ученик миродержцев не смог до сих пор. — Я Кангасск Дэлэмэр, — представился он, хотя нужды в этом не было никакой.

— Олоро"олч, — улыбнулся старик. Оставалось только гадать, что это значит. Странник вновь заговорил на языке Омниса: — Приятно познакомиться. Я Маор, — представился он, добродушно посмеиваясь. Дети присоединились: раздалось тихое сдержанное хихиканье.

Чувствуя себя бестолковым здоровым увальнем, Кангасск присел на песок рядом с ними, благо чуть показавшееся над горизонтом солнце не успело еще раскалить пустыню.

Маор был учтив, как все Странники. Каждое действие он объяснял по-омнисийски, чтобы Кангасску, единственному, не говорящему на языке Ле"Рока, было понятно. А уж терпению, с каким он отвечал на все возникавшие у наблюдателей вопросы, мог позавидовать любой городской мастер. Казалось, у старика в запасе вечность и детское любопытство, равно как и шалости, нисколько не докучает ему…

Вначале Маор «слушал арен». Он водил рукой по песку, пересыпал его между пальцами, а «услышав» что-то, резко разворачивался и решительно переходил на новое место; Кан и ребятишки спешили следом. Бродить пришлось долго, пока старик не нашел ту самую заветную «линию воды», что, видимо, означало глубокий горизонт почвы под толщей песка, где вода была заперта, как в ловушке.

Маор простер над песком морщинистые ладони, и тот поплыл, как вязкая жидкость, постепенно обретая стеклянистый блеск и ленивой воронкой уходя вглубь. Наверху арен, переведенный во второй аспект, застыл прозрачной чашей. Спиральный тоннель колодца мерцал в солнечных лучах. Дна уже не было видно, но оно продолжало опускаться — песок хрустел… Магия так и пульсировала, проходя через распростертые руки Маора. И когда Странник снял воздействие, откуда-то снизу послышалось журчание прибывающей воды.

На глазах у изумленного Кангасска стеклянная чаша наполнилась доверху. Последний жест: поверх нового колодца легла тяжелая монолитная крышка, призванная защитить воду от жадных лучей солнца.

«Пустыня щедра, — объяснял Кангасску Маор. — Только человек несведущий думает, что в ней нет воды. На самом деле под нами плещется целое пресное море. Размером с сам Кулдаган…»

После долгих объяснений Кан понял, как работает и поддерживает себя окольцованная горами пустыня… Горы. Их вершины холодны и концентрируют облачную влагу, и та бежит вниз, в обсидиановые пещеры, которые пронизывают дно Кулдагана, как вены и артерии пронизывают человеческое тело. Каждый, кто ступает по арену, ходит над водой…

Кан задал Маору куда больше вопросов, чем кто-либо из наблюдавших открытие колодца детей. И старик терпеливо и обстоятельно отвечал на каждый. Даже если вопрос был, по меркам Странников, неимоверно глуп: например, с той самой минуты, как Кангасск впервые увидел монолитные домики в лагере, ему не давала покоя мысль о странничьих городах…

«У нас нет городов, — покачал головой Маор. — Мы бродим по пустыне, следуем голосу арена. Когда он зовет нас в путь, мы не оставляем за собой ничего: мы развеиваем стекло и монолит в песок, и он занимает свое место в пустыне — складывает барханы и дюны… Нет, ты не найдешь брошенных монолитных городов…»

Вот так… Кангасск невольно позавидовал такой свободе, когда нет тяжкого груза ни на плечах, ни на сердце. И всюду, куда бы не вел тебя твой путь, есть арен — песок, стекло и монолит. И дом, и оружие, и колодец с водой… Всё же Странники — удивительные люди…

Горячо поблагодарив Маора, Кангасск побежал искать Владу: предчувствие подсказывало, что сейчас для разговора самое время. Харуспекс как назло вещал о чем угодно, кроме того, что касалось пропавших Хор или сына миродержцев — в этом направлении для холодного обсидиана лежал беспросветный мрак…

— А, Кангасск! — Влада улыбнулась подбежавшему Ученику. — Доброе утро.

— Утро доброе! — бодро ответствовал он и сам поразился легкости, с которой произнес эти слова: гнетущее предчувствие войны, которое здесь почти не ощущалось, на Юге не давало ему даже лишний раз вздохнуть свободно, не то что искренне пожелать кому-то доброго утра…

24

— Вижу, тебе лучше, — порадовалась за своего Ученика Владислава и ласково взъерошила ему волосы.

— Я видел, как открывают колодец! — по-детски похвастался Кан, но тут же спохватился и, кашлянув, перешел на более серьезный тон: — Учитель, что я должен делать? Я хочу помочь чем-нибудь.

— Хм… — Влада задумалась; окинула взглядом лагерь. — Особой помощи здесь не требуется, да и тяжело найти сейчас занятие для того, кто не знаком с метаморфозами арена…

— Ну хоть что-нибудь, — пожал плечами Кан. — Не могу же я просто сидеть сложа руки.

— Тогда ты можешь встретить новоприбывших. Согласно арену, они придут с северо-запада где-то через пару часов.

— Э-э… просто встретить?.. я хотел сказать, ты тоже умеешь «слушать арен», как Маор?.. — договорив, Кан устыдился; вот что получается, когда пытаешься выдать два вопроса сразу.

— Да, я умею слушать арен, как любой Странник старше пяти лет от роду, — Влада ответила совершенно спокойно: хороший учитель знает, когда нужно сознательно не заметить промах ученика… — А насчет новоприбывших… да, просто встреть их. Думаю, вам будет о чем поговорить. Это семья нарратов. Они редко появляются на людях и никогда — без причины.

— Нарраты? — переспросил Кангасск. — Что это значит?

— Ну… — Владислава тихо усмехнулась. — Вообще, считается, что «наррат» происходит от фразы «на арен рато», что значит «беседующий с ареном»… — бессмертная Странница пожала плечами. — Но мне кажется, надо смотреть на вещи проще: дымчатый обсидиан, на котором стоит вся пустыня, называется «нарра»…

— Нарра… дымчатый обсидиан… — задумчиво повторил Кангасск. — Что это значит?

— Не забивай голову, — Влада похлопала его по плечу. — Просто иди и встреть их… Кстати, они спрашивали о тебе…

Озадаченный, Кангасск направился к северо-западному краю лагеря, где монолитные улицы вгрызались в пустыню, как пирсы — в море, и терялись в ней. Маленькие Странники, слишком юные, чтобы волноваться о монолитном оружии, с веселыми криками носились здесь, играли во что-то. На языке Омниса карапузы пока не говорили, и через полчаса у Кангасска, сидевшего в тени под монолитным козырьком одинокого дома, уже голова трещала от громких детских криков, всех этих бесконечных «Лоч, лоч!» и «Оло олоро арен!»… Судя по всему, радостное «Лоч!», раздававшееся после каждой игры, должно было означать «победитель»… большего Кан разобрать не сумел.

Солнце поднималось выше… Кангасск весь взмок под одеждой. Что ж, оружейнику к жаре не привыкать. Зато угомонились дети и, оставив песок, начавший жечь руки, всей стайкой перебежали под защиту монолитных стен лагеря. Веселые крики затихли вдали, и Кан вздохнул с облегчением, потому что наконец-то остался один, в тишине.

Глядя в даль, он думал о загадочных нарратах, отчего-то так интересовавшихся его скромной персоной. Харуспекс, естественно, смиренно молчал… но когда на вершину ближайшего бархана поднялись девять крохотных человеческих фигурок, сердце так и дрогнуло в счастливом предчувствии…

Они приближались неспешно. Рифленые подошвы ботинок — каждая сложена из упругих чешуй какой-то неимоверно опасной твари, безымянной для горожан, — мерно печатали песок. Такие ботинки надежно защищают ноги даже в середине дня: тогда, когда на раскаленном песке смело можно жарить яичницу… и обычный шаг они сразу меняют на твердый, странничий — это Кан испытал на себе… И все же от этих людей веяло чем-то особым, чего Кангасску никогда не постичь…

Нарратов было девять. Двое — совсем малыши — ковыляли чуть поодаль; похоже, их утомил долгий переход: головы опущены, ноги заплетаются…

Даже когда вся девятка подошла ближе, Кангасск не сумел узнать их: путешествуя по песчаным пустошам, Странники по самые глаза заматывают лицо синарой — шерстяным шарфом, призванным защитить легкие от въедливой пыли, которую вместе с песком поднимает ветер. В лагере, где Странники словно невидимой стеной отгородились от ветра, синар никто не носил. Потому нарратам не составило особого труда узнать Кангасска.

…Сразу несколько молодых голосов прокричали его имя. Трое нарратов — самые нетерпеливые — отделились от группы и припустили бегом, разбрасывая в стороны сыпучий арен. Обступив Кангасска, они дружно сняли синары, открыв солнцу улыбчивые загорелые лица.

— Узнал? — лукаво спросил один.

— Узнал, конечно! — рассмеялся Кангасск.

— Ло-о-оч! — радостно прокричали все трое и заключили старого друга в объятия.

Пока Кангасска дружески трепали и хлопали по спине, он запоздало осознал, что «лоч» означает «ура»…

Подошли остальные нарраты… Кангасск не верил своим глазам: ему всегда казалось, что его учителями были случайные Странники, волей судьбы оказавшиеся в Арен-кастеле; он и представить не мог, что на самом деле все они — одна семья. Невелл и Лиона — первые учителя маленького Кана — оказались братом и сестрой, детьми Осаро. Супругу Невелла — Синну — он встречал в оружейной пару раз, как и мужа Лионы — молчаливого Рауля. Эти двое не приходились Кану учителями и вообще разительно отличались от детей и внуков старика Осаро.

Из всей девятки Кангасск не знал только малышей: Тиор и Лия родились всего несколько лет назад и еще ни разу не были в городе. Что же до трех молодых Странников, которые узнали Кана первыми, то Сенэй и его младшая сестра Киррала оказались детьми Лионы, а Ригон — сыном Невелла… Оставалось только развести руками и потребовать объяснений, но это Кангасск решил отложить на пару часов: сейчас он был просто рад встрече и не хотел омрачать эту радость своей подозрительностью и неуместным любопытством.

В лагере на новоприбывших нарратов смотрели с восхищением, как на героев, а Ученик миродержцев, затесавшийся в их компанию, в глазах простых Странников и вовсе вознесся до заоблачных высот.

Подняв из арена собственный монолитный дом, нарраты расположились на отдых. Среди старых знакомых Кан чувствовал себя своим, и на сердце у него еще никогда не было так легко. Он сидел вместе с молодежью, и пожилые Странники обращались к нему как к сыну. Разговоры шли о чем угодно, только не о войне; то и дело возникало ощущение, что Кулдаган — некая страна, выпавшая из общего хода времени, как часто бывает в столь любимых Дэлэмэром фантастических книжках…

Странница Лиона — первый учитель Кангасска — помнила его еще совсем мальчишкой и теперь увлеченно расспрашивала его о том, как сложилась его жизнь…

Почувствовав подходящий момент, Кан спросил об Осаро. Легкая печаль колыхнула мир, установившийся было в его сердце. Кажется, он уже знал ответ, до того, как тот прозвучал, просто верить себе не хотел…

— Он ушел в арен… — тихо произнесла Киррала.

— Давно?.. — спросил Кангасск, чувствуя, как в горле наливается тяжестью ком.

— Давно, Кангасск, — мягко отозвалась Лиона, сжав его руку.

Больше никто не говорил о смерти Осаро. Кан даже рад был этому: он хотел помнить сурового старика живым. И, честно говоря, не мог представить себе, что он «ушел»…

Через несколько минут разговор увел собеседников далеко от печальной темы и в нем вновь зазвучали радостные нотки. Кан вспомнил, как встретил Сенэя. Им обоим тогда было по четырнадцать лет. Ровесники моментально поссорились и назначили друг другу «встречу» за городом. Побит был Кангасск, конечно же, после чего над нелепостью сражения долго смеялись оба. С тех пор Сенэй не просто сменил гнев на милость: он приходил в Арен-кастель еще трижды, принося своему городскому приятелю-ученику пустынные легенды и делясь боевым опытом; так что Кан бывал бит еще не раз, но уже в учебных целях. Кангасск искренне считал Сенэя другом, не надеясь, что молодой Странник и о нем самом думает так же; просто любому изгою приятно верить, что у него есть друзья, пусть и где-то очень далеко.

25

— …Я ведь так и не сказал тебе, за что побил тебя в первый раз, — ностальгично улыбнулся Сенэй, скрестив на груди руки.

— Мы же поссорились… — простодушно отмахнулся Кан.

— Я затеял эту ссору специально, — Сенэй покачал головой. — Я очень ревновал тебя к деду. Он только и говорил тогда, что о тебе…

— Что? — Кангасск не поверил, нервно рассмеялся. Он ни за что бы не подумал, что занимал столь большое место в мыслях старика.

— Да, — кивнул Сенэй, посерьезнев. — Ты тоже наррат, как и мы. Дед говорил, что весь арен в пустыне шептал о твоем рождении. И стоило деду увидеть тебя лично, как с тех пор любой разговор заканчивался хотя бы одним упоминанием о тебе. Я был очень… гордый подросток, считал себя центром мира и тому подобное… потому и решил задать тебе трёпку, уж прости… Мне потом стыдно было: когда я почувствовал, что дед был прав…

— Ну дела… — задумчиво протянул Кангасск. — И с чего Осаро решил, что я наррат?..

— Ты можешь видеть будущее, получать ответы на вопросы, которые еще не заданы… — с нежностью произнесла Киррала.

— Это не я, — решительно возразил Кан. Потянув за веревочку, он извлек из-за ворота куртки холодный обсидиан, — это все харуспекс…

Извлеченный на свет, харуспекс встретил несколько хмурых взглядов.

— Ты был нарратом еще до того, как к тебе попал этот камень, — покачал головой Сенэй. В этот момент парень был так похож на Осаро, что Кангасску стало не по себе.

— И поэтому… — он нервно сглотнул. — Ваша семья учила меня?

— Да, — кивнул Сенэй. — Но теперь у тебя есть такой Учитель, о котором можно только мечтать, потому мы тебе больше не нужны.

— Это замечательно, что ты попал к Владе, Кан, — сказала Лиона. — Она Странница и наррат, как и мы, хоть и оставила путь арена очень давно.

— И она друг Локи, — добавил Рауль, ее муж. Молчун, он говорил что-нибудь очень редко, и это придавало его словам особую ценность.

Раньше, сидя на стене Арен-кастеля, Кангасск Дэлэмэр всегда провожал заходящее солнце. Зрелище это неизменно великолепное… Алый свет сочится меж выступов гор Кольца и окрашивает дюны. На вечернем, светло-синем небе уже проступают многочисленные звезды, целые россыпи далеких миров…

Сейчас было далековато до захода солнца, хотя оно начало клониться к кромке гор, закрывающей в Кулдагане горизонт, но самые крупные звезды уже проступили сквозь густую небесную синеву: вдали от городов нечему затмевать настоящее небо…

Опустившись на одно колено, Кан коснулся ладонью песка. Тот был еще горяч и обжег неосторожную руку, как укусил.

«Наррат, — подумал Кангасск с горькой иронией. — Беседующий с ареном, знающий ответы на какие-то там вопросы… эх…» Опустив голову, он вздохнул. В последние два года Дэлэмэра не покидало ощущение, что все вокруг принимают его за кого-то другого…

Сенэй, Киррала и Ригон нашли своего городского друга в задумчивом настроении. К тому времени закатное солнце коснулось гор. Кан сидел на стремительно остывающем песке и, щурясь, смотрел на алые лучи, венчающие Пятую гору Кольца великолепной короной.

— Что грустишь, братишка? — спросила Киррала. Она всегда называла его так, а ее веселый и ласковый голосок во все времена заставлял хмурого Дэлэмэра улыбнуться.

— Не обращай внимания, — отмахнулся Кангасск, приняв беспечный вид, — так, всякие бестолковые предчувствия…

— О чем? — с любопытством спросила девушка.

— Если б я знал, — рассмеявшись, Кангасск развел руками.

…Сенэй на весь этот спектакль смотрел, нахмурившись и скрестив руки на груди: в отличие от Кирралы, он не одобрял подобных игр в беспечность… хотя и понимал, что сестра просто пытается утешить приунывшего парня.

— Твой камень сейчас мешает тебе, — бесцеремонно вступил в разговор Сенэй, когда терпение у него лопнуло.

— Харуспекс? — Кан с сомнением пожал плечами.

— Да, — внук Осаро оставался убийственно серьезен. Сейчас он казался старше Ригона, Кирралы и самого Кангасска на целую жизнь. — Это хитрый камень, и сейчас он не собирается помогать тебе. Поэтому… — он встретился с Кангасском взглядом и изрек: — Слушай арен, наррат… Спроси его о том, что тревожит тебя.

Кан перевел взгляд на истоптанный песок под ногами. Он не Нэй Каргилл, чтобы объявлять ерундой то, чего он просто не понимает, и у него нет оснований не верить Сенэю… но он понятия не имел, как выполнить то, о чем его сейчас просят.

Тем не менее, уступив трем настойчивым взглядам, Кан опустился на колени и коснулся ладонями песка. Тот ответил легкой прохладой: солнце, питавшее его жаром, уже почти скрылось за горами Кольца…

Некоторое время Кангасск внимательно прислушивался. В какой-то момент мир звуков разделился для него — и по одну сторону остались далекие голоса Странников в лагере, по другую — подвывания ветра. Но в этом не было ничего необычного… «Хитрый камень» же проявил себя с самой подлой стороны: словно в насмешку над всеми усилиями своего хозяина, выдал ему целую россыпь предсказаний… о том, что странные отметины на песке — след вараньего хвоста, и что птица кекуль, пролетевшая сейчас над лагерем, закончит свои дни в зубах этого самого варана не позже, чем через пять минут… Когда подобные мелкие, бесполезные предсказания посыпались градом, Кангасск сдался…

— Ничего… — виновато произнес он, поднявшись на ноги и взглянув в глаза внуку Осаро.

Тот промолчал. Так и не сказав ни слова, он развернулся и пошел в лагерь.

— Не расстраивайся, Кан, — подбодрил его простодушный Ригон и, коснувшись плеча друга, отправился догонять Сенэя. По пути в лагерь двоюродные братья отчаянно спорили о чем-то… А там среди монолитных стен уже светились первые Южные лихтовые огни…

Киррала печально улыбнулась Кангасску. Он опустил плечи, вздохнул… Добрую девушку, звавшую его братом, Кан совершенно не хотел расстраивать…

— Кира, милая, — сказал он с улыбкой, — иди в лагерь… А я… я побуду один, попробую еще раз…

Кажется, она поверила. Или сделала вид, что поверила…

Истинная ночь вступала в свои права; тьма поглощала гигантские пространства, крала очертания… Подсвеченный Лихтами лагерь сиял, как маяк, в море непроглядного кулдаганского мрака. Если б не этот свет, Кангасск уже потерял бы всякое направление: он не Странник и не моряк, чтобы ориентироваться в ночи по звездам.

А ночь была безбрежна… это не тесная городская тьма, заполняющая пустоту меж стен, это настоящая ночь, когда небо — опрокинутая над головой чаша с яркими звездами, а на земле не видно дальше собственной руки.

В груди затрепетало настойчивое предчувствие, ясно говорившее о том, что нужно немедленно — лучше бегом — возвращаться в лагерь. Впервые Кангасск Дэлэмэр поступил вопреки холодному обсидиану: он остался…

— Парни, вы что, опять поссорились? — строго спросил Рауль, когда хмурые Ригон и Сенэй переступили порог дома и монолитная дверь хрустко захлопнулась за ними.

Братья, насупившись, посмотрели друг на друга.

— Мы разошлись во мнениях, — предельно дипломатично ответил Сенэй и, присев рядом с отцом, просто сменил тему: — А где все? — спросил он.

Дверь хлопнула снова, впустив в дом Кирралу. Ригон бросил на двоюродную сестру умоляющий взгляд; но она лишь пожала плечами и села напротив Сенэя. Ригон вздохнул и опустил голову.

— Тион и Лия — с другими детьми, в центре города; слушают сказания Маора… — ответила за Рауля Синна. — А Лиона с Невеллом ушли в пустыню — беседовать с ареном. Они хотели и вас взять с собой, но не дождались, — добавила она с укором.

26

— Вы в это время, ссорились, надо полагать, — вторил ей Рауль. — Вместо того, чтобы помочь… Нарраты…

Да, упрек был справедлив. Сенэй кивнул, признавая это.

…Рауль и Синна не были нарратами и, быть может, поэтому придавали дару семьи, принявшей их, особое значение. Будучи супругой или супругом человека, «беседующего с ареном», невозможно хотя бы раз не пожалеть о том, чего тебе не дано природой…

Пока мать Ригона и отец Сенэя и Кирралы сидели в доме, занятые изготовлением монолитного оружия (дело в это время рутинное для любого Странника), их дети должны были вершить саму судьбу Омниса, искать ответ на вопрос, который способен все изменить… быть там, среди голосов арена, вместе с Лионой и Невеллом… И вместо этого…

— Так. Вы сейчас помиритесь, парни, — непреклонным тоном заявил Рауль, — и вместе с Кирралой отправитесь туда, где должны быть.

Сенэй и Ригон покорно склонили головы; Киррала и вовсе покраснела до кончиков ушей.

Трое молодых нарратов уже откланялись и направились было к двери, как та, хрустя ареном, отошла в сторону: на пороге стояли Невелл и Лиона.

— Хорошо, что не пошли, — сказал молодежи Невелл. — Сегодня не наш день.

— Почему? — спросила Синна.

— Буря… — Лиона развела руками. — За лагерем пройти нельзя спокойно. Пожалуй, всех людей в лагере не хватит, чтобы усмирить такую…

Сенэй, Ригон и Киррала переменились в лице. Парни выбежали за дверь, не сказав ни слова; Киррала же сбивчивым голосом принялась объяснять старшим, что случилось.

…Монолитный городок, окруженный магическим запретом, был тих и спокоен в самом центре бури; она мельтешила над ним, закрывая звезды; она билась в незримую стену на его окраине… но за пределами лагеря словно разверзлась преисподняя…

…Никогда еще Сенэй не видел такой страшной, такой свирепой бури. Он шел сквозь нее медленно и упорно, вклинивая запрещающую магию между ней и собой — и маленькая область спокойствия опасно трепетала вокруг него, словно пламя, окружающее фитилек свечи.

…Только ночь, песок и вой ветра; Сенэй закрыл глаза — все равно ничего не видно, — но он чувствовал, что почти совсем рядом так же борется с бесноватым ареном Ригон, а позади, объединив усилия, идут его сестра, родители и дядя… тети Синны с ними нет; должно быть, сообщает сейчас о случившемся самой Владиславе…

Чувства, чувства… сквозь заполненное ареном пространство они на огромных расстояниях ясно различимы для любого Странника, и часто заменяют ему глаза…Кангасск… вздрагивающий, едва теплящийся живой огонек вдали… Успеть. Успеть до того, как этот огонек погаснет…

Множество мыслей вихрем пронеслось в голове Сенэя, и сердце испуганно сжалось, словно у летящего в пропасть. Все, что совсем недавно казалось важным, таяло на глазах; и скрытое поднималось из глубин, как скалы, вспарывая песчаный покров души… Из этой бури выйдет совсем другой Сенэй. Взрослый и мудрый. Со взглядом старика Осаро…

…Свернув в сторону, он поддержал ослабшего Ригона, и дальше двоюродные братья шли вместе, положив друг другу руки на плечи.

«Держись, Кангасск. Держись. Мы близко…»

…Голоса во тьме над головой…

— Как он?

— С ним все хорошо. Просто удивительно, что буря почти не коснулась его.

— Сейчас он просто спит.

Буря… постепенно возвращались воспоминания о произошедшем, проступая сквозь непроглядную тьму забвения, как скалы — сквозь безлунную, но звездную ночь…

Кангасск приоткрыл глаза и осторожно осмотрелся. Влада. Нарраты. Монолитные стены; и, конечно, извивающиеся стеклянные узоры по ним, будто кто-то стеклом рисовал по камню… «Приятно снова оказаться дома…» — пришла странная мысль… с каких это пор пустынный горожанин зовет монолитное странничье здание домом?..

Не сговариваясь, все обернулись к нему. Кан сел и слабо улыбнулся, чтобы показать, что с ним все в порядке, но, взглянув в глаза Учителю, живо припомнил все… улыбка исчезла с его лица…

— Я слышал шум города… в буре… — горячо прошептал Кангасск; горло першило, говорить в полный голос было невозможно.

— Буря часто создает звуковые иллюзии, — ласково сказала ему Синна; таким тоном говорят обычно с разволновавшимся ребенком или раненым. — Иногда она даже плачет, как маленькая девочка; и так похоже, что сердце кровью обливается… но это иллюзия.

— Не может быть. Я ничего не слышал, — хмыкнул на это Сенэй. Ригон и Киррала кивнули.

— Это не иллюзия, — покачал головой Кангасск. — Я спросил арен, где начнется война… просто потому, что обещал Киррале попробовать еще раз… Этот шум в буре… — он зажмурился и коснулся висков кончиками пальцев. — Это город. Большой. Очень большой. Многолюдный… — Кан открыл глаза и вновь встретился взглядом с Владой. Искреннее удивление миродержца простому смертному созерцать было жутковато.

— Какой это город? — тихий вопрос Учителя вывел его из этого замешательства.

— Торгор… — решительно выдохнул Кангасск. Словно звук погребального колокола, вырвалось в мир это слово. — Торгор… я бывал в нем вместе с мастером Эминдолом…

Все взгляды устремились на Ученика миродержцев. Под столь пристальным вниманием уверенность его пошатнулась.

— Но, Учитель… быть может… Синна права и мне действительно показалось… — осторожно произнес Кангасск.

— Знаешь, Кан… — задумчиво произнесла Влада; Кангасск при этом почувствовал, как его коснулось безмолвное восстанавливающее заклинание, наполняя энергией тело, смягчая песочное жжение в горле… — Мы с Серегом отчаялись узнать место открытия Провала. Потому я и решила обратиться к нарратам и к гадальщикам Таммара с этим вопросом, в надежде, что хотя бы они смогут прояснить ситуацию… Гадальщики работали над этим дольше; я выдала им кристалл звука для связи со мной… только сегодня он принес первые новости…

— Что они говорят? — жадно спросил Кангасск, подавшись вперед.

— Ничего утешительного… — покачала головой Владислава. Лица нарратов, стоявших за ее спиной, приняли скептическое выражение; Сенэй ухмыльнулся открыто… — Все харуспексы молчат о стабилизаторах. Не только об их настоящем и будущем, но и о прошлом… Выходит, то предчувствие, что спасло жизнь Астэр, было твое собственное; твой харуспекс не мог ничего тебе подсказать… — она пристально посмотрела на Ученика. — И ты не просто наррат, ты любимчик дымчатого обсидиана, раз сумел тогда воспользоваться им в такой дали от Кулдаганской Области…

— Воспользоваться дымчатым обсидианом? — переспросил Кангасск.

— Нарра… — Влада задумчиво подняла глаза к потолку, где вились, сплетаясь и разбегаясь в стороны, стеклянные узоры по черному монолиту. — Это четвертый аспект арена и, как можно представить, самый большой гадальный обсидиан в мире. И у тебя есть какое-то особое родство с ним…

Всеобщее молчание нарушил Сенэй:

— Дед говорил об этом, — сказал он, нахмурившись, словно пытался вспомнить сейчас что-то далекое. — Говорил о том, что когда Кангасск родился, весь арен Кулдагана словно сошел с ума: он приветствовал его… «будто бы нарра — живой человек, который может радоваться»… да, так дед сказал однажды. Он двадцать лет пытался разгадать эту тайну и оставил ее мне, когда ушел в арен…

…Желтые драконы впервые прилетели в Арен-кастель через неделю после того, как родился Кангасск… какой же силы должен был быть всплеск магии (или «радости» нарры, о которой твердил Осаро), чтобы дотянуться до Драконьих Островов и выманить оттуда этих любопытных тварей!..

Но почему…

Ответ пришел сразу же, стоило только задуматься…

27

— Я… — Кан запнулся. — Я знаю, почему…

— Да? — опешил Сенэй. Он даже невольно отступил на полшага.

— У меня нет никакого особого дара… Все дело в простом совпадении… — Кангасск с тяжелым вздохом поднялся на ноги и, окинув взглядом сосредоточенные лица, продолжил ровным, бесцветным голосом: — Я потомок Малкона… Потомок того, чья душа заперта в дымчатом обсидиане. И при этом наполовину Кулдаганец — это дало Малкону возможность говорить со мной через нарру. Думаю, он давно ни с кем не говорил… потому и был так рад мне…

— О чем вы говорили? — спросила Влада. Голос ее дрогнул; можно представить, каково ей лишний раз вспоминать о том, кто принял однажды такое тяжелое наказание и до сих пор страдает в обсидиановой тюрьме вместо нее…

— Он хочет, чтобы я пришел к нему. Еще пару недель назад я видел сон, где он назвал мне Пятую гору Кольца и сказал, что будет ждать…

— Но зачем?..

— Я не знаю…

Владислава Воительница положила руки Ученику на плечи.

— Совпадение… — невесело улыбнулась она, глядя в ясные зеленые глаза Кангасска. — Для тех, кто касался горящего обсидиана, не бывает совпадений…

— Но я не касался… — возразил было Кан.

— Я не о тебе… я о твоем отце… — вздохнула Влада и вновь обернулась к нарратам. — Друзья мои, — сказала она им, и в вечно юном ее голосе звучала горечь. — Война начнется в Торгоре. И пока враг не знает о таком оружии, как арен, у нас есть шанс удержать первую волну прорыва… Я хочу, чтобы вы возглавили армию Странников и вели ее так, как подсказывает вам нарра.

Нарраты склонили головы. Боль… боль и страдания предчувствовали они для этих двоих — Учителя и Ученика. И с этим предчувствием ничего нельзя было поделать…

— Да хранит тебя милость Локи, Владислава, — тихо и печально произнес Невелл.

— И тебя, Кан… — прошептал Сенэй, опустив глаза…

Глава двенадцатая. Договор

«Синеватые прожилки льда покрывают пористую твердь скалы, как рунная вязь… Пока меня не было, тепло приходило сюда. На краткий миг — и внезапно вернувшийся холод тут же прихватил его, заключил в эти льдистые узоры.

Рунная вязь… нечитаемые письмена. В солнечных бликах все они пульсируют, как живые…»

Словно завороженный, Максимилиан смотрел на легкие облачка пара, слетавшие с его губ. Он не сразу понял, что произносит вслух свои странные, бессвязные мысли… Он давно ни с кем не говорил…

«…Площадка… крохотное льдистое плато на небесной высоте… Трансволо — вот единственный способ добраться сюда. Моя кровь, однажды вмороженная в этот лед, до сих пор горит здесь алым цветком… Ее занесло снегом… совсем немного: слишком силен ветер, чтобы снег мог надолго задержаться здесь… Если я не потороплюсь, ветер и со мной справится, когда силы меня покинут…»

Тоска, жестокая и пронзительная, сковывала душу; внутренний холод, он всегда самый страшный… и слова — призраки нерожденных стихов — с ветром уносились прямо в небо…

Максимилиан рубил стальным лезвием мерцающие ледяные жилы — колкое крошево летело в стороны, словно бриллиантовый дождь…

«…Не упрямься, — отрешенно шептал замерзший мальчишка вековой скале. — Не надо… просто отдай мне Северную Хору…»

Как это было давно… умирая, Макс опустил стабилизатор в одно из углублений пористой скалы, не задумываясь над тем, легко ли будет вернуть его обратно. А скала вцепилась в гладкий камешек мертвой хваткой, заключив его в лед как величайшую драгоценность.

…Спрятав лезвие в диадемовые ножны посоха, Максимилиан сотворил Фиат-люкс; это удалось неожиданно легко: еще бы! ведь теперь Хора Солярис, что покоится в Торгоре, в трещине высохшего фонтана, в два раза ближе к этой горе, чем раньше. Но, быть может, дело не только в этом… Сын миродержцев, в пути исхудавший так, что на нем стала болтаться одежда, приобрел иную силу. Дело ли в крепнущей воле и растущем отчаянье… или же в происхождении… но Макс, пришедший сюда, стал сильнее, чем когда бы то ни было…

Стекающая с пальцев вода, едва миновав тепло магической сферы, вскоре застывала вновь — причудливыми сталагмитами на поверхности горной площадки. Фиат-люкс грел руки и душу. Глядя на него, Максимилиан немного пришел в себя, успокоился и перестал бросать непонятные слова на ветер. На гладкую Хору, удобно уместившуюся в ладони, он смотрел уже спокойно.

«Я устал… — только и подумал он. — Очень устал… Нужно закончить все это как можно скорее. Немного осталось…»

Прихватив молчащий посох и сжав в кулаке Лунарис, сын миродержцев шагнул в Провал. Не закрывая глаз: этот условный жест был ему больше не нужен, так же, как и время на подготовку трансволо: собираясь переместиться к этой скале, Макс без малейшего удивления обнаружил, что теперь оно достигло нуля. Как у Владиславы и Серега…

Багровая неподвижность вспыхнула перед взором Максимилиана. Вновь — солнце, застывшее в небесах на рассвете, и дождь, целую вечность летящий к земле.

И это то самое место… Возможно, поглядев по сторонам, Макс нашел бы свой прежний меч, потерянный в бою… Прежний… тот, что без гарды…

Устало опершись на диадемовый посох, Максимилиан стал ждать. А ждать пришлось совсем не долго…

…Такой пристальный взгляд почувствуешь и спиной… «Что ж… — вздохнув, подумал Макс. — Эльм Нарсул звали тебя, когда ты был человеком. Посмотрим, много ли в тебе от того человека осталось…»

Юный миродержец неспешно обернулся: все пятеро шутов уже были здесь: кто-то, должно быть, растревожил Провал недавно, раз они поспели так быстро… Шуты стояли совсем рядом — не далее трех шагов. Вряд ли Максу удалось бы уйти сейчас без боя. Да он и не собирался…

— Мальчик, ссславный мальчик… ты нас обидел… — зашипели сразу двое — уродливые, змееподобные близнецы с неподвижными глазами и тонкими серпиками ядовитых зубов, торчащих у каждого под нижней губой.

Седой горбун, стоявший поодаль от близнецов, лишь усмехнулся Максу, подняв над головой обе когтистые лапы… Миродержец болезненно скривился: правая половина лица и правая рука, перебитая когда-то страшным ударом, так и вспыхнули — слишком свежо еще было воспоминание…

Зеленоглазый шут так и не поднял капюшона, но само его присутствие, и тихий сип, сопровождавший каждый его вдох и выдох, холодили кровь… О, зеленое пламя глаз этого создания не забыть никому, кто их видел и сумел пережить их взгляд, не сойдя с ума…

…Единственный шут, еще сохранивший черты человека, выступил вперед и, глянув на Макса, расплылся в острозубой улыбке.

— Тебе не следовало возвращаться, мальчик, — сказал он хищным, елейным голосом. — Теперь ты не уйдешь… И быстро не умрешь тоже… — с этими словами он плавно повел рукой по воздуху, указывая на что-то.

Стигийские пауки, неслышно появившиеся рядом, сомкнули кольцо вокруг шутов и миродержца. Бежать теперь и вправду было некуда.

— Я не собирался убегать. Я пришел говорить с тобой, — твердо сказал Макс и, набравшись решимости, устремил взгляд прямо в янтарные глаза главного шута. — Тебя звали Эльм Нарсул когда-то…

— Заткнись… — прервал его шут; елейная ласковость голоса исчезла самым неожиданным образом. — Заткнись, ты, ничтожество!.. — он почти рычал; гнев сотрясал его человечье тело; пергаментную маску лица исказила злобная гримаса.

«Ты был человеком, — мысленно оценил Макс. — И сейчас ты очень похож на человека…»

— Я пришел дать тебе свободу, — продолжил сын миродержцев и добавил с особым ударением: — Эльм Нарсул…

— Ты?!! — вскричал шут, воздев к небу костлявые руки. — Да кто ты такой, чтобы даже заикаться о моей свободе?!! Чтобы смеяться надо мной?!! — Эльм не мог остановить бесконтрольного потока злости; его былое сверхъестественное величие таяло на глазах; злобное, испорченное, но неизменно человечье сознание проступало в нем все яснее. И трудно было выдумать более суровую пытку для этого существа, чем пообещать ему свободу и одновременно напомнить об утерянном прошлом…

28

…Пожалуй, даже одно слово «свобода», произнесенное в Провале, способно продлить жизнь на пару минут кому угодно, ибо надежда здесь загорается от искры… Но горе тому, кто исчерпает лимит терпения здешних обитателей и обманет их ожидания…

А пока, как бы ни мечтал Эльм Нарсул убить на месте проклятого наглеца, уже посмеявшегося над ним дважды, он не мог переступить через собственную надежду: а вдруг этот смертный действительно знает путь отсюда?.. тогда убей его — и будешь сожалеть об этом целую вечность…

Безумие, разразившееся в багровом мире, распространялось во все стороны, как волна, приводя в смятение каждую бессмертную тварь. Лишь одинокий мальчишка в заиндевевшем, набравшем снега плаще черного фарха оставался спокоен посреди этого бушующего моря…

— Я не шучу… — Макс показал открытую ладонь, на которой, гладкая и туманная, лежала Северная Хора…

Наступила мертвая тишина; все взгляды, мыслимые и немыслимые, устремились на стабилизатор. Вот уж чего не должно было быть здесь, да еще в руках у смертного мальчишки, так это Хоры…

— Маленький МИРОДЕРЖЕЦ… Каков!.. — усмехнулся Эльм Нарсул и заговорил с Максом совсем по-другому: — А я-то уже решил, что ты пришел подергать смерть за усы, как в прошлый раз… Так что ты задумал?

— Открыть Провал, как я уже сказал тебе, Эльм, — ответил Максимилиан, положив Лунарис обратно в карман куртки.

Эльм рассмеялся. Смех вышел безумным, но, опять-таки, человеческим…

— Думаешь, я не пытался? мы все не пытались? — бросил он и протянул, понизив голос: — Нееет, мальчик мой, эта тюрьма держит крепко…

— Выслушай меня, — спокойно прервал его Макс.

— Да-да, коне-ечно… — человеческие черты Эльма, проступившие было при мысли о свободе, начали таять, уступая место вековому безумию… это было опасно, учитывая, что до сих пор Эльм и только Эльм каким-то непостижимым образом удерживал армию кровожадных тварей от немедленной бесконтрольной атаки…

— Я не зря несу с собой этот камешек, — Максимилиан похлопал ладонью по карману с Хорой. Сухие научные слова зазвучали в этой неживой тиши хуже любого грохота: — Я поставлю их рядом, оба стабилизатора. Произойдет коллапс. И Омнис пошатнется… как три тысячи лет назад. А в месте коллапса грань между Провалом и реальным миром станет тоньше. По моим подсчетам, у тебя будет час, чтобы преодолеть барьер…

— Свобода… — пространно произнес Эльм, вновь оставив шутовские замашки. — Одно я хочу знать: зачем это тебе.

— Прорыв встретят миродержцы… — Максимилиан помедлил, прежде, чем произнести решающую фразу… Память сыграла с ним злую шутку… майский снег; теплая улыбка Серого Инквизитора; и этот маленький картонный прямоугольник, на котором изображены Владислава, Серег и смешной мальчонка, так похожий на них чертами лица… Теперь Макс произносил смертный приговор и ненавидел себя за это… — Я хочу, чтобы они были мертвы…

— О, это можно устроить, — мстительно улыбнулся Эльм Нарсул. — Я займусь Серегом. А о Хельге позаботятся мои стигийские друзья — у них на нее зуб, знаешь ли…

Макс машинально кивнул; его мысли были далеко, и слова произнесенного им приговора все еще звучали в ушах… Он даже не заметил, что Эльм назвал Владу иначе… да это было и не важно…

— Итак, мы заключили договор, мальчик, — подытожил Нарсул. — Ты можешь идти. Никто не тронет тебя, пока ты мой союзник… Пропустить его!..

Такого решения в Провале не ожидал никто… Стигийские пауки не спешили освобождать путь, а возмущенная четверка утративших всякий разум шутов даже подалась вперед, намереваясь немедленно разорвать безрассудного человечка на куски.

— Пропустить его! — вновь приказал Эльм Нарсул. — Я сказал, пропустить!!!

Недюжинная сила воли чувствовалась в этих словах. Ей-богу, настоящий Эльм был страшным человеком, умеющим подчинять и ломать других людей.

…Сейчас ему подчинились бессмертные твари Провала… даже стиги, чей разум не постичь, отступили, повинуясь приказу бывшего Охотника…

Уходя, потрясенный Максимилиан размышлял о том, какого врага собирается выпустить в мир — а что «договор», заключенный с Эльмом, после прорыва не продержится и секунды, сомневаться не приходилось. С этим существом новому хозяину Омниса еще придется встретиться, и не раз…

Глава тринадцатая. День смены эр

Кристаллы известили Торгор о прибытии высоких гостей за три минуты до самого прибытия. Владиславу и Кангасска встречала наспех собранная делегация, которую составляли Ваас Арникавадро — нынешний правитель города (что характерно, совершенно не похожий на своего Прародителя — Вадро) и несколько воинов, сохраняющих жизнь из числа амбасиатов, отвечающих за подготовку ополчения в Торгоре.

Владиславу Воительницу и ее Ученика проводили в главный зал Корты — Торгорского правительственного центра. Здание было древнее и поражало обилием разноцветных мозаик, выложенных из кусочков монолита, намертво вмурованных в стекло вместе с извивающимися песочными узорами, — похоже, очень давно кто-то приглашал для украшения Корты Странников… Что-то подсказывало Кангасску, что знаки, оставленные ими на полу и стенах, не просто красивые узоры… от них веяло духом нарры и дикого Кулдагана, а сами извивы всех трех аспектов арена напоминали громоздкие письмена. Просто удивительно, что мимо них равнодушно ходили сотни, может быть, даже тысячи лет, даже не задумываясь о том, что их можно прочитать… О Небеса… права была Астэр, когда говорила, что все самое замечательное случается именно тогда, когда у тебя ни на что нет времени…

— Нам придется немного подождать, Владислава… и Кангасск… — сказал Ваас; голос у молодого правителя был очень приятный и мягкий. — Остальные прибудут с минуты на минуту.

Ждать. Что ж…

Стеганые странничьи плащи и телогреи легли на спинки вычурных мягких кресел; Учитель и Ученик, расстегнув воротнички одинаковых оливково-зеленых рубашек, устроились на краю длинного стола и погрузились каждый в свои мысли… Молчаливое ожидание, против их воли, растянулось в вечность, хотя на самом деле не прошло и часа… Такой хмурой Владу Кангасск никогда не видел… да и сам он, наверное, выглядел не лучше. Потому Ваас и Сохраняющие Жизнь глядели на них с беспокойством, нарастающим от минуты к минуте.

Через четверть часа порог зала переступил Кангасск Абадар; он пересек зал размашистым твердым шагом и обошелся без приветствий — лишь кивнул, встретив взгляд своего младшего брата. Потом спешно прибыли Аранта и Марини (им, судя по всему, пришлось воспользоваться тридцатиминутным трансволо). Для остальных Кангассков, занятых в разных поселениях на территории старой и новой Ничейной Земли, а также для детей звезд настроили сдвоенные кристаллы, совмещающие в себе кристаллы звука и изображения.

Дольше всех задержался Серег; в конце концов, он появился буквально из воздуха, неся в волосах и на одежде белёсую пыль Провала…

Совещание началось…

Все слова, все жесты — отчаянные и решительные — доходили до сознания Кангасска словно сквозь липкий туман, успевая растерять по дороге внятность и смысл… Убаюканное было диким Кулдаганом, предчувствие нарастало вновь. Оно билось тревогой в сердце и виски, отдаваясь глухой болью. Оно неотвратимо звало за собой, как тогда, в Серой Башне. И вместе с ним ожило чувство, и тогда тянувшее Кангасска назад: чувство, что он не готов…

Когда Кан усилием воли заставил себя вернуться в реальность, его встретил мягкий свет Южных Лихтов, мерцающих под высоким сводчатым потолком зала; шаги уходящих отдавались эхом в его стенах… За столом остались только сам Кангасск, Влада и Серег. Дети звезд тоже присутствовали — незримо: сдвоенные кристаллы звука и изображения до сих пор лежали на столе, наблюдая… (что до кристаллов, предназначенных для братьев и сестер Кангасска, то их кто-то забрал с собой — надо думать, Абадар)…

29

— Прости, Учитель… — невпопад пробормотал Кангасск. — Я…

— Я знаю, Кан, — мягко сказала Влада. — Это ничего…

— С тобой мы все равно хотели поговорить отдельно, — подхватил Серег. И добавил, с особым ударением: — …последний Ученик миродержцев…

— Последний?! — отчаянно возмутился Кангасск и тут же сник: — Нет…

— Исход предстоящей битвы многое изменит для Омниса, но ничего — для нас, — покачала головой Владислава; грустная улыбка осветила ее лицо. — Мы должны найти сына там, в нашем мире, в нашей реальности. Должны быть с ним рядом…

— Понимаю… — вздохнул Кангасск, опуская плечи.

— Но это не значит, что мы бросим Омнис, — сурово сказал Серег. — Мы уйдем только тогда, когда опасность минует… А сейчас… — Серый Инквизитор решительно поднялся из-за стола. — Сейчас мы должны сделать все, что в наших силах: если мы найдем Хору Солярис в ближайшее время, Прорыва просто не будет

— Я могу помочь? — поднял глаза Кангасск.

— Останься здесь и попытайся дотянуться до нарры. Или Малкона, — сказала ему Влада, уже накидывая плащ поверх наполовину расстегнутой странничьей телогреи. — Спроси о местонахождении Хоры Солярис.

— Хорошо… — упавшим голосом произнес Кан. — Сделаю все возможное.

— Вот, возьми… — Серег вложил ему в ладонь изрядно потрепанный сдвоенный кристалл. — Свяжись со мной, если что.

Молча кивнув, Кангасск сжал холодный кристалл в кулаке. Смотреть, как покидают зал Влада и Серег, было неимоверно тяжело… так, будто уже сейчас миродержцы уходят навсегда… А они, бесшумно ступая по монолитной мозаике пола, обошли стол и забрали с собой кристаллы детей звезд. Серег — кристалл Ориона, Влада — кристалл Астэр… Символично. И печально…

Кангасск Дэлэмэр остался один… За высокими окнами зала потихоньку светлело небо, и хотя Жисмондин и Иринарх все еще сияли ярко, можно было видеть, что утро не за горами…

Даже сквозь двойные стекла, поднимаясь на нешуточную высоту последнего этажа Корты, с нижних улиц доносился оживленный шум ночного Торгора.

Кан ненавидел себя сейчас за свою беспомощность… Обхватив руками голову, он медленно опустился в свое кресло. Один за длинным столом, один в огромном зале, полном стеклянных и монолитных знаков… один в целом мире — этот наррат изо всех сил пытался изменить будущее: получить ответ на самый темный вопрос, который только можно было задать сейчас нарре: о том, где теперь искать солнечную хору и… сына миродержцев…

Судьба смеялась над Кангасском: пред мысленным взором каждый раз неизменно вставала тьма — и что-то алое, пульсирующее в такт чужому сердцу, горело в ней…

Кан бросался в эту тьму вновь и вновь… над ним шли часы… в стремительно светлеющем небе одна за другой пропали обе звезды истинной ночи — Жисмондин и Иринарх, а Пятая гора Кольца обзавелась тонкой короной занимающегося рассвета… Неожиданно расцвеченная алым тьма начала поддаваться; медленно, но верно, разом перестав быть непреступной преградой…

…Это можно было почувствовать… Не только наррат — каждый Странник почувствовал: под толщей арена что-то пробудилось от долгого, долгого сна и пришло в движение, откликнувшись на зов своего любимца — Кангасскнемершгхана…

…Ощущение… Знакомое, до ужаса знакомое… Подобное в свое время тянулось за маленьким отрядом из девяти амбасиатов сквозь всю Дикую Ничейную Землю: ощущение чужого взгляда, ищущего, враждебного, которое до предела обостряет все чувства: каждая тень настораживает, каждый шорох заставляет вздрогнуть… Сейчас все немного иначе, ибо ищущий взгляд разумен, но кому от этого легче…

Три тысячи лет ни один смертный и ни один бессмертный не ходил по Провалу ровным размеренным шагом, как шел сейчас Максимилиан. Никто из местных обитателей не следовал за ним, никто даже не наблюдал; неподвижное солнце висело в небе, неподвижный дождь — над землей… так откуда же это ощущение?.. Оно все сильнее и настойчивее, словно кто-то незримый и опасный ищет его во тьме…

Максимилиан зябко повел плечами и прибавил шагу. Кажется, он уже начинал догадываться, откуда все это… его действительно ищут… возможно, даже сами миродержцы. Остается надеяться на Горящий — что скроет от чужого взора, что выведет, как всегда выводил…

…Равнину перегораживала гигантская трещина. Сделав глубокий вдох, Макс осторожно приблизился к краю и глянул вниз. Везде, докуда только доставал свет багрового солнца, взгляд натыкался на густые переплетения усаженных крючковатыми шипами стеблей, каждый стебель толщиной с человеческую руку. Они душили друг друга, вонзали свои шипы в соседние стебли; цеплялись ими же за щербатый камень и тянулись вверх, в бесконечном стремлении выбраться из разлома, к свету. И те, кому это удавалось, раскрывались наверху зубастыми кожистыми цветами, лепестки которых готовы были одинаково жадно ловить как свет, так и живую добычу…

«И это вход в Торгор,» — покачал головой Максимилиан. Нравится ему это или нет, но это так…

Опустив капюшон на глаза и прикрыв рукавом лицо, чтобы не видеть больше этой зубастой пропасти, юный миродержец перешагнул безопасный край и полетел вниз…

…Картина плавно сменилась, как в дурном сне: Макс приземлился на мостовой Торгора; ступни отозвались острой болью, и он упал на колено. Машинально, даже не задумываясь, Максимилиан наложил восстанавливающее заклинание… и чуть не взвыл от боли, неожиданно пронзившей все тело!..

Теперь, когда расстояние меж двумя Хорами измерялось уже в десятках шагов, магическое напряжение стало просто чудовищным и причиняло боль уже само по себе, при любой попытке использовать магию.

…Это означало резкую смену планов… Рассчитывать перемещение из Провала в Омнис Максимилиан почти не умел. Зная лишь самые общие ориентиры, он отдавал себе отчет в том, что его выкинет, скорее всего, в случайном месте, где-то в Торгоре. Потому до фонтана он надеялся добраться уже на трансволо. Теперь же Макс ни за что не решился бы его использовать… Если уж слабенькое восстановительное заклинание способно причинить адскую боль, то такое мощное заклинание, как трансволо, должно попросту разорвать мага на куски… или нет… в любом случае, пробовать уже совершенно не хотелось…

Осмотревшись, Макс понял, что Торгор уже поднят по тревоге: всюду сновали Стражники в серых плащах с алым подкладом и Сохраняющие Жизнь, чьи мечи без гарды говорили сами за себя.

Если оценить плюсы, то боевые маги сейчас почти слепы — ищущую магию использовать сейчас травмоопасно, как и любую другую; а что же до Сохраняющих Жизнь — амбасиатов, так Максимилиану как амбасиату несравненно более сильному, ничего не стоит оставаться «невидимым» для их обостренных амбассой чувств, даже вовсю излучая тревогу и опасность… остальное довершит черный фарховый плащ…

Но есть и минусы, очень существенные минусы… ощущение, что кто-то незримый ищет и высматривает, становится все сильнее; честно говоря, оно уже так сильно, что начинает перерождаться в тошнотворный глубинный страх — это может означать только одно: если до сих пор Макса защищало что-то, то теперь эта защита трещит по швам и время пошло на минуты… И еще… небо светлеет!.. Совсем чуть-чуть — и уже никакой фарх не поможет: Макса будет видно без всякой магии и амбассы — невооруженным глазом…

Выбравшись из закутка, в который его забросило, Максимилиан поднялся на ближайшую крышу — плоскую и низкую, как во всех городских домах Кулдагана. На его счастье, благодаря тому, что сам дом стоял на возвышенности, вид с его крыши оказался прекрасный.

Глядя на открывшийся взору предутренний Торгор, Макс пытался разобраться, где он и куда ему теперь идти. Не так-то просто оказалось сопоставить местонахождение всеми забытого фонтана с запечатленной в памяти картой города…

…Пока Макс размышлял, полоса света коснулась верхних окон Корты — высочайшего здания Торгора… Для Кангасска, склонившегося над длинным столом в пустом зале, настало утро. Вокруг него уже начали гаснуть Лихты, в то время, как на нижних улицах города еще лежала ночь.

30

Максимилиан и Кангасскнемершгхан увидели свою цель одновременно; их мысли встретились — и пересохший фонтан на первом повороте Ардерской улицы предстал перед взором каждого… Тогда Макс, призвав на помощь все мастерство Лайнувера и Оазиса, бесшумно заскользил вдоль каменных стен в стремительно тающих городских тенях, а Кангасск прикосновением оживил сдвоенный кристалл в надежде как можно скорее связаться с Серегом…

— …Он здесь… — произнес Серег, обернувшись к Владе.

Молчаливые амбасиаты, окружавшие их, нахмурились и откинули капюшоны своих плащей — жест воинов, готовых к битве… Эти люди только что без слов заявили, что будут сражаться насмерть, до последней капли крови… И Кангасск Абадар был среди них…

— …Он принес Хору Лунарис… — вторила Серому Инквизитору Влада. — Передать по всем кристаллам полный запрет на магию! — сказала Воительница, повысив голос. Амбасиаты немедленно приступили к выполнению приказа. Глядя на их лица, суровые и сосредоточенные, видя дрожь пальцев, держащих сдвоенные кристаллы, можно было понять, что им больно, очень… Несмотря на то, что магия кристаллов — природная, противостояние Хор повлияло и на нее…

…Серег вздрогнул, как от удара, и прижал руку к груди, там, где сердце…

— Что с тобой? — бросилась к зажмурившемуся и шипящему от боли Инквизитору Влада.

— Ничего… — замотал головой тот. Лишь вытащив сдвоенный кристалл из нагрудного кармана куртки, он смог вздохнуть свободно и объяснить, в чем дело: — Это просто Кангасск… решил вызвать меня зачем-то…

Держа кристалл на вытянутой руке, Серег движением пальцев оживил его. В дрожащем тумане, полном учиненных хоровым напряжением помех, Ученика миродержцев едва можно было разглядеть; все фразы долетали обрывками… В голосе Кангасска сквозило с трудом сдерживаемое отчаянье…

— …Солярис… я знаю, где… — часть фразы пропала в свисте и шипении. — …фонтан…

— Какой еще фонтан?! — рыкнул на Ученика Серег, и не думая сдерживать эмоции.

— Высохший фонтан!.. — крикнул в ответ Кангасск, напрасно пытаясь перекричать хоровые помехи. — Стаб…р в трещине… трансволо…

— Нельзя сейчас в трансволо, дурень!! — в сердцах выговорил ему Серый Инквизитор.

— …ровал… — донеслось из кристалла.

— По нему я недавно прошел… — сказал Серег с досадой. И громко потребовал: — Где?! Какая улица?!.

— Я не знаю названия! — пришел отчаянный возглас… вновь шум… — Я могу… бежать туда…

— Так беги туда, гром тебя раздери!!! — взорвался Серый Инквизитор. — Беги, говорю!.. Мы тебя найдем! Кристалл не гаси!

— Понял!!! — проорал в ответ Кангасск.

Серег обернулся к Владе. Взгляды миродержцев встретились. О Небеса!.. Пятнадцать тысяч лет в глазах этих двоих не было столько жизни и надежды…

…Без лишних слов Серег сорвался с места и побежал. Владислава и Сохраняющие Жизнь поспешили за ним.

— Мы успеем! — крикнул Серый Инквизитор. — Никому не отставать!

Кристалл болезненно пульсировал в его руке, как если бы раскаленная игла пронзила ладонь и осталась в ней. Среди помех и шума мелькали порой картины ночного города, сквозь который бежал Кангасск. По мере того, как кристаллы Серега и Кана сближались, помех становилось все меньше, и если на первых этапах поиска главным был именно этот принцип «горячо-холодно», то после изображение стало достаточно четким, чтобы можно было узнать знакомые места. Это сильно облегчило задачу…

— Ардерская улица! — объявил Серег.

— За мной! — перехватила инициативу Влада, резко свернув вправо. Торгор она знала куда лучше правителя Севера и сейчас намеревалась срезать путь…

…В этой сумасшедшей гонке за собственным предчувствием Кангасск не сразу осознал, что город почти пуст… А ведь раньше никто, даже в самых бредовых фантазиях не мог бы представить себе пустой Торгор!.. Тревога, прозвучавшая для всех, кроме Ученика миродержцев, заставила улицы города опустеть в считанные мгновения. Теперь по безлюдным улицам шарил осмелевший пустынный ветер, который крал тепло разгоряченного бегущего парня. Глотая холодный воздух, Кан в какой-то момент с бессильной злостью подумал о теплых вещах, оставленных в главном зале Корты… а ведь плащ и телогрея из пустокорового войлока — защита не только от холода, но и частично от рубящих ударов…

Ну и где была раньше эта ясность мысли?!. Тогда Кангасск и не думал о том, что ему, возможно, придется сражаться — и с кем — с миродержцем!.. Теперь в случае чего острый, как бритва, клинок, встретит только тонкая рубашка…

Злость придала сил; Кан сумел заставить себя бежать еще быстрее. Толпа растерянных новобранцев с монолитными мечами, заполонившая узкий переулок возле оружейной, расступилась, пропуская взлохмаченного парня, в котором с трудом можно было узнать теперь всеми уважаемого Ученика. Скорее, он был похож на гонца: в одной руке горящий кристалл, в другой — меч в ножнах, снятый с пояса, чтобы не мешал при беге… Лишь один новобранец шепнул другому: «Это он. Это Кангасск Дэлэмэр». И толпа вновь сомкнулась за ним.

…Вот она — та улица, что предстала так ясно в видениях нарры… и вдали — поворот, за которым фонтан и солнечная Хора…

Где Серег? Где Влада? «Их нет… они не успеют…» — эта мысль ударила по сердцу, как хлыстом, заставив вновь подняться из каких-то неведомых глубин то самое: «Я не готов»…

Отчего-то Кангасск совершенно точно знал, не умом, а сердцем: он не соперник юному Максимилиану; более того — даже не помеха. Знал, что испытание, приготовленное судьбой, несравненно сильнее его. Несравненно. И победить в предстоящей борьбе невозможно в принципе. Да, Кангасск понимал все это прекрасно… и все же бежал… Зачем?..

Он уже не смотрел по сторонам, твердо зная, что миродержцы еще далеко… что он здесь один…

…Зацепившись плечом за что-то острое, Кан услышал только треск рвущейся рубашки — боли почти не почувствовал, хотя рукав окрасился кровью… он свернул в тот самый переулок…

Высокая, худощавая фигура в черном фарховом плаще склонилась над высохшим фонтаном…

Уже видя, что опоздал, Кангасск на бегу крикнул изо всех сил:

— Макс! Максимилиан!!! Сто-о-ой!

Сын миродержцев обернулся к нему, перехватил было поудобнее свой узорчатый диадемовый посох… но, передумав, усмехнулся и просто пропал… Никакой дрожи воздуха, как от трансволо, — будто сквозь землю провалился… Провал… вот почему это место так называется.

Кангасск без сил упал на колени перед фонтаном — и в тот же миг горящий кристалл, держать который было больно, со звоном разлетелся на сотни мелких и острых осколков — буквально взорвался… прямо в ладони…

Вскрикнув от боли, Кан прижал к груди искалеченную правую руку.

…По всем законам, мыслимым и немыслимым, он должен был быть уже мертв — одни Небеса знают, зачем Максимилиан пощадил Кангасска вместо того, чтобы закончить его жизнь одним ударом… Все еще не веря в то, что смерть обошла его стороной, Кан дрожащими пальцами левой руки вытаскивал осколки кристалла, впившиеся в ладонь руки правой. Меч, так и не покинувший своих ножен, лежал перед ним у бортика пустого фонтана.

— …Кан, ты ранен? — раздался над ним голос Учителя. Влада опустилась на колено рядом со своим Учеником. Должно быть, глядя на пропитавшийся кровью, натекшей с плеча и ладони, рукав рубашки, можно было подумать, что дело совсем плохо.

— Кристалл взорвался… — отрешенно пробормотал Кангасск.

Подошли амбасиаты, а с ними — Серег: его рука выглядела не лучше. Кровь капала с тонких длинных пальцев на камни мостовой, розовые в рассветных лучах…

31

— Это коллапс… — мрачно произнес Серый Инквизитор, подняв взор к чистому небу. — Хоры самоуничтожились. Вместе со всем, что было в тот момент магически активно в радиусе пятисот метров…

С этими словами он равнодушно посмотрел на свою ладонь, перепаханную осколками кристалла, и ухмыльнулся. Кангасск почувствовал какую-то странную дрожь вокруг; это не было магией, которую он знал раньше… это было что-то более древнее и могущественное…

Мягкое сияние окутало руку Серого Инквизитора, а когда оно исчезло, на ладони не осталось даже шрама — и осколки, несколько мгновений назад торчавшие из живой плоти, со звоном посыпались на мостовую.

— Дай руку… — сказала Кангасску Влада.

Удивительный свет залечил и его раны от осколков на ладони, и даже рану, о которой он забыл — на плече — о ней теперь напоминал лишь разорванный и напитанный кровью рукав рубашки.

— Что это? — прошептал Кангасск, подняв глаза на Учителя. — Магия?..

— Нет, — покачала головой Влада. — Это сила, которой был создан Омнис. Сила творения.

— Твой предок, Малкон, называл это немагическим вмешательством, — безжалостно уточнил Серег. — Знаешь, я до последнего момента надеялся, что удастся обойтись без этого… Теперь остается уповать на то, что без Хор это воздействие будет проще держать под контролем…

— Это своего рода иммунитет мира, Кан, — пояснила Владислава. — Как и в случае с живым организмом, иммунный ответ может выйти из-под контроля и поставить мир на грань гибели. Лучше вообще не прибегать к такой крайней мере… Но у нас уже просто нет выбора.

— Вы будете сражаться… этой силой? — спросил Кан. Он уже успел подняться на ноги и пристраивал меч на поясе.

— Да, — ответила Влада. — Мы попытаемся остановить Прорыв с ее помощью. Если это удастся, войны еще можно будет избежать.

Владислава обернулась к амбасиатам.

— Абадар, — сказала она; суровый воин кивнул, — ты знаешь, что делать. Прорыв начнется в течение часа…

Сохраняющие Жизнь исчезли, моментально затерявшись на тихих торгорских улицах. У фонтана остались только миродержцы и их последний Ученик…

— Ты видел его? — печально спросила Влада.

— Макса? — отозвался Кан и вздохнул: — Видел издали… Он исчез как-то странно…

— В Провал ушел, — заключил Серег и прошептал сокрушенно: — Что же ты делаешь, сын…

— Думаешь, он заодно с Эльмом и стигами? — спросила Влада.

— Да точно, что тут думать… — со стоном произнес Серег, сжав и разжав кулаки.

— Если бы мы только могли поговорить с ним, — опустив голову, сказала Владислава. — Если бы Макс только знал, что мы не враги ему… если бы вспомнил, что он наш сын…

Кангасск смотрел на своих Учителей, и множество противоречивых чувств боролось в его душе. «Я не готов» — вновь ясно осознал он; но взглянул на Владу, на Серега — и сердце его сжалось…

— Я поговорю с ним! — с жаром выпалил Кан.

Как ни странно, никто не стал возражать ему. Миродержцы переглянулись, потом посмотрели на него, внимательно, пристально — и во взглядах обоих читалось искреннее восхищение, гордость за того, кого они назвали своим Учеником. Первым заговорил Серег:

— Орион рассказывал, у тебя дар пробуждать в людях светлое, — сказал он сдержанно. Тем не менее, в устах обычно скупого на слова Серого Инквизитора это была высочайшая похвала. — Я думаю, у тебя получится…

— Кангасск… — Влада подошла к Ученику и положила ему руки на плечи. — Ты… ты необычный. Я всегда это знала, с первого дня, как увидела тебя в оружейной… Просто верь в себя…

— Хорошо, — с трудом произнес Кан; слова, казалось, застревали в горле. — Я сделаю все, что смогу.

— Тогда, пока есть время, мы расскажем тебе все, что ты должен знать о Провале…

Они сидели на краю пустой чаши фонтана; миродержцы говорили, Ученик слушал. В безлюдных переулках плакал ветер, и солнце медленно ползло вверх по небу. Старый Омнис доживал последние минуты… затянется война надолго или закончится сегодня же, а мир уже никогда не будет прежним…

Наконец все трое встали, готовые к битве: каждый — к своей… Время уходило, и Кан решился задать вопрос, мучивший его…

— А что… что если у меня ничего не получится? — осторожно спросил он.

— Ты, Кангасск Дэлэмэр, — Серег скрестил на груди руки, — спрашиваешь у нас разрешения убить нашего сына?

— Нет… я… — принялся было оправдываться Кан.

— Максимилиан не принадлежит Омнису, — бесцеремонно перебил его Серег. — Потому, умерев здесь, он лишь очнется в мире-первоисточнике. Просто выйдет из забытья.

— Но ты все же попробуй… — вступила Влада; голос ее дрогнул. — Просто попробуй поговорить с ним. Если он умрет, мы не узнаем, где искать его в нашем мире… и, возможно, уже никогда не найдем… Это единственное, что изменится, если Макс умрет здесь.

— Не думай об этом, — резко произнес Серег. Чего бы эму это ни стоило, он преодолел себя. — Думай о том, что если сумеешь до него достучаться, добудешь Омнису сильного союзника; а если просто убьешь, избавишь свой мир от сильного врага. Наш мир — это уже наше дело…

— Нет… — возразил Кангасск; не так уж часто он осмеливался возражать Серому Инквизитору. Сейчас он говорил смело и искренне: — Это и мое дело тоже. Я клялся себе никогда не предавать вас. Я клянусь снова… — он замолчал на миг: печальная мысль посетила его, и Кан произнес с горечью: — Если бы только мой отец знал, как он был неправ… Если бы только знал, чем готовы пожертвовать вы, чтобы спасти Омнис…

Миродержцы ничего не ответили, но в полной мере оценили этот искренний жест.

«Сайнар, ты мог бы гордиться таким сыном…» — подумала Влада. «Совсем как мой бедный Малкон…» — подумал Серег…

— …Провал открывается… — поднял голову Серый Инквизитор. — Мы защитим тебя, так что не смотри на тварей, просто беги вперед…

— Удачи, Кан, — горячо произнесла Влада и крепко обняла Ученика на прощание. — Пожалуйста, береги себя…

Чудовищный вой распорол торгорскую тишину. Багровый мир открывался в Омнисе, словно кровоточащая рана. И в его мертвом, неподвижном свете вскипела тьма…

Серег перехватил посох; Влада обнажила меч. Миродержцы разошлись в разные стороны, готовые принять каждый своих врагов. Вновь повеяло магией творения: Влада и Серег подняли над полем предстоящей битвы кристаллы детей звезд, молчавшие, а потому уцелевшие во время коллапса. Сейчас кристаллы ожили… страшную картину предстояло созерцать Ориону и Астэр… созерцать, не в состоянии ничем помочь своим создателям.

Свет окутал и Кангасска, защитив его от взора рвущихся в Омнис тварей. И уже целая светящаяся стена поднялась от земли до неба, отрезая всю Ардерскую улицу от окружающего мира: если повезет, здесь война и закончится, не выходя за пределы отмеченной миродержцами границы… Если повезет…

…Сдался последний барьер — и орда обитателей Провала хлынула в Омнис, готовая смести все на своем пути. Возможно, их было не так много, как казалось, ибо страх все увеличивает… но каждый стоил сотни обычных воинов и тысячи испуганных новобранцев. Кан видел стигов, которым нет описания; видел шутов, неспешно идущих навстречу Серегу… Ошеломленный произошедшим, Ученик миродержцев не уловил момента, когда все опустело и он остался наедине с подмиром.

Кангасск перешел на шаг и стал осматриваться вокруг, стараясь не думать о стремительно убегающем времени. Впрочем, оно-то как раз казалось неподвижным здесь. Неподвижно было солнце в небе; и дождь неподвижно висел над землей. Вдали застыл малиновый блик реки, берег которой и должен соответствовать Пятой горе Кольца — туда и направится Макс… чтобы добыть свое бессмертие. И Кангасск — чтобы остановить его.

32

Сориентировавшись, Кан вновь побежал.

…Капли дождя упали на лицо… молния полыхнула в небе… далекая лента реки замерцала в лучах восходящего солнца… Миры объединились — и время в Провале пришло в движение…

Глава четырнадцатая. Дымчатый обсидиан

Дождь прибивал к земле белёсую провальную пыль; чертил мокрые полосы по лицу. Даже ожив, багровый мир выглядел отчаянно чужим; уж лучше бы он молчал и не двигался, как раньше…

Макс прислонился спиной к скале, и черный фарх привычно слился с ее густой тенью. Уверяя себя, что он остановился здесь единственно для того, чтобы осмотреться, благо отсюда далеко видно, Максимилиан врал себе самому. Он устал. Сколь бы ни был силен дух миродержца, теперь ему приходилось считаться с физической усталостью молодого неокрепшего тела; в какой-то момент Макс понял, что если сейчас не остановится и не попьет воды, то просто упадет и уснет замертво — все-таки он не железный.

Времени было жаль, но что оставалось делать?.. Чтобы оправдать непредвиденную остановку, Макс, прихлебывая подслащенную диадемовым соком воду, внимательно изучал местность. Следует заметить, он не очень хорошо представлял, откуда начать поиски. Легенды Ордена говорили о Хоре Тенебрис довольно туманно, намекая то на Четвертую, то на Пятую горы Кольца, но ни одна не упоминала о том, как войти в хранилище источника магии. Горящий как назло упрямо молчал.

Максимилиан прилег прямо на землю, с наслаждением вытянув ноги, и положил за щеку листик хищного шалфея — столь любимый Серыми Охотниками стимулятор держал его на ногах последние три дня пути по Ничейной Земле, когда закончилась еда и при этом нужно было прибавить шагу. Сейчас юный миродержец справедливо решил поберечь остатки сил и не мчаться сломя голову к кулдаганским горам, а все-таки дождаться от Горящего очередного направляющего знака, а заодно отдохнуть немного.

…И знак пришел…

Максимилиан невольно вздрогнул, увидев бегущую через равнину человечью фигурку. Судя по оливково-зеленой рубашке, не обесцвеченной даже здешним багрянцем, это был тот самый парень, что звал его по имени там, у фонтана. Ученик миродержцев… или, говоря прямо, простой смертный. Хотя… не такой уж простой, если его появление насторожило Горящего и тогда, и сейчас.

…И, глядя на то, как уверенно парень бежит по направлению к реке, можно подумать, что он, в отличие от Макса, прекрасно знает, как пройти к Тенебрису…

Миродержец расплылся в улыбке. Улыбка получилась жуткая — и не только потому, что сок хищного шалфея ненадолго окрашивает зубы в красный цвет… Проводив Ученика взглядом, Максимилиан подобрал молчащий посох и отправился следом, по-прежнему держась в тени.

У самого берега Кан перешел на шаг, чтобы восстановить дыхание.

Багровая река звонко плескала на перекатах; трава дрожала на ветру; и скользкие камни, на которые крапал слепой дождь, мокро блестели на солнце… Движение… как он сразу не подумал об этом?.. В статичном мире знак Серега продержался бы еще многие тысячелетия, сейчас же время и дождь будут безжалостны…

Шагая вдоль берега вверх по течению реки, Кангасск уже готов был потерять надежду, но судьба оказалась благосклонна к нему: надпись, три тысячи лет назад выведенная куском угля на плоском камне, до сих пор противостояла летящей с неба воде. Ее можно было даже прочесть…

Castigo te non quod odio habeam, sed quod amem.

Этими словами Серый Инквизитор отметил вход в обсидиановые пещеры — темницу души своего несчастного Ученика…

«Наказываю тебя не потому, что ненавижу, а потому, что люблю,» — перевел Кангасск. Язык науки, мертвый язык еще в мире-первоисточнике… Человеку, год проведшему в Серой Башне, не составит труда перевести это… но понять…

Рукой писавшего эти слова двигала неизбывная скорбь… И понять ее по-настоящему можно только пережив подобное. А этого и врагу не пожелаешь…

Медленно, но верно дождь смоет древние письмена. Так умирает память о былом. Так уж сложилось, что все самое ценное и искреннее не живет вечно.

Бросив последний взгляд на тающие буквы, Кангасск принялся отсчитывать шаги: девять шагов на север, по мокрой бурой траве. На предпоследнем шаге Кан задумался над тем, давно ли прошел здесь Максимилиан: все-таки сыну миродержцев достался час форы… Дэлэмэр и представить не мог, что прибыл на место раньше… и даже не почувствовал, что в данный момент за ним внимательно наблюдают. Он сделал свой последний шаг…

Багровый мир поплыл перед глазами — и картина сменилась. Ей-богу, это перемещение напоминало какой-то неприятный сон…

Поначалу Кангасска окружала только темнота. Воздух же был неподвижен. Но совсем скоро потянуло сквозняком и появился первый цвет. Светился сам обсидиан. Дымчатый, весь в туманно-белых прожилках, он был здесь всюду. И обсидиановые пещеры, вопреки названию, напоминали скорее величественные дома Странников — с высокими купольными потолками и причудливыми наплывами по стенам. Здесь было красиво… и отчего-то невероятно спокойно. Так спокойно, что можно запросто забыть о войне, которая уже идет…

— Здравствуй, мальчик мой! — раздался знакомый голос.

Во всем мире он звучал лишь для одного наррата — Кангасска Дэлэмэра, в его мыслях, освещая чувством мира и покоя его душу.

— Здравствуй, Малкон… — мысленно приветствовал его Кан.

— Ты пришел… — в голосе Малконемершгхана чувствовалась улыбка. — Я так долго ждал тебя, что потерял счет годам…

— Малкон, скажи, как давно он был здесь? — с волнением спросил Кангасск.

— Кто? — послышалось в ответ.

— Сын миродержцев, Максимилиан… — нет, Кан еще не осознавал всего ужаса своей ошибки. — Он должен был прийти сюда раньше меня…

— Их маленький Макс нашелся… я рад за них… — с изумлением произнес пленник нарры. — Но его не было здесь. Никого не было. Только ты…

Противный холодок потянул свои тонкие лапки к самому сердцу…

Макс не приходил сюда… значит…

Кангасск сжал кулаки и тихонько застонал от отчаянья, беспрестанно повторяя про себя: «Что я наделал…» В глубине души билась последняя надежда, что еще можно исправить хоть что-нибудь… но он чувствовал — поздно. Слишком поздно.

Достигнув цели, холод предчувствия обернулся жгучим кипятком… Казалось, целое море его переливается в груди. Ни на одном языке это чувство не имеет названия… сводящий с ума концентрат вины, ненависти, раскаянья и бессмысленного желания человека, ступившего в пропасть, — зацепиться за край… Сквозь это чувство уже ничего не было слышно — ни нарры, ни собственного голоса разума.

Кангасску немалых усилий стоило перестать проклинать себя и взглянуть факту в лицо. Но он справился… так, раненый воин, преодолев боль, заставляет себя встать и поднять меч, даже если на победу нет никакой надежды. В этом весь человек — умеющий идти до конца…

Мягкое сияние дымчатого обсидиана очертило контур фигуры, закутанной в черный фарх… Устало вздохнув, Максимилиан оперся на посох и откинул капюшон…

Кангасск невольно вздрогнул, увидев грубые шрамы, покрывавшие правую половину лица сына миродержцев. Но даже со шрамами, даже в теле Милиана Корвуса, Макса было несложно узнать, вспомнив фотографию его, пятилетнего… Он похож. Не в точности, но похож. Так Хельга, возродившаяся в теле Владиславы из мира Ле"Рок, — тем не менее, похожа на саму себя… И этого не объяснить… Карие глаза Учителя смотрели на Кангасска с обезображенного шрамами лица, почти в точности повторяющего черты Серега. И коричневые кудри Влады обрамляли это лицо… Рядом с высоким (чуть ниже самого Серого Инквизитора) худощавым мальчишкой Кан казался низкорослым и крепким…

…Мальчишка… он выглядел усталым, раздраженным и озлобленным, но уж никак не опасным. Судя по внешности, легко обмануться… Это миродержец…

33

— Ты, должно быть, Кангасск Дэлэмэр, — тихо и бесстрастно произнес Максимилиан…

…Зоркий глаз мастера позволял ему по простейшим движениям определить, чего будет стоить в бою каждый человек. Порывистого, напряженного Дэлэмэра он оценил в этом плане весьма и весьма низко…

— …Плохи же дела у великих миродержцев, если они не нашли никого получше, чтобы выставить против меня, — с легкой иронией произнес Макс и вновь внимательно посмотрел на Кангасска…

…Простой смертный парень… Тяжелые пыльные ботинки; штаны из пустокоровой шерсти; зеленая рубашка, выбившаяся из-за пояса — рукав порван и пропитан кровью; обычный черный харуспекс, хоть и с открытой лицензией, висит меж ключиц… а взгляд у парня отчаянный…

— Уходи… — по-хорошему предложил Макс, внезапно почувствовав острое нежелание убивать этого человека. — Иди, я тебя не трону. Перешагнешь эту глыбу — вернешься в Провал, а там — все дороги твои… Ступай.

— Нет… — покачал головой Кангасск, хотя все его существо сейчас кричало и молило о спасении. — Я не уйду, Максимилиан…

— Тогда мне придется убить тебя, — пожал плечами миродержец. — Ты что, готов к этому?

— Я не боюсь смерти… — проронил Кан.

— Ага… — шумно выдохнул Максимилиан, расправляя плечи. Странная полуулыбка появилась на его лице. Из-под фарха показался и хищно блеснул черный харуспекс с алой сердцевиной, то самое «око войны»… — Ты врешь… — безошибочно заключил Макс. — Ох, не стоит врать человеку, носящему обсидиан. Особенно горящий… — он помедлил, наблюдая, прежде чем продолжить: — Не с легким же сердцем ты идешь на смерть, Кангасск Дэлэмэр. Слишком остро чувствуешь, что еще и не жил. Что не знал настоящей любви и не закончил в жизни ни одного дела… — Максимилиан говорил медленно, и каждое его слово, правдивое и безжалостное, резало по сердцу как ножом. — Я чувствую, как ты не хочешь умирать, зная, что этого у тебя никогда не будет… А я даю тебе выбор: ты все еще можешь просто уйти.

Кангасск вскинул голову и горько усмехнулся в ответ.

— Хочешь потягаться харуспексами? — сказал он с беспечностью человека, которому больше нечего терять. — Так я тоже скажу тебе кое-что. Ты — сын Влады и Серега. Тот самый. Потерянный еще в мире-первоисточнике. Тот самый, кого все эти тысячи лет они мечтали вернуть… Омнис был создан с мыслью о тебе. И ты отправляешь его на гибель вместе с теми, кто любит тебя больше жизни — с твоими родителями!.. — внезапно осознав, что уже не говорит, а кричит во весь голос, Кан замолк. — Что скажешь теперь? — хрипло произнес он. — Твой горящий обсидиан подтвердит, что я не вру. А теперь можешь зарубить меня насмерть, но от себя самого ты уже никуда не денешься.

— …Я убью тебя… — мстительно проговорил Макс. Туман в его душе всколыхнулся вновь; карие глаза потемнели, и гримаса ненависти исказила юное лицо. — А потом… потом буду править этим миром, будь он проклят!..

— Вернись к ним, Макс! — крикнул Кан, понимая, что время уходит. — Ты нужен им!..

Все напрасно…

«…что если у меня ничего не получится?» «…я не готов»…

Максимилиан перехватил посох — в тот же момент Кангасск потянулся к рукояти меча… он бы успел, будь перед ним обычный воин, даже такой бывалый, как Орион Джовиб… Но сейчас был не тот случай… Кан едва успел выдвинуть свой меч из ножен на длину ладони, как в воздухе сверкнул серебристый клинок Макса. Боль пришла мгновением позже — и Кангасск Дэлэмэр упал на колени, огласив обсидиановые своды истошным криком… Правая рука его была отрублена выше локтя, наискось — такую рану даже не зажмешь… а это значит… конец… и он, последний Ученик миродержцев, не сумел ничего сделать…

От чудовищной боли все плыло перед глазами; кровь хлестала из обрубка руки фонтаном — и силы таяли вместе с ней…

Максимилиан, спрятав клинок в ножны, перешагнул через лежащего на полу Кангасска… Туман уже схлынул — и миродержцу было даже жаль, что он не сдержался: этот парень не был помехой… честно говоря, он был просто беспомощен перед ним… Но, раздери его гром, он успел сделать свое дело: сказать эту проклятую правду… Правду…

И что теперь делать со всем этим?.. Что?!. Макс задавал этот вопрос кромешной тьме, вторгшейся в его душу, и с каждым разом он звучал все отчаяннее… Но ответ… он все-таки пришел. Не нарра и не Горящий подсказали его Максимилиану… нет, этот ответ родился в нем самом…

«Что ты хочешь попросить у меня, маленький Макс? — пришла затем чья-то мысль. — Я почти всесилен в пределах своей тюрьмы. Потому — проси… Что ты хочешь?»

И Максимилиан попросил. И просьба его была выполнена…

…Когда-то давно… сейчас кажется, что очень давно, почти в другом веке и уж точно в другой эре… Кангасск и Владислава под умирающим солнцем мира Сигиллан говорили о пути Сохраняющего Жизнь… «Если я вместо того, чтобы снести человеку голову, отрублю ему руку, что держит меч, это ли путь Сохраняющего Жизнь?» — такую фразу произнес тогда Кан, особо не задумываясь над ней.

Сейчас, угасая на холодном полу обсидианового дворца, Кангасск Дэлэмэр мимолетно вспомнил тот разговор и пожалел о сказанном.

…Не задавай судьбе вопросов: она ответит…

…Слезы по щекам… горячие… Макс не поверил вначале — прикоснулся руками к лицу… Действительно, слезы… И в глубине души странное, освобождающееся чувство… «Словно распускается лотос,» — подумалось вдруг… Он помнил. Помнил мир, где цвели чудесные лотосы в тихом пруду, окружавшем маленький дом. Это видение было первым, и оно было чарующе прекрасно… далекий мир звал его обратно, и Макс уже готов был откликнуться на зов, когда вспомнил… вспомнил о парне, медленно умирающем от потери крови, и о целом мире, вставшем на тот же путь…

Он не имеет права уйти. Не сейчас!

Максимилиан обернулся… сколько времени прошло?.. жив ли Кангасск Дэлэмэр еще?.. Подойдя ближе, Макс понял, что парень жив. Воли к жизни ему было не занимать, совсем как хрупким северным первоцветам: даже получив такую рану, он не сдался, и раз уж ее невозможно было зажать, то Кан исхитрился просто лечь набок, придавив собственным телом обрубок правой руки и остановив тем самым кровотечение.

Макс опустился рядом с раненым на одно колено… бледен, как смерть, выглядит хуже некуда… но, похоже, спасти его еще можно… Сын миродержцев немедленно снял с пояса флягу с аноком меллеосом и поднял хрусткую костяную крышку…

Услышав звук, столь одинокий и громкий в пустых обсидиановых залах, Кангасск чуть приоткрыл глаза.

— Макс… — беззвучно, одними губами произнес он. — Иди к ним…

— Я пойду, — неожиданно для Кана отозвался Максимилиан. Голос его дрожал. — А ты… ты будешь жить… Прости, если можешь…

Перевернув умирающего на спину, Макс как мог пережал рану и занес над ней открытую флягу… Что-то остановило его, когда он вдруг представил, что, даже выжив, парень навсегда останется калекой… по его вине… И вообще многое будет разрушено и искалечено по его вине, многое уже нельзя будет исправить, но он, сын миродержцев, Максимилиан, должен сделать все возможное.

Череда мыслей заняла в реальном времени какой-то миг… Отложив флягу, Максимилиан подобрал с пола мертвую руку Кангасска… Приставить ее обратно?.. почему хотя бы не попробовать?..

…Первые капли анока меллеоса упали на рану — и та мгновенно вспухла багровым рубцом. Вопреки ожиданиям, Кангасск не кричал, как все, кого когда-либо касалась панацея Гердона.

«Я возьму его боль…» — шепнул в мыслях Макса тот самый голос, и Макс молча кивнул в ответ…

34

Он истратил весь анок меллеос, который еще оставался в его фляге, пока рука окончательно приросла… Зрелище было удручающее… Максимилиан плохо понимал, зачем сделал это: гораздо проще было просто заживить рану на плече… Но почему-то это казалось очень и очень важным.

«Иди к ним, — сказал голос того, кого три тысячи лет назад люди знали как Малконемершгхана. — Ты нужен своим родителям, маленький Макс. Больше всего на свете нужен… А о Кангасске я позабочусь. С ним все будет хорошо»…

Высохшее море… Уже третий раз в жизни Кангасск посещал этот несуществующий, иллюзорный мир. Только если раньше он бродил здесь по соляным дюнам дна, то теперь — стоял на краю, и пропасть собственной пустой чаши зияла перед ним. Лишь где-то далеко, у самого дна, плескались серые грязные волны… нет, такому пространству никогда не наполниться — жизни не хватит…

— Ты жив, мальчик мой, — услышал Кан голос Малкона. И, обернувшись, увидел его самого. Призрак старика улыбался ему, но глаза его оставались печальны.

— А где Максимилиан? — спросил Кангасск; после того удара он не помнил почти ничего.

— Он там, где ему надлежит быть, — развел руками Малконемершгхан. — Со своими родителями.

— Ты дал ему бессмертие?.. — разочарованный, Кан опустил плечи.

— Он не просил о нем, — покачал головой Малкон.

— Что?.. Не… — Кангасск запнулся на полуслове. — А о чем тогда он просил?

— Он просил вернуть ему память.

Кан не верил своим ушам…

— Так просто?.. — только и произнес он.

— Нет, — возразил ему Малкон. — Я бы не сумел сделать этого против его воли. Воли миродержца. Но ты заставил его самого попросить меня об этом… — старик опустил глаза. — Бедный Макс… он не ведал, что творил, пока не помнил себя… теперь же он в ответе за это.

— Он справится, — с неожиданной уверенностью сказал Кангасск. — Я знаю.

Малконемершгхан с гордостью посмотрел на своего далекого потомка… так похожего на него самого в молодости…

— Ты не винишь его, — заметил старик.

— Некоторых вещей нельзя избежать, — Кан задумчиво коснулся своего харуспекса и добавил: — Мне так кажется… — он бросил короткий взгляд на дальний берег сухого моря и вновь обратил взор к Малкону. — Могу и я задать тебе вопрос?

— Задавай.

— Что мне делать теперь?..

Вопрос надолго повис в воздухе. Что-то подсказывало, что Малкон собирался поговорить с Кангасском именно об этом, но сейчас никак не решался начать разговор.

— Ты сам должен выбрать… — сказал Ученик Серега, поставив ногу на край соляной пропасти. — Ты можешь вернуться в свой мир сейчас, пройти Провал и присоединиться к другим воинам в битве. Тогда на защите Омниса будет одним мечом больше. Или… — он вновь помедлил. — Ты можешь занять мое место…

— Понимаю… — помрачнел Кангасск. — Ты был заключен здесь слишком долго…

— И был бы вечно, — мягко прервал его Малкон. — Я не выгадываю ничего для себя, мальчик мой. И даже если бы Максимилиан попросил о бессмертии, я бы не дал ему его.

— Да? — Кан удивленно поднял пересеченную шрамом бровь. В коротенькое слово он вложил, пожалуй, слишком много скепсиса.

— Как миродержец, он мог бы ходить по земле свободно, оставаясь при этом живой Хорой Тенебрис, — продолжал объяснять Малкон. — А я бы упокоился в мире… Но тогда миродержцам, всем троим, пришлось бы остаться здесь навечно. Родители не бросили бы сына, а сын не ушел бы, потому что с его уходом Омнис стал бы мертвым миром, «транзитным», как их называют. Без единого дыхания жизни… Я никогда не покарал бы их так, ни Хельгу, ни Серега, ни Макса. Они должны вернуться туда, где осталось их счастье. Уж кто-кто, а эти трое заслужили счастье…

— И остался я… — подытожил Кангасск.

— Ты, мой мальчик, особенный, — ласково улыбнулся Малкон. — Ты — связующая ниточка между Омнисом, миром Ле"Рок и мной, а я и нарра — неразделимы… были до сей поры… Ты унаследовал гигантскую чашу от своего отца. И связь с ареном — от матери… Я обладаю только первым качеством, Кан. Я не могу стабилизировать магию сам. Потому я заперт здесь, в лабиринтах нарры… Но ты — ты сам живой дымчатый обсидиан, как любой Кулдаганец, и ты будешь свободен. И бессмертен.

— Я понял… — неуверенно произнес Кангасск. — Кажется, понял… Но зачем?..

— Ты никогда не задумывался, отчего люди так ущербны по сравнению с простейшими магическими существами? Отчего они не могут стабилизировать магию? — спросил Малконемершгхан. — И отчего Странники — способны на это?..

— Да, но…

— А у меня было время подумать… — кивнул он. — Это похоже на болезнь, Кан. Она заразна и ей нет лечения… до тех пор… пока магия не начнет течь через людей… Когда я думал об этом, — Малкон сплел дрожащие от волнения пальцы рук, — я думал о счастье для своего мира. Я так радовался, когда родился ты — ключ к тому, чтобы люди смогли обрести то, что изначально их… и, быть может, когда-нибудь смогли исправить то, что я натворил… Но сейчас… сейчас вопрос стоит иначе.

— Хор больше нет. И все боевые маги мира беспомощны… — закончил за него Кан и поспешно заявил: — Я согласен. Что я должен делать?

— Ничего, — печально кивнул Малкон. — Достаточно твоего согласия. И твоей пустой чаши, — он указал рукой в сторону мертвого моря. — Одно но: ты маг, Кан. Это значит, хоровая болезнь затронула тебя еще сильнее, чем твоих Прародителей. Рядом с дымчатым обсидианом твой собственный стабилизатор восстановится, но это займет время.

— Много?

— Не знаю… Но ты не заметишь, как оно пролетит, это время: ты будешь спать.

Кан закусил губу… Время… Сколько? День-два?.. Сколько, когда вся магия мира нужна армии Омниса именно сейчас?..

— Хорошо… — сказал Кангасск.

— Тогда я свободен, мальчик мой, — вздохнул Малконемершгхан и повторил: — Свободен…

Он сделал шаг над пропастью, словно ее и не было, и обернулся, уже стоя над чудовищной высотой…

— Прости меня, — сказал он искренне. — Прости за то, что мои ошибки ложатся на твои плечи… Почему-то за грехи отцов всегда страдают дети… Так и Макс, пусть и невольно, но исправляет ошибки Серега… Будьте сильными вы оба. И пусть судьба наградит вас…

С этими словами он пропал. Душа, вынесшая больше, чем кто-либо из страдавших за Омнис, поднялась к далекому свету, свободе, покою… оставив позади того, кто еще и не представлял толком, какую ношу взвалил на плечи, а потому был грустен — и не более…

Поначалу ничего не изменилось в иллюзорном мире. Кангасск со вздохом опустился на безжизненную землю и стал смотреть вдаль. Лишь плеск и тусклое мерцание серых волн на дне чаши нарушали здесь всеобщую неподвижность и тишину. Даже высокое небо без солнца было светло и неизменно.

Но потом… Кан испуганно вскочил на ноги, почувствовав, как вздрогнула под ним земля. Спустя какие-то мгновения все вокруг затряслось, как в лихорадке. Пока Кангасск оглядывался по сторонам, тщетно пытаясь найти какое-нибудь укрытие, его взгляд упал на дно моря… бурля и вспениваясь, в него прибывала вода. Зрелище было жуткое, но еще страшнее становилось, если вспомнить, что вода здесь олицетворяет вполне реальную магию…

Она прибывала… На плоском, как стол, берегу некуда было деться, и, смирившись, Кан просто отрешенно смотрел, как наполняется его пустая чаша. Он не мог остановить это и изменить ничего не мог. И остался на месте даже когда вода, и не думая останавливаться, перевалила через край…

…А ведь это магия… когда магия переливается через край чаши, человек умирает… Максимилиан сейчас вспомнил бы седого, почерневшего лицом Пая, просившего перед смертью посадить для него диадемовое деревце… Кангасск Дэлэмэр же просто провалился во тьму, где мгновенно затихли все его мысли и все его страхи…

35

Глава пятнадцатая. Кулдаган, цветущий и зелёный

Арен, в своих четырех аспектах, которые есть песок, стекло, монолит и не называемый обычно нарра, помнит все, чего касался. В том числе и эту историю, произошедшую почти три тысячи лет назад…

Маленькая Влада училась «слушать арен»; четырехлетняя девчушка с самым сосредоточенным видом водила ладошками по песку и хмурила брови.

Солнце еще только поднималось над горами Кольца; пустыня была холодна и безмятежна. Наблюдали за такой самостоятельной, а потому такой забавной малышкой Ниермин, ее отец, и Лайоней, ее дед, сидя на пороге монолитного дома.

— Ты что-то задумчивый в последнее время, Ниермин, — обратился Лайоней к сыну на языке мира Ле"Рок. — Не хочешь сказать, что тебя тревожит?

— Влада, отец… — печально проронил Ниермин. — Ты пойми: мы с тобой, простые Странники, растим наррата. Я… — он вздохнул. — Мы понятия не имеем, как учить их детей. Пойми, я боюсь, мы с тобой сделаем что-нибудь неправильно.

— Ты всегда куда-то торопишься, сын, — задумчиво произнес Лайоней, набрав пустынного песку в ладонь. — Ты омрачаешь такой прекрасный день мыслями о том, чего еще не случилось.

— Но может случиться! — с жаром возразил Ниермин. — Разве мы не должны думать заранее? о ее будущем?

— Должны, — кивнул Лайоней с невозмутимым видом. — Но проблемы надо решать по мере их появления. А пока печалиться не о чем. Влада еще маленькая, пока она даже арен не умеет слушать, так что рано…

Степенные рассуждения деда бесцеремонно прервал радостный возглас внучки:

— Я слышала! Я слышала! — так маленькая Влада возвестила всему огромному безмолвному миру о посетившем ее открытии.

Ниермин, вдруг посерьезневший, подался вперед. Приняв обеспокоенность отца за искренний интерес, девочка шустро подбежала к нему и с радостью сообщила:

— Я слышала воду, — сказала она гордо. — Вода падала с неба прямо в песок! А пустыня! пустыня была зеленая!

— Аа… — с облегчением вздохнул Ниермин и тихо усмехнулся. — Так было, когда ты родилась… Весь Кулдаган зазеленел, а вода с неба — это дождь… тогда и вправду весь песок был мокрый.

…Четыре года назад это было… до сих пор ветер таскает по пустыне скомканные клочья сухой травы. Дождь длился тогда всего три дня, но этого хватило, чтобы весь Кулдаган покрылся толстым ковром молодой зелени: взошло и зацвело тогда все сразу и без разбора; все крохотные семена, занесенные сюда странствующими омнисийскими ветрами, пробудились к жизни.

Это было чудо.

Но Ниермин лукавил, говоря о том, что маленькая Влада родилась в тот день: на самом деле он и понятия не имел о том, когда она родилась и где ее семья… Они с Лайонеем просто нашли девочку в пустыне.

В засушливом и суровом Кулдагане оставленный без заботы ребенок не прожил бы и нескольких часов, но Владе повезло: среди расцветшего кругом зеленого великолепия, на краткие дни превратившего Кулдаган в рай, она чувствовала себя прекрасно.

Ниермин как сейчас помнил: над девочкой был сооружен небольшой монолитный навес от дождя и солнца — и на этом навесе сидели одуревшие от обилия свежей зелени, объевшиеся до полусмерти кекули… А рядом с кроваткой ребенка лежал скромный свиток… написанный рукой самого хозяина мира Ле"Рок и скрепленный его печатью!.. В нем говорилось о том, что девочку зовут Владислава (странное, по меркам Странников, имя) и по рождению она наррат. За чем следовала просьба, лично адресованная Лайонею и Ниермину, — позаботиться о благополучии девочки.

Лайоней воспринял миссию, которую возложил на них с сыном Локи, как величайший дар. Ниермин же терзался сомнениями по сей день: как ни любил он приемную дочку, он не мог отделаться от мысли, что как простой Странник, практически ничему не может научить маленького наррата, а возможность подвести самого Локи порой лишала его сна по ночам…

…Но сейчас Ниермин вздохнул с облегчением: пока никаких нарратских предсказаний — арен лишь освежил девочке память о ее собственном прошлом…

— Папа, папа! — Влада настойчиво подергала его за рукав.

— Да-да, я слушаю внимательно, — с улыбкой отозвался Странник.

— Так будет еще раз! — со всей серьезностью (той самой, что делает каменными и неживыми лица вещающих нарратов) произнесла маленькая Влада, и слова эти казались чужими в устах ребенка… — Через много лет Кулдаган зацветет снова. Тогда мой ученик проснется и выйдет из арена под дождь, а я не смогу его встретить.

Улыбка пропала с лица Ниермина.

— Иди в дом, Влада, — дрогнувшим голосом произнес он.

— …Похоже, ты зря беспокоился он ней, сын, — хитро прищурившись, улыбнулся ему Лайоней. — По всему выходит, нарратов не нужно учить предсказывать… так же, как варанов не нужно учить грызть кекулей… — он тихонько засмеялся. Ниермин же остался серьезен и погрузился в собственные мысли…

Кангасск Дэлэмэр спал и видел сны. В этих снах молочно-белые галактики, вращаясь, тянули друг к другу мерцающие звездные рукава сквозь пространства, невообразимые для человека. В этих снах он бродил по иным мирам и уже один, без Учителя, наблюдал за творениями других миродержцев, среди которых были непостижимо мудрые и непостижимо наивные, а еще — безумцы, и в мирах, управляемых ими жизнь была похожа на ночной кошмар. Видел Кан и транзитные миры. Тихие, безмолвные — и каждый походил на ком сухой глины, ждущей своего скульптора…

Снов было много; каждый оставлял в душе свой след; каждый отодвигал Омнис еще чуть дальше в темные закоулки памяти. Потому, когда началась пробуждение, Кангасск не сразу понял, что происходит с ним.

Темнота. Холод. Жажда. Влажный, холодный воздух, холодящий грудь изнутри. Ледяная вода, насквозь пропитавшая волосы и одежду… И еще… кажется, правая рука затекла, да так, что пальцы не слушаются.

…Вдруг отчаянно захотелось в тепло… и чтобы кто-нибудь принес горячего какао… Учитель… Влада… она бы принесла…

Застонав, Кангасск открыл глаза и сел, обхватив левой, послушной рукой колени. Его била дрожь, и вода, пропитавшая одежду и волосы, отбирала тепло все настойчивее. Но жажда была невыносима, и Кан пил эту воду, ледяную до боли в зубах…

Постепенно к нему возвращалась память. Ученичество. История со стабилизаторами. Провал. Максимилиан. Разговор с Малконом…

«…ты не заметишь этого времени: ты будешь спать…»

Стряхнув остатки сна, Кангасск вскочил на ноги. Сколько он провалялся тут в беспамятстве? Сколько… когда он нужен там, где идет война… Одна эта мысль заставила Кана сразу же забыть о холоде. Где-то минуту Ученик миродержцев с безумным видом оглядывался по сторонам, готовый бежать, сражаться… И он побежал бы сломя голову куда-нибудь, если бы было куда… Но сейчас его окружали высокие обсидиановые стены, исчервлённые гладкими ходами, по которым прибывала и уходила ледяная вода. Глядя на мягкое сияние нарры, Кангасск глубоко вздохнул и заставил себя успокоиться, вспомнив о первой науке Ученика миродержцев — «умей ждать»…

Вода… Странник Маор рассказывал, что в обсидиановых лабиринтах под Кулдаганом плещется целое пресное море; влага облаков оседает на холодных пиках гор Кольца и бежит вниз по длинным извилистым ходам… Да-а… должно быть, сейчас над Пятой горой висит огромное облако!..

Кангасск зябко повел плечами: правая рука до сих пор была, как ватная; она висела плетью и почти ничего не чувствовала; пальцы не шевелились. Так иногда бывает, когда отлежишь во сне руку, — рука действительно становится, как чужая. Кан искренне полагал, что так и есть, пока не взглянул на нее… Плечо наискось перечеркивал уродливый бесформенный рубец, ниже него рука выглядела распухшей, а кожа приобретала неприятный синеватый оттенок.

36

Момент, который память милосердно спрятала подальше, развернулся перед мысленным взором во всех деталях: Макс отрубил ему эту руку, полоснув наискось, выше локтя, вот что Кан помнил точно. И как, скажите, можно приставить отрубленную руку на место, если вокруг тебя — только дикая, нестабилизированная магия?.. на работу же силы творения это не похоже (видимо, Макс не умел обращаться с нею) — слишком уж грубо и уродливо…

Кангасск тяжело вздохнул; отчего-то ему внезапно стало душно и тесно в этих стенах. И холод вновь дал о себе знать.

«Что ж, — мысленно усмехнулся Кан. — Если верить Малкону, я теперь сам себе стабилизатор… Хочу света — и точка!»

Миг спустя он уже поднял на ладони сияющий Лихт. Белый. Белый, как звезда, и так же, как она, не дающий ни тепла, ни холода… Яркие блики заплясали на прожилках и гладких наплывах дымчатого обсидиана, и высокий купол над головой, озаренный магическим светом, обрел совершенно особую красоту и величие.

Кангасск улыбнулся дрожащими, бледными от холода губами. Он сделал это! Вернул стабилизированную магию в мир… Немного поэкспериментировав со своим Лихтом, он сумел получить и тепло, и холод. Прекрасно: значит, ледяные и огненные сферы работают. И Зирорны… и все, что связано с термозаклинаниями. И боевые маги воюют сейчас в полную силу… Теперь можно подумать о том, как выбраться отсюда…

Вход в Провал — всего в двух шагах, конечно, но соваться туда сейчас было бы, скорее всего, безумием. Неизвестно еще, сколько прошло времени и что случилось в мире за это время. Возможно, шагнув в Провал, Кан оказался бы среди голодных стигов и безумствующих шутов. Глупо так рисковать собственной жизнью. И еще глупее — стабилизатором, который с этой жизнью связан. Потому Кан запретил себе даже помышлять сейчас о Провале.

Положив теплый Лихт в карман рубашки, чтобы согреться, он обошел свою тюрьму кругом — и рассмеялся, когда его осенило… Магия есть? — есть. Стабилизатор восстановлен? — восстановлен. Так значит, он, Кангасск Дэлэмэр, должен теперь управляться с ареном не хуже любого Странника, которому перевалило за пять лет; если даже и не клепать один за другим хрупкие монолитные мечи, то хотя бы легко перегонять один аспект арена в другой… и «слушать» его, конечно… Знать бы еще, как это все делается…

Похоже, самое время было вспомнить урок, преподанный в лагере стариком Маором… Шлепая тяжелыми ботинками по воде, которая покрывала весь пол и местами доходила до щиколоток, Кангасск подошел к ближайшей стене и, закрыв глаза, провел над ней ладонью. Ничто не мешало пробовать и ошибаться — ни единый звук не доходил сюда снаружи, кроме журчания воды. Прошло совсем немного времени, и Кан услышал его, арен… это было похоже на музыку, переливчатую и нежную, на фоне строгого узора которой вспыхивали то и дело отдельные своенравные ноты. Он повел рукой влево — и таких нот стало больше. Еще десять шагов, и Кангасск узнал, что это — дождь… снаружи идет дождь, это он понял ясно, так же как когда-то, услышав в буре шум города, безошибочно, по неизвестному наитию, определил, что это именно Торгор, хотя, к примеру, Мирумир и Аджайен шумны не менее…

Дождь?.. что ж, неплохо. Должно быть, это омнисийский дождь, по ту сторону Кольца. Прекрасно: новоиспеченному Страннику пока не улыбалось в одиночку пересекать Кулдаган, тем более, что телогрея и плащ его, наверное, до сих пор висят на спинке кресла в главном зале Корты. Остается выйти отсюда; так почему бы не проложить стеклянный тоннель прямо сквозь гору — так Маор делал колодец, разве что он переплавлял песок в стекло.

…Перегнать обсидиан в монолит оказалось несложно: достаточно было лишь пожелать — и серая масса нарры почернела под ладонью Кангасска, а музыкальный узор арена — сменился; мелодия стала более простой, местами — отрывистой… вот она — прочность и хрупкость монолита… Потом — стекло: переплетение высоких, напевных звуков. И — песок: бессвязная россыпь нот, готовых сложить любую мелодию…

Кангасск неспешно двигался вперед, осыпая стену перед собой. Странное дело: за его спиной все восстанавливало прежние формы… стало быть, сам нарра решил позаботиться о сохранности водных лабиринтов. Дымчатый обсидиан безропотно выпускал своего пленника в мир; Малконемершгхан и мечтать не мог об этом, а Кангасскнемершгхан шел просто, не встречая серьезных препятствий: музыка арена была у него в крови, как у любого, чей род идет из далекого мира Локи, и он, ничего не смыслящий в музыке, менял ее узор интуитивно… так крохотный кекуль, не задумываясь, бежит ко всему, что имеет зеленый цвет, и мастерски ощипывает колючки пустынных растений, пробираясь к сочной мякоти, хотя никто не учил его этому… и так крохотный варан, едва покинувший скорлупу, уже готов загрызть своего первого кекуля, приманив птичку зеленым гребешком на спине…

Свет резанул по глазам; в первые секунды Кангасск даже прикрыл их ладонью. Было больно; по щекам текли слезы, смешиваясь с теплым дождем… Сколько же надо проспать, чтобы настолько отвыкнуть от света?.. Дожидаясь, пока боль утихнет, и не отнимая ладони от лица, Кан опустился на колени: все-таки, с непривычки трансформация арена отняла у него слишком много сил.

— Папа, почему ты плачешь? — раздался робкий голосок.

— Что?.. — в недоумении проронил Кангасск, пытаясь разлепить веки, отчего слезы хлынули с новой силой.

— Папа, не плачь! — детский голос дрогнул, и Кан почувствовал, как кто-то доверчиво обнял его за шею и теплая детская щечка прижалась к его щеке.

— Это я от света… отвык… — запинаясь, проговорил Кангасск, еще не осознавая, к кому, собственно обращается. — Глаза болят…

Он попытался открыть глаза снова. На этот раз удалось. Зеленый мир плыл перед глазами, но лицо девочки можно было разглядеть… Рядом с ней опустился на колено Орион, сын звезд, и, потрепав ее по волосам, обратился к Кангасску:

— Это твоя дочь, Кан, — сказал он. — Твоя и Эдны. Ей двенадцать лет сейчас. Ее зовут Милия…

— Двенадцать… — отрешенно повторил Кангасск. — Сколько… сколько времени я спал?..

— Неполных тринадцать лет…

Еще не веря в произошедшее, Кан посмотрел на Милию. Да, это была его дочь… те же черты, просто копия: кровь Прародителей не перебьешь за каких-то два поколения. От Эдны девочке достались только хрупкая фигурка и голос, нежный и тихий…

Тринадцать лет… он долго молчал, пытаясь переварить услышанное…

— Милия, — Орион обратился к девочке, — твоему папе надо прийти в себя немного. Иди пока к Астэр и остальным, подожди нас…

— Хорошо, дядя Орион, — послушно кивнула Милия и убежала.

Сын звезд с грустной улыбкой посмотрел на Кангасска. После долгого молчания он сказал:

— Тебе тридцать три. Это возраст бессмертного — ты никогда уже не будешь выглядеть старше… — тут взгляд его упал на бесчувственную правую руку Кана. — Аа… — кивнул он. — Бедняга: и тебе досталось этой панацеи Гердона…

— Чего? — не понял Кангасск.

— Это средство такое… — начал объяснять сын звезд, осторожно прощупывая простеньким заклинанием распухшую, болезненно синюю руку. — Ускоряет регенерацию в тысячи раз… правда, побочных эффектов гора, и каждый страшней предыдущего… но без него мы бы войну не выиграли ни за что.

— Война закончилась? — спросил Кан.

— Да, конечно, — отозвался Орион. — Об этом мы поговорим еще… боль чувствуешь? — сказал он, поочередно сжимая неподвижные пальцы правой руки Кангасска.

— Нет… — ответил тот и поспешно спросил: — А где Влада, Серег, Макс?!.

— Ушли, — пожал плечами сын звезд и вздохнул. — В свой мир ушли. Все трое.

— Ясно… — Кангасск опустил голову и повторил: — Ясно…

— Они тебе письмо оставили, прочтешь потом… согнуть руку можешь?.. пальцами пошевелить?..

37

Кан честно попытался — не вышло — и отрицательно покачал головой.

— Плохо срослась, — с досадой оценил Орион, осторожно отпуская руку и помогая другу встать… — Нарушен отток лимфы, циркуляция крови, иннервация… восстановить можно, но времени уйдет немеряно: работа предстоит ювелирная… — он вздохнул и улыбнулся Кангасску: — А все-таки, как я рад, что ты снова с нами! — сказал сын звезд искренне и похлопал его по плечу. — Пойдем: тебя тут целая делегация встречает…

— Кто?

— Милия, мы с Астэр, тезка мой и трое Странников — твои старые знакомые…

Кан слабо улыбнулся и опустил глаза.

— …Погоди… — вдруг остановился он, указывая себе под ноги; от этого жеста во все стороны прыснули перепуганные желторотые кекули. — Это что, песок? Арен?.. Почему все зеленое?..

— Кулдаган расцвел, — бодро пояснил Орион. — Влада предсказала, что ты проснешься в день, когда расцветет Кулдаган… это предсказание старше тебя самого лет где-то на три тысячи… Ничего, Кан, день-другой — и от этого изобилия ничего не останется. Считай это знаком приветствия.

— Не поверишь, от чего я проснулся… — тихо засмеялся Кан.

— От чего?

— От холода и сырости… в общем, я лежал в огромной холодной луже.

— До сих пор мокрый…

Теперь засмеялись уже оба. Оба бессмертных…

Зеленый ковер, стелющийся по песку, мягко пружинил под ногами. Дождь продолжал крапать.

Орион и Кангасск прошли пешочком вдоль горы, туда, где еще издали виднелся черный с серыми прожилками монолитный дом, выстроенный с истинно нарратским размахом: купола, множество этажей, даже балконы…

Дети звезд ничуть не изменились с того дня, как он их в последний раз видел; и лишь взглянув в глаза Джовибу и трем Странникам, коими оказались Сенэй, Киррала и Ригон, Кангасск по-настоящему осознал, сколько времени прошло… Те, кого он помнил юными, предстали перед ним людьми за тридцать. Особенно тяжело было почему-то свыкнуться с новой внешностью Кирралы, которую Кан помнил хрупкой и гибкой девушкой восемнадцати лет; и странно было подумать, что сейчас у нее, наверное, уже есть свои дети. Возмужавший Сенэй стал еще больше похож на Осаро, даже голосом; к старости его уже, наверное, и вовсе не отличить будет от покойного деда. Ригон отчего-то изменился всех меньше, быть может, оттого, что тогда, тринадцать лет назад выглядел старше своего возраста; сейчас он окреп и посуровел лицом. Что до Ориона Джовиба, то, даже в обычной походной одежде этот малый выглядел бывалым пиратом; длинный белый шрам пересекал щеку и скрывался в густой курчавой бороде; должно быть, вылитый Зига-Зига теперь. Но, когда он на радостях бросился обнимать старого друга, попутно болтая всякую веселую чепуху, Кан тихо рассмеялся: это тот же мальчишка-Орион, и никакое время не властно над его беззаботным нравом.

— Здаррова, Кан!!! — проорал Джовиб во всю глотку; голос его с годами окреп, и теперь бородатый мореход без труда перекричал бы любой шторм или даже тысячу испуганных новобранцев. — Неплохо вздремнул!.. А чего седой-то, как лунь?..

— Седой? — переспросил Кангасск.

Орион Джовиб незамедлительно снял меч с пояса и, на две ладони выдвинув его из ножен, дал другу посмотреть на свое отражение в зеркально отполированной поверхности клинка…

Да, Кан был седой. Белоснежно-седой. Именно: как чистейший снег на горах… ни единого темного волоска. Но волосы ничуть не поредели и все так же смешно торчали во все стороны.

— Почему?.. — спросил он, рассеянно взъерошив рукой снежно-белую шевелюру.

— Похоже на последствие первой стадии передозировки магии, — профессионально заметил Орион, сын звезд, скрестив на груди руки.

Кан понимающе кивнул, вспомнив море, перелившееся через край чаши. Еще бы чуть-чуть — и… лучше об этом не думать…

— Здравствуй, Кангасск! — из дома вышла Астэр, а за ней — Милия.

— Здравствуй, Астэр! — улыбнулся в ответ Кан и робко встретился взглядом с дочерью. Ей-богу, теперь при любом воспоминании о ее матери у Дэлэмэра начинали гореть уши…

— Айда в дом! — Джовиб на радостях сгреб друга в охапку. — Ты, наверно, голодный до ужаса: почти что тринадцать лет не ел ничего!

Кангасск пожал плечами: вообще-то, не голодный нисколько, что странно… но отказываться не стал.

Так начался первый день его новой жизни, в который он услышал первые истории, призванные заполнить тринадцать лет темноты. Надо сказать, информацию ему выдавали очень осторожно, словно он месяц голодавший человек, которого надо поначалу отпаивать бульончиком, дабы он не умер, отведав чего-нибудь посерьезнее с непривычки.

Итак… война длилась семь лет. Из них два года — без магии вообще. Только когда стабилизатор Кангасска восстановился наполовину, магия начала работать, стали возможны первые, пока еще очень слабые заклинания. Но уже это было начало перелома, который должен был проложить путь к победе.

Если вернуться к самому первому дню, то дело было так… Миродержцы отступили под натиском врагов. Даже возвращение Максимилиана не спасло ситуацию. Тогда стиги и шуты опустошили Торгор и, прорвав сопротивление армии Странников и оставив в арене половину своей армии, покинули Кулдаган. На неделю наступило затишье. Перед бурей…

Эту неделю враги не сидели без дела… Изучив обстановку в Омнисе (в то время как раз был разгар пробуждения детей тьмы), они обратили ее себе на пользу, причем каждый на свой манер. Эльм Нарсул собрал под свое крыло многие тысячи темных созданий и каким-то непостижимым образом заставил их повиноваться себе. Что до стигийских пауков… то они скопировали их стратегию… И если замаскировавшегося под человека Темного без особых проблем вычислял и уничтожал любой Марнс, будь ему хоть шесть лет от роду, то на стига, принявшего человечье обличье, жители Марнадраккара никак не реагировали, и распознать его заранее было практически невозможно. Война перешла в новую стадию, отзвуки ее слышны по всему Омнису до сих пор.

И, если бы не возвращение магии… вряд ли эта война кончилась бы так скоро…

…Собственно, в первые два года, самые тяжелые из всех семи, ситуацию спасали изумрудные драконы. Тысячи и тысячи их прибыли на континент… Астэр была права насчет того, что они вернутся. И насчет причины возвращения — тоже… Первый же дракон заявил ей, что они вернулись ради Кангасска Дэлэмэра, которого чтили как «живой водопад белого света»… в последний раз столь высокого титула среди изумрудного народа удостаивался лишь легендарный пират и поэт Зига-Зига.

…Вечером, все еще пытаясь разобраться в услышанном за день, Кангасск стоял на монолитном балконе с витыми перилами и глядел на засыпающий Кулдаган… на свежую зелень ложился иней — бриллиантовое крошево, в которое опускающийся на пески холод превращал лиственную влагу.

Уединение последнего Ученика миродержцев нарушила Астэр, дочь звезд.

— Как дела, Кангасск? — спросила она и добавила тихо: — Я понимаю, тяжело, когда столько перемен сразу…

— Астэр… — перебил ее Кан.

— Да?

— Эдна… — хрипло произнес он и продолжил, прокашлявшись: — Где она?

Дочь звезд накрыла его руку, лежащую на перилах, своей.

— Она умерла… — сказала Астэр печально.

— Как это случилось? — упавшим голосом произнес Кангасск. — На войне?..

— Нет, Кан, — дочь звезд покачала головой. — Она умерла вскоре после рождения Милии… Понимаешь, горячая человечья кровь и холодная — драконья конфликтуют между собой… потому женщины-драконы почти всегда умирают, когда рождается ребенок-полукровка. С человеческими женщинами такое редко происходит: видимо, горячая кровь сильнее… Она не выжила. Без магии мы с Орионом мало чем могли помочь ей, а Влады и Серега не оказалось рядом… прости нас…

38

— … Вы не виноваты, — отрывисто произнес Кангасск Дэлэмэр после долгого молчания. — Извини… я должен побыть один… — и поспешил выйти за дверь.

Ночь он провел без сна. Слезы душили его, но никак не желали пролиться и облегчить страдания сердца… «Я убил ее… — повторял Кан тысячи раз. — Но, видит Небо, я не знал!.. не знал…»

Измученный, он заснул под утро. И когда в кромешную тьму его сна крадучись пробрался нежный аромат горячего какао, Кан потерялся во времени. Казалось, он сейчас откроет глаза посреди снежной равнины, на полпути к Серой Башне, и рядом будет Учитель… Влада… и она посмеется над ним, беспечно задремавшим на снегу…

Кангасск уже почти поверил, что так и будет… но, открыв глаза, увидел стеклянное окошко, монолитные стены и — улыбающуюся Милию с огромной кружкой горячего какао в маленьких ладошках…

— Доброе утро, папа! — сказала девочка весело. — Выпей какао…

Кан сел на кровати и, принимая кружку из рук дочери, виновато улыбнулся в ответ… Что-то дрогнуло в его груди — и, поставив нетронутую кружку на прикроватный столик, он обнял девочку так ласково, как только мог.

— Ты прости, что я проспал все это время, — сказал он невпопад. Просто нужно было сказать хоть что-нибудь.

— Это ничего, — беззаботно отозвалась Милия, доверчиво ткнувшись носом в его плечо. — Зато ты спас целый мир…

Кангасск, ничего не ответив, поцеловал дочь в лохматую макушку…

«Если бы я только мог спасти твою маму…» — с тоской подумал он, а вслух произнес:

— Я теперь всегда буду с тобой… правда-правда…

— Я знаю! — гордо сказала девочка. — Ты ведь бессмертный. Как Астэр и Орион…

Бессмертный… Маленькой Милии, дракону-полукровке, которую ожидает еще тысяча-другая лет жизни, это казалось прекрасным. Кангасску же стало жутко, когда он осознал свою судьбу в полной мере: пережить братьев и сестер… Джовиба… всех, кого знал до сих пор… и, в конце концов, саму Милию…

…Дети звезд, стоявшие у высокого окна в главном зале, не сговариваясь, обернулись к вошедшему Кангасску… Еще вчера бедняга выглядел потерянным и несчастным, сейчас же он просто сиял: улыбающийся, радостно-лохматый, он переступил порог монолитного зала, держа счастливую Милию на плече… Седые волосы, безжизненно повисшая правая рука… цветущий, веселый, Кангасск Дэлэмэр, казалось, вовсе не замечал этих следов, оставленных ему войной…

— Глянь за окошко, — сказал Орион, указывая большим пальцем себе за спину. — Похоже, мы исчерпали лимит кулдаганского гостеприимства…

Кан осторожно опустил на пол Милию и подошел посмотреть: за окном всюду, насколько хватало глаз, лежал белый снег. Зеленая трава, покрытая им, наверняка была уже мертва… и лишь Северные первоцветы, чьи семена, как и все остальные, притащил сюда бродяга-ветер, упрямо тянулись к восходящему солнцу, поднимаясь ввысь увенчанными белыми шапочками снега.

— Куда теперь? — спросил Кан.

— Куда хочешь… — развел руками Орион, сын звезд. — Хочешь посмотреть на свой родной Арен-кастель?

— Хочу.

Глава шестнадцатая. Эмэр

Караванщиков Кулдагана ожидает несколько дней разочарования, ибо, в связи с внезапным снегопадом, все чудесные теплые изделия из пустокоровой шерсти — будь то тончайшие пуховые платки или знаменитые на весь Север валенки, оказались на самих горожанах: выторговать что-нибудь шерстяное в ближайшее время вряд ли удастся. Первый же наррат, у которого ты спросишь о погоде на неделю, скажет: будет холодно и снежно, и никакое солнце не поможет, потому что на то воля арена.

Пригорюнятся караванщики, зато порадуются дети — их-то ждет великолепная неделя: целых семь дней можно будет носиться в пустокоровых валенках по хрустящему снегу, играть в снежки и выкапывать в сугробах впавших в спячку варанчиков, кекулей и диких драконов-зажигалок. И эти несколько дней, когда Кулдаган предстал перед ними вначале зеленым и цветущим, а потом — снежно-белым, дети пустыни будут вспоминать всю жизнь как чудо.

…Одетый в шерстяную телогрею и стеганый плащ, Кангасск Дэлэмэр выглядел совсем иначе. Седые волосы, самую малость выбивавшиеся из-под меховой шапки, уже не так бросались в глаза; страшный шрам на правой руке скрывался теперь аж под двумя рукавами — телогреи и плаща. Саму же руку Орион, сын звезд удобно положил на перевязь, чтобы та не висела безжизненной плетью; меч же Кан предусмотрительно перевесил на правый бок: одной рукой с катаной обращаться сложно, но можно вполне.

Жизнерадостная, раскрасневшаяся на морозе Милия не отходила от отца ни на шаг и, то и дело вскидывая голову, как любопытный суслик, обращая внимание Кангасска на необычайно интересные, с ее точки зрения, вещи, происходящие вокруг. Сходства с шустрым зверьком добавлял косматый меловой плащ, лежащий на плечах девочки.

…Путь от пятой горы до Арен-кастеля неблизкий, потому его решено было сократить через Провал. Вопреки опасениям Кангасска, подмир был чист… почти… вероятность нарваться на пару разбойников или одичавшего стига оставалась и здесь, но, по словам детей звезд, риск все равно был не так велик, как на самой обычной дороге…

Багровый мир предстал перед Кангасском неподвижным и безмолвным: когда его закрыли, все вернулось на круги своя — чужое солнце навсегда застыло в небесах, и дождь — на подлете к земле… Во время войны — в первые три ее года — Провал кое-как заменял армии Омниса трансволо, и следы солдатских сапог, которыми он весь был истоптан, остались запечатлены на бурой земле навеки.

По просьбе Кангасска, маленькая процессия вышла из Провала не у самых ворот Арен-кастеля, а чуть раньше и продолжила путь пешком.

Больше всех такой прогулке рада была Милия. А никогда не унывающий Джовиб, казалось, соревновался с нею в беспечной жизнерадостности на равных: два дракона, что тут скажешь… Глядя на чернобородого морехода, чей плащ был закидан снежками по самый капюшон, Кангасск едва ли не старцем себя чувствовал.

Раскопав посиневшими от холода ручищами здоровенный сугроб, Орион Джовиб спрятал что-то в ладонях и вразвалочку, будто ступал по палубе димарана в шторм, подошел к Милии.

— Смотри… — хитро подмигнув, произнес он и раскрыл ладони…

— Ой ты мой хорошенький!.. — в восторге и умилении протянула девочка, принимая живой подарок. — Пап, ты только глянь!

В детских ладошках, сложенных лодочкой, лежал самый настоящий, безмерно сонный от холода дракон-зажигалка. Он весь был нежно-голубого цвета и еще не носил чешуи: скорее всего, он всего каких-то пару дней назад вылупился из яйца — у него даже крылья не успели толком расправиться.

— Ох ты! — весело усмехнулся Кангасск. — У меня тоже когда-то был карманный дракон…

— Что значит — был? — лукаво произнесла Астэр. — Твой Игнис и сейчас жив и здоров.

Милия радостно закивала, подтверждая ее слова.

— А можно я оставлю себе этого малыша? — попросила девочка почти жалобно.

— Можно, конечно… — беззвучно рассмеялся Кангасск… К роли отца, запрещающего и разрешающего, он уже начинал понемногу привыкать…

За всеми этими разговорами Кан не заметил, как Арен-кастель, чьи смотровые башни, присыпанные сверху снегом, казались такими далекими, приблизился настолько, что уже можно было разглядеть людей на стенах. Форменные мажьи плащи говорили сами за себя…

39

— Я предупредил местную Сальваторию заранее, — пояснил Орион, сын звезд. — Нас уже ждут…

— Сальваторию? — Кан задумчиво поднял бровь.

— Ах да… — спохватился сын звезд. — Это объединенное название для всех боевых магов. В одну школу их смешать бы не удалось, да и ни к чему это… а вот поставить под одно знамя — пожалуйста. Сальватором нынче именуется любой боевой маг, будь он Серый Охотник, Алый Страж или амбасиат… Да, амбасиаты тоже, даже не «тоже», а «в первую очередь»: у этих людей стабилизатор был поврежден в меньшей степени, так что они вернулись к магии первыми… я помни эти амбасиатские боевые семерки…

Тем временем вся процессия миновала городские ворота…

…Несмотря на день — время в кулдаганских городах традиционно сонное — здесь с шумом, разбрасывая снег в разные стороны, носилась ребятня, да и взрослые то и дело брались за снежки; действительно, как можно спать, когда у тебя на глазах происходит чудо?!.

…Кангасск шел по родному городу, почти не изменившемуся за тринадцать лет, — и в душе его одно за другим просыпались воспоминания… далеко не всегда счастливые, но неизменно дорогие сердцу и памяти. Все самое лучшее, что случилось с ним, брало начало отсюда…

Погрузившись в собственные мысли, Кангасск как-то не сразу заметил, что люди, едва завидев его, бросают все свои дела, начинают шептаться, теснить друг друга в попытке высмотреть одного-единственного — и неизбежно сбиваются в шумную, беспокойную толпу… Когда Кан заметил это, у него мороз по коже пошел: память разом вернула самые худшие из детских воспоминаний, когда такая вот любопытная толпа собиралась поглазеть на них с матерью и маленький Кан не знал, как спастись, куда убежать от всеобщего назойливого внимания… Неужели, снова…

…Ничего не изменилось, разве что теперь, вместо ехидных замечаний, едких шуточек и фанатичных угроз со всех сторон звучали слова, наполненные восхищением и гордостью пополам с суеверным страхом. И эти слова были: «Ученик миродержцев» и «Эмэр»…

Растолкав зевак, вперед пробился вечный проповедник и по совместительству управляющий городом — Шалэм… Этого типа Кан всю жизнь сравнивал с шельмой — мелкой песочной змейкой, которая, при всей своей мелкости, плюет ядом на полтора метра, норовя попасть в лицо. Не смертельно, но отвратительно: два дня потом лежишь с температурой и не знаешь, как отмыться от этой гадости… Так вот, речи Шалэма всегда производили на Кангасска примерно такое впечатление.

И сейчас, когда Шалэм вновь набрал полную грудь воздуха и вдохновенно заговорил, Кан с усталым вздохом прикрыл глаза ладонью, как иногда делал Серег Серый Инквизитор, находясь в неопределенном состоянии духа — между гневом и огорчением.

— Жители Арен-кастеля! — порывисто жестикулируя, хорошо поставленным голосом вещал шель… Шалэм. — Перед вами стоит блудный сын нашего народа, после долгих скитаний вернувшийся на Родину! И мы гордимся им! Он герой, в веках прославивший Арен-кастель! С самими миродержцами плечом к плечу вставший против врага! Величайший сын Дэл и Эмэра, не правильностью черт, но правильностью дел доказавший свое право называться их потомком. И более того! — так… сейчас речь мэра должна плавно перейти в проповедь; это мы уже проходили… и точно: — Дети мои!! — возопил Шалэм. — Помните ли вы наши священные предания? А ведь говорится в них, что сами Прародители спускаются на грешную землю в смертном обличье, дабы помочь в беде своим потомкам! И я говорю вам!!! Человек, стоящий сейчас перед вами, не может быть никем иным!.. Это Эмэр, дети мои! Чтите Эмэра!!!

Толпа взорвалась радостными криками и подалась вперед… Те, кто только не плевал в Кангасска, пока тот жил в городе, сейчас готовы были целовать край его плаща; да что там — они отпихивали друг друга и мчались вперед в надежде просто дотронуться до живой легенды…

Нет уж… меньше всего Кангасску хотелось участвовать в этом безумии, но все пути к отступлению были уже отрезаны. Вряд ли следовало винить в том, что все так случилось, кого-либо, кроме лживой змеюки Шалэма… даже у Ориона, сына звезд вид был искренне растерянный: он ничего подобного не ожидал… А теперь… еще чуть — и Сальваторам придется вмешаться, чтобы никто не пострадал в этом столпотворении…

Тогда еще одно воспоминание, давнее и драгоценное, постучалось в его сердце… Он вспомнил, как пересекал вместе с Учителем торговую площадь Хандела, и толпа, так мешавшая продвигаться вперед Кану, совершенно не мешала Владе: люди расступались перед ней, словно обходя незримый, очерченный волей круг… да, это ведь даже не было магией, и когда Кан попросил научить его этому трюку, Влада сказала: «Строй стену между ними и собой». Помнится, у него ничего не получилось тогда — и воспоминание о самом событии отправилось в дальние архивы памяти, чтобы предстать перед мысленным взором Ученика тогда, когда он будет готов…

Сейчас…

«Не подходите…» — спокойно, без злобы подумал Кан, мысленно очертив по площади широкий круг, вместивший всю его маленькую процессию и немного свободного места про запас… И толпа остановилась… Люди по-прежнему восторженно кричали, хлопали в ладоши, толкали друг друга… но незримой границы не переступал никто…

— Изобретательно, — одним словом оценил произошедшее Сенэй. Все взгляды устремились на него. — Подобным образом Странник создает вокруг себя область спокойствия, когда идет сквозь бурю, — пояснил внук Осаро, — вот только я никогда не думал, что и к людям можно применить то же самое…

— Меня Влада научила, — сказал Кан. Нарраты понимающе закивали.

— И что теперь? — спросил Ригон.

Кангасск помедлил с ответом. В какой-то момент взгляд его упал на вывеску родной оружейной, видневшуюся в конце улицы; захотелось зайти, взглянуть на место, где провел половину сознательной жизни… быть может, даже встретить мастера Эминдола… Но, поразмыслив, Кан решил, что… пустое все это, и что это ему не нужно… Родной город обманул его ожидания так же, как когда-то — родной отец, а значит, ловить здесь больше нечего.

Развернувшись спиной к оружейной и Шалэму, Кангасск Дэлэмэр неспешно зашагал прочь из города. По пути назад он встретился взглядом со стоявшими на воротах Сальваторами, среди которых были женщины и мужчины… молодые и старые… Охотники, Стражи и амбасиаты… И взгляды бывалых вояк вызвали в душе Кана теплый отклик: они смотрели на него с уважением, немного — с сочувствием, но — как на равного; как на человека, а не на идола. Потому, молчаливо прощаясь, Кан отвесил им искренний ученический поклон — в знак признательности и уважения.

— …Зря я притащил вас в Арен-кастель. Простите… — сказал Кангасск своим спутникам, когда город остался позади.

— Кто ж знал! — хмыкнул Орион Джовиб, покачав головой. — Ничего, Кан. Не бери в голову.

— Странно это… — пожал плечами Кангасск. — Пока я жил там, на меня только не плевали, а теперь — объявляют Эмэром!.. Конечно, это все Шалэм — наврал людям с три короба… но люди-то — почему поверили?

— Толпа не помнит прошлого, — пространно произнесла Киррала.

— Если говорить конкретно о горожанах, то они и Прародителей-то толком не помнят… — недобро ухмыльнулся Сенэй.

— …Куда бы ты хотел теперь, Кан? — произнесла Астэр мягко, явно пытаясь сменить тему и не дать разгореться давней неприязни Странников к горожанам.

— Не знаю, — пожал плечами Ученик. — Теперь вы с Орионом решайте, куда.

— Тогда мы идем домой… — отозвался сын звезд.

Глава семнадцатая. Письма

Провал — поистине дырявый мир. Если попытаться сопоставить все его дыры с различными местами Омниса и совместить две карты — провальную и омнисийскую, — то получится невообразимо запутанный лабиринт: рядом встанут Пятая гора и Арен-кастель, Ивен и Столица, бухта Бенай и Черные Острова… Хорошо еще, что таких дыр — постоянных, а не временных, которые по своему усмотрению открывали и закрывали миродержцы, — мало — иначе даже в собственном доме никто уже не мог бы чувствовать себя в безопасности. Но все точки выхода, созданные вместе с Омнисом, остаются таковыми по сей день, не смещаясь и не увеличиваясь в количестве.

40

— Думаю, хватит с тебя экскурсий по Провалу, Кан, — решил Орион, сын звезд. Все ясно: когда голос бывшего пирата вновь обретает прежние нотки, спорить с ним уже бесполезно. — Ничего нового ты там не увидишь, да и переход до Юги далекий; зачем лишний раз искать себе на голову неприятности… тем более, с нами ребенок…

— Я не ребенок! — упрямо вставила свое слово Милия, чем вызвала улыбку отца.

— Юная леди… — на ходу, даже не сменив тона, поправил себя Орион и продолжил: — Думаю, все согласны взять трансволо до Цитадели?

Странники переглянулись. Сенэй весело подмигнул сестре:

— Ты стоишь на пороге своей мечты, Кира, — с теплом произнес он.

— Я всегда хотела взглянуть на мир за пределами Кольца, — сказала Киррала Кангасску. — Возьмешь меня с собой, братик?

— Возьму, — улыбнулся Кан в ответ. — Сенэй, Ригон… а вы?

— Да уж прогуляемся, — добродушно хмыкнул Ригон. — С твоей подачи, весь мир теперь открыт для Странников… хотя мне, к примеру, не очень-то уютно будет там, где нет арена…

Кангасск обернулся к сыну звезд.

— Погоди… — спохватился он. — Орион… ты сказал — до Цитадели? Что, запретный радиус убрали?

— Нет, — сын звезд пожал плечами. — Просто теперь его разрешено пересекать только бессмертным: то есть, нам с Астэр и тебе. И тем, кого мы решим взять с собой.

— Понятно… — кивнул Кангасск. Слово «бессмертный» в отношении себя он привычно пропустил мимо ушей, даже не задумавшись: слишком привык к осознанию того, что он, хоть и Ученик миродержцев, а человек самый обычный… Да и как можно просто взять и осознать свое бессмертие, не увидев даже, как на твоих глазах одно поколение людей сменяется другим?.. Никак… все это Дэлэмэру еще только предстоит испытать на себе…

Орион, сын звезд открыл трансволо — и звездные россыпи засияли в кромешной тьме, слагая незнакомый узор чужой Вселенной. Множество солнц… множество миров, обитаемых и необитаемых; живых и транзитных…

А потом — запах моря; прикосновение ветра; главный зал Цитадели, залитый ярким светом… Огромные окна распахнуты настежь; полупрозрачные шторы мягко хлопают по ветру и надуваются, как паруса.

Юга шумит где-то внизу, вдали… Конечно, война не обошла ее стороной; конечно, тринадцать лет изменили ее, но с высоты это тот же самый город, и в порту его, как и прежде, полным-полно парусных судов, лишь несколько белых пароходиков дымят вдали.

…Кангасск почувствовал мягкий толчок в сердце, которое тут же отозвалось болью… В груди тоскливо защемило, и он понял, почему…

Пустота.

Здесь, в Цитадели, в доме Учителя, хранившем прежний строгий и мудрый облик; дышавшем тайнами многих тысячелетий, не было самой Хельги-Влады. И это чувствовалось.

Острая, мучительная боль потери… Кан готов был упасть на колени и, воздев руки к небесам, звать, звать… «Учитель, Влаааадааааа!!!» Если бы только хоть раз увидеть ее… услышать от нее хоть одно, пусть и прощальное, слово…

— …мы с Орионом решили пока поберечь тебя, Кан… — оказывается, все это время Астэр что-то говорила ему, а он даже не слышал. — И правда: хватит с тебя торжественных встреч… Мои ученики хотели увидеться с тобой, но, думаю, это ждет до завтра… Скоро обед. Иди отдыхай в свою комнату; там ничего не изменилось за все эти годы… душ прими… вздремни немного…

— Нет, Астэр… — тяжело вздохнул Кангасск. — Нет… Письмо… Орион сказал, они оставили мне письмо…

— Ты хочешь прочесть его прямо сейчас? — с сомнением произнесла Астэр. — Думаешь, сейчас подходящее время?

— Да…

— Хорошо, — дочь звезд кивнула. — Пойдем со мной.

…Астэр шагала легко и плавно, и в каждом ее движении сквозило что-то знакомое… У кого-то еще Кан уже видел эту воинственную грацию, пугающую точность жестов и невероятную координацию движений… Даже Орион, сын звезд, у которого боевого опыта было не меньше, позволял себе порой и небрежную походку, и ленивую расслабленность. Для того же, чтобы контролировать каждое свое движение и следовать пути воина даже в обыденной жизни, требовалась, должно быть, невероятная сила воли.

…Ну конечно! Кан беззвучно усмехнулся, укорив себя за забывчивость: так двигалась Рейне, мать Флавуса Бриана!.. О Небеса… Флавус, Сильвия… Ивен… как давно это было… В другой жизни. В другом мире. Когда все казалось незыблемым и вечным. И Лихты четко делились на Южные и Северные…

— Мы пришли, — сказала Астэр, остановившись перед ореховой дверью, украшенной изображением какой-то исторической сцены. — Это моя комната.

— Я помню, — кивнул Кангасск. — Я был тут, когда пропал стабилизатор и ты лежала при смерти. Отчаянная была ситуация… семь Алых Стражников, Орион…

— Да… — мягко перебила его Астэр. — Прости, как-то вылетело из головы: конечно, ты помнишь…

Дочь звезд толкнула дверь и вошла в комнату, по пути снимая невзрачное медное колечко с пальца.

— Ради этого колечка Максимилиан отравил меня тогда, — пояснила Астэр Кангасску. — Это ключ… — она приложила кольцо к ровной на виде стене над своим письменным столом — и несколько камней отошли в сторону, открыв взору небольшую темную нишу. — Здесь до сих пор лежит Янтарная Скрижаль… с исчезновением Хор, Скрижали Влады и Серега теперь, пожалуй, самые ценные вещи на свете… и еще кое-что… вот, держи… — она вручила взволнованному Ученику пачку несколько пожелтевших листов и книгу с потертой обложкой, без названия. Этих вещей несколько лет не касалось заклинание ресторации, потому время так потрепало их.

— Это все?.. — Кангасск сам не понимал, зачем спрашивает.

— Максимилиан знал, что ты спросишь, — удивилась Астэр. — Скажи, вы, гадальщики, друг друга без слов понимаете?..

На это Кан ничего не ответил.

Заглянув в свой тайник еще раз, Астэр отдала Ученику последнее, что осталось ему от миродержцев: маленький невзрачный сверток.

— Что это? — с недоумением произнес Кангасск.

— Не знаю… — Астэр только пожала плечами.

До своей комнаты Кангасск Дэлэмэр не дошел. Сняв тяжелые сапоги и теплую верхнюю одежду, он забрался с ногами на подоконник: на головокружительной высоте сотня-какого-то этажа дышалось легче и свободнее, и если уж где читать прощальные слова Учителя, то только здесь.

«Здравствуй, дорогой Ученик.

Я пишу это письмо при свете белого Лихта, под высокими сводами нарры. Я сижу рядом с тобой, мой добрый Кангасск. Дымчатый обсидиан укрыл тебя тонкой тканью тумана, под которой ты дремлешь, не замечая времени, бегущего мимо. Твои волосы белы, как снег, и лицо твое бледно… и что за жуткий шрам оставил тебе наш Макс… прости его; я знаю, ты всегда умел прощать…

Война закончилась, Кан. И мы уходим туда, откуда пришли. Мне жаль одного: мы с Серегом многому не успели научить тебя. Конечно, несколько прощальных слов вряд ли восполнят эту потерю, но они должны быть сказаны.

То, что я расскажу тебе об Омнисе, не слышал еще ни один наш Ученик. И не должен был слышать… Но ты — последний. Тебе мы оставляем все. Потому — слушай…

…Подобно тому, как из одной клетки можно выстроить организм, из единого живого существа — частички населенного мира — можно выстроить целый мир. Потому что одна клетка помнит, каким было все тело, а одно живое существо помнит, каким был мир, в котором оно жило, дышало, чувствовало. Но живое, разумное помнит и иные миры — те, что скользили в его фантазиях, подобно призракам, и те, что крылись во мраке подсознания.

Потому Омнис похож на мир-первоисточник и потому же — не похож на него. И потому же есть в нем существа, острова и целые континенты, о которых мы не подозревали, пока они не предстали пред наши очи. И есть то, что получилось не таким, как мы хотели. Словно темные, постыдные мысли и страхи, которые мы когда-то изгнали и не хотели помнить, получили плоть и кровь, и свободу здесь. Видимо, так оно и было.

Мы принесли в Омнис все хорошее и все плохое, что ты видишь. Иначе и быть не могло.

Человек — дитя двух миров. Он всю жизнь балансирует на грани, на острие клинка, шаг за шагом проходя путь от рождения до смерти. По одну руку от него — пропасть космоса. По другую — беспросветная реальность. Именно от нее мы с Серегом пытались убежать в мир фантазий, снов, белого света… когда великое горе затмило нам небо собственного мира… Многие в наше время поступили так же: развив в себе „странствующую душу“. Это шаг в пропасть по другую сторону лезвия, Кан: мечтатель, человек со странствующей душой, постепенно теряет связь с реальностью. Его называют странным. Или и вовсе безумцем.

Потому, если увидишь безумца на площади, отнесись к нему с уважением, ибо в иных мирах, там, куда устремлены его грезы, он такой же миродержец, как я, Серег и наш Макс. Пред его взором проносятся тысячелетия в то время, как для тебя идут секунды. До сих пор и мы существовали так. И только теперь, когда наши раны излечены, когда наш сын снова с нами, мы можем вернуться и дать бой всем бедам, которые ждут нас дома… но вернемся к началам…

В миг, когда мир-первоисточник исчез для нас, отдалившись на миллионы светолет пустоты, мы потеряли связь с ним. Свободные и одинокие, мы долго блуждали во тьме меж звезд и однажды нашли мертвую планету, перелопаченную древней разрушительной войной, которую устроили здесь те, кто жил до вас, устроили, стерев ею саму память о том, кем они были. И здесь мы постарались забыться в творении. Создать мир, в котором отныне будем жить. И в котором людям никогда не знать безумия войны… Вы лучше, вы действительно лучше наших предков: вы по-доброму наивны, и демоническую жестокость в вас останавливает разум. Вы чисты и прекрасны, и даже самого отчаянного из вас возможно вернуть к добру за одну-единственную жизнь…

Но больным родителям никогда не произвести на свет здорового ребенка. Так и страдающим творцам не создать идеального мира: вы оказались искалечены по нашей вине — наши души, отравленные горем, сломали вас: единственные из всех живых существ Омниса, люди оказались неспособны стабилизировать природную магию: именно потому, что были сотворены по нашему образу и подобию.

Мы никогда не хотели быть для вас богами, ибо просто принесли сюда то, что сами знали когда-то. Что знали, о чем мечтали, чего боялись… Должно быть, и с нашим миром кто-то в свое время поступил так же.

Мы не боги, именно потому мы не нашли способа исцелить людей Омниса. Но мы старались искупить свою вину, хоть это и было похоже на предложение костылей калеке: мы возвели систему трех Хор, где было два стабилизатора, что уравновешивали друг друга. А потом научили себя радоваться тому, с каким увлечением юное человечество Омниса постигает хоровую магию, как с горечью улыбаются родители, когда их больной ребенок весело играет, держась на костылях…

Мы смирились с тем, что ваша болезнь неизлечима и закрыли глаза на лекарство, которое предлагал сам Омнис, а быть может, убитый войной мир, бывший до него: харуспексы. Более того: мы даже запретили их, когда ими стали пользоваться нечестные и жестокие, чтобы видеть будущее и вернее проворачивать свои дела, — они были настоящей чумой одно время, потому что поймать преступника, вооруженного предвиденьем, невероятно сложно. И я назначила за ношение харуспекса ссылку в рудники Люменика, а Серег — на лесоповал в самые лютые снежные земли…

И лично у тебя, Кангасск, я хочу попросить прощения: за Кулдаган. Твои родичи действительно пришли из мира Ле"Рок, как ни внушал им потом Серег забыть его. И пришли здоровыми, хоть и не умели копить амбассу, как жители Омниса. Но они повелевали ареном — и эта стабилизированная магия была их, их собственной, природной…

И… Омнис сломал их… Они оглохли к магии, как и наши люди. Словно болезнь была заразна… И только некоторые династии Странников сумели не поддаться этому и сохранить власть над ареном, и глядя на них можно было искренне поражаться тому, что может человек…

А теперь… когда не нужны больше камни, когда магия Омниса струится и стабилизируется сквозь тебя… Мы не знаем, что будет дальше. Кем станешь ты и каким сделаешь свой мир… Ведь ты теперь сильнее меня и Серега вместе взятых… не сокрушайся, что не умеешь пока ничего: у тебя впереди тысячи лет, чтобы узнать всё это. Ты будешь великим воином и магом, как и было тебе предсказано… помнишь, ведь: было…

И если наша сила была лишь в том, что мы принесли с собой, то твоя лежит у корней этого мира.

Воистину, ученик должен превзойти учителей, иначе зачем учить?..

Мы уходим. Вслед за нашим сыном. В тот мир, где мы родились. Я не знаю, будем ли мы помнить тебя, когда очнемся там. Надеюсь, будем.

Счастья тебе, дорогой Кангасск.

Влада. 41

Я мало что могу добавить к сказанному, Кан. Прости, что был суров с тобой, и если обидел чем…

Знай, я благодарен тебе за все. Орион прав: одним своим присутствием ты делаешь других светлее и лучше. Я стал лучше. Светлее — может быть…

Ты вернул мне сына, вернул мне потерянное счастье. И весь груз моих ошибок взвалил на свои плечи.

Спасибо тебе за все… Но дорого ли стоит „спасибо“ бывшего миродержца?.. Я твой должник навеки, и долг этот не оплатить. Надеюсь, его оплатит судьба…

Счастья тебе, Кангасск Дэлэмэр. И мира.

Серег»

«Куда же вы… — подумал Кангасск. — Вы ведь даже не знаете, что вас ждет там, в мире-первоисточнике… Куда…» Он не сдержался — крупная слеза сорвалась с ресниц и разбилась о желтый край странички. Заметив, что чернила поплыли, Кан бережно поправил письмо заклинанием ресторации.

Ему было тяжко на душе и плохо, но все же теперь он видел свет впереди. Или неясный отблеск света. Пройдет время — и он смирится, что все случилось так, как случилось.

Сменились эры — и мир не дрогнул. Он стоит так же, как и стоял. И, если глядеть с такой высоты, даже изменился не сильно.

«Странно, что от Макса ни слова…» — вдруг подумал Кан и, отложив в сторону письмо Влады и Серега, остановил взгляд на лежащей на коленях книге.

Что-то подсказывало, что изначально это была просто стопка листов, сшитая вручную, и только потом кто-то заключил ее в твердую обложку. Никакой надписи — лишь потертый бурый картон; особенно пострадали уголки: похоже, кто-то все время таскал книгу с собой.

Устроившись поудобнее, Кангасск открыл первую страницу.

«Письма к Кангасску Дэлэмэру.

Максимилиан Ворон, сын миродержцев»

Надпись была выведена железными чернилами[1]; те не поплыли, даже при том, что вся книга выглядела так, словно побывала не раз под дождем. Почерк выдавал неловкость пальцев: неудивительно, если вспомнить следы панацеи Гердона, оставшиеся на теле Макса. К тому же на некоторых страницах было заметно, что писал он левой рукой.

…Итак, целая пачка писем… От Максимилиана Кангасск не ожидал ничего подобного. Со смешанным чувством удивления и настороженности, он перевернул страницу…

«Здравствуй, друг мой…

Я осмелился в течение семи лет в своих письмах называть тебя так. Я говорил с тобой в своих мыслях, в своих стихах, в своих письмах… всегда, когда душа просила этого… Да, мои родители — лучшие на свете, но даже им я не могу сказать всего, что думаю и чувствую. По разным причинам. Чаще всего — оттого, что боюсь обидеть их чем-нибудь: я итак принес слишком много зла им и их миру. Я жизнь положу, чтобы исправить хотя бы часть содеянного, но, боюсь, и этого будет мало.

Я виноват и перед тобой, Кангасск Дэлэмэр. И прошу теперь только одного: выслушай меня.

Все письма мои к тебе я собрал под одной обложкой, не заботясь особо о порядке. Во-первых, дату я везде проставлял исправно, так что она не позволит тебе потерять нить истории. А во-вторых… знай, для нас с тобой, коснувшихся Горящего, нет случайностей. И каждый раз, открывая страницу наугад, ты будешь получать самое подходящее письмо.

Знаю, ты уже спросил о свертке. И не надо сильно думать над тем, что в нем. Горящий обсидиан, конечно. Я оставляю его тебе, потому что совсем недавно осознал все хитрые намерения этого харуспекса. Он не ленился править многие линии судьбы, начиная с Эрхабена (а может, и раньше), и все для того, чтобы попасть к тебе.

Не отрицай, сам знаешь…

Ты бессмертный. И ты лучший правитель мира, которого этот камень мог только пожелать. Не Орион; не Астэр, которые однажды покинут Омнис, чтобы отправиться к собственным звездам, а ты. Потому возьми его, храни его, используй его благосклонность на общее благо. Ты светлый человек — знай, кого попало изумрудные драконы не назовут „водопадом света“ — и Горящий не причинит тебе никакого вреда. Он вообще не причиняет вреда…

Это величайший магомеханизм — даже мои родители и их друг Локи не сумели постичь его, так он сложен и древен, — и, я думаю, единственная его цель: вести миры по верному пути развития… Я читал о Сигиллане в твоем дневнике и о других погибающих мирах: они зашли в тупик и пожирают сами себя, не в силах свернуть на верную дорогу. Горящий призван не дать миру зайти в тупик. И он использует любые средства. Мне выпала роль злого гения, который сумел вскрыть древний нарыв на теле Омниса — Провал, заполненный чуждыми ему тварями. Твоя роль — куда выше и благороднее, но она пока вне моего понимания.

Я склоняю перед тобой голову, Кангасск Дэлэмэр. И прошу еще раз: выслушай меня. Прочти все, что я написал здесь, и не суди слишком строго.

Макс М.»

Глава восемнадцатая. Как было предсказано

«Письма к Кангасску Дэлэмэру

год 15003 от п.м. [прихода миродержцев]

февраль, 26, Южный фронт, г. Люменик

Друг мой, если я скажу, что наши дела плохи, этого будет мало. Мои войска отступают; мы теряем малые города. Вражеская волна движется медленно, но верно. Надеюсь, нам удастся удержать Люменик.

Я сижу сейчас у окна Грандэ-башни — это недалеко от городской стены. Погода скверная; самый противный февраль, который только можно представить: идет мокрый снег с дождем; дороги повсюду размокли в грязь… Главные ворота открыты днем и ночью: поток людей вливается в них, как река.

Беженцы. Люди, потерявшие все. Изредка кто-нибудь поднимает взор ввысь… Знаю, прекрасно знаю, Грандэ-башня, величественная, сложенная из рыжего камня, привлекает внимание, но не могу отделаться от мысли, что эти люди видят меня. И винят во всем…

Это глупо с моей стороны — так думать: истинного виновника разразившейся войны знают только боевые маги — и они, как ни странно, не клянут меня, хотя уж им-то сам бог велел… падение хор низвело их до простых воинов с мечами и посохами и многим стоило жизни. Но за год с небольшим я не просто оправдал себя в их глазах, я заслужил их уважение. Как воин. Как полководец… на этом спасибо твоему брату Абадару, что воспитал таким Джуэла Хака — часть моей памяти, моя же заслуга — невелика.

…В соседней комнате спит твоя дочка. Чутко спит: должно быть, мое беспокойство передалось и ей…

Положение на моем фронте отчаянное, что уж говорить о боевом духе: он похож на вот эту слякотную погоду за окном; на дождь со снегом, который не кончается…

Вчера я собрал солдат на центральной площади, надеясь воодушевить их немного, и… не знаю уж, что меня к тому подтолкнуло, взял Милию с собой.

Я шел перед строем с ребенком на руках и говорил людям о смелости, чести, долге… представляю, как я выглядел тогда — ведь мне и самому всего шестнадцать… нелепо, должно быть… Но я видел: люди поднимали головы, и в глазах, которые раньше выражали лишь усталость и равнодушие, зажигался свет надежды…

Свет… вчера я впервые задумался над тем, что говорил мне о тебе Орион: ты меняешь людей, просто находясь рядом!.. Похоже, Милия унаследовала твой дар. И как же должны драконы верить в людей, чтобы отдать им такое сокровище!.. Добавлю: и выбрать из всех людей меня — охранять и защищать Милию Дэлэмэр…

Она прошла со мной год войны, и в пору, когда ни один уголок мира не безопасен, даже Башня, даже Цитадель, я никому ее не доверю, а надо будет — умру, чтобы защитить.

Но у нас есть надежда, друг мой. Люменик дышит надеждой. Даже у измученного мальчишки-Марнса, проверяющего людей на воротах, в глазах — надежда.

Спи крепко. Смотри звездные сны. Верни нам магию, Кангасск Дэлэмэр. Мы в тебя верим. Мы надеемся…

Макс М.»

Над Югой занималось утро, и золотые назарины на всех Холмах приветствовали его. Бирюзового цвета тримаран покидал тихую гавань, величественный и одинокий. Поодаль от берегов спокойное море, казалось, было усыпано белым крошевом, покачивающимся на волнах. Кангасск не сразу сообразил, что это чайки… Целые стаи их вспархивали перед тремя носами бирюзового тримарана и с протяжными криками кружились над ним.

Глядя в открытое окно на всю эту красоту, Кан здорово замерз, а потому, бросив последний взгляд на утренний город и море, он задвинул шторы и сел на кровати, накрыв плечи одеялом.

На тонконогом прикроватном столике лежала книга с письмами Максимилиана; прочтя сегодня еще одно, Кан решил повременить со следующим: итак перед глазами до сих пор стоит мерзлый февраль 15003 года и мерещится дым павших городов на горизонте… Определенно, откровения Макса можно адекватно воспринимать только в малых дозах… при этом невольно задумываешься: как он сам-то жил со всем этим?..

Взгляд упал на горящий обсидиан, что покоился рядом с книгой. Алая сердцевина харуспекса отражалась в лакированной поверхности столика. Свет, неподвижных, мертвенный… «Как в Провале,» — подумалось вдруг.

Повинуясь странному чувству, Кангасск поднял Горящий со стола и надел цепочку на шею… Миг назад этот харуспекс был мертв и холоден, но, коснувшись живой груди, немедля начал мерцать в такт бьющемуся сердцу.

Кан беззвучно рассмеялся… Ничего особенного он не почувствовал. Прежний же его харуспекс тоже никак не отозвался на появление рядом с ним Горящего; кажется, эти двое собирались мирно сосуществовать вместе, тактично не замечая друг друга.

И что дальше?.. Кангасск чувствовал себя потерянным как никогда. Раньше, когда рядом были Влада и Серег, Ученику миродержцев не приходилось особо задумываться над чем-либо. Великие и мудрые решали за него почти все.

Теперь же придется искать свой путь в жизни самому. С чего начать?..

Орион, сын звезд проснулся раньше, чем обычно: ему снилось что-то тревожное.

Дабы развеять оставшуюся от ночного сна тревогу, он направился на кухню — с твердым намерением выпить горячего чаю и закусить чего-нибудь. То, что чай уже вовсю кипел, а по кухне разносился приятный запах холостяцкой яичницы с салом, его приятно удивило… как и, то, что Кангасск Дэлэмэр, который вовсю хозяйничал на пустой кухне, проснулся в такую рань: обычно провинциального кулдаганца утром и вестью о конце света не поднять.

Бедняга Кан… Орион все никак не мог привыкнуть видеть его мужчиной за тридцать, седовласым и отмеченным панацеей Гердона. Ну не шел Дэлэмэру новый облик, да и в душе он, наверняка, до сих пор остался парнем двадцати одного года, у которого все впереди… ну ничего… лет через десять все сравняется — что значат для бессмертного какие-то десять лет?..

— Доброе утро! — приветствовал друга Орион.

— Утро доброе! — отозвался Кангасск. Надо признать, с лопаточкой для жарки левой рукой он управлялся довольно ловко. — Присаживайся, будем завтракать. Я как знал, что ты придешь — зажарил двойную порцию.

«Знал…» Понимающе кивнув, сын звезд привычно перевел взгляд на харуспекс Кана — и увидел, что теперь на груди друга рядом с обычным холодным обсидианом висит Горящий. И мерцает, в такт биению сердца. «Ну, Макс, нашел кому оставить Око Войны!» — ругнулся про себя Орион, но, подумав, что маленькому миродержцу виднее, вслух ничего не сказал.

Завтрак прошел безмятежно; все-таки в раннем утре есть своя прелесть — даже яичница кажется вкуснее, а чай — ароматнее.

— Как твоя рука, Кан? — поинтересовался Орион к концу чаепития.

— Ноет, — пожаловался тот, бросив краткий взгляд на свою руку, которая по-прежнему безжизненно висела на перевязи, распухшая настолько, что едва помещалась в рукав рубашки.

— Это хорошо, что ноет, — оценил сын звезд. — Значит чувствительность частично осталась. Думаю, лучше начать восстанавливать все как можно скорее.

Кангасск тихо усмехнулся.

— Ты чего? — спросил Орион.

— Вспомнил, как ты вылечил моего Игниса, — отозвался Кан. — Ты и меня планируешь положить на операционный стол?

— Нет, — сын звезд отрицательно покачал головой. — В этом нет необходимости. Коль уж стабилизатор у нас теперь естественный, даже большая доза магии тебе не повредит. К тому же, магическое воздействие куда тоньше, чем скальпель и нити.

— Уговорил, — засмеялся Кангасск. — Да, впрочем, я и так был согласен.

— Тогда не будем терять время даром, — не долго думая Орион одним большим глотком допил чай и поднялся из-за стола. — Пошли в лабораторию.

Кнопочка на панели спрунг-машины в Цитадели Влады была точно такая же, как в Серой Башне: кристальный кубик с заключенным в него значком, напоминающим по форме след птичьей лапки. Вот только в самой лаборатории Влады Кангасск ни разу не был и сейчас созерцал все это великолепие впервые. Здесь не было бьющего в глаза белого электрического света, нависающих потолков, однотонных стен… А были высокие, возносящиеся под потолок арчатые окна; изящные кованые подставки под Лихты, где эти трепетные белые огоньки казались заключенными в золотые клетки; металлические столы с витыми ножками, окрашенные под серебро… множество древних книг стояло в прозрачных, высоченных шкафах — и казалось, они парят в пространстве сами по себе. О Небеса! Если бы хоть один из тех, кто писал столь любимые когда-то Кангасском фантастические книжки, побывал здесь и видел все это великолепие своими глазами! Эдакий приют алхимика, несмотря на то, что техники здесь было не меньше, чем у Серега: просто каждый громоздкий аппарат был в то же время и произведением искусства: кто-то не поленился украсить его литыми узорами из летящих драконов, рычащих львов и гибких стеблей диадем… Здесь все дышало очарованием древности и восхищением наукой, подлинной, животрепещущей, вовсе не такой, какой ее представляют себе люди вроде Нея Каргилла.

И если святая святых — лаборатория Серега была отражением того, что он знал и видел в своем мире, то лаборатория Влады являла собой воплощенную мечту. Кангасск понятия не имел, откуда знает это. Почувствовал…

— Красиво? — довольно осведомился Орион, подбоченившись.

— Да, — отозвался Кан.

— Я здесь вырос, — весело усмехнулся сын звезд. — Кто еще может похвастаться таким волшебным детством, какое было у меня, даже и не знаю. Астэр первые десять лет жилось куда скучнее: все-таки, Серая Башня — не самое подходящее для ребенка место.

— Давно хотел спросить… — замялся Кангасск. — Насколько ты старше Астэр?

— На сорок лет, — беспечно пожал плечами сын звезд. — Какое это может иметь значение…

Действительно. Сорок — и многие тысячи… Никакого… И все же: когда-то Астэр была девчушкой десяти лет, и каким же взрослым ей тогда казался пятидесятилетний Орион…

— Присаживайся, — Орион пододвинул Кангасску стул и сам сел напротив. — Посмотрим, что можно сделать, чтобы вернуть твоей руке подвижность…

С истинно ученическим терпением Кан просидел так три часа, пока сын звезд колдовал над его рукой. Пожалев друга, боль он снял вообще, так что Кангасск не чувствовал ни как магия Ориона прокладывает крови новое русло, ни как ломаются и сращиваются вновь — уже правильно — кости, ни как тянутся связки…

Орион, сын звезд работал, как ювелир. Взгляд его был сосредоточенным и неподвижным; на лбу выступила испарина… Для него эти три часа, верно, и вовсе растянулись в вечность.

Наконец он поднял голову и сообщил:

— На сегодня все, Кан. Что-то я сломал и срастил, что-то поправил… всего за один раз не сделаешь. Сегодня пусть все заживает, завтра продолжим.

43

С этими словами он вновь положил руку Кангасска на перевязь и, поднявшись со стула, с наслаждением распрямил спину, в которой после долгого неподвижного сидения что-то тихонько хрустнуло.

— Отдыхай пока, — велел Орион непреклонным тоном врача и добавил, уже дружески: — Скоро должен быть настоящий завтрак. А там, поверь, тебе будет не до отдыха…

Слишком многое вместилось в этот день, Орион был прав. И весь день Кангасска не покидало какое-то тягостное чувство. Каждый взгляд, обращенный в его сторону, только добавлял в это чувство горечи…

…Завтрак прошел в обеденном зале, где собрались ученики Астэр и Ориона. Многие были совсем юны, Кан их не помнил, а кого-то и вовсе видел впервые, но старых знакомых было куда больше. Особенно поразил Кангасска состав нового Алого Совета.

Глава совета — подумать только! — Надин Мианна. Та белокурая малышка с чудесными синими глазами, хрупкая и волевая, словно Северный первоцвет, за тринадцать лет превратилась в ослепительной красоты девушку. Она говорила спокойно, разумно, ровно, но Кан чувствовал внутренний трепет ее души; он ничего не мог поделать с этим: два харуспекса и чаша амбассы, наполнившаяся вновь, обострили все его чувства до предела… Надин любила его когда-то, а первая любовь никогда не забывается…

Вторым в Совете был тот самый героический паренек — Мейли Виренс, — что выпрыгнул из окна при штурме Цитадели, чтобы предупредить Алую Стражу. Взрослый Мейли остался тонким и нескладным, как подросток — ненависть к оружию и тяжелым тренировкам, видимо, сказалась; даже в такой торжественном случае меча он с собой не взял. Истинный пацифист.

Что же до третьего советника, то им оказался Айнан Смальт! Тяжелые же, должно быть, времена настали для Омниса, если Верховная Фрументария допустила в Совет Алого Стражника. Но что-то подсказывало, что Айнан и в мирное время выступает в роли советника не хуже, чем любой фрументар.

Кангасск отвесил вежливый полупоклон повзрослевшему другу, на что Айнан громогласно рассмеялся и радостно сгреб Кана в охапку, крепко обняв его и дружески нахлопав по спине. Да, это все еще тот самый Айнан: людей искренних время совсем не меняет. Но даже в его взгляде было нечто, что заставило сердце болезненно сжаться…

…Потом был город. Юга разительно изменилась, если смотреть вблизи. Многое просто исчезло, многое — обветшало. Строительные леса высились всюду, порой заслоняя небо и расчерчивая его в клеточку. Еще немного — и город приобретет совершенно иной облик и все, что Кан помнил, будет так или иначе исправлено, замазано или снесено…

Процессия, которую возглавлял последний Ученик миродержцев с ликующим Игнисом на плече, получилась немаленькая (дети звезд, Милия, Джовиб, Странники и советники), так что прошлись только по центральной улице и по набережной, но впечатлений хватило с избытком.

Изменился не только город, но и сами люди — обладатели моряцких камзолов и городских оливково-зеленых рубашек: за исключением детей, почти все были отмечены панацеей Гердона. Порой по жутким шрамам и болезненной, скованной походке становилось ясно, что раны, которые человеку лечили аноком меллеосом, были наверняка смертельны.

«…Анок меллеос — штука страшная, — сказал на все это Орион, сын звезд. — Его последствия даже магией править тяжело…»

Кангасск отрешенно кивнул, подумав, что и война для больного мира оказалась такой же «панацеей». Провал, который Максимилиан назвал нарывом на теле Омниса, был вскрыт, вычищен, залечен… но последствия… Не только внешние: сама духовная атмосфера в Юге стала тяжелой, и лишь маленькие дети, знающие о войне только по рассказам взрослых, сияли в этих чувственных сумерках, как светлячки…

После обеда Кангасска оставили одного. Советники откланялись и вернулись к своим делам, Странники решили еще посмотреть город, Милия отправилась на занятия вместе с другими юными учениками Астэр.

Что же до двух Орионов, то те решили устроить себе хорошую тренировку с оружием. Кангасск сначала отказался идти с ними, подумав, какой там от него толк, от однорукого (правая рука все еще не двигалась и безжизненно висела на перевязи, представляя собой жалкое зрелище), но, оставшись наедине со своими мыслями и чувствами, чуть не взвыл от отчаянья и бросился в тренировочный зал со всех ног.

— Я передумал! Возьмите потренироваться! — заявил Кан с порога.

Оба Ориона удивленно переглянулись и, вновь обратив взоры к седому Ученику с душой мальчишки, расхохотались.

— Что я сказал-то? — смутился Кангасск.

— Ничего, — махнул рукой Джовиб. — Просто не ожидали от тебя такой прыти.

— Я, помнится, обещал научить тебя с саблей обращаться, — сказал Орион, сын звезд. — Катану тебе еще долго использовать не придется…

Передняя стена тренировочного зала была увешана самым разнообразным оружием. Не долго думая, сын звезд снял с нее приглянувшуюся ему саблю и с беспечным «Лови!..» бросил Кангасску.

— Ох… — перевел дух Кан, сумев ухватить летящую в него саблю за рукоять, и лишь присмотревшись, добавил весело: — Она не заточена, а я-то испугался…

— Конечно, не заточена, — невозмутимо заявил Орион, сын звезд. — Мы в тренировочном зале, а не на поле боя. — с этими словами он снял со стены еще одну саблю. — Эх, не жалую абордажных, — заметил он. — Хорошо, что нет тут этих тесаков… А теперь смотри и повторяй за мной…

Обращаться с саблей Кангасск немного умел, ибо хороший оружейник всегда имеет представление об оружии, которое делает и продает. Но это «немного» не шло ни в какое сравнение с тем, что показал ему сын звезд. Итак, учиться, учиться и еще раз учиться. И, быть может, через пару тысяч лет удастся сразиться с Орионом на равных… сейчас о паре тысяч лет думалось легко…

«Письма к Кангасску Дэлэмэру

год 15002 от п.м.

январь, 7, Юга

Она умерла. Умерла, Кангасск! И мы оба виноваты в этом, в равной степени — и ты, и я. Мучительная, бессмысленная смерть… Эдна, милая Эдна… она не заслужила такого…

Но если я любил ее, то ты… ты ее даже не знал!

Я держал на руках твою дочь. Я хотел бы обмануться и думать, что она моя, но я даже соврать себе не могу: у нее твои глаза, и детское личико хранит твои черты. И только имя, которое Эдна дала дочери перед смертью, говорит о том, что она помнила обо мне.

Милия…

Бедная Эдна считала, что Милиан — мое настоящее имя, а Максом я называюсь лишь чужакам. И она назвала твою дочь в мою честь.

И, если бы я не гнался за этим проклятым бессмертием, Эдна не отвернулась бы от меня… и это была бы моя дочь…

И, если бы я не лишил Омнис магии, Эдна радовалась бы рождению Милии вместе со мной. Она была бы жива… как была бы жива, не встреться ей ты…

Я боролся. Я пытался исправить что-то. Но всего исправить нельзя.

Моя любовь мертва. И Омнис похож на мечущегося в бреду больного — непонятно, выкарабкается ли… А я сижу в полутьме, при зашторенных окнах в своей пустой комнате и ничего не предпринимаю. Моя армия ждет приказа; родители ждут ответа, а я опускаю руки. Я с места не могу сдвинуться. Я слышу единственный в мире звук — детский плач… крошка Милия плачет, словно тоже в чем-то виновата… Астэр и Надин уже час не могут ее успокоить.

Что бы ты сделал на моем месте, Ученик миродержцев?..

Я просто пойду и возьму дочку Эдны на руки и постараюсь смириться с тем, что произошло. Я должен.

Макс М.»

Стоящий на затененном смотровом балкончике детского тренировочного зала одинокий наблюдатель никому не был заметен. Короткая детская тренировка давно кончилась, потому часть юных учеников Астэр разошлась, а те, что остались, либо весело болтали, либо не менее весело валяли дурака, играючи рубясь на маленьких деревянных мечах и представляя себя великими воителями.

44

Облокотившись о перила балкончика, Кангасск смотрел на свою дочь, и в глазах его была тоска… Милия Дэлэмэр, не замечая внимательного взгляда отца, с увлечением сражалась со старшим мальчишкой; тот был явно более опытным бойцом, но соразмерял свои силы, позволяя девчушке иногда и победить… Кан печально улыбнулся, вспомнив: Влада, уча его, поступала точно так же… и Серег…

— …Она у тебя талантливая, — услышав за спиной голос Астэр, Кангасск обернулся.

Дочь звезд, бесшумно ступая, пересекла смотровой балкончик и изящным жестом возложила на витые перила свои белые руки. Грация воина уступила место грации дикой кошки.

— Да, — согласился Кан; теплое чувство отцовской гордости согрело его душу. Не прочитай он после своей тренировки очередное письмо Макса, был бы теперь просто счастлив. — Расскажи… как она жила, пока я спал… — попросил он Астэр.

— О… ее воспитанием занимался в основном Макс, — дочь звезд сдержанно улыбнулась. — Она звала его дядя Милиан, очень любила и жалела… Так вот, наш юный воитель и миродержец оказался настоящим морским коньком…

…Кан тихо усмехнулся: во всех приморских городах и рыбацких деревушках морским коньком в шутку называют чересчур заботливого папашу. Это потому что настоящий морской конек очень ревностно охраняет своих детей.

— …Так вот, Милию он никому не доверял, всюду брал ее с собой. Она побывала во всех городах, даже в осажденном Люменике жила месяц. Что бы мы ни говорили Максу по этому поводу, а он все равно искренне считал, что только с ним девочка будет в безопасности… — Астэр говорила с едва уловимой, тонкой, как аромат рамниру, грустью в голосе. — Он с мечом и посохом учил ее обращаться… написал ей толстенную книгу сказок… И при всем этом мастерски управлял доброй четвертью омнисийской армии, а в некоторых боях даже принимал личное участие. Я как-то спросила его: когда, ты все успеваешь, Макс? Знаешь, что он ответил?

— Что?

— «Сплю три часа в сутки; мне хватает»… Вот так…

Кангасск задумчиво кивнул и вновь посмотрел вниз: Милия и тот мальчишка дружно смеялись над чем-то, стоя особняком от прочих веселых стаек. И Кан почувствовал — ощущение было легким, как прикосновение пухового перышка — трепет двух юных душ. Такой же, как при встрече с Надин Мианной, но без малейшего намека на боль и горечь…

— Как зовут этого парня? — прищурившись, осведомился он у Астэр.

— Слышу отцовскую ревность в твоем голосе, — с улыбкой заметила дочь звезд. — Это Лайель Грифон. Ему четырнадцать лет; с Милией они давние друзья.

Кангасск не стал исправлять ее утверждение насчет друзей. Просто принял услышанное к сведению и подумал о том, что вскоре ему, возможно, придется серьезно поговорить с этим парнем.

А что касается отцовской ревности… да, есть такое, и ничего с этим не поделаешь…

Тем временем Милия взяла своего Лайеля под руку — и они, продолжая шумно обсуждать что-то, вместе покинули тренировочный зал.

Вздохнув, Кан поднял голову и обратил взор к Астэр.

— Астэр… — тихо произнес он. — Скажи, ты много знаешь об изумрудных драконах?

— Не очень, — дочь звезд звонко рассмеялась. — Этот загадочный народ мне никогда полностью не понять.

— И все же… — серьезно сказал Кангасск.

— Да? Что ты хочешь знать? — посерьезнела и Астэр.

— Знаю, что тринадцать лет назад уже спрашивал… — Кан пожал плечами. Но с тех пор много чего изменилось… Я пытаюсь понять поступок Эдны… Она любила Макса, и дочь она назвала в его честь… Но я-то зачем ей был нужен?

— Ты прав, многое изменилось, — понимающе закивала Астэр. — Теперь, когда Безымянный Континент, или по-драконьему Ффархан, открыт для нас, мы знаем об этом народе куда больше. И, я скажу тебе, любовь они понимают совершенно иначе, чем люди. Драконья любовь — это вспышка, порыв, прозрение. Вечное пламя, если хочешь… Испытав это чувство однажды, драконы остаются вместе до тех пор, пока смерть не заберет одного из них. Человеческая же любовь — вещь необъяснимая. Иногда над нею не властно время и даже смерть, а иногда она изживает себя сама или, что драконам вообще не понятно, оказывается безответной. И это основной предмет драконьего любопытства. Многие драконы говорили мне, что изумрудная молодежь отправляется на наш континент и принимает человеческий облик не столько ради того, чтобы найти себе новых приключений, сколько ради того, чтобы испытать это чувство. Человеческую любовь. Они охотятся за ней, как некоторые мореходы — за сокровищами.

Для Эдны человеческой любовью стал Макс, а драконьей — ты. И неизвестно еще, кого же она на самом деле любила больше.

— Значит, она… — Кан долго не решался произнести это. — …она… любила меня?

— Да…

«Не волнуйся, любимый, ты больше меня не увидишь…»

«Не с легким же сердцем ты идешь на смерть, Кангасск Дэлэмэр. Слишком остро чувствуешь, что еще и не жил. Что не знал настоящей любви и не закончил в жизни ни одного дела…»

…Кан вздрогнул, когда голоса ушедших зазвучали в его мыслях одновременно.

— Что с тобой, Кангасск? — спросила Астэр, заглянув ему в глаза.

— Ничего… — пробормотал в ответ Ученик миродержцев. — Прости, мне нужно побыть одному.

— Ты странный… так изменился, что не узнать… — дочь звезд нахмурилась и скрестила на груди руки. — Думаю, зря ты носишь два харуспекса сразу.

— Нет, не в них дело, — выдохнул Кан. — Не в них дело, а во мне. Прости…

Развернувшись, он ушел с балкона.

«Никаких больше писем Макса, — думал он, шагая по пустым коридорам. — Никаких…»

Закрывшись в своей комнате, он взял письмо Учителя и читал его вновь и вновь… читал до тех пор, пока не начал слышать в собственных мыслях ее спокойный мудрый голос, произносящий начертанные на бумаге слова.

Успокоившись, Кангасск начал читать письмо в последний раз… и вдруг, как на спицу, наткнулся на фразу, которую до сих пор если и замечал, то не придавал ей особого значения…

«Ты будешь великим воином и магом, как и было тебе предсказано… помнишь, ведь: было…»

Глава девятнадцатая. Погадай мне…

«Письма к Кангасску Дэлэмэру

год 15003 от п.м.

март, 29, Южный фронт, г. Люменик

У победы солоноватый вкус крови, друг мой. На зубах у меня поскрипывает вездесущий пепел; дым ест горло. Но мы победили… кто бы мог подумать, что спасет нас… Огнестрелки! Мне повезло, что оборонять пришлось индустриальный Люменик, а не какой-нибудь тихий земледельческий городок: оружие было изготовлено прямо на месте.

Но какой ценой далась победа… какой ценой… Тел столько, что немногочисленные выжившие вряд ли сумеют устроить достойное погребение. Потому всюду горят костры — от них этот горький дым, этот белый пепел — весь город в нем, как в снегу… Я велел сжечь вместе тела врагов и друзей, ибо, как говорил один мой знакомый, смерть всех равняет.

Я давно не спал. Несколько суток. Кто-то сказал, взгляд у меня стал безумный… еще бы…

Только что говорил с родителями. Говорил как с чужими, потому что эмоций во мне не осталось, да простит меня Небо… Но, освободив Люменик, я во весь Омнис открыл дорогу его огнестрелкам: пока нет магии, ружья и пушки — наша последняя надежда. Этот город — великая кузня всего мира, и с падением Торгора… впрочем, что тебе говорить: ты не хуже меня знаешь, чем был для Кулдагана и всего Омниса Торгор…

Завтра я покину свою временную обитель в Грандэ-башне, и с остатками некогда славной армии двинусь в Югу. С огнестрелкой каждый мой солдат стоит теперь десяти мечников, но людей у меня слишком мало. Как ни претит мне мысль о том, что придется набрать в Юге мальчишек и девчонок, выбора у меня нет: эта проклятая война почти под корень выкосила всех профессиональных воинов. Некстати же пришлась такая смена поколений.

Но, даже так, я, мальчишка во главе армии детей, собираюсь побеждать и впредь.

PS: Твоя дочь уже вовсю разговаривает, даже пытается называть меня папой. В жизни не видел человечка прекраснее Милии.

…Сегодня я шел в бой с ее именем на устах и даже в самые тяжелые минуты помнил о том, что за моей спиной — Грандэ-башня, где ждет меня моя девочка. Иначе и не победил бы, наверное, очень уж тяжело пришлось: не поверишь, но миродержцы тоже не железные.

Так что спи спокойно, Кангасск, никто не обидит ее, пока я жив.

Макс М.» 45

Он остался в память жителей Омниса как герой великой войны, сын миродержцев Макс Милиан Ворон и — как поэт Хален Милиан. Ярче сиял в свое время, пожалуй, только Зига-Зига — тоже, кстати, воин и поэт. Но Зига — герой ушедшей эры, и Макс, засиявший новой звездой на небосклоне, пожалуй, скоро потеснит старого кумира.

Максимилиан стал легендой при жизни. Часа не проходило, чтобы Кангасск не слышал о нем от кого-нибудь. И письма Макса следовало прочесть хотя бы из уважения к памяти этого человека, как бы впечатлительный Дэлэмэр от этого не зарекался…

— Папа, как ты? — с сочувствием произнесла Милия, когда Кангасск вернулся из лаборатории, где Орион вновь, с терпением ювелира три часа кряду правил его руку.

— Устал… — признался Кангасск и плюхнулся на диван.

Печально посмотрев на него, Милия села рядом и, сняв правую руку отца с перевязи, принялась осторожно растирать ее. Прикосновения тонких пальчиков едва чувствовались; казалось бы, никакой магии, простой массаж, но от него застоявшаяся кровь приходила в движение и рука уже не ныла так сильно.

«За что она так любит меня?.. — с тоской подумал Кангасск, глядя на дочку, зеленоглазую, черноволосую, невероятно похожую на него самого в детстве. — Чем я заслужил такую любовь? Макс ее воспитывал, рисковал за нее жизнью, а я что сделал?.. Ничего… я все проспал…»

— Легче? — деловито осведомилась Милия.

— Да, — с благодарностью улыбнулся Кангасск. И дочь улыбнулась в ответ.

— У меня лучший в мире отец, — сказала она и порывисто обняла Кангасска.

— Почему? — спросил он, старательно придерживаясь шутливого тона.

— Во-первых, потому, что мой, — на полном серьезе принялась отвечать девчушка; первый довод был просто сногсшибательный, не поспоришь. — А во-вторых, потому, что герой, самый настоящий. Я очень тобой горжусь, папа.

— Ну… какой же я герой, — Кангасск пытался усмехнуться весело, получилось не очень. — Вот твой дядя Милиан — герой, это да…

— Но ты же спас весь мир? — возразила Милия.

Кангасск ласково коснулся ее щеки.

— Это только в сказках один человек может спасти весь мир, — сказал он, уже не скрывая грусти. — В жизни так не бывает. В жизни у каждого своя маленькая роль, и, когда все играют слаженно, мир живет и побеждает.

Сказав последнее слово, Кангасск о сказанном тут же и пожалел… Если б ему в мечтательные двенадцать лет кто-нибудь сказал такое, у него бы мир в глазах порушился. Ни одной мечты бы не осталось. А кто есть ребенок без мечты?..

Но Милия, недолго помолчав, засмеялась:

— А я повторяю: ты лучший в мире папа! — заявила она с гордостью. — И настоящий герой. Дядя Милиан всегда говорил, что настоящий герой на самом деле совсем не чувствует себя героем и всем доказывает, что ничего особенного не сделал…

Вот так, Кан. Вот так. Маленький Макс только что, сам того не ведая (а быть может, напротив, — предвидя), спас твой отцовский авторитет. А перед этим потратил неведомое количество времени, чтобы внушить девчушке, что ты — лучший… Пожалуй, с тебя большое спасибо… и еще парочка прочитанных писем…

— Герои, герои… — махнул рукой Кангасск. — Расскажи мне лучше, как дела у тебя?

Казалось, этого вопроса Милия ждала давно. За короткое время она просто завалила отца новостями. Маленькие и большие тайны; легенды; ссоры и примирения; обиды; надежды; успехи в учебе; слухи; и просто мысли вслух… Пожалуй, многовато для того, кто тринадцать лет был не в курсе глобальных и локальных омнисийских событий. Но Кангасск показал себя примерным слушателем, и, если не понимал чего-то, то хотя бы делал вид, что понимает. Да и слушал с искренним интересом.

…Для себя же он отметил, что тот самый Лайель Грифон неизменно занимает в рассказах Милии главное место. Что бы ни произошло, за этим следовало повествование о том, как поступил в этом случае Лайель, что он сказал, что сделал… Тут и без предвиденья все ясно.

— …Папа, а можно тебя попросить? — вдруг заговорчески произнесла Милия; видимо, к ней пришла светлая мысль.

— Можно, — беспечно согласился Кангасск.

— Ну-у… — девочка смущенно опустила глаза. — Погадай мне… на счастье…

— Погадать? — Кан опешил.

— Да… ты же носишь целых два харуспекса… значит, гадальщик, — Милия доверчиво улыбнулась.

Кангасск почувствовал, как дрогнуло, на краткий миг сбившись с ритма, сердце.

«…как тебе и было предсказано… помнишь ведь: было…»

Он вспомнил…

Вспомнил ночные улочки Таммара, себя, в ту пору совсем молодого и глупого. И девочку, подарившую ему свой харуспекс.

Погадай мне…

…пять монет…

…твоя судьба пересекается с ее судьбой…

…и что, сильно пересекается?..

…невеста…

…эта мелочь — моя невеста?..

…ты ее тоже разочаровал…

…она дает тебе шанс, раз подарила этот камушек…

Воспоминания, как потрепанные временем страницы, уже не хранили точных фраз, лишь штрихи, фрагменты. Казалось, все это пришло из какой-то другой жизни, где все было не так…

Занна. Сколько ей сейчас? Должно быть, двадцать три, не меньше…

Кангасск не знал, почему это так важно, но, стоило ему вспомнить, как все тревоги и сомнения, терзавшие его, словно испарились, а на душе стало легко-легко, как у мечтающего ребенка.

Он рассмеялся тихим, нежным смехом.

— Конечно! На кого гадаем? — весело подмигнул он Милии и добавил шепотом: — На Лайеля Грифона?

Милия радостно закивала. Глаза ее так и лучились счастьем. И такая искренняя была в этих глазах надежда, что страшно стало развеять ее неосторожным пророческим словом. Но Кан твердо усвоил уроки Таммара и знал, что лишнего не скажет.

— Хорошо. Тогда повторяй за мной: «Разрешаю Кангасску заглянуть в мое будущее»…

…Выведать будущее другого человека весьма не просто. Даже при харуспексе, не получив разрешения, можно лишь догадываться, предчувствовать, видеть отрывочные моменты и мучиться в сомнениях. Но, стоит кому-либо произнести эту простую фразу, как спадает темная пелена — и человек становится похож на открытую книгу, которую не так уж сложно прочесть.

Кан предполагал, что так и будет, но никогда не испытывал ничего подобного раньше. Огромное, неоценимое доверие было оказано ему. И огромная ответственность легла на его плечи.

Теперь ему предстояло взвешивать и обдумывать каждое слово, чтобы ничем не нарушить будущего Милии…

Вечером Кангасск осторожно постучал в комнату дочери, хотя и знал, что она еще не спит… долго, пожалуй, не уснет, окрыленная добрым предсказанием… просто не хотелось врываться в чужой мир без спроса.

— Да-да! — отозвался бодрый детский голосок.

— Это я, — тихо произнес Кан.

— Заходи, папа…

Несколько белых Лихтов горели под узорчатым абажуром вместо лампы, и их свет, проходя сквозь узоры, рисовал на стенах тени огнедышащих драконов и летящих птиц. На абажуре гордо восседал Игнис. Хозяину, посетившему «его» обитель, огнедел отсалютовал язычком пламени и звонким клацаньем зубов.

Кангасск не удержался от улыбки, увидев дракона-малыша, которого Джовиб подобрал в заснеженном Кулдагане: тот спал в коробке из-под конфет, где Милия заботливо устроила ему ватное гнездышко.

46

— Его зовут Сайфер, — сказала девочка, проследив взгляд отца. — Дядя Серег говорил, так звали одного и очень храброго великого Инквизитора, который жил тысячу лет назад.

— Хорошее имя, — оценил Кангасск и вновь окинул взглядом комнату.

Пристрастие к минимализму, похоже, передалось Милии от «дяди Милиана». Макс, помнится, писал, что у него в комнате почти ничего нет. Тут такая же история. Из мебели только кровать, письменный столик и стул. До прихода Кангасска Милия, похоже, спать и не собиралась — валялась поверх одеяла на кровати с увесистой книжкой…

«Сказки. Милии от дяди Милиана»… все понятно…

Кангасск присел на кровать рядом с дочерью.

— Ты доверила мне свой секрет, — сказал он мягко, с улыбкой. — Могу я доверить тебе свой?

— Конечно, папа! — с радостью согласилась девочка. — Честное слово, я даже Лайелю не скажу…

Кан тихо усмехнулся: такое обещание многого стоит.

— Мне нужно совершить небольшое путешествие, — сказал Кан. — Я должен найти кое-кого…

— Кого? — живо полюбопытствовала Милия.

— Ту, что подарила мне холодный обсидиан, — он потянул за веревочку и извлек свой первый харуспекс из-под ворота рубашки. — Ее зовут Занна. В последний раз, когда я ее видел, ей было лет десять. Теперь, наверное, двадцать три…

— Ух ты! — восхитилась Милия. — Пап, я так рада за тебя!

— Я знал, что ты поймешь, — сказал на это Кангасск.

— Предвидел? — Милия хитро прищурилась.

— Нет, — Кан покачал головой. — Нет. Просто знал…

…Ирин Фатум и Макс Милиан Ворон могли бы поведать Кангасску Дэлэмэру, как опасно полностью полагаться на горящий обсидиан: о том, что хитрый камень нашел себе другого избранника, бывший хозяин узнает обычно в последнюю минуту, и если в эту самую минуту он весело дергал смерть за усы, то все это может для него плохо кончиться.

Для человека, на котором держится вся магия мира, идея отправиться в одиночку через неспокойные послевоенные земли была поистине сумасбродной.

Астэр так и сказала. Орион, сын звезд вывел друга за дверь и поговорил с ним отдельно, со всей суровостью.

Что же до Джовиба и нарратов, то те, как ни странно, идею о путешествии одобрили и поддержали, заявив, что главному наррату и гадальщику мира виднее.

Об истинной цели путешествия знала только Милия; в глазах остальных же Кангасск Дэлэмэр выглядел редкостным упрямцем и самодуром, которому больше делать нечего, как только «путешествовать».

Что ж, после долгих препирательств и дружеских ссор, Кан добился своего. И вот, в походной одежде, с добротной кожаной сумой через плечо он стоит посреди главного зала Цитадели. На поясе — новенькая сабля и полная фляга анока меллеоса с хитро завинченной костяной крышкой. Правая рука, до сих пор неподвижная, висит не перевязи. Насчет этого Орион выговорил Кану особо: если сделать длительный перерыв в лечении сейчас, то половина работы пойдет насмарку. Но Кан как истинный самодур (в роль он почти вжился) повременить с путешествием отказался наотрез.

Итак… все прощальные слова сказаны; заклинание, после которого нужно прикрыть глаза ладонью, произнесено — и багровый мир Провала принимает одинокого путника в свои объятия.

Кангасск и раньше не особо хорошо знал Омнис и один никогда не путешествовал. Теперь же, когда отгремевшая война перепахала все вдоль и поперек… Странно, что это обстоятельство совсем не смутило его.

Возможно, это просто особое путешествие. В котором надежда и предчувствие куда вернее компаса и карты.

Глава двадцатая. Путь Архангела

Несколько часов Кангасск шел сквозь багровое безмолвие один. Земля, утрамбованная сапогами многочисленных омнисийских солдат, мягко пружинила под ногами; каждый шаг в полной тишине казался неосторожным и громким. И чужие шаги, прозвучавшие поодаль — тоже: на дорогу вышел человек и остановился, дожидаясь Кангасска. Тот лишь пожал плечами и продолжил свой путь: если незнакомец и был разбойником, то сейчас нападать на одинокого путника, похоже, не собирался — слишком уж открыто он вышел на дорогу.

Вблизи этот человек оказался угрюмым рыжеволосым мужчиной с косматыми бровями, почти сходящимися к переносице. Отметина панацеи Гердона широким шрамом опоясывала его шею.

— Молодой совсем, — хмыкнул незнакомец, глянув на Кангасска. — А я-то тебя издали за старика принял: смотрю седой… Слушай, друг, есть у тебя анок меллеос?

— Есть, — честно ответил Кан.

— О, хвала Небесам! — хрипло воскликнул рыжий. — Подлечи раненого, не пожалей пару капель!..

— Хорошо. Веди…

Какой простой и эффективной ловушкой это могло быть!.. Заманить сострадательного путника туда, где его ждет десяток головорезов с мечами наготове и где бесполезно звать на помощь… Но Кангасск чувствовал: этот человек говорит искренне.

Еще издали он услышал стоны умирающего. Тот лежал на залитом кровью плаще в небольшой естественной пещерке и выглядел чуть ли не мальчиком, так был молод.

— Ты будешь жить, сынок, — сказал незнакомец, припав перед парнем на одно колено. — Я нашел тебе панацею.

— Нет… — из последних сил всхлипнул тот. — Не хочу… я устал так жить… Не хочу…

— Не слушай его… — поднял голову рыжеволосый. — Бредит. Я его подержу, а ты лей анок на раны…

Кричал парень отчаянно, несмотря на обезболивающее заклинание, которое наложил Кангасск: видимо, оно было слишком слабым для такого случая.

Раны вспухали чудовищными багровыми рубцами, и багровый мир безмолвно и равнодушно созерцал это.

Когда боль утихла, парень, обессилевший от потери крови и долгих страданий, провалился в беспокойный сон. Прикрыв спящего своим плащом, рыжеволосый отошел в сторону; Кангасск последовал за ним.

— Спасибо тебе, — устало произнес незнакомец. — Это мой сын, и кроме него у меня в этом мире никого нет.

— Рад был помочь, — тихо отозвался Кангасск. Рыжеволосый вскинул голову и встретился с ним взглядом.

— Я Сэслер, — с досадой произнес он. — Мои глазастые винтовки смотрят с каждой башни… а сам я боюсь показаться на людях. Вот так нелепо все вышло…

Сэслер-снайпер… Сколько лет прошло; конечно, он не узнал в лицо того случайного путника, которого спас на перекатах Фэрвиды, расстреляв перед этим всю шайку Крогана и отомстив тому самым жестоким образом…

— …Почему? — спросил Кангасск, решив пока не напоминать старому знакомому о том эпизоде.

— У Святого Крогана есть сумасшедшие последователи, — горько усмехнулся Сэслер. — Они поставили себе целью уничтожить меня и мою семью, дабы восстановить некую справедливость… и, знаешь ли, за последние годы весьма преуспели в этом. Остались только я и мой сын. Эти фанатики добрались до него сегодня. Если б не ты, он бы не дожил даже до вечера… Прости, путник, мне нечем отплатить тебе за твою доброту.

— Я вернул тебе старый долг, Сэслер, — без особой радости произнес Кангасск. — Ты спас мне жизнь, тогда на переправе через Фэрвиду.

— Мир тесен… — развел руками снайпер. — А я-то думал, откуда мне знакомо твое лицо… Знаешь, я много раз проклинал тот день, но тебя — ни разу… Твоей вины нет в том, что случилось, только моя. Я был счастлив, что отомстил за смерть старшего сына, и судьба наказала меня за это… А сейчас, — он отвел взгляд, — оставь нас, ступай своей дорогой.

— Сэслер, — осторожно обратился к нему Кангасск. — Могу я спросить у тебя кое-что? Я был… далеко… отсюда и мало знаю о том, что сейчас происходит в мире…

— Спрашивай, — велел рыжеволосый снайпер.

— Ты сказал — Святой Кроган? — с недоумением произнес Кан.

47

— Да… — Сэслер нервно рассмеялся. — Его теперь считают святым. А по мне так просто смерть сына лишила старика разума… Он бросил разбойное ремесло, долго скитался по Ничейной Земле, а потом даже построил храм. В это храме он сидит уже много лет и изрекает свои предсказания. Люди верят в них… — он пожал плечами и добавил мрачно: — А некоторые даже принимают как руководство к действию, — он кивнул в сторону пещерки, где спал его сын. — Результат… сам видишь… Мы с сыном уже три года в бегах. Я б и врагу такой жизни не пожелал.

— Я мог бы помочь вам… я… — начал было Кангасск.

— Не надо, — отрезал Сэслер. — Я сам разберусь. Быть может, тогда судьба простит нас… Ты хочешь еще что-нибудь спросить, путник? — чувствовалось, что терпение у него заканчивается.

— Да, — кивнул Кан, справедливо решив, что на последний вопрос имеет полное право. — Дорогу в Таммар.

— Таммар… — Сэслер скептически хмыкнул. — От него мало что осталось, знаешь ли… Иди на восток к трем холмам и поднимись на центральный — выйдешь почти к самому городу.

— Спасибо.

— Будешь в Таммаре — передавай привет Крогану! — с изрядной долей злорадства крикнул Кану в вдогонку Сэслер. — Его храм как раз посередине…

«Письма к Кангасску Дэлэмэру

год 15006 от п.м.

декабрь 13, бывшая Ничейная Земля, г. Таммар

Разные бывают пророчества. Мне выпало целых два. Одно кричал на городских улицах безумец Кроган. Это было злое. Другое — доброе — пришло ко мне с Черных Островов, с памятью Балы Мараскарана. Они были так похожи. И так различны. В одном я губил мир. В другом спасал.

Я до сих пор не знаю, какое выбрал на самом деле.

Судьбе угодно было столкнуть меня с автором моего злого пророчества, столь же верного, как и доброе. С сумасшедшим стариком, которого здесь называют не иначе как Святой Кроган. Я решил рассказать тебе об этой встрече, друг мой, потому, что чувствую — и тебя это коснется однажды…

Итак, Святой Кроган… Какая ирония, что он обосновался в бывшем городе гадальщиков! Мне не один раз приходилось говорить с настоящими гадальщиками — носителями харуспексов: они относятся к предсказаниям очень бережно, зная, что одно не вовремя сказанное слово способно порой сломать человеку жизнь. Они точно знают, что из открывшегося их взору стоит сказать тому, для кого они прозревают будущее, а о чем лучше умолчать до поры. Они знают меру вещим словам точно так же, как искусный кулинар знает меру специям и соли…

Что же до Крогана, то этот сумасшедший старик вещает обо всем. Я точно знаю, что охота на изумрудных драконов, имевшая место незадолго до войны, — на его совести. И смерть Эдны — частично — тоже. Не удивлюсь, если немало зла в мире наделали и другие его предсказания: вещая о новом зле, он сам прокладывает ему дорогу.

Я вошел в его храм, чтобы дать отдых и убежище своим людям. Кроган завывал что-то об исчадье тьмы и тыкал в мою сторону костлявым пальцем. Мои солдаты смотрели на сумасшедшего старика с состраданием; идеями его никто, слава Небу, не проникся. Как никогда я чувствовал преданность и моральную поддержку своих людей. Все эти годы я вел их к победам, я голодал и сражался вместе с ними — и я заслужил их доверие и уважение.

До Крогана и его безумств мне вообще не было бы никакого дела, но, когда этот грязный старик принялся орать что-то насчет Милии, я с трудом удержался от того, чтобы не лишить его жизни одним взмахом клинка.

Этот „святой“ был разбойником без чести и совести, а такое за несколько лет не выветривается. И в той ненависти, что он питает ко всем изумрудным драконам, его истинная сущность проявляется во всей красе. Конечно, не Кроган платил убийцам за смерти драконов, принявших человечий облик, но тот, кто это делал, руководствовался его словами. Если б я только мог найти того неизвестного…

С трудом сдерживая злость, я наложил на визжащего старика мощное успокаивающее заклинание. Он мгновенно провалился в сон, и преданные ученики отнесли его в опочивальню.

Милию он здорово напугал, но она быстро забудет: драконы легко прощаются со всем злым и страшным и не забивают этим свою память… это я еще у Эдны замечал…

Но я… я не дракон и ничего не забуду.

Друг мой, посети храм Крогана, если у тебя будет время и если старый безумец доживет до тех пор: ты многое поймешь, взглянув на все это.

А пока — пусть ничего не тревожит твой сон, ибо до победы еще далеко.

Макс М.»

Закрыв книгу писем, Кангасск стал подниматься на холм, указанный ему Сэслером. Он сожалел о том, что произошло со снайпером и его сыном, но чувствовал, что над судьбой этих двоих не властен, а будущее их темно — все еще может быть… хотелось верить, что — хорошо…

Кан долго не решался выйти к Таммару. И письмо Максимилиана уверенности ему не добавило, но, посеяв в душе тревогу, именно оно заставило Кана сделать решающий шаг и принять свершившееся, каким бы оно ни было.

«Таммар… от него мало что осталось, знаешь ли…»

Оттуда, где Кангасск вышел из Провала, Таммар был виден как на ладони… Но вместо славного, процветающего города взору открылись бурые, испятнанные копотью руины; несколько мертвых деревьев — все, что осталось от таммарского леса, — тянули к небу черные, голые ветви и тихо поскрипывали на ветру.

Самое печальное: мертвый город был обитаем… Подойдя поближе, Кан увидел жмущиеся к обломкам стен убогие шалаши; серые, закутанные в обрывки плащей фигуры бродили по заваленным камнями и мусором улицам.

Сердце у Кангасска упало… «Нет…» — прошептал он, не желая верить в это. Но у него хватило разумения не впасть в отчаянье и прислушаться к самому себе…

Собравшись с мыслями, Кан двинулся в мертвый город…

Городская стена была разрушена — от нее остался лишь вал камней и грязи, кольцом окружающий город. А на том месте, где раньше стояли ворота, в этом кольце зияла брешь.

Пять серых фигур поднялись Кангасску навстречу; ворота охранялись, и новоприбывшего встречали взглядом тревожным и отчаянным. Вооружены эти люди были неважно: у троих — обычные самодельные посохи в руках, у одного (точнее, одной: под грязным капюшоном скрывалось женское лицо) — на поясе меч из тех, что в спешке ковали перед самой войной под руководством Кангасска. И лишь у старшего за поясом в ножнах покоилась прекрасная монолитная катана.

Оценивающие взгляды пятерых задержались на миг на сабле Кангасска, и он почувствовал зависть и тревогу, которыми повеяло от охранников Таммара.

Старшему, что преградил Кану путь, на вид было лет сорок. Широкая черная повязка закрывала его правый глаз. Это обычно для пиратов (Джовиб говорил, те закрывают один глаз повязкой перед ночной битвой, чтобы, случись яркая вспышка, не тратя лишнего времени, открыть привыкший к темноте глаз), но этот на пирата не походил, да и время сейчас не ночное… скорее, он просто потерял в глаз в бою.

— Что тебе надо здесь, путник? — спросил старший стражник хмуро, но не враждебно.

— Я ищу храм Святого Крогана, — не колеблясь, ответил Кангасск.

…и не ошибся: многие приходили сюда с подобной целью. И многие, посетив храм, оставались здесь: это и заставляло жизнь теплиться в городе, который по всем законам должен был быть давно мертв и заброшен.

— Цель твоя благородна, — закивал охранник и добавил: — Осталось убедиться, что ты не дитя тьмы и не стиг… — он хмыкнул: — Ну что не стиг, я сам вижу… Магда? — обратился он к девушке.

— Все в порядке, — отозвалась та.

48

«Марнс,» — понял Кан сразу же, вспомнив мальчишку на воротах Люменика. Насколько ему было известно, ни один город не обходился теперь без человека из Марнадраккара. Но для руин, в которые война превратила Таммар, собственный Марнс на службе — это, пожалуй, слишком большая роскошь.

Хотя… роскошью здесь и не пахло: Магда выглядела худой и уставшей, была бедно одета, как и все. Неужели и ее держит здесь вера в то, что говорит Кроган, в то время как она могла бы сделать блистательную карьеру в любом крупном городе, полагаясь на свой природный дар? Если это так, то, возможно, Максимилиан был не вполне прав насчет сумасшедшего старика: он дает людям надежду и веру, а это многого стоит…

— Хорошо, — кивнул старший охранник. — Скажи теперь, путник, кто ты. Имя, родной город…

— Кангасск Дэлэмэр. Арен-кастель.

Охранники за спиной старшего удивленно переглянулись и перебросились парой-тройкой удивленных фраз.

— Ученик миродержцев? — поднял бровь старший.

— Да, — ответил Кангасск.

Воцарилось долгое молчание. Наконец, повинуясь знаку старшего, охранники расступились.

— Иди, — сказал старший. — Мы больше не будем тебя проверять.

Кан шел и чувствовал волнение этих людей, оставшихся за его спиной, их надежду, их тихую, светлую радость. Он решил, что, вернувшись, обязательно спросит у Ориона и Астэр, почему они забыли разрушенный город, в котором еще живут люди, в то время как Юга отстраивается почти заново от мостовых до высоких башен. И не просто спросит, а попытается изменить что-то, потому что обязан оправдать надежду, которую принес в этот опаленный войной край, похожий сейчас на Горелую Область в ту пору, когда она получила это печальное название…

…Дорогу к храму Святого Крогана не было нужды спрашивать: единственная улочка, очищенная от мусора и обломков, вела к нему.

Она упиралась в небольшую четырехугольную пирамиду, сложенную из наиболее уцелевших городских камней. Едва взглянув на нее, Кан понял, отчего храм выстоял во время войны: он, судя по всему, уходил глубоко в городские подземелья, а эта куча битого камня просто венчает вход.

Сдав на входе оружие тихому мальчику в коричневой робе, Кангасск начал спускаться вниз, туда, где отблески Лихтов выявляли осклизлость стен, а шаги отдавались эхом. Ученик Крогана молча шагал впереди, указывая гостю путь. Других людей Кан не увидел; лишь изредка откуда-то доносился далекий разговор или отголоски хорового пения. Храм жил своей собственной жизнью и не придавал никакого значения бродящему по нему чужаку.

По пути Кангасск пытался сопоставить то, что слышал от Сэслера и то, что прочел в письме Макса, с собственными ощущениями. Не совпадало… Это был храм, с присущей ему внутренней атмосферой святости и смирения; зла Кан здесь не чувствовал.

Лестницы уходили вниз, потолки постепенно поднимались, Лихты попадались все реже. Кангасск вскоре потерял счет поворотам и, если бы не мальчик, тихой тенью шагавший впереди, давно заблудился бы в этом лабиринте.

…За невесть каким по счету поворотом высвеченная Лихтом часть коридора обрывалась в кромешную тьму. Юный ученик Крогана, почтительно остановившись у ее границы, обернулся к Кангасску.

— Учитель наш слеп, — сказал он, не глядя в глаза чужеземцу. — Все видения прошлого, настоящего и будущего являются ему во тьме. Потому, входя в его святилище, мы гасим огни и присоединяемся в этой тьме к нему. То же я прошу сделать и тебя. Положи руку мне на плечо и следуй за мной.

Кангасск молча кивнул и повиновался. Некоторое время отблески последнего Лихта еще были видны ему — несколько раз Кан оборачивался и видел этот последний маяк в вечной ночи подземелья, — но следующий поворот коридора скрыл его от глаз, и весь мир погрузился в кромешную тьму.

Так чувствует себя слепой. И если, по словам мальчика, Святому Крогану в этой тьме являлись видения, то Кангасску Дэлэмэру мерещились звуки. Шорохи, слова, далекие, едва различимые голоса. Должно быть, слух обострился в отсутствие света, но в душу, тем не менее, закрался противный холодок…

В этом мире без света существовала некая граница, ступив за которую, Кан почувствовал, что все звуки, столь неприятно настораживавшие его, остались позади, словно отделенные незримое стеной. Еще несколько шагов — и лица коснулся легкий ветерок.

Помещение, в которое привел его ученик Крогана, было огромно; наверняка, с высоким потолком. Во тьме слышалось спокойное, ровное дыхание множества людей. Проводник Кана остановился. После нескольких минут тишины и неведенья, которые без света растягивались в часы, во мраке послышался слабый старческий голос:

— Судьба человеческая похожа на дорогу к Серой Башне, — изрек он. — Есть место, где эта дорога проходит меж двух неприступных скал, и с одной смотрит светлый Архангел, с другой же — Дьявол. Река жизни зажата меж их берегов, она становится дикой, она бурлит и пенится, хотя до этого текла спокойно и ровно, и можно было перейти ее по гладким камням без моста. Но приходит час, когда нужно выбрать берег, по которому идти. Либо это будет берег Архангела, либо берег Дьявола — третьего не дано. Я решился сменить берег слишком поздно. Я большую цену заплатил за это: судьба отняла у меня любимого сына, а горе от сей потери лишило меня зрения. Но я не жалею ни о чем, я лишь прошу вас не медлить с решением, что бы вы ни выбрали для себя: ибо тот, кто сменил свой берег поздно, всегда расплачивается за это…

Старик замолчал, переводя дух. Кто-то из особо впечатлительных слушателей вздохнул вместе с ним.

— Вы ждете от меня пророчеств, дети мои, — с едва уловимой усмешкой произнес Кроган. — Я разочарую вас, ибо вот уже час как пред взором моим лежит белая тьма, словно я веду корабль в туманных водах.

Но я не привык сдаваться без боя. Злые дни моей прежней жизни научили меня этому. И, когда вы зададите мне свои вопросы, я приложу все силы, чтобы ответить…

— Ты можешь использовать первый облик Лихта, — шепнул Кангасску его маленький проводник.

Первый облик… это «светящиеся глаза». — Кан в свое время выучил его и забыл почти сразу же за ненадобностью, ибо не видел ни одного мага, который бы пользовался им. Единственное исключение — иллюзионист Немаан, тот самый, что заработал запрещающие магию браслеты за пособничество разбойникам и невольно заставил юного Кана принести клятву верности своим будущим Учителям — Владе и Серегу.

…Сотворив заклинание первого облика Лихта, Кан почувствовал неприятное жжение в глазах, а скрывавшийся во тьме мир наполнился для него всеми оттенками зеленого. Теперь можно было различить фигуры людей, чьи глаза светились такой же жутковатой зеленью первого облика; видел был и сам зал, большой, украшенный темными узорами, вьющимися по стенам… Никакой радости это зрение однако не приносило; взять хотя бы противное жжение, заставлявшее глаза слезиться… не зря все-таки профессиональные маги с древних времен предпочитают световые сферы, которые и называют, собственно, Лихтами, без указания на второй облик.

Святого Крогана Кангасск увидел нескоро — так много народу толпилось возле него. По очереди люди протискивались во внутренний круг, где задавали вопросы старику. Кому-то повезло получить ответы; кто-то остался ни с чем. Но, повинуясь некоему негласному правилу, побеседовав со Святым, люди почтительно откланивались и уходили. Медленно, но верно толпа таяла, и вскоре во внешнем круге осталось лишь четверо, в числе этих четверых был и Кангасск.

Устав созерцать сипящий и беспрестанно расточающий мутные слова призрак былого разбойника, что когда-то держал в страхе добрую четверть Ничейной Земли, Кан обратил взгляд к своим соседям, терпеливо ожидающим аудиенции вместе с ним. Все трое были воинами — возле каждого стоял маленький ученик Крогана, взявший на хранение их оружие. Двое гостей были одеты довольно бедно, хотя и несравненно лучше местных жителей. Должно быть, они пришли в храм одетыми с иголочки, как Кангасск, но за долгие месяцы, проведенные здесь, их одежда истрепалась и набрала изрядно грязи. Третий гость, самый восторженный из всех, тоже стоял на этом пути, хотя его кожаная куртка с защитными металлическими пластинами на плечах и расшитые золотом сапоги до сих пор хранили блеск и лоск, присущий богатому воину… Людей же с фанатичным огоньком в глазах, как у этого человека, Кан привык остерегаться еще в детстве.

49

— Что заскучал, седой? — произнес богатый почти ласково, но в его тоне так и сквозили чувство собственного превосходства и привычка повелевать. Эдакий «хозяин жизни»; должно быть, вылитый Кроган в молодости…

— Устал просто… — неохотно отозвался Кангасск.

— Иди поговори со Святым отцом вперед меня, — радушно, с небрежной хозяйской щедростью разрешил воин.

Кан отказываться не стал: ибо избавиться от общества этого фанатичного вояки и вновь увидеть дневной свет ему хотелось как можно скорее. Вскоре он, следуя примеру своих предшественников, опустился на одно колено и приготовился слушать.

Как ни странно, Кроган молчал. Долго молчал.

— Кто ты? — хрипло произнес он и, резко выбросив вперед костлявую руку, схватил Кангасска за плечо. — Я чувствую тебя, но не вижу! Не вижу! — забормотал он взволнованно и вдруг, отпрянув, с ненавистью произнес: — Ты! Ты принес эту белую тьму с собой! Ты подобен исчадьям зла — изумрудным драконам, но ты… человек!.. Как возможно такое?!. Твой свет затмевает все. Я слеп в нем… Убирайся!!! — он сорвался на крик.

Богатый воин, что уступил Кангасску свою очередь, сгреб в охапку маленького ученика Крогана, что держал в руках его меч, и, бесцеремонно отобрав у мальчика оружие, потянул стальной клинок из ножен.

— Нет! — остановил его Кроган. Властный голос бывшего разбойника был все еще при нем. — В моем храме и в моем городе не прольется крови. Пусть идет. Проводите его к выходу и верните оружие.

Пробормотав что-то гневное, богатый с лязгом задвинул меч в ножны…

Уже наверху, с восторгом созерцая небо и солнце, Кан вспомнил жуткие зеленые огоньки его глаз. Даже не будь на них первого облика Лихта, выглядели бы не менее жутко и многообещающе.

«И чего я сюда пришел…» — усмехнулся про себя Кангасск. Бесшабашная самоуверенность, охватившая его в тот момент, ему совсем не нравилась: раньше, стоило ему вляпаться в какую-нибудь неприятную историю, он переживал неделю… сейчас же… все-таки тринадцать лет блужданий по чужим мирам не прошли даром…

Глава двадцать первая. Избранный берег

На руины Таммара спускалась ночь. Редкие огоньки Лихтов, вспыхивающие на разрушенных улицах, не могли противостоять ей и лишь немного рассеивали мрак. Горели и костры: вместе с тьмой пришел ночной холод.

Кангасск устроился на ночлег в четырех стенах без крыши — вместо нее было звездное небо. Костра он разводить не стал, благо добротная и чистая походная одежда и так позволяла сохранить тепло, да и с ужином возиться не хотелось: перекусил сухим пайком путешественника и попил воды из фляги — все на этом.

Из города его никто не гнал, потому, поразмыслив, Кан решил переночевать здесь, чтобы утром, уже на свежую голову, двигаться дальше. Куда двигаться, он пока что не представлял…

В пустом дверном проеме показался чужой Лихт, а затем из-за разбитого косяка выглянула любопытная голова.

— Вот ты где, Ученик миродержцев, — сказал знакомый женский голос, с неизменной марнсовской хрипотцой: это была Магда, охранница таммарских ворот.

— Что, выгоняете? — беззлобно ухмыльнулся Кан, разведя руками.

— Нет, что ты… — девушка улыбнулась и переступила порог. — Память миродержцев все еще свята в этих проклятых местах. Что бы ни говорил Святой Кроган, а она дороже его слов. Никто тебя не выгонит, Кангасск Дэлэмэр…

— Хорошо, — тихо рассмеялся Кан, — а то я уж думал, ты пришла объявлять меня изгнанником.

— Нет, — Магда покачала головой. — Просто хотела поговорить. Моя сестра Ия сменила меня на воротах, и у меня свободное время. Да и когда еще выдастся случай перекинуться парой слов с последним Учеником миродержцев? — она улыбнулась. — Можно присяду рядом?

— Конечно, — Кангасск подвинулся, освобождая место: сидел он на чудом сохранившейся деревянной крышке погреба, ибо дерево не тянет из человека тепло так, как камень.

Магда присела рядом. Девушка она была хрупкая и Кана не потеснила. Некоторое время молчали: трудновато сразу найти тему для разговора с человеком, которого видишь первый раз в жизни…

— Может костер разведем? — сказала наконец Магда. — А то холодно…

— Извини, хворосту не припас, — сказал Кан и, не долго думая, снял плащ и набросил его на плечи девушке. — Так лучше?

— Лучше, — согласилась она. — Только теперь ты замерзнешь…

— Я потерплю, — отмахнулся Кангасск.

— …Говорят, ты с Кайсаном не поладил? — спросила Магда, заглянув ему в лицо.

— Это кто? Богатый хмырь в храме? — беспечно отозвался Кан.

— Да…

— Ну да, не поладил, можно сказать… Не по нраву я чем-то пришелся вашему Святому отцу, а этот… Кайсан, да?.. воспринял это как личную обиду.

Магда вздохнула.

— Ты так беспечно говоришь об этом, — сказала она, кутаясь в плащ. — А на самом деле тут нет ничего смешного. Все очень даже серьезно.

— А кто он вообще, этот Кайсан? — спросил Кангасск, попутно запалив теплый Лихт и передав его девушке, чтобы та могла погреть руки.

— Спасибо, — обронила Магда. — А Кайсан… говорят, он заправляет половиной банд на бывшей Ничейной Земле… — она пожала плечами. — Богат, силен и с ума сходит от речей Святого Крогана.

— Это я заметил… — вставил слово Кангасск.

— Не знаю, зачем ему это, но он смотрит на Святого Крогана как на бога. Даже взял Таммар под свое покровительство. С тех пор тут относительно спокойно, но с таким покровителем мы живем как под занесенным мечом… никогда не знаешь, что взбредет Кайсану в голову.

— Это я заметил тоже… — добавил Кан, вспомнив вальяжную щедрость и самодовольный тон богатого.

— Зря ты поссорился с ним, Кангасск Дэлэмэр, — сокрушенно покачала головой Магда. — Миродержцев он не уважает, как и его учитель… из-за их сына… Так что, если Кайсан решит отомстить тебе, его ничто не остановит.

Кан пристально посмотрел ей в глаза. Черные, блестящие в свете Лихта… казалось, в них стояли слезы.

— Глаза у тебя замечательные, — весело отметил он. — И зови меня просто Кан.

— Хорошо… Кан… — вздохнула Магда. — Когда ты собираешься уходить из города?

— Завтра, наверное, с утра…

— Чем раньше, тем лучше… Вот, возьми это… — девушка сняла серебристый браслет со своего запястья и протянула его Кангасску. — Это знак Крогана. Те, кто носит этот браслет, считаются его последователями. Ни Кайсан, ни его люди не тронут тебя, если такой браслет будет на твоей руке.

— Спасибо, Магда, — Кан осторожно отстранил ее руку. — Но не надо мне кроганских браслетов. Тебе он больше пригодится.

— Что ты! — попыталась возразить девушка. — Марнадраккарцы после войны наперечет; никто и пальцем не посмеет меня тронуть.

— Все равно не надо, — мягко, но решительно отказался Кангасск.

Печально опустив плечи, Магда вновь защелкнула браслет на своем запястье. «Какая у нее тонкая рука, все таки… И как только браслет не падает?..» — с сочувствием подумал Кангасск.

— Что с твоей рукой? — вдруг спросила Магда, остановив взгляд на правой руке Кана, неподвижно лежащей поперек его бедра.

— Не двигается.

— Почему? Что случилось?..

Больше о Кайсане в этой ночи не прозвучало ни слова. А говорили много еще о чем. Кангасск поведал о том, как потерял руку, и главное — в бою с кем, и поразился: оказывается, Магда знала Милиана. Тринадцатилетний мальчик, прошедший с одним мечом почти всю Дикую Ничейную Землю, запомнился ей навсегда, как и те, кто был с ним…

50

Это была долгая история. История ушедшей эпохи. И ее хватило почти до утра…

— Кан… а зачем ты пришел сюда, в Таммар? — доверчиво положив голову ему на плечо, спросила Магда. Голос у нее был сонный.

— Я искал кое-кого… — печально произнес он. Печаль нежданно нагрянула: казалось бы, недавно увлеченно рассказывал о чем-то… и вот… — Девушку по имени Занна. Она гадальщица.

— Гадальщиков здесь не осталось, — сказала Магда совершенно уверенно. — Они все ушли; и никто не вернулся обратно.

— Куда ушли? — спросил в свою очередь Кан.

— Говорят, разбрелись по Омнису. Кого куда судьба занесла…

Кангасск хотел спросить еще что-то, но, услышав тихое посапывание, понял, что Магда спит. Потускневший Лихт выкатился из ее открытой ладони и остался догорать на серых камнях. Осторожно, чтобы не потревожить спящую девушку, Кан прислонился спиной к стене и тоже закрыл глаза.

Перед его взором метались несвязные сны, где тревога трогала душу, словно волна — песочный берег, но из них ничего нельзя было понять. Простые сны усталого человека, не дарующие ни прозрения, ни утешения, лишь отражающие текущее положение дел.

Проснулся Кан в одиночестве, заботливо накрытый собственным плащом. Магда ушла; пропала, как сон, словно и не было ночного разговора по душам.

Даже выходя через ворота, Кангасск не увидел ее: дежурным Марнсом была в то утро сестра Магды — Ия. Она единственная сказала пару слов на прощание; остальные же охранники лишь проводили уходящего Ученика взглядом…

Кажется, он понял, почему ни один гадальщик не вернулся сюда. Понял, но не мог выразить этого словами. Что-то умерло здесь; пропал дух Таммара, рассеялась та особая атмосфера, позволявшая смотреть в будущее внимательно и осторожно… Святой Кроган дал надежду тем, кто пришел сюда жить после войны, и отнял ее у тех, кто жил здесь раньше. Гадальщики больше не вернутся. И он, Кангасск Дэлэмэр, — тоже. Хотя данное самому себе обещание сделать все возможное для жителей Таммара Ученик миродержцев не отменял, он прекрасно отдавал себе отчет в том, что новый Таммар, даже восстановленный и заселенный полностью, будет уже совсем другим городом. Жаль. Ужасно жаль.

Шагая по разбитой дороге, где в лучах восходящего солнца поблескивали намертво втоптанные в землю гильзы от пуль, Кангасск меньше всего думал о Кайсане. И зря: фанатиков нельзя недооценивать, а хуже разбойника, ударившегося в религию, ничего быть не может…

Когда же десятка два головорезов во главе со своим предводителем обступили Кана со всех сторон, он и имя-то Кайсаново едва вспомнил… Ситуация выходила скверная, что и говорить, но присутствия духа Ученик миродержцев не потерял.

Кайсан приблизился на расстояние, чуть превышающее длину клинка; на Кангасска он смотрел волком. В намерениях богатого сомневаться не приходилось…

— Что тебе надо? — спокойно произнес Кангасск.

— Ты умрешь, Ученик миродержцев, — процедил Кайсан сквозь зубы. — Таким, как ты, на земле не место.

Кан вопросительно поднял пересеченную шрамом бровь и комментировать данное заявление не стал.

— Скажи-ка, Кайсан, — прищурившись, сказал он, — охота на изумрудных драконов тринадцать лет назад — это твоих рук дело?

Подобного выпада от него не ожидали. По всем правилам, при таком численном преимуществе на стороне головорезов, жертва должна бояться и просить пощады. Или хотя бы молчать и готовиться умереть с достоинством. Сейчас же отчаянным ребятам пришлось вспомнить, что перед ними не абы кто, а последний Ученик миродержцев — и все сомнения, которые у них были с утра по поводу того, стоит ли его трогать, проснулись вновь. Послышался сдержанный шепот.

— Да! — с гордостью заявил Кайсан. — И я горжусь тем, что извел этих тварей на бывшей Ничейной Земле!

— Тварей… — с горечью произнес Кангасск, покачав головой. В фанатичные, безумно блестящие глаза Кайсана он смотрел, не моргая, пристально, и каждое слово Ученика миродержцев было как взмах клинка… — Моя дочь — дракон наполовину. А на ее мать охотились те, кому ты платил. С твоей подачи все это было… Знаешь, Максимилиан убил бы тебя за это…

— Макс Милиан! — Кайсан сплюнул. — Дьявольское отродье!..

— Он мой друг, — хладнокровно возразил Кангасск. Как просто и естественно он произнес это слово… и ведь действительно верил в сказанное…

Кайсан выругался. Терпение его было на исходе.

— Что, всей ордой нападать будете? — рассмеялся ему в лицо Кангасск. — На одного? На однорукого калеку?

— Не думай разжалобить тут кого-то своим увечьем, — Кайсан почти шипел. — Еще скажи, боевая рука сломана… Да мне плевать!!!

Кан бросил краткий взгляд на свою правую руку, покоившуюся на перевязи.

— Я оружейник, — сказал он равнодушно, — и одинаково владею обеими руками. Специфика профессии, знаешь ли…

— …Я сражусь с ним один на один, — бросил Кайсан своим людям. — Отошли все! И не смей использовать магию, Ученик!.. Хайн, щит!

Молодой разбойник, откликавшийся на это имя, небрежно повел рукой по воздуху — и грозную фигуру Кайсана окутало мягкое сияние, свидетельствующее о задействованном магическом щите. Кангасск усмехнулся: ну и переоценили же его!.. познания Дэлэмэра в магии были пока что столь скромны, что, воистину, не стоило и беспокоиться.

…Выхватив меч из ножен, богатый ринулся в бой.

Он полыхал ненавистью, словно факел. И это не шло ему на пользу. Кангасск же был спокоен, как никогда. «Не будь привязан ни к жизни, ни к смерти…» — да, он не раз замечал, что порой Влада и Осаро говорили одно и то же…

Звон клинков сопровождало только рычание Кайсана; Ученик миродержцев сражался молча. Сабля была привычна ему, но катане он всегда уделял больше времени, чем какому-либо другому оружию, и сейчас жалел об этом. Хотя был и плюс: правше-Кайсану приноровиться к леворукому сопернику было непросто… да и Кангасску нашлось чем его удивить…

Уход; очередной удар не заблокирован, а отведен в сторону: простой длинный меч куда тяжелее сабли, жесткие блоки тут вообще неуместны, — и, почувствовав слабину, Кан полоснул наотмашь. Плечо богатого спасла стальная пластина на куртке, щека же обагрилась кровью.

«Вот дрянь!» — удивленно выдохнул Кайсан, глядя как калека, которого он рассчитывал убить быстро и зрелищно, спокойно отступает на шаг, нисколько не теряя самообладания. Вид собственной крови на зеркальном клинке чужой сабли привел богатого в бешенство. Жгучая боль, охватившая щеку, только подлила масла в этот огонь.

Проорав что-то злобное, Кайсан бросился на своего врага, вложив в один удар всю ненависть и всю силу. Он уже видел, почти наяву, как его клинок пронзает грудь противника, как алая кровь брызжет из раны, как падает на колени последний Ученик, готовясь завершить своей смертью столь ненавистную Святому Крогану войну…

И… меч Кайсана рассек воздух в том месте, где только что стоял Кангасск. А потом… тело богатого пронзила боль… В тот момент, тот краткий, ничтожный миг, когда предвкушение победы ослепило Кайсана, Ученик миродержцев спокойно ушел с линии его атаки и атаковал сам.

…Кровь пошла горлом… Кайсан упал на колени, захлебываясь ею, чувствуя соленый вкус… вкус собственного поражения. Мир мерк стремительно. Последними пропали голубизна неба и белёсое сияние магического щита. Все было кончено. Самый верный последователь Святого Крогана покинул этот мир, сыграв свою роль до конца.

Кан смотрел на него и чувствовал то, о чем избравший путь Сохраняющего Жизнь даже думать не должен: что эмоции хлещут через край, а мысль о свершившейся мести звучит над ними, словно торжественный гимн… «За Эдну…» — подумалось… но Кангасск одернул себя. Кому он отомстил? На кого свалил вину, собственную вину?.. кого даже не пытался пощадить… Месть? О, Сохраняющий Жизнь должен быть выше этого, но Кан не сумел совладать с собой, не сумел вернуть себе прежнее спокойствие; все, что ему удалось сделать, так это немного заглушить эмоции, чтобы не повторить печальную судьбу самого Кайсана…

51

Стряхнув с клинка кровь, Кангасск вернул саблю в ножны и обвел взглядом разбойников, до сих пор окружавших его. Хайн, тот, что перед боем наложил на своего предводителя щит, стоял на шаг впереди всех. Вид у него был выжидающий, но глаза светились скорее любопытством, чем злостью… об остальных такого сказать было нельзя. Крики «Бей его!» вскоре послышались со всех сторон. Сначала неуверенные, но, по мере того, как общее безумие охватывало толпу, все более решительные и яростные.

— Тихо, ребята! — неожиданно подал голос Хайн и, повернувшись лицом к ним и спиной к Кангасску, замахал руками. — Тихо, тихо!

— Убить его! — возразил кто-то особенно горластый.

— Конечно, убить, Рукт, — притворно-ласково, словно успокаивал злую собаку, произнес Хайн. — Я с тобой, дружище, полностью согласен… — сказал он, попутно перебросив магический щит с испустившего дух Кайсана на себя и расширив его радиус вдвое: теперь Хайн был словно заключен в сияющую белым, дрожащим светом сферу.

— Так чего тянуть?! — возмутился тот, кого звали Руктом.

— Милый друг, неужели тебе не хочется взять его живым?.. помучить хорошенько?.. — продолжал свою болтовню Хайн.

Кангасск не сразу понял, к чему это, пока не почувствовал жесткие магические волны набирающего силу Зирорна. Еще минута, занятая бессмысленным потоком слов — и по руке Хайна побежали хорошо заметные опытному глазу белые искорки…

— Слушайте, ребята, я тут подумал… — беспечно сболтнул маг. — А ведь по всем законам чести и совести мы должны отпустить победителя с миром…

— Хайн!!! Да я тебя… — взревел Рукт и потянул меч из ножен.

— Извините, парни… — хмыкнул Хайн и сделал совершенно неожиданную вещь…

Шагнув назад, он встал вплотную к Кангасску, даже руку положил ему на плечо — и расширенный ореол магического щита заключил в себя обоих.

— …я не Хайн, — добавил маг мрачно и, прежде, чем кто-либо успел среагировать, выбросил вперед руку, отпуская в полет ослепительно белый Зирорн…

Глава двадцать вторая. Иллюзионист

После ослепительной вспышки и грохота Зирорна мир предстал перед Кангасском в багровых пятнах и звоне тишины. Немой ветер кружил хлопья жирного пепла, который лип к лицу и ладоням, оседал на одежде… В воздухе стоял невыносимый запах… запах горелого мяса: участи пепла удостоились лишь те, кто оказался в эпицентре Зирорна, что же до тех, кто в него не попал… Раз увидев такое, всю жизнь будешь вспоминать, время от времени возвращаясь в этот момент в жутких снах и просыпаясь с криком… Но, пока Кангасск не отошел от шока, он не чувствовал ничего. Даже когда маг, звавшийся Хайном, взял его за рукав и потащил прочь от пепельного круга, Кан весьма смутно осознавал, что происходит.

— …Первый раз видел Зирорн… — понимающе кивая, произнес маг.

Голос, вдруг изменившийся настолько, что начал казаться знакомым, вывел Кангасска из забытья. Несколько раз сморгнув в бесполезной попытке избавиться от пляшущих перед глазами багровых пятен, Ученик осмотрелся. Его окружали чахлые низкорослые деревца, чьи кроны почти не чинили препятствий солнцу: преждевременно пожелтевшие, они роняли на землю пестрые зубчатые листья. О Небеса… да это же воспетый всеми поэтами березовый драк… символ первого дыхания осени, ее вестник — желтеющий и опадающий раньше всех. И почти всегда — символ грядущих горестей. Все так, с той лишь разницей, что березовый драк в представлении поэтов — огромное, раскидистое дерево, а эти драки, по юности своей, пока что не сильно отличаются от кустов…

— …В первый раз видишь Зирорн? — теперь та же фраза прозвучала с вопросительной интонацией, а голос мага стал настойчивее. Видимо, Кан молчал слишком долго.

— Да, — отрешенно произнес он, но, опомнившись, спросил уже совершенно другим тоном: — Кто ты?

— Не узнал? — маг коротко рассмеялся. — А… ну да… один момент…

Заклинание, которое безмолвно сотворил разбойник, было основано на простом Чарме, но модифицирована и надстроена эта основа была так замысловато, что Кану пришлось честно признаться себе в том, что он понятия не имеет, как это все работает. Данный магический узор был для его неискушенного разума не проще того же Зирорна.

Черты лица мага затуманились и поплыли, как, бывает, плывет изображение, когда слезятся глаза. Это длилось всего миг, и стоило картинке перед глазами вновь стать четкой, как Кангасск понял, кто сейчас перед ним. Он изменился, да, но его нельзя было не узнать…

— Немаан? — полушепотом произнес Кангасск.

— Да, — кивнул маг. — Здравствуй, Кан. Давно не виделись.

— Ты спас мне жизнь. Зачем? — спросил Ученик с искренним удивлением.

— Ты тоже был добр ко мне в свое время… — Немаан отвел взгляд и поддел носком сапога ворох желтых листьев. — А эти головорезы мне никто… вот я и выбрал.

— Так ты был одним из них? — не теряя настороженного тона, спросил Кангасск.

— Да, был… — Немаан беспечно потряс за тонкий ствол ближайшее деревце, и оно осыпало его золотым дождем из сухих листьев. — Но я не религиозный фанатик, я всего лишь наемник. Жизнь в здешних краях не сахар, знаешь ли, а Кайсан платил щедро. Я был его правой рукой…

— Я так и понял, — невесело сказал Кангасск. — Когда ты пытался отговорить этих ребят…

— Да ничего я не пытался! — вспылил Немаан, но тут же успокоился и добавил с пренебрежением: — Я просто тянул время, чтобы зарядить Зирорн… Ты, это… есть будешь?

— Нет уж, — решительно отказался Кан. — Есть я еще долго не смогу: насмотрелся на твой Зирорн.

— Как знаешь… — беспечно пожал плечами Немаан и уселся прямо на усыпанной осенними листьями траве, скрестив ноги. Выудив из кармана куртки ломоть хлеба, маг лихо отхватил от него кусок и, уже хрустя зачерствевшей коркой, пояснил: — А я в войну всего насмотрелся. Так что мне теперь хоть Зирорн, хоть что… обед все равно не пропущу…

Кангасск тихо вздохнул и сел напротив Немаана. Пока маг увлеченно грыз сначала свой черствый хлеб, а потом — появившуюся из другого кармана солонину, запивая все это водой из фляги, Ученик миродержцев пытался привести свои мысли в порядок.

«Ладно, — думал он, допустим это действительно Немаан, а не кто-то, принявший его облик… как облик Хайна… А если нет, то зачем… Нет, я льщу себе… кому я нужен, честное слово…»

Итак, Немаан… в последний раз Кангасск видел го четырнадцать лет назад. В ту пору это был щуплый растерянный юноша. Уверенности в себе у взрослого Немаана, несомненно, прибавилось, но внешность, как ни странно, изменилась мало… либо он из моложавых, мало подвластных времени людей, либо просто использует Чарм какой-нибудь второй или третьей ступени, который позволяет обмануть чужое восприятие лет на восемь.

Кан долго не мог сообразить, что его смущает в этом человеке… пока его не осенило: тогда, четырнадцать лет назад пойманный на месте преступления юный Немаан заработал себе запрещающие магию браслеты! А этот — запросто выдает сложнейшие заклинания, без единого слова и жеста. Никакими браслетами тут и не пахнет…

— Немаан? — обратился к нему Кангасск.

— Да-да, — бодро отозвался тот и, последний раз глотнув из фляги, приготовился слушать.

— Серег отменил свой приговор?

Надо сказать, Кан специально поставил вопрос именно так: настоящий Немаан должен был сразу понять, в чем дело.

— Ты про браслеты? — спокойно произнес маг. — Это войне скажи спасибо. Когда магия вернулась, оказалось, что людей, которые умеют ее использовать, и не осталось почти. Тогда Ворон объявил амнистию для осужденных магов. Только для тех, кто поклялся сражаться за него, конечно. Он лично снял браслеты мне и еще куче народу. Потом часть отправил на обучение. Ему же боевые маги были нужны, а не абы кто.

52

— Так вот откуда Зирорн, — кивнул Кангасск, немного успокоившись.

— Да-а… — лениво протянул Немаан. — Зирорны, огненные сферы, магические сети… Душа у меня к ним никогда не лежала — за то и вылетел в свое время из Университета… Я, Кан, иллюзии люблю. Вот это мое.

— И долго ты выдавал себя за Хайна? — спросил его Кангасск.

— Недолго, — покачал головой Немаан. — Не люблю долго таскать чужую внешность… да и голосом чужим говорить… Но, знаешь, надоело рисковать жизнью за гроши: простым наемникам Кайсан платил всего-ничего. А вот Хайн у него львиную долю добычи получал. Я планировал скопить денег и покинуть этих фанатиков: хуже горькой редьки надоели уже…

— Мда… — Кангасск невесело хмыкнул. — Не буду спрашивать, что случилось с настоящим Хайном.

— А чего тут темнить? — развел руками Немаан. — Убил я его…

«Ей-богу, я какой-то неправильный Сохраняющий Жизнь, — подумал про себя Кан. — Тоже начинаю относиться к человеческой жизни легко, будто так и надо…»

Но в устах Немаана все звучало столь естественно и спокойно, что не проникнуться подобным чувством было трудно. Временами это казалось даже заманчивым: идти по жизни, не сомневаясь, не оглядываясь; верша свою судьбу и чужие… Кангасск поймал себя на мысли, что и сам всегда мечтал о чем-то подобном. И именно поэтому в тайне завидовал обоим Орионам, что сыну звезд, что Джовибу, которые всегда жили именно так. Возможно, таков был и Зига-Зига…

Нет, все это напоминало какой-то дурной сон…

Вздохнув, Кан устало опустился на землю. Сняв с перевязи правую руку, он потер ее ладонью левой, чтобы немного разогнать кровь, и ушел в безучастное созерцание падающих листьев драка. Подобного равнодушия ко всему он уже давно не чувствовал. Хорошо если это просто последствие шока…

Немаан перестал жевать и, взглянув на Ученика миродержцев, пожал плечами и аккуратно сложил в карман остатки солонины и хлеба. Некоторое время он вглядывался в лицо Кана так внимательно, будто надеялся прочесть чужие мысли, потом спросил:

— Куда ты направляешься?

— Не знаю, — безучастно отозвался Кан. — Все мои надежды были на Таммар, а теперь… не знаю…

— Хорошо… — Немаан сделал неопределенный жест левой рукой, а правой задумчиво поскреб в затылке. — Хорошо, поставим вопрос по-другому: что ты ищешь?

Молчание.

— Слушай, — в голосе мага послышалось с трудом сдерживаемое раздражение, — я помочь хочу.

Молчание.

— Я был честен с тобой, между прочим… — насупился Немаан.

«Не совсем…» — мысленно ответил ему Кангасск. Человек с харуспексом всегда чувствует, когда собеседник кривит душой, а когда говорит искренне. Разговор с Немааном для обостренного восприятия гадальщика спокойно не прошел. Искренности хоть отбавляй, и все же, темнит он что-то… Не врет, вроде… скорее, не договаривает…

— Я искал человека, — вслух сказал Кангасск, надо заметить, без особой охоты. — Гадальщицу по имени Занна. Ей сейчас двадцать три года… или двадцать четыре… Знаешь такую?

— Даа… — скептически протянул Немаан. — Я с тобой минут двадцать уже разговариваю — и меня не покидает чувство, что войну ты проспал… без обид, — сразу оговорился он. — Кто же ищет теперь гадальщиков в Таммаре?..

— Ты спросил, я ответил, — сказал на это Кангасск и отвел взгляд, демонстрируя полное нежелание дальше развивать тему. Ляпнув, что войну Кан проспал, Немаан на самом деле попал в точку. И признавать это лишний раз было совсем не приятно.

— Я же сказал: без обид, — несколько смущенно произнес Немаан и подсел поближе. — Значит, так… дам тебе зацепку… Насколько я знаю, исхода гадальщиков из Таммара было два. Первая волна — это небоеспособное население: старики, дети, часть женщин. Их эвакуировали еще в начале войны в Лур. Квартал гадальщиков там есть до сих пор, как я помню… Вторая волна пошла после падения Таммара — это остатки разбитого ополчения: грубо говоря, бежавшие с поля боя. Там уже ловить было нечего, потому бежали большой толпой: кто не бежал, тот прикрывал убегающих, стигов задерживал. Насколько я знаю, эти люди не воевали больше, а действовали всю войну именно как гадальщики; говорят, помогали предсказывать некоторые ходы Эльма… Они основали свой поселок где-то под Столицей. Нави называется. Слава у него неважная: и во время, и после войны туда сбегались все изгои… Ну и, конечно, часть гадальщиков жизнь разбросала по всему Омнису, но это небольшая часть: обычно они стараются держаться среди себе подобных. Потому лучше ориентироваться на две волны… Так… твоей Занне лет десять-одиннадцать должно было быть, когда началось все это… — Немаан прицокнул языком. — Скорее всего, в первую волну попала. Надо посмотреть Лур. Если уж там нет, тогда Нави. Пошли, — сказал маг, решительно поднимаясь на ноги. — Я с тобой прогуляюсь.

— Чего? — искренне удивился Кангасск.

— Чего слышал, — бесцеремонно бросил Немаан.

— Тебе-то это зачем?

— Затем, что с тех пор, как я уволен из армии, делаю что хочу. Сейчас я хочу помочь тебе, что в этом такого?! — похоже, резкие переходы на повышенные тона — дело для Немаана вполне обычное.

— Тихо-тихо, не заводись, — примиряюще произнес Кан, вставая. — Ты всегда такой нервный?

Немаан встретился с ним взглядом. Казалось, как минимум скажет сейчас что-нибудь резкое… но нет — рассмеялся…

— Пошли, — сказал он довольным тоном, хлопнув Кана по плечу. — Трансволо я так и не осилил… и никогда, наверно, не осилю… так что пешочком будем топать…

Так путешествие, которое должно было закончиться в Таммаре, получило нежданное продолжение. И это больше не был безумный поход одинокого гадальщика, теперь шаг задавал обычный маг, практик до мозга костей и давний бродяга… И надо сказать, Кангасск был почти рад такому повороту событий. По крайней мере, чувство неопределенности и одиночества оставило его…

Самоуверенный, со взрывным характером, Немаан для потерявшегося в собственных сомнениях Кангасска был как Лихт в кромешной тьме.

Кан сражался с совестью — Немаан просто говорил и делал все, что хотел. Кан с трудом ориентировался в мире — Немаан чувствовал себя в нем, как рыба в воде; казалось, он разбирался во всем — от политических интриг Юга и Севера до иерархии теневых гильдий Лура; от запутанных переходов Провала до опасностей и подвохов старого тракта, все еще носящего название исчезнувшей интерстиции — Бревир.

Всем хорош такой попутчик? — Всем. И все-таки горячая искорка, то и дело пробегавшая под сердцем, давала Кангасску понять, что ощущение некоей безоблачности и спокойствия — это иллюзия. На фоне общей искренности и открытости, с которыми оба харуспекса были согласны, такой сигнал выглядел тем более тревожно.

Но, если вдуматься… каждому есть что скрывать, и даже Орион, сын звезд не любит особо распространяться о темных страницах своей биографии, о тех днях, когда одно упоминание его имени наводило ужас на всех омнисийских мореходов… И Серег… он тоже не любил говорить об Эрхабене.

…От раскрытия подобных тайн никому не становится легче, потому, поразмыслив, Кангасск и в дела Немаана решил не лезть. Этот человек заслуживал доверия. С каждым днем он только доказывал это и Кана ни разу не подвел… не говоря уж о том, что вообще спас ему жизнь… Потому мысль о том, что за плечами Немаана, возможно, стоит немало жути, становилась все неприятнее, а желание узнать правду — все слабее.

…Очередной дневной переход близился к концу. Над головой было синее небо, под ногами — привычная омнисийская почва; послевоенный мир жил, дышал, залечивал раны… Провал сократил бы путь в четыре раза, но Немаана туда было не затащить. При любом упоминании о багровом мире он приходил в крайне дурное расположение духа, граничащее с бешенством; как условна эта граница, Кангасск узнал однажды, когда вздумал упорствовать. Дело чуть до драки не дошло. С того дня Кан уже не пытался уговаривать своего попутчика на Провал. А сейчас, монотонно шагая по дороге, мысленно поминал его фобию недобрым словом и строил самые разные догадки насчет того, чем багровый мир мог вызвать у мага подобную ненависть.

53

— …Ты поля боя провальные видел? — вдруг, без всякого предисловия спросил Немаан, точно подметив, чем вызвано угрюмое молчание его спутника.

Кангасск поднял взгляд от дороги. Вопрос был столь неожиданным, что сообразил он не сразу.

— Ээ… поля боя? — переспросил он озадаченно.

— Ясно. Значит, не видел, — заключил маг, остановившись и скрестив на груди руки. — А там воевали не меньше, чем здесь. Разрази меня гром — я помню… хуже чем на смерть туда шли. Для тех, кто умирал там, время останавливалось; они становились, как то солнце, как тот проклятый дождь!.. — Немаан осекся. И, помолчав с минуту, добавил уже весьма прохладным тоном: — Все боялись там умирать… — он с тихой усмешкой посмотрел на темнеющий горизонт. — Боялись остаться там навсегда. Те, кого не нашли там после войны, когда забирали из Провала погибших, до сих пор где-то лежат. А земля на полях — кровавая…

— Ты воевал там? — спросил Кангасск.

— Воевал… — кивнул Немаан. Тут даже харуспексы смолчали: маг говорил правду… — Ноги моей больше в Провале не будет! — сурово добавил он.

— …Давай на отдых, — вздохнул Кангасск.

— Да, ты прав, — Немаан беззвучно рассмеялся. — Я устал… и ты тоже…

Немаановская вспыльчивость непостижимым образом уживалась с отходчивостью: минут через десять он уже грел над костром руки, дожидался, пока сварится походный суп, и был вполне спокоен и благодушен. После еды же — и вовсе добр и мил.

— …Вспомни еще что-нибудь, — по обыкновению попросил он, устраиваясь на отдых возле костра.

Сколько дней прошло, а Немаан еще ни разу не попросил Кангасска РАССКАЗАТЬ что-нибудь: нет, он вполне осознанно и с особым смыслом говорил: вспомни.

Кан поражался тому, каким магическим образом действует на него эта фраза… Воспоминания всплывали самые разные, в великом множестве. О собственном детстве… о Владе, Сереге, Максе… о дочери… о Занне… Яркие эпизоды, похожие на россыпь янтарных капель, в которых застыли мушки и светляки, обретя свою вечность.

Рассказывал Немаану Кангасск от силы десятую часть того, что вспоминалось, да и то порой корил себя за излишнее откровение.

Немаан же не рассказывал почти ничего о себе самом, но зато — бесконечно много о мире. Порой лицо бывалого вояки принимало восторженное выражение, какое увидишь разве что у шкодливого, любопытного мальчишки. Как ни трепала его в свое время война, а интереса к жизни во всех ее деталях и мелочах у Немаана она не отбила. И интерес это был заразителен.

— …Я тебе не рассказывал о драконах? — увлекшись, Немаан запросто перескакивал с одной темы на другую. — О, это удивительные существа… Во время боя видишь, как они, здоровенные такие, поливают все огнем, а как все закончится, возвращаются в лагерь в человеческом облике, такие же уставшие и израненные, как люди. С ума сойти… я долго привыкнуть не мог… А однажды, когда погода была нелетная, я плечом к плечу с драконами бился: похватали мечи и топоры — и в ближний бой, с людьми вместе. Представляешь?

— Представляю, — кивнул Кангасск, вспомнив отчего-то детский поединок Милии и Лайеля.

— Ах да, — отмахнулся Немаан. — Конечно, представляешь: у тебя же дочь — дракон…

«Ничего себе! — мысленно возмутился Кангасск. — Когда это я сболтнуть успел?.. А, точно, при Кайсане еще… Совсем за болтовней не слежу». А следить следовало: потому, что Немаан обладал цепкой памятью и не забывал ни одной случайно оброненной Кангасском мелочи. Чего о самом Кане не скажешь…

— Ну что, спать? — осведомился Немаан.

— Спи, я подежурю… — сказал Кангасск.

— Можно не дежурить, — маг лениво зевнул. — Тут нас никто не найдет. Костер потуши только, чтоб не дымил… а так мы со всех сторон закрыты.

— Ну спокойной ночи тогда, — пожал плечами Кангасск.

— Спокойной, Ученик миродержцев, — весело отозвался Немаан. Высокое звание Кана он иначе как шутливо и не произносил. Странно, что того это нисколько не задевало.

…Березовые драки давно остались позади и благополучно забылись. И шумит над головой стройный зеленый лес, которому и невдомек, что грядущая осень уже ведет незаметную разведку в здешних краях…

…Уснуть Кангасск не мог долго. Скучал по дочери. Сожалел об Эдне… Перебирал янтарные капли воспоминаний, в которых было много не понятого, незавершенного, ошибочного… и ничего исправить было нельзя.

Глава двадцать третья. Медовый путь

Кангасск проснулся оттого, что продрог. Наполовину пребывая еще в иных мирах, он попытался поплотнее закутаться в плащ, но, почувствовав, что тот насквозь мокрый, проснулся окончательно.

Шел дождь. Причем нешуточный: он пробивал даже лохматые кроны вязов, смыкавшиеся над головами путников. Ничто не спасало от холодных капель.

В предрассветной синей полутьме до Кангасска донеслись сонные ругательства Немаана. До сего дня подобные извилистые выражения — эдакую непристойность в последней инстанции — Кан слышал только от Джовиба и вообще наивно полагал, что так крыть все и вся умеют только пираты.

Ругался Немаан с полнейшей безнадежностью в голосе, как всякий, кто уже смирился со своей участью: недоспать с утра и быть мокрым весь день.

Поднявшись до рассвета и перекусив на ходу, Кангасск и Немаан, оба хмурые и молчаливые, пять часов кряду месили сапогами хлипкую жижу, в которую раскисла под дождем дорога, в надежде скорее добраться до обещанного Немааном постоялого двора.

Три раза они с досадой провожали взглядом обгорелые, заросшие чертополохом руины: до войны тракт интерстиции Бревир был оживленным, местами — шумным даже, а уж постоялые дворы встречались вдоль дороги в изобилии. К настоящему времени, по словам Немаана, осталось всего несколько. И как они выживают в этой глуши, он понятия не имел.

Все пять часов ходу по слякоти прошли в мыслях о горячем обеде, сухой одежде и теплой постели. И все пять часов лил холодный дождь, то затихая брызжущей моросью, то припуская вновь в полную силу. Впору соскучиться по провальным дождям, которым никогда не суждено долететь до земли…

— Пришли! — возрадовался Немаан, завидев вдалеке смутные очертания постоялого двора. Внутри, в общем зале горел камин, уютно подсвечивая окна рыжим… — Вперед! Какая-то сотня шагов отделяет нас от обеда! — сказал маг, прибавив шагу. — Кан, ты идешь?.. Кан?..

Он обернулся. Кангасск стоял там же, где его застала весть о ста шагах до цели. Уставший и разбитый; в мокром плаще, с безжизненно висящей на перевязи рукой Ученик выглядел жалко. Но в глазах его, казалось, горел огонь — такая в них была решимость.

— Мы туда не пойдем, — заявил он Немаану.

— Ты чего? — не понял маг. — Мы что, зря тащились по этой дряни весь день?..

— Нельзя идти туда, — продолжал настаивать Кангасск. — Там опасно, я чувствую.

— Как гадальщик? — Немаан прищурился.

— Нет, — покачал головой Кангасск. — Как амбасиат…

Немаан в раздумье закусил нижнюю губу. Минуты три он стоял, уперев руки в боки и переводя взгляд с манящих окон постоялого двора на Кангасска. Но разрывался между благоразумием и желанием добраться до огня и еды он недолго.

— Знаешь, мне плевать, кто там и что там, — с вызовом произнес он. — Я месил грязь часов пять кряду. я промок и замерз и не ел ничего. И я убью того, кто помешает мне заслуженно отдохнуть. Кто бы меня там ни ждал. Если ты не идешь, я иду один.

— Ладно, пошли, — вздохнул Кангасск. Мнения своего он не поменял; но товарища в беде бросать — последнее дело, даже если он нарывается на неприятности сам.

54

Хлюпая грязью, Немаан и Кангасск прошли за ворота, отграничивающие от внешнего мира небольшой дворик.

— Ворота нараспашку, — хмуро заметил Кангасск. — Мягко говоря, это странно. До сих пор не веришь, что не стоит туда идти?

Немаан сделал вид, что замечания не слышал, и решительно направился ко входу в общий зал. Кангасск последовал за ним, на все сто уверенный, что теперь бесшабашного мага одного оставлять просто нельзя.

Двор был пуст. Следы, если таковые и были (что вряд ли), давно замыл многочасовой дождь. Железные кольца, предназначенные для того, чтобы привязывать во дворе ездовых зверей — всех, кроме чарг, — проржавели напрочь — так давно не использовались… И вообще, если бы не рыжие отблески в окнах, можно было бы подумать, что постоялый двор заброшен…

Немаан толкнул перед собой дверь и спокойно переступил порог общего зала.

— Ну что? — осведомился он, довольно ухмыльнувшись.

Тепло, вкусные запахи с кухни, оживленный разговор: в углу, сдвинув вместе несколько столов, расположилась большая компания — похоже, торговец, и его воины.

Кангасск тяжко вздохнул. Ужас, стремительно разраставшийся в его груди, уже мешал дышать. Обостренное амбассой чувство опасности было неумолимо. Бежать, бежать прочь отсюда, спасать свою жизнь — об этом кричало Кану все его существо… бежать, пока не поздно…

— Немаан… — почти взмолился Кангасск. Все свое умение убеждать он постарался вложить в следующие слова. — Послушай… Я такой жути со времен открытия Провала не помню! А тогда на меня бежала толпа тварей…

— Хмм… — Немаан задумчиво потер щетинистый подбородок; словами Кана он, судя по всему, не проникся. — Возможно, опасность поблизости где-то; здесь я ничего такого не вижу… — он пожал плечами. — И если где-то рядом все так плохо, как ты говоришь, то остаться нам лучше здесь. Безопаснее… В крайнем случае, оборону здесь держать будет проще. Я хозяину скажу, чтоб дверь на засов закрыл…

Не долго думая, Немаан направился к стойке бара и завел разговор с хозяином.

«Ты не понимаешь…» — с тихим отчаяньем подумал Кан, покачав головой. Дожидаясь Немаана, он присел на ближайшую скамью и, чтобы хоть немного отвлечься, сотворил несколько теплых Лихтов и рассовал их по карманам — греться и сушить одежду. Когда тепло коснулось продрогшего тела, он перестал дрожать. Тем временем ужас в его душе постепенно перерождался в убийственное, ледяное спокойствие: смирившись с тем, что убежать не удастся, тело и душа исподволь начали готовиться к бою.

— Эй, народ! — обернувшись, весело крикнул торговцу и его компании Немаан. — Всех угощаю! Всем вина и мяса за мой счет!

К предложению отнеслись одобрительно, и вскоре Кангасск и Немаан сидели за одним столом со своими новыми знакомыми. Впрочем, Кангасска не покидало ощущение, что торговца он уже где-то видел… и, когда тот представился, сразу стало ясно, где…

— Виль? — удивленно переспросил Кангасск. — Ты… ты один из пятерых торговцев медом?

— Точно, — засмеялся тот. — Я здорово изменился за четырнадцать лет, не то что ты… все думал, узнаешь или нет… — действительно, в могучем чернобородом великане, в которого превратился за это время щуплый паренек, Виля узнать было непросто. — Расскажи-ка, какими судьбами ты с Немааном?

— Ага… — кивнул Кангасск. — Я так понял, вы двое хорошо знакомы.

— С того момента, как этот прохвост браслеты заработал, не раз бродили вместе уже по дорогам, — торговец беззастенчиво расхохотался. — Помню то-то он каялся и просился в караван… Ну да я зла не держу: нанимал его то и дело.

— Хорош позорить меня уже, Виль, — нахмурился маг.

— Сейчас заведется… — торговец засмеялся вновь. — Настроение у него скачет, как у бешеного пухляка… Не, он хороший парень, ничего не скажу, — с этими словами Виль дружески похлопал по плечу недовольного Немаана. — Ну что, вояки, вспомним что-нибудь?..

«Вспоминали» довольно долго. Ледяное спокойствие оставило Кана; тревога унялась тоже. Только что ужас пылал в груди подступал к горлу — и вдруг чувство абсолютной безопасности… так просто не бывает… Но все равно — кошки на душе скребли. Будто что-то не так, что-то не стыкуется… Можно ли обмануть так искренне, что даже харуспексы не почувствуют?..

«Караван, — горько усмехнулся про себя Кангасск. — А как же ржавые кольца во дворе? Пустые. И ржа на них такая, что видно: давно их никто не трогал. Чарги? Не смеши: следы бы остались. Пусть даже следы лап успело размыть, но следы когтей?.. Да тут все деревянные поверхность были бы разодраны в щепу: не поточить когти, придя на новое место, чарги просто не могут… И где повозки? Или ты товар по карманам вояк своих рассовываешь?..»

Оставшись один в комнате, которую выделил ему хозяин, Кангасск долго разрывался между тем, что говорили ему амбасиатское чувство опасности и не терпящие лжи харуспексы, и тем, что бесстрастно заявляла обычная логика. Кан привык верить своим чувствам. Интуиция не подводила его никогда. Но сейчас отринуть очевидное он не мог…

Сухая одежда, тепло очага, усталость, а также сытная еда и доброе вино сделали свое дело: Ученика миродержцев начало неумолимо клонить в сон; это было выше его сил. Чувствуя, как утекают последние минуты бодрствования, Кангасск рассуждал сам с собой… Можно ли обмануть амбасиата? Можно, вполне, если хорошо владеешь своими эмоциями. Зачем? Нет мотива… Замешан ли Немаан? Вряд ли: ничто не указывает на это. Но на всякий случай поднимать при нем эту тему не стоит. Лучше понаблюдать, не вызывая подозрений, а сделать выводы…

…И последнее, то что никак не давало Кану покоя: загадка с караваном… Следует честно признать: Виль ни слова не сказал о том, что пришел с караваном сейчас — он говорил лишь о прошлом.

Кан припомнил часть разговора: что ответил Виль, когда он спросил его об Астрахе, Клариссе, Илесе и Эргене — тех четверых, что вместе с Вилем везли в Хандел свои первые товары: несколько бочонков с медом.

По словам Виля, дела тогда пошли просто замечательно: всех пятерых молодых торговцев приняли в гильдию и помогли наладить постоянный маршрут. Киррала ласково называла его «медовый путь», хотя медовым он быть вскоре перестал: мед, конечно, возили, но в числе других товаров он составлял лишь малую часть. До войны «медовый путь» процветал. Потом, когда наступили тяжелые времена, не оставившие места мирной торговле, все пятеро в составе вооруженных до зубов караванов участвовали в доставке оружия и анока меллеоса омнисийским войскам. В каждый поход отправлялись как в последний — таких караванов гибло без счету много… На первом году войны — самом тяжелом из всех — пал в бою Илес; Астрах был смертельно ранен, но выжил благодаря панацее Гердона.

Оставшиеся шесть лет войны судьба хранила выживших торговцев «медового пути». И когда пал Эльм Нарсул и Омнис вздохнул свободно, Кларисса предложила брату возродить прежнее дело — и Астрах согласился. Торговая гильдия бедствовала; начинать пришлось без чьей-либо помощи. Но Астрах не просто справился… возродив «медовый путь» и передав его Эргену, он возглавил ослабевшую торговую гильдию и четыре года положил на то, чтобы густая сеть торговых маршрутов вновь покрыла одичавшие послевоенные земли.

Поступок, по праву достойный называться подвигом.

Астрах еще при первой встрече показался Кангасску Дэлэмэру человеком с большим будущим. Еще тогда, несмотря на провинциальную робость и доверчивость, он был решительным и храбрым парнем и настоящим лидером. Отрадно было слышать, каких вершин он достиг, пройдя путь от простого торговца медом до главы омнисийской торговой гильдии… Воистину, у каждого героя своя роль, и только вместе все избранники судьбы способны что-то изменить в мире к лучшему…

55

Но если вернуться к загадке… Сам Виль, по его словам, в торговой гильдии состоит, торговлю ведет. Так как он оказался здесь в компании двадцати бывалых вояк, но без какого-либо намека на караван с товарами? Даже если он просто направляется из одного города в другой по неким делам, то неужели пешком?.. Богатый торговец — пешком через всю эту слякоть? Вряд ли… Кангасск на его месте вообще просто раскошелился бы на трансволо. Целый караван, с людьми, зверями и повозками в трансволо утащит только великий маг (например, Орион, сын звезд), но просто несколько человек — на это сойдет и младший магистр Университета.

«Ох…» — вздохнул Кан, откинувшись на кровати. Он уже устал ломать голову над этим. Возможно, спроси он Виля прямо, получил бы простой и исчерпывающий ответ, но что-то подсказывало: не спрашивай; и даже не намекай на то, что в чем-то сомневаешься. «Не делай этого,» — говорило внутреннее предчувствие с такой очевидностью, будто вежливо предлагало Кану не прыгать со стометровой высоты воизбежание очевидной смерти…

Кангасск не заметил, как заснул. Крепко, безмятежно, как дома. Ему снились молодые Астрах, Кларисса, Виль, Эрген и Илес — мир его праху… И чудился во сне сладко-цветочный аромат меда. И слышалось мелодичное поскрипывание колес груженой медовыми бочонками тележки.

Утром Немаан растолкал Кангасска невообразимо рано, аж до восхода солнца. Вдвоем они спустились в общий зал, где их ждал завтрак. Если в абсолютной тишине. Дух запустения витал в этом доме, словно он был заброшен, причем давно. И теперь ничто уже не создавало иллюзии обратного. Кан был на все сто уверен, что, кроме них с Немааном, здесь нет ни одной живой души, но не выдал своих мыслей ни словом, ни жестом.

Всё. Пора перестать обманывать и утешать себя. Что-то происходит. Какие-то тучи сгущаются над головой. И надо разбираться в этом, а не закрывать глаза на происходящее.

…Когда заалела дальняя полоса горизонта, Кангасск с Немааном оставили постоялый двор и продолжили свой путь. К ночи должен был уже показаться Лур. Город первой волны…

Глава двадцать четвертая. Простые вещи

«Письма к Кангасску Дэлэмэру

год 15003 от п.м.

июнь, 26, бывшая Ничейная Земля, г. Лур

Лур — город безголовый и трухлявый, как его символ (глянь на него, если будешь проходить мимо; в мое время это была источенная червями деревянная птица на воротах — голова у нее давно отвалилась, и никто не задумался над тем, чтобы приладить новую).

Лайнувер Бойер в свои детские годы уже знал задворки Лура вдоль и поперек; мне досталась его память, но, в отличие от него, я эту столицу теневого мира терпеть не могу… Вернее, это я так думал, до сего дня…

…Но, когда я вновь ступил на серые мостовые Лура… когда прошел лабиринтом знакомых улиц, я почувствовал боль, и вместе с нею — светлое прикосновение живой памяти… не Лайнувера, а своей…

Именно здесь я встретил Эдну. Именно на этой улице, под ночным небом, в лурианском мраке я вступился за нее, еще не зная, кто она такая…

В первый миг, вспомнив все так ясно, словно это было вчера, я задохнулся от боли, охватившей мою душу. От горечи вины… от осознания того, что изменить ничего не способен… Но потом… почувствовал, что боль утихает и сквозь смоляную тьму брезжит ласковый свет.

„Эдна…“ — мысленно произнес я. Свет озарил мою душу и пропал. Казалось, я был прощен… или это память сыграла со мной злую шутку…

За одно то, что в моей жизни была Эдна, я не могу ненавидеть Лур больше. Более того, я благодарен.

И мне кажется, Лур — один из немногих городов, которым война может пойти на пользу: как иначе можно перетряхнуть этот термитник, я даже не представляю. Но я добьюсь того, чтобы лурианскую трухлявую птицу в будущем сменил другой, более достойный символ, а фраза „Добро пожаловать в прекрасный город Лур!“ перестала быть просто фразой.

Вообще, подобный оптимизм мне не свойственен: я слишком многое повидал, чтобы безоглядно верить в светлое будущее, друг мой. Просто два события, произошедших сегодня, воодушевили меня и заставили воображение рождать красивые иллюзии, а сердце — верить добрым предчувствиям. Первое из событий — память Эдны, что коснулась меня краем крыла… Второе — гадальщики… сегодня впервые пообщался с ними.

Из Таммара я велел эвакуировать небоеспособное население, сочтя Лур более защищенным. Сегодня они прибыли… Это удивительные люди, Кан. С каким достоинством они переносят лишения! А какое спокойствие отражается в их глазах! — вот что значит „быть в мире с самим собой“, мне такого и не снилось никогда.

После разговора с несколькими пожилыми гадальщиками я был до глубины души поражен тем, чего не знал раньше о мире, о судьбе, о харуспексах… и о тебе, друг мой Кангасск… Кажется, я начинаю кое-что понимать…

Но свои догадки я изложу позже и только когда разберусь во всем окончательно. Я не возьмусь ничего утверждать заранее.

Макс М.»

— Кангасск… — осторожно окликнул попутчика Немаан.

— Я думал, ты спишь, — не оборачиваясь, холодно отозвался Ученик; потрепанная книга с письмами Макса тут же перекочевала в дорожную суму.

— Ты на меня в обиде… — после долгого молчания вновь подал голос маг. — Верно?

— С чего ты взял? — Кан перевернулся на другой бок, чтобы видеть Немаана.

Тот лежал на спине поверх расстеленного на земле плаща и отрешенно глядел в чистое, отмытое вчерашним дождем небо. Тонкие стебельки луговых трав — костра, овсюжки и лисохвоста — колыхались над ним, почти не загораживая лица.

— Ты не умеешь врать, — с грустной улыбкой произнес Немаан. И добавил: — Ты прости за вчерашнее…

Кангасск опешил: он ожидал от заносчивого и своевольного Немаана чего угодно, но только не искреннего раскаянья. Тот, кого он чуть ли не во враги уже записал, сложив воедино все свои страхи и подозрения, какими-то несколькими словами, сказанными от души, ясно дал понять, что никакой он не монстр… что он просто человек, который малость перегнул палку…

«Обезоружил…» — рассеянно подумал Кан. Под сердцем больно трепыхнулась совесть. Что ответить теперь, он не знал.

— …Я ведь раньше таким не был, — с тихой досадой продолжал Немаан. — Не помню, когда успел измениться… Когда-то в войну, наверное… Наглее стал… а по сути, такой же неудачник, как и всегда… — маг приподнялся на локте и, перестав наконец созерцать небо, встретился взглядом с Кангасском. — Сегодня, на свежую голову, я вспомнил, что сказал и сделал вчера, так мне жутко стало, — сказал он. — Я рисковал. Непростительно. Глупо… И я одного не пойму: ты-то зачем поплелся со мной туда? Ладно я, я ничего не почувствовал, тебе тоже не внял и полез напролом, наплевал на все… Но ты знал, что там опасно, и все равно пошел. Почему? — в этом последнем слове сквозило удивление, граничащее с гневом. Все-таки даже сейчас это был тот же самый Немаан, вспыльчивый и нетерпеливый.

— А что я должен был сделать? — спокойно ответил ему Кангасск. — Бросить тебя и удрать?

— Хех… — Немаан усмехнулся и опустил глаза. — Иногда это самый верный выбор… Но спасибо. Правда… Спасибо…

— Не за что… — пожал плечами Кангасск. Поразмыслив, он спросил: — Как думаешь, что это было?

— Да мало ли что… — всплеснул руками маг. — Но обычно, когда кто-то начинает, как я, лезть на рожон, за этим стоит кто-то из детей тьмы. Веталы, чаще всего: они лихо манипулируют слабовольными людьми.

— Слабовольными? — переспросил Кангасск.

— Да, вроде меня, — без всякой жалости к себе уточнил Немаан. — Я такой. Не смотри, что наглый: это тоже своего рода иллюзия: чтоб никто не заметил, какой я есть… я этому еще до войны научился, — он замолчал, нахмурился, а потом вздохнул: — Пришлось…

56

Монотонность дороги навевала сон. Синее вечернее небо было пушисто-облачным, а падающий с него свет уходящего дня — неярким и печальным. Немаан, обычно такой разговорчивый и неунывающий, теперь все больше угрюмо молчал. Но когда вдали показались стройные башни Лура и блестящие на солнце городские крыши, иллюзионист нехотя, но заговорил:

— Лур разделен на пять секторов, — сообщил он с тихим вздохом. — Не лезь в пятый сектор… да и в другие тоже… Оставайся в первом: туда открываются главные ворота. Квартал гадальщиков как раз в нем.

— Я так понял, ты не идешь в город, Немаан… — Кангасск задумчиво поднял правую бровь.

— В Лур?.. — маг нервно рассмеялся. — Неет, — замотал головой он. — Ни за какие коврижки и ни в каком обличье.

— Почему?

— Одинаково сильно не хочу встречаться ни с местной Сальваторией, ни с ребятами из теней. И у тех, и у других на меня зуб…

— Что ты такого натворил в Луре, чтоб тебя встречали так радушно? — Кан попытался пошутить. Немаан из вежливости растянул губы в улыбке.

— Тебе лучше не знать… — лаконично заключил он. — Разделимся, пожалуй, здесь. Не хочу подходить близко к башням: по паре глазастых огнестрелок есть на каждой точно. Как пить дать — пристрелят…

— Ну что ж… — Кангасск кашлянул. — Спасибо за компанию…

— Не прощайся, — отрезал Немаан. — Не раз встретимся еще. Ладно, бывай! Удачи!

— И тебе… — отозвался Кангасск, провожая взглядом уходящего иллюзиониста.

Тот свернул с дороги и шел теперь по колено в густой траве, то и дело поглядывая по сторонам — без всякой опаски и интереса, просто потому, что ему был неприятен пристальный взгляд в спину. Почувствовав это, Кан опустил глаза. Пожав плечами, он направился к «прекрасному городу Луру»: вдали светились рыжим его крыши, пускающие закатные солнечные зайчики.

…Все эти дни Кангасск туда просто шел, уже перестав задумываться над вопросом «зачем?». А теперь, оставшись наедине с самим собой, вновь задумался — и почувствовал, как к лицу прилила кровь и начали гореть уши. Как и тогда, когда маленькая Занна вручала ему невзрачный «камешек» — холодный обсидиан, изменивший его жизнь навсегда, — сейчас Кан ощущал себя полным идиотом. Он хотел этой встречи, ждал ее и… боялся, подсознательно надеясь, что она произойдет не сейчас, а когда-нибудь позже.

Он не знал, зачем… И не находил ни одного оправдания тому, что собирается заявиться к незнакомой (да, это так, не надо себя обманывать) девушке, которую не видел уже четырнадцать лет, вторгнуться в ее жизнь… Не представлял даже, что скажет ей при встрече. И что ответит на ее вполне резонный вопрос: «И что тебе от меня надо?»

В душе болезненно тлел горячий уголек. В сравнении с этим чувством, бесконечным, ноющим, изматывающим, пережитый вчера ужас казался сущим пустяком: там был все просто — враг, меч, битва… а уж кого-нибудь другого победить всегда проще, чем себя самого… и проиграть другому не так обидно, как самому себе…

…Кангасск Дэлэмэр шел в город Лур. Просто потому, что не мог не идти. Безымянное, противоречивое чувство, завладевшее всем его существом, прямо-таки тащило его вперед. К этим стройным башням, к сверкающим крышам, к воротам в первый лурианский сектор.

Видимо, знаменитые огнестрелки Сэслера названы глазастыми совершенно не зря: Кан даже не видел самих наблюдателей; видел лишь суматоху на стенах: кто-то, судя по всему, узнал его в лицо.

Не каждый путник может похвастаться тем, что его встречают такой ордой: навстречу Кангасску вышла всего одна боевая семерка, но сколько их стояло на стенах… не сосчитать…

Семь встречающих Сальваторов (два амбасиата, три Алых Стражника и два Серых Охотника) шли, выстроившись полумесяцем, в центре которого шагали двое мальчишек. Один, сразу видно — Марнс, а посипывающее дыхание и бледная кожа свидетельствовали о том, что работает этот малыш на воротах так долго, что знаменитая способность давно перешла в неизлечимую хронь; несмотря на это, вид у мальчишки был бодрый и решительный. Лет ему было на вид не больше десяти. Второй выглядел старше — лет двенадцать-тринадцать — и на Марнса не походил. Действующей магии тоже никакой не нес. Все его снаряжение составляли легкий кожаный доспех и детский меч за поясом. Один глаз закрывала широкая черная повязка, при виде которой Кангасск сразу вспомнил пожилого стража Таммара и подумал, что такое совпадение, по меньшей мере, странно.

— Все в порядке, — авторитетно заявил маленький Марнс.

— Все в порядке, — бесстрастно вторил ему второй мальчишка.

Маги боевой семерки оживленно закивали, сворачивая заготовленные заклинания. На стенах происходило то же; более того: самые любопытные шустро спускались по лестницам вниз и бежали навстречу.

— Настоящий ученик миродержцев! — восхищенно произнес Марнс, подойдя поближе. Присмотревшись, он с детской непосредственностью заметил: — Только я раньше думал, ты выше ростом…

Сальваторы снисходительно рассмеялись.

— Добро пожаловать в прекрасный город Лур, — сказал один.

И — тишина будто взорвалась.

Остальные подхватили:

— Добро пожаловать!

— Добро пожаловать! Как дорога?..

— Привет! Я Аника! — донесся сквозь гул толпы восхищенный девичий голос.

— Привет… — запоздало отозвался Кан. Уделить внимание каждому он уже просто не успевал.

Ему были рады искренне. И никто не спросил, зачем он здесь.

Судя по репликам, каждый был уверен в том, что Ученик прибыл с важной миссией и точно знает, что делает. Тут оставалось лишь горько рассмеяться и сделать вид, что все так и есть…

…Спросив дорогу в квартал гадальщиков и вежливо отказавшись от помощи, Кангасск продолжил свой путь один. Конечно, проводник в одинаковых серых лабиринтах улиц Лура был бы очень кстати, но Кан справедливо рассудил, что если уж ему суждено встретить Занну и услышать от нее все, что она о нем думает, пусть его позор видит как можно меньше народу и уж точно ни одного Сальватора — доброе мнение и уважение этих людей было Кангасску особенно важно…

Поплутав по улицам с полчаса, Кан уже начал приходить к неутешительному выводу, что заблудился окончательно — и тут, как чудо с небес: очередной безликий поворот вывел его на торговую площадь. Можно было вздохнуть с облегчением: до квартала гадальщиков отсюда рукой подать.

Кангасск уже пересек площадь и даже свернул в нужный переулок, когда его осенило: на ночь глядя?!! Уже Жисмондин с Иринархом вот-вот покажутся. И что потом: рыскать в здешних потемках? стучать в каждую дверь и спрашивать Занну? То-то местные будут рады…

В раздумье закусив губу, Кан развернулся лицом к площади. Неизвестность осталась за спиной, где-то во мраке лурианского вечера. И это уже радовало: судьба давала Ученику передышку; вечер и ночь на размышления и эдакую студенческую надежду на то, что этого времени хватит…

Кан с удивлением вспомнил, что голоден, что устал… Захваченный своими переживаниями, он умудрился забыть об этом.

Главные улицы Лура совершенно пустеют к ночи, так что Кангасску невероятно повезло поймать одинокого прохожего. Это был хмурого вида парень, с ног до головы закутанный в черных фарх. Если б Кан знал, кто это такой, вряд ли он стал бы спрашивать у него, как пройти к ближайшей гостинице. Но он не знал и потому совершенно простодушно поинтересовался, где здесь можно поесть и приклонить голову на ночь.

Рафдар Дайн, нынешний теневой король Лура, выслушав седого незнакомца, лишь ностальгично улыбнулся, а затем… в самом приветливом тоне разъяснил ему, где найти гостиницу «Айнзерай» и даже любезно посоветовал обратиться к хозяину от его, Рафдара, имени, если вдруг не окажется свободных номеров.

57

Выслушав искренние благодарности, теневой король еще долго провожал Кангасска взглядом. Он и понятия не имел о том, кто этот седой воин с неподвижной рукой, висящей на перевязи, и доверчивостью юнца. Да это было и не важно. Важно было то, что он напомнил Рафдару, каково это, когда к тебе обращаются без страха и лести и искренне говорят спасибо. Что ж, сильные мира сего зачастую лишены таких простых и обычных радостей; власть имеет свою цену, и цена эта кажется малой — до тех пор, пока ее не заплатишь.

Вздохнув, Рафдар Дайн отправился своей дорогой… Жизнь меняют простые вещи… вроде этого разговора… Но сколько времени нужно, чтобы зерно, упавшее в почву, дало всход? Никто не знает.

Подсвеченное большими Лихтами, здание «Айнзерая» сияло в густеющей мгле, подобно маяку. Взгляд Кана задержался на вывеске: выписанное стойкой краской еще до войны, слово «Айнзерай» соседствовало с золотой пчелой — ранее эмблемой «медового пути», а ныне — торговой гильдии Омниса — и более скромной надписью, исполненной бесхитростными мелкими буквами: «Представитель торговой гильдии на третьем этаже. Прием посетителей с 10 часов утра до 10 часов вечера».

Пожав плечами, Кангасск толкнул дверь, открывавшую путь в общий зал.

Сытный ужин, горячая ванна, крепкий сон… и, конечно, никаких обещанных самому себе размышлений. Только студенты и любимцы судьбы могут позволить себе такое…

…Свет столь мягок, что окружает каждую вещь трепетным ореолом. Он, этот свет, не принадлежит ни дню, ни утру, ни вечеру. Времени для него не существует, и то, что испускает подобный свет, никак не может быть просто гигантской звездой, расточающей жар в пространстве… это нечто иное, ни имеющее названия на языке людей… Изумрудные драконы называют его ффар… И название материка — Ффархан — означает «благословленный светом ффара»…

…Сияние ффара очерчивает контуры стен, углы безликой, словно набросанной небрежными штрихами, мебели; высвечивает трепет легких занавесок на полуоткрытом окошке.

Это корабельное окно! Окно капитанской каюты! — внезапно мелькает мысль. — И за ним дышит спокойное море, в котором не видно берегов.

…Бесшумно ступая — и как только можно бесшумно ступать по этим скрипучим доскам! — к окошку подходит Она. Ветер ласково трогает Ее распущенные волосы. Свет ффара заставляет Ее силуэт сиять ярче и мягче всего, что есть в этом странном мире…

Она оборачивается. Бросает взгляд. Глаза ее печальны… прекрасны… и заставляют сердце сжаться от мучительной и сладкой боли.

«Любимая… — собственный шепот, просоленно-хриплый, удивил Кангасска. Голос был одновременно и его, и какой-то чужой… — Я всегда буду рядом. Сколько бы ни прошло лет… сколько бы ни сменилось жизней, я узнаю твои ясные глаза. Ибо, даже слепой, я увижу сияние, что ты несешь. Даже слепой, я найду тебя…»

Она улыбается. Грустно-грустно. И сердце от этой улыбки поет и плачет…

Кангасск проснулся. О, обычно с таким отчаяньем не просыпаются, а выныривают из воды — в единственном, всепоглощающем порыве, с единственной мыслью: глотнуть воздуха!..

Сердце колотилось. Первые секунды Ученик дико оглядывался по сторонам и часто дышал. Какие-то несвязные мысли метались в его сознании, не находя себе места; они были похожи на стаю перепуганных птиц в темноте…

Но спокойная обстановка и льющийся из окон самый обычный, утренний свет сделали свое дело.

«Это всего лишь сон,» — подумал Кангасск, когда пришел в себя. Но уж кто-кто, а Ученики миродержцев всегда знали цену снам. Особенно таким реальным.

Да, на самом деле: бывают сны, после которых начинаешь смотреть на мир иначе. И это был один из них.

Борясь с чувством нереальности происходящего, Кангасск начал одеваться. Он был поражен: то, что вчера казалось невозможным, необъяснимым, безумным, сегодня виделось совсем иначе. В ином свете. Свете ффара…

Логически осмыслить все это Кан даже не пытался. Те уверенность и отвага, что звучали во сне в его голосе, и сейчас грели душу. Нет, не нужно лезть в подобные тонкие вещи с логическими «счетами и линейкой», не нужно…

Глава двадцать пятая. Носитель трех обсидианов

«Письма к Кангасску Дэлэмэру

год 15003 от п.м.

июль, 30, бывшая Ничейная Земля, г. Лур

Он сам искал встречи со мной. Джанкарт Дайн, лурианский теневой король. Не знаю, чего он хотел изначально, когда пришел ко мне; все изменилось сразу же, стоило мне припомнить ему Лайнувера. О, юный Лайнувер Бойер был не последним человеком в Луре. И оставил о себе долгую память.

„Здравствуй, Джанкарт, — сказал я ему. — Плачут ли об увядших розах те, кто изведал их шипов?“ (эта фраза — ключ пятого крыла лурианской иерархии). „Кто ты?“ — спросил меня Джанкарт. О, это не был настоящий вопрос: это была просто испуганная мысль вслух. Но я ответил — даже не обернувшись к нему: „Я Лайнувер Бойер — вор и тень; я Коста Оллардиан — Марнс; я Оазис — городской дикарь; я Пай Приор — маг-самоучка; я Джуэл Хак — файзульский воин; я Бала Мараскаран — знахарь с Черных Островов; я Ирин Фатум — маленький хмырь; я Джармин Фредери-Алан — художник; я Милиан Корвус — последний из девяти…“

„Что ты несешь, Ворон?!“ — вспылил он. Но я обернулся и увидел страх на его лице.

„Мне плевать, что ты подумал, Джанкарт, — сказал я. — Я Максимилиан, сын миродержцев. И помню всех, кто был до меня. Но я — не они. И не обожаю тебя, как Лайнувер… Пару лет назад я бы вообще убил тебя на месте. Как убивал любого, кто осмеливался поднять руку на мою жену…“ Да, Кан… всегда и везде я называю Эдну своей женой и рад обманывать себя самого…

„Жену?“ — только и переспросил он.

„Да, она изумрудный дракон…“ — уточнил я без эмоций.

Я выждал долгую паузу; я чувствовал, как мечутся мысли этого человека. И равнодушно думал лишь о том, что с некоторых пор внушаю простым смертным настоящий страх…

„Спокойно, Джанкарт… — сказал я наконец. — Теперь ничто не имеет значения. Ни твоя смерть… Ни моя жизнь. Я все сказал…“

Я повернулся к нему и его свите спиной. Я смотрел в окно на непроглядный мрак улиц Лура, когда его крытые нержавеющей сталью крыши мерцают в свете луны и кажется, что они парят над тьмой, ибо не видно стен…

„Я пришел говорить с тобой о Луре…“ — подал голос Джанкарт.

„Мне не о чем говорить с тобой, — рассмеялся я. — И я, отведавший шипов, не собираюсь рыдать об увядших розах“…

„Что это значит?“ — он требовал объяснений. Пусть от своих пятых крыльев требует этого. Я же ему ничем не обязан. И объяснять ничего не буду.

Но тебе, друг мой, скажу, что я просто имел в виду то, что Джанкарту недолго осталось править тенями. Яд и нож найдут его в ближайшие несколько лет — с Горящим я это вижу совершенно ясно. О будущем Лура я буду говорить уже со следующим теневым королем. Если найду на это время: на то, сколько проживу я сам, я не гадал.

Может статься, меня на сей разговор не хватит и он достанется тебе, Кангасск. И от исхода этого разговора будет зависеть, станет ли Лур занозой в теле бывшей Ничейной Земли или же одним из бриллиантов в ее короне…

Время покажет. Удачи, в любом случае.

Макс М.»

…Настойчивый стук в дверь…

— Да? — совсем не приветливо отозвался Кангасск.

— Это хозяин «Айнзерая», — глухо произнесли за дверью. — Открой, Ученик миродержцев.

Так… еще вчера его тут никто не узнал, кроме Сальваторов. Ни хозяин, ни этот парень в черном фархе… А сегодня уже обращаются по титулу — быстро же летят вести!.. «Проснулся знаменитым…» — вполголоса пробормотал Кангасск, одной рукой набрасывая рубашку на плечи.

58

Открыв дверь, Ученик встретил пристальный взгляд немолодого хозяина «Айнзерая». Впору задуматься, что такого Кан сделал, что на него смотрят волком…

— Чем обязан? — сухо осведомился Кангасск. Мягко говоря, он был не в том настроении, чтобы подбирать вежливые слова.

— С тобой хочет говорить Рафдар Дайн, — ответил хозяин. Он просил передать, что будет ждать в общем зале.

— Понял, — Кангасск кивнул. — Спущусь.

— Советую поторопиться… — мрачно заметил хозяин, когда Дэлэмэр уже собрался закрыть дверь.

— Почему? — выдал Кан самый неуместный из возможных сейчас вопросов и невольно усмехнулся, осознав, что бравым тоном, которым тот был задан, разговаривает обычно никто иной как иллюзионист Немаан. Воистину, когда люди путешествуют вместе, они становятся похожи друг на друга.

— Ты можешь шутить со мной… — безрадостно произнес хозяин и вздохнул: — Только с Рафдаром не шути…

Сказав это, он развернулся к двери спиной и зашагал вниз по лестнице, звонко припечатывая тяжелыми подошвами сапог деревянные ступени.

Утро было на редкость ласковое и солнечное. Теплые вещи и тяжелую дорожную суму Кангасск оставил в своей комнате и впервые за долгое время порадовался тому, что собирается пройтись по городу налегке.

Еще бы на душе было так же легко… Конечно, Кан уже не чувствовал себя малышом у подножия неприступной горы, как вчера; но в том, что день будет тяжелый, даже не сомневался.

Кто такой этот Рафдар Дайн, для начала… Хотя после письма Максимилиана Кан уже сделал свой вывод…

Спустившись по лестнице, Кангасск остановился на последней ступеньке и окинул взглядом общий зал. Рафдара — вчерашнего доброго советчика — он нашел почти сразу же, несмотря на то, что сегодня тот был одет отнюдь не в эффектный черный фарх. Нет, на нем были потертая замшевая куртка поверх шелковой рубахи, серые брюки, заштопанные в нескольких местах, и видавшие виды ботинки для мягкого шага, те, что со шнуровкой под самое колено. Проще говоря, загадочный Рафдар Дайн выглядел таким же потрепанным, как вдоволь помотавшийся по безлюдным дорогам Ученик миродержцев.

Пожалуй, в таком наряде он мог бы даже затеряться в толпе, что обычно собирается в общем зале к завтраку…

Но… Рафдар сидел за широким столом совсем один. Более того, пусты были и все столы вокруг: торговый люд предпочитал ютиться за столами и одинокими скамейками у стены. Там царила невыносимая теснота; то и дело раздавались приглушенные гневные возгласы, если кто-то кого-то толкал или ненароком опрокидывал локтем кружку…

Дожидаясь Кангасска, Рафдар, закинув ногу на ногу и задумчиво подперев кулаком щеку, убивал время, наблюдая за творящейся вокруг него суматохой. Вид у парня (а ему можно навскидку дать лет двадцать пять — двадцать шесть) был тоскливый.

Когда Кангасск пересек зал и сел за стол напротив Рафдара, тот сразу же приободрился, расплылся в улыбке; и командирским голосом велел слугам нести горячий завтрак…

— Доброе утро, — сказал он и, помедлив, довольным тоном добавил: — Кангасск Дэлэмэр, Ученик миродержцев.

— Доброе, — беспечно и уверенно отозвался Кангасск.

— Я только сегодня узнал, кто ты есть, — поделился Рафдар. — Вчера я искренне полагал, что ты простой приезжий… или какой-нибудь ненормальный наемник, которому после стольких лет войны с тварями все люди братья… Как-то не пришло в голову, что, кроме таких парней, со мной кто-то еще может запросто подойти поболтать. Ученика миродержцев в расчет не принял, знаешь ли… — Рафдар весело усмехнулся и подытожил: — В общем, рад познакомиться, Кангасск…

— Взаимно, Рафдар, — отозвался Ученик, осознав, что самоуверенная манера Немаана в данном случае работает совсем не плохо.

Подали завтрак… Оценив количество вина, жаркого и деликатесов, Кангасск прикинул, что желудку, не успевшему отвыкнуть от скупого дорожного пайка, может прийтись нелегко…

— Угощаешь? — тем не менее осведомился он. Рафдар согласно кивнул. — Спасибо! — отозвался Кан и без лишних церемоний, пододвинул к себе тарелку и наколол на двузубую вилку порядочный кус мяса, жареного в шлычьем жире с пряностями.

Во взгляде Дайна младшего промелькнуло искреннее восхищение. Ученик миродержцев ему определенно нравился. Человек, который не боится тебя, всегда невольно вызывает уважение. Но, глядя на Кангасска, Рафдар не просто проникался этим чувством — он легко представлял его соратником, другом… которому можно доверять… который и в беде не бросит, прикроет тебе спину… и радость разделит с тобой. Другом, с которым можно забыть о всех титулах и быть просто на равных… Возможно? Возможно! Были же счастливцы Зига и Орион…

При мысли о своей давней мечте, молодой король теней загрустил и, равнодушно взглянув на исходящее ароматным паром жаркое, налил себе бокал вина.

— Ты знаешь, кто я такой? — задумчиво произнес Рафдар, держа стакан на уровне глаз и глядя, как играет светлое молодое вино на свету. — Я король Лура. Теневой, конечно… — он усмехнулся и внимательно посмотрел на Кангасска. — Тебе… все равно?

Кангасск помедлил с ответом; наполнил вином собственный стакан…

— Как тебе сказать… — он пожал плечами. — Вчера я твоего титула не знал и подумал, что ты просто хороший парень, который не пожалел времени, чтобы на ночь глядя отвечать на мои глупые вопросы. А сейчас… ну узнал — и что?.. Не чувствую особой разницы…

Рафдар беззвучно рассмеялся; покачал головой.

— Я тоже не знал, что ты Ученик миродержцев, — сказал он, подняв на Кангасска ясный взгляд. — Со мной уже невесть сколько лет никто не разговаривал по-человечески. Ты глянь… — он взмахом руки указал на пустые столы вокруг. Учитывая, что в «Айнзерае» останавливается обычно торговый люд, реакцию постояльцев на появление местного короля теней можно было понять…

Неизвестно почему, но в тот момент перед мысленным взором Кангасска встал Арен-кастель, родной и чужой как никогда раньше… Восторженные толпы… звание Эмэра, навешенное шельмой… и бездонная пропасть, отделяющая Кана от тех, кого он когда-то знал…

— Мне это знакомо, — хмуро произнес Ученик.

Рафдар удивленно посмотрел на него. Потом без всяких предисловий встал и протянул ему руку. Правую…

— Зови меня Раф… по-дружески, — сказал он.

— Кан… по-дружески… — с улыбкой ответил Кангасск. — Только вот руку тебе не смогу пожать.

Рафдар переменился в лице — щеки так и вспыхнули, выдавая поспешный гнев, но, глянув на правую руку Ученика — та, без перевязи, безжизненно повисло вдоль тела, как чужая, когда тот встал, — расхохотался на весь общий зал и торжественно подал Кангасску левую.

Непривычное вышло рукопожатие, леворукое. Но Рафдар Дайн был рад, как мальчишка. Да, пожалуй, он и был мальчишка: улыбающийся во весь рот, он уже не выглядел ни на какие двадцать пять.

Вот так… Сам того не ведая, Кан приобрел себе лурианского покровителя. Раф в Луре царь и бог, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Это власть. И это одиночество. Да и легко ли дружить или просто на равных беседовать с человеком, который одним словом, одним жестом может закончить твое существование, если ты чем-то не оправдаешь его ожиданий?..

Кангасску кто угодно сказал бы, что крайне неразумно с его стороны было заводить такую дружбу. Тем более, что он как Ученик миродержцев был волен спокойно отказаться от нее и при этом уйти живым из Лура: да, Влада и Серег покинули этот мир, но Астэр и Орион, дети звезд — остались… и навлекать их гнев на свой город Раф не осмелился бы ни за что.

59

Так что выбор Кана был свободен. И совершенно не логичен. Но у гадальщиков и нарратов с логикой вообще отношения сложные… эти люди почти всегда поступают так, как чувствуют.

— …Мне сказали, ты спрашивал Сальваторов про Обсидиановый Квартал, — заметил Раф к концу разговора. — Я там много кого лично знаю… Помочь тебе?

— Помоги, — без проблем согласился Кан. — Я человека ищу одного…

Рафдар слушал внимательно, нахмурившись так, что брови сошлись на переносице.

— Занна, Занна… — повторял он в раздумье, барабаня пальцами по столу. — Не помню такую. Думаю, стоит справиться о ней у Эдгари — она сейчас заправляет Обсидиановым Кварталом… Пошли, чего зря время терять… — Рафдар лениво, с неспешностью сытого хищника, поднялся из-за стола, не считая бросил на стол щедрую горсть золотых и направился прямиком к выходу.

…Эдгари, высокая, стройная женщина, вышла им навстречу. По возрасту она, наверное, могла бы приходиться Кангасску матерью, но взгляд ее, мудрый и глубокий, выражал целую вечность. Взгляд — словно бездна… Тяжело долго выдерживать такой…

Меж ключиц Эдгари поблескивал холодный обсидиан. Кангасск с удивлением заметил, что он маленький, как бусина, куда меньше, чем тот, что подарила ему Занна.

— Здравствуй… — сдержанно приветствовал гадальщицу Рафдар. Вряд ли это было искреннее смирение, скорее просто хорошие манеры.

— Здравствуй… — вторил ему Кангасск и, почтительно склонил голову. Дайн бросил на него беглый взгляд, и во взгляде этом ясно читалось удивление.

— Здравствуй, первое крыло, Дайн младший, — чуть улыбнулась женщина и внимательно посмотрела на Кангасска: тот все еще не поднял головы. — Здравствуй, последний Ученик миродержцев, — сказала она ему и добавила, легко коснувшись его плеча: — Носитель трех обсидианов…

Кан посмотрел ей в глаза. Он уже и забыл, каково это — встречать взгляд настоящего гадальщика. Казалось, он вновь стоял перед маленькой Занной, как то было четырнадцать лет назад — точно так же не понимал, что с ним происходит. Само осознание того, что другой человек видит тебя насквозь… вглядывается в твою судьбу, как в открытую книгу… это испытание…

— Хм… кто-то наглухо закрыл твое будущее от чужого взора… — покачала головой Эдгари. — Я вижу лишь мелочи, но дальше — темнота. Кто мог сделать такое?..

— Горящий… — невольно вырвалось у Кангасска.

— Что? — переспросила Эдгари.

— Горящий обсидиан. Он шутил подобные шутки со мной, когда его носил Максимилиан… — пояснил Кангасск. Не за тем он сюда пришел, чтобы рассуждать о взаимоотношениях харуспексов и доказывать свою полную некомпетентность в этом вопросе… но раз уж сболтнул, что делать…

— Но ведь ты предсказал падение Торгора, насколько я знаю, — подхватила Эдгари и отметила особо: — Несмотря на запрет Горящего…

— Это просто потому, что я наррат, — вздохнул Кангасск и виновато улыбнулся.

— Как интересно… — задумчиво произнесла гадальщица. — Для меня всегда было загадкой существование такого человека, как ты… Прошу, если ты не торопишься, поведай мне о противостоянии обсидианов… Холодный, Горящий и Нарра… ни один военный историк не посвятил им и строчки. А для нас, людей старого Таммара, эти знания бесценны!..

— Конечно, — с уверенностью пообещал Кангасск. — Я никуда не тороплюсь и все расскажу. Но позволь сначала спросить кое-что…

— Да, конечно, — тепло улыбнулась Эдгари. — Прости, что напала на тебя с вопросами. Ты ведь не за тем пришел, чтобы рассказывать мне истории, верно?

— Верно… — понуро кивнул Кангасск.

— Что-то не так? — Эдгари по-птичьи склонила голову набок.

— Нет-нет, — рассеянно произнес Ученик. — То есть да… Я просто вдруг подумал… а, неважно… — он махнул рукой. — Я ищу девушку по имени Занна. В последний раз я видел ее четырнадцать лет назад еще ребенком… И — почти ничего о ней не знаю…

Эдгари ответила не сразу. Задумавшись, она подошла к окну и отодвинула фарховую штору, впустив в дом немного радостного утреннего света. Отрешенный взгляд; грустная полуулыбка… Сейчас Эдгари была похожа на человека, захваченного давними воспоминаниями.

— Твоей беде помочь сложно, Кангасск, — сказала она, обернувшись. — Но все не столь безнадежно, как тебе кажется.

— Да? — слегка удивился Кан.

— Я знаю, о чем ты подумал только что, — кивнула Эдгари. — О том, что Таммар был довольно-таки большой и людный город и вряд ли я помню каждого ребенка, который четырнадцать лет назад бегал по его улицам… Но Занна не обычный ребенок… Это долгая история, Кангасск. Думаю, ее стоит обсудить не в прихожей, а в главном зале, за чаем.

— Я тоже приглашен? — деловито осведомился Рафдар.

— Я не против, — спокойно ответила Эдгари.

— Я тоже… — вторил ей Кангасск.

Когда отвыкаешь от чая, он неожиданно оказывается бесподобно вкусен. Черный, мелколистовой, с кусочками земляники и молоком. Или зеленый, с листиком лимонно мяты. Или красный — из сушеных диадемовых лепестков — ароматный, с кислинкой… Заскучавший по чаю Ученик так долго не мог определиться с выбором, что Эдгари, по-доброму рассмеявшись, велела своему маленькому внуку заварить гостю по чашечке каждого из трех видов чая.

Что до Рафдара, то он попросил черного с молоком и сладких лепестков рамниру к нему. Грозный глава теневого Лура оказался сладкоежкой тем еще: поданными сластями он хрустел с увлечением, как ребенок.

— …Таммар — древний город, Кангасск, — начала свой рассказ Эдгари. — Ему было уже семь тысяч девятьсот сорок восемь лет, когда он пал. Основали его двое — Азария и Самберт. Они пришли в Ничейную Землю в беспокойное время: тогда шло заселение Ничейной Земли и Севера. Множество людей покидало обжитой Юг и отправлялись в неизведанные земли. Кто-то искал чудес, кто-то — богатства, кто-то счастья. Люди отправлялись навстречу своей судьбе и не жалели ни о чем.

Азарии с Самберту суждено было найти одинокое месторождение холодного обсидиана. И не просто найти, а понять душу этого камня. Это были первые гадальщики в мире. Другие пришли позже: благодатное место заселили со временем простые переселенцы, искатели приключений, изгои… Азария и Самберт открыли им тайну гадания. И все потомки этих двоих были хранителями высшего знания, учителями простых таммарцев… душой Таммара, одним словом. Не только их учение, но и одно их присутствие делало город тем, чем он был. Семь тысяч девятьсот сорок восемь лет благословение судьбы хранило Таммар, и до самого последнего дня каждый таммарец был уверен, что, пока жив хоть один из потомков Азарии и Самберта, город непобедим…

Эдгари замолчала. Взгляд ее был грустен; над забытой чашкой черного чая витиевато поднимался ароматный пар.

— Душа Таммара… — нарушил тишину Кангасск. — Я ведь из него в Лур пришел… Я помню, все время чувствовал какую-то пустоту, пока был там… Вроде бы, город живет; у новых поселенцев есть надежда, а все равно — пустота. Как будто душа ушла, действительно.

— Да, — Эдгари кивнула. — От настоящего Таммара остались лишь стены. Теперь он ничто. И не более жив, чем Город Еретиков, хотя и не безлюден, как тот.

— Как я понял, Занна — из потомков Азарии и Самберта? — уточнил Кан.

— Да, — ответила Эдгари. — Потому ты напрасно ищешь ее здесь. Никто из ее семьи не покинул Таммар, насколько я знаю, даже дети. Все они остались там — чтобы поднять над Таммаром знамя победы или встретить смерть вместе с ним — как капитаны древних времен, которые никогда не бросали своих кораблей. Что бы мы ни думали обо всем этом, для потомков Азарии и Самберта это был вопрос чести…

60

Повисла долгая пауза. Кангасск в раздумье пригубил зеленого чаю.

— Она жива, — нахмурившись, произнес он с полною уверенностью. — Иначе я бы знал.

— Это и наша надежда, Кангасск, — сказала Эдгари горячо и искренне.

— Ее семью искал кто-нибудь? Что-нибудь известно о них?

— Нет…

— Что — нет? Никто не искал?

— Понимаешь, Кангасск… — вздохнула Эдгари, опустив глаза. — Мне кажется, они не хотят, чтобы их нашли.

— Почему? — тихо возмутился Кан.

— Если кто-то из них жив… — Эдгари помедлила с этой безжалостной фразой. — …Это означает, что они бросили свой город… Мы бы простили им это, ради новой надежды, нового Таммара, но вряд ли они сумеют простить себя сами; взглянуть нам в глаза и сказать: да, мы ушли тогда, и город горел у нас за спиной…

— Понятно… — мрачно закивал Кангасск. — Но все-таки… попытки поиска предпринимались? Что-нибудь известно?

— Мой сын пытался искать их, — без особой надежды произнесла Эдгари. — Но поиск его успехом не увенчался. Возможно, они сменили имена; возможно, даже специально скрываются где-то. Он послал письмо с просьбой о помощи в центральную Сальваторию, но ответа не получил… Хотя нельзя винить Сальваторов в этом: у них дел по горло: представь, сколько людей до сих пор ищет своих близких… война всех раскидала по миру…

Насчет Сальваторов Кангасск с Эдгари был полностью согласен. Если людей переселяли целыми городами… если в армию на самых тяжелых этапах войны забирали даже подростков… наверняка все столы Сальватории просто завалены такими просьбами о помощи на десяток лет вперед.

— Я могу послать десяток верных ребят по городам, — настойчиво предложил Рафдар. В голосе парня чувствовалась деловая хватка. — Они заглянут даже в такие дыры, в какие ни один Сальватор в здравом уме не сунется…

— Не надо, — Кангасск уверенно отклонил щедрое предложение и пояснил: — Гадальщика, если он сам того не желает, обычному человеку почти невозможно найти… Я найду ее сам.

— Удачи тебе, Ученик миродержцев, — от всего сердца пожелала Эдгари.

— Удачи! — краем рта усмехнулся Рафдар.

— Спасибо. Она понадобится, — поблагодарил Кан и, отбросив мрачные мысли, пододвинул к себе вторую кружку с чаем. — А теперь… расскажу, что обещал…

Глава двадцать шестая. Право на прошлое

Никогда, никогда бы Кангасск не подумал, что его, дилетанта, настоящий гадальщик будет слушать с таким интересом, с таким вниманием. В разразившейся дискуссии участвовал даже Рафдар: в обсидианах он смыслил мало, но схватывал на лету.

— …Значит, ты полагаешь, существует некая иерархия обсидианов? — с сомнением произнесла Эдгари.

— Да, — ответил Кан уверенно; его уже начинало настораживать то, что, отвечая на ее вопросы, он совершенно перестал сомневаться в собственных словах. — Горящий запросто запрещал видеть всем Холодным. И, в то же время, я смог преодолеть его влияние с помощью Нарры… Но теперь, когда я ношу все три, они и молчат порой все трое, как будто сговорились: Занны, например, я ясно не вижу, хотя точно знаю, что она жива.

— А с чего бы им молчать? — подбросил задачку Рафдар. — Подумай на досуге…

…Оживленный разговор затих, едва достигнув своего пика… Аргументы кончились у всех и сразу…

— У меня уже мозги кипят, — с досадой признался Дайн младший и добавил: — Чтобы в этом всем разобраться, не чай нужен, а бутыль чего-нибудь покрепче!..

Кангасск и Рафдар переглянулись — и… дружно прыснули со смеху. Смех здорово разрядил обстановку, хотя Эдгари к нему и не присоединилась: гадальщица задумчиво переводила взгляд с одного гостя на другого: похоже, ее занимали серьезные и невеселые мысли…

— А твои харуспексы… — успокаиваясь, произнес Рафдар. — Они вообще живы еще? А то, может, мы зря тут копья ломаем…

— Живы-живы, — многообещающе улыбнулся Кангасск и, не долго думая, доказал свои слова: — Считай до тридцати: потом услышишь стук в дверь.

Неизвестно, стал Рафдар считать или нет, но стук в дверь где-то через полминуты действительно раздался.

— Это тебя, — выдал Кангасск второе предсказание.

Дайн младший посуровел лицом и выжидающе уставился на дверь в прихожую…

Судя по шустрому топоту, раздавшемуся с той стороны, открывать побежал Твин — маленький внук Эдгари. Что же до незваного гостя, то он, как оказалось, был обладателем бесшумного воровского шага. Вскоре он появился в прихожей — щуплый мальчишка, лет десяти, облаченный в черный фарх.

— Что стряслось, Наиль? — хмуро осведомился у него Рафдар Дайн.

— Они не соглашаются, — виновато сообщил тот. — Хардин прислал меня за тобой…

— Ясно… — Рафдар решительно поднялся из-за стола. — Не расходитесь, — с неизменной вежливостью сказал он Кангасску и Эдгари. — Я тут улажу одно дело и вернусь… Хозяйка, спасибо за чай.

Дайн младший направился к двери; глядя на то, как изменилась его походка, обычно вальяжная и неторопливая, можно было с уверенностью сказать, что в данный момент он чертовски зол. Тем не менее, прежде чем шагнуть за порог, теневой король добродушно потрепал по волосам маленького Твина на прощание.

…Кан медленно, словно против воли, обернулся к гадальщице. Предчувствие, которое занимало его сейчас, было знакомо ему еще с далекого детства, когда он не носил никаких харуспексов: предчувствие того, что сейчас ему сделают крепкий выговор. Что ж, он давно уже не ребенок и готов отвечать по всем пунктам…

— Как давно ты знаешь Рафдара? — сплетя пальцы рук, вдумчиво произнесла Эдгари.

— Два дня, — ответил Кангасск честно.

— Тебе известно, кто он? — последовал очередной подготовительный вопрос.

— Теневой король Лура, — кивнул в ответ Ученик миродержцев.

Эдгари вздохнула.

— Он видит в тебе равного, Кан, — сказала она, медленно выговаривая слова. — Я ничего не имею против вашей дружбы… быть может, она даже пойдет на пользу Луру. Но… будь осторожен с ним… ты совсем его не знаешь.

— Расскажи мне… — Кангасск пожал плечами. — Какой он?

— Он… — Эдгари помолчала несколько мгновений. — Он… неоднозначный… — гадальщица бросила краткий взгляд на горстку лепестков рамниру, что Рафдар, не успев доесть, оставил на дне стеклянной вазочки. — Однажды, еще будучи просто третьим крылом теней Гуррона, он пришел ко мне со своим несчастьем и попросил погадать. А после разрешающей фразы… ты же знаешь… человек становится для гадальщика как открытая книга…

Кангасск кивнул. Он прекрасно понимал, о чем речь…

— Потому я знаю его лучше, чем кто-либо еще, — продолжала Эдгари. — Это большая ответственность и большой риск, учитывая, что он теперь правит теневым Луром… И ты как его друг, рискуешь тоже… Но вернемся все-таки к самому Рафдару…

— Ты сказала, он парень неоднозначный, — напомнил Кангасск.

— Да, — Эдгари прокашлялась. — Пойми, он вырос среди воров и убийц. И сам далеко не ангел. Порой может быть очень жестоким… Первого человека, к примеру, он убил в десять лет; хотя тогда он просто спасал свою жизнь… Дальше — больше… особенно, когда возвращал свой лурианский титул. Но я же говорю, с ним не все так просто. Он — не равнодушный, — это она выделила особо. — Он может глупо рискнуть жизнью за незнакомца. Или помочь человеку, попавшему в беду… Кстати, этот мальчик, Наиль, который приходил за ним… это его названный брат с недавнего времени. Сирота был и бродяжка; Раф его из Гуррона привез и заботится о нем, как о родном… Он Дайн младший и живет по законам своего мира, — подытожила Эдгари. — Но в нем есть что-то светлое, что этому миру совершенно не подходит. Иногда мне его очень жаль… Ко мне он относится как к матери, доверяет мне многое… но я всегда помню, кто он есть. И тебе советую помнить, Ученик миродержцев.

61

— Хорошо, — пообещал Кангасск. — Буду.

— Я твоего будущего не вижу, — с пониманием улыбнулась Эдгари. — Но чувствую, что ты пропустил мои слова мимо ушей. Как Раф всегда пропускает… Послушай, Кангасск, — тон гадальщицы резко сменился на суровый; шутки кончились. — Будь ему другом, общайся с ним, что угодно… НО… не переступай черты. Твои интересы никогда не должны пересекаться с его интересами. Особенно это касается дел Лура. Помни это.

Кангасск угрюмо кивнул.

— Я понял, — сухо сказал он.

— Надеюсь, — скептически усмехнулась Эдгари. — Давай сменим тему… расскажи мне, что сейчас происходит в Таммаре… — сказала она, смягчаясь.

…Каковы бы ни были дела у теневого короля, а обернулся Рафдар всего за сорок минут.

— Все в порядке? — еще с порога поинтересовалась у него Эдгари.

— В полном! — лучезарно улыбнулся он. — Это все так, мелочи жизни… — махнув рукой, Дайн младший проследовал к столу, где занял свое место. — О чем был разговор?

— О Таммаре, — ответила гадальщица и подлила ему горячего чаю. — Кангасск ведь оттуда пришел.

— А… Таммар, — закивал Рафдар. — Хороший был город… Нет, я серьезно. Я там бывал вместе с дедом, до войны… Первый город, который я вообще видел после Лура… — он смутился и, оборвав на середине начатую было фразу, сосредоточенно захрустел лепестками рамниру.

«У короля теней не может быть детства. У короля теней не может быть слабостей…» — так, кажется, гласит одна старая книга. Кангасск такой не читал, естественно, но о причине смущения Рафдара примерно догадывался: рассказывая о своем детстве, Дайн младший переступал некую грань. Если оглянуться на Немаана и вообще на внимательных людей, запоминающих каждую мелочь, то становится ясно, почему личные воспоминания, будучи известны кому-то, делают человека слабее.

— А я первым после Арен-кастеля увидел Торгор, — сказал Ученик миродержцев. Это был сознательный шаг навстречу. — Я туда ездил вместе со своим мастером…

— Мастером? — оживился Рафдар.

— Да. Я оружейник, — просто поведал Кан. — Мастер Эминдол научил меня всему, что я знаю…

— Расскажи… — развел руками Рафдар и, видимо, почувствовав, что его просьба прозвучала больше похожей на приказ, добавил для верности: — Пожалуйста…

Небо хмурилось. День, начавшийся с радостного солнечного утра, готов был вот-вот одарить город Лур проливным дождем. Серое месиво туч клубилось в небесах; по улицам шарил сырой ветер…

Распрощавшись с Эдгари, Рафдар зазвал своего нового друга пройтись. Вскоре за спиной остались безопасный первый сектор, потом второй, третий… Улицы менялись на глазах: они становились все теснее и сумрачнее; дома обзаводились тяжелыми дверьми и зарешеченными окнами. И бродили по этим улицам, наряду с горожанами вполне обычными, тихие люди, которых отличали внимательные, зоркие глаза, и каждый их жест, каждый шаг были исполнены той бесшумной и смертоносной ловкости, на какую способны лишь обитатели городских теней.

Эти внимательные наблюдатели неназойливо держались поодаль от своего короля и Ученика миродержцев и следили за каждым их шагом. Но слова на таком расстоянии они вряд ли могли разобрать, да и сам Рафдар подслушивания бы, мягко говоря, не одобрил, так что говорить можно было совершенно свободно.

И Дайн младший говорил. Говорил много, напрочь забыв, что перед ним не бывалый вор, а простой оружейник, который давно потерял нить повествования: чтобы даже поверхностно разбираться в делах теневого Лура, надо быть, по меньшей мере, Немааном.

Видимо, почувствовав, что что-то на так, Рафдар замолчал. Странная мысль посетила его: вдруг все, что он с таким воодушевлением рассказывал… все недавние успехи и давние, преодоленные, неудачи… показалось таким мелким и несущественным, что стало удивительно, как можно было убить добрых полтора часа, пересказывая эту ерунду.

— Кангасск, — произнес Дай младший уже совершенно другим тоном.

— Да? — отозвался Ученик.

— Сегодня, у Эдгари ты рассказывал мне про Арен-кастель, про своего мастера, про нашествие желтых драконов… — он не стал перечислять дальше. — Я одного не пойму…

— Что? — не понял Кан.

Рафдар невесело рассмеялся.

— Ты ни слова не сказал о своей семье, — подытожил он. — Что, — Дайн младший криво усмехнулся. — Ученик миродержцев не имеет права на прошлое? Как и теневой король?..

Кангасск надолго задумался над этим вопросом. Действительно… ни слова о матери, ни слова об отце… потому что это уже не его личная история — это часть истории Омниса. Особенно отец…

Отчего-то осознание всего этого возмутило последнего Ученика миродержцев до глубины души.

— Ты знаешь что-нибудь об Ордене Горящего Обсидиана? — хмуро спросил Кангасск.

— Знаю… — Рафдар медленно кивнул. — Дед никогда с ними не сотрудничал, но всегда считался. Эти ребята тоже причисляли себя к теневой братии.

— Так вот, мой отец — глава этого Ордена, — холодно произнес Кангасск. — А моя мать, самая добрая женщина в мире… она была простая жительница Арен-кастеля… Я имею право на прошлое. И оно такое, какое есть.

— Смелый ход, — оценил Рафдар. — Но на будущее: меньше говори о своем прошлом с теми, кого не знаешь… Каждая мелочь в данном случае имеет огромное значение. Умелый плут запросто использует все это против тебя… — он вскинул голову, оглядел улицу и, убедившись, что их по-прежнему никто не подслушивает, продолжил: — Так погиб мой дед, Джанкарт Дайн: когда узнали, что есть я… Мои родители никогда не состояли в тенях. А сам я до десяти лет и не знал, что человек, который взял меня в гильдию девятнадцатым крылом, на самом деле мой родной дед… Его ученица, Ксара, узнала все куда раньше. Расчет был у нее простой: похитить меня, шантажировать деда, потом заставить его предать гильдию — а это смерть, без вариантов — и в завершение всего порешить меня, уже за ненадобностью. Ничего не вышло у этой стервы… — Рафдар сплюнул. — Я ее убил, когда она пришла ко мне с удавкой…

Убил первого человека в десять лет… Об этом говорила Эдгари…

— …А потом я бежал в Гуррон с несколькими верными людьми, — пожал плечами Дайн младший. — Жил там до семнадцати лет, к уходу был третьим крылом… А в Луре в это время короли менялись чуть ли не каждый день. Я только три года назад вернулся и навел здесь порядок. Вот так…

— Зачем ты мне все это рассказал? — недоуменно произнес Кангасск.

— Я тоже имею право на прошлое, — с тихим вызовом произнес Рафдар и торжествующе улыбнулся…

…Странный выдался день. Вроде бы, и не принес он ничего: поиск Кангасска вперед не продвинулся ни на шаг… а на самом деле принес многое.

Размышляя над всем, что сегодня сделал, услышал и понял, Ученик миродержцев возвращался в «Айнзерай». Мысли поглотили его целиком; он не замечал, как мимо плывут улицы, ставшие вдруг одинаковыми; не замечал, что начал накрапывать дождик; и что опять ноет больная рука.

Рафдар Дайн простился с ним тепло, как с другом… Противоречивые же чувства вызывал этот парень. Поровну тьмы и света… словно чей-то замысел распял его меж двух миров и предрек вечный выбор… Берег Архангела… Берег Дьявола… Святой Кроган сказал бы, что Рафдар стоит посередине… и почему самому Кангасску все это так знакомо?.. словно он сам был таким раньше, хотя все те годы, что прожил с именем и памятью Кангасска Дэлэмэра, он ни разу не замечал в себе ничего подобного… Нет, замечал! Всего раз: в сегодняшнем сне, залитом сиянием Ффара… Но это уже выходило за рамки всякого понимания…

62

…Шутки кончились, и дождь перестал крапать, пятная мокрыми точками одежду: хлынул настоящий ливень…

Глава двадцать седьмая. Миротворец

Оставляя за собой мокрые следы, Ученик пересек общий зал и сел на скамью у камина, огромного, старого, щедро расточающего жар. Мысль о том, чтобы сейчас пойти в комнату и растопить там маленькую железную печь, приводила в уныние: отчего-то Кангасску сейчас остро и отчаянно не хотелось оставаться одному… Конечно, он здорово промок; не мешало бы переодеться в сухое, но… но это может подождать несколько минут… конечно, может…

Кан откинул со лба мокрые волосы; протянул к огню левую руку. Тепло камина приятно коснулось раскрытой ладони…

Время шло к вечеру. Зал привычно гудел: в общий фон сливались голоса немногих посетителей (это только к ужину здесь соберется целая толпа), потрескивание дров в камине, шум проливного дождя за тусклыми окнами…

Дождь… хмурое небо… В такую погоду приятно сидеть в тепле; приятно быть незамеченным, но в то же время не в одиночестве; приятно с головой уйти в воспоминания о прошлом и мечты о будущем; приятно просто дремать у огня, чуть прикрыв глаза.

— …Ты уверена, что это разумно? — покачал головой Оэн и выжидающе посмотрел на сестру.

Лика не спешила отвечать. Взгляд ее, столь неподвижный сейчас, что казался стеклянным, был устремлен на Ученика миродержцев. Она смотрела на этого молодого, но уже убеленного сединой мужчину и пыталась понять то, что он сегодня сделал… и представить, чего теперь от него ждать… Странно, что этот человек не казался ей опасным. Его власти хватило бы на то, чтобы стереть с лица Омниса даже саму память о Лике и Оэне Саланзах, но, вопреки этому, Ученик миродержцев совершенно не вызывал ни страха, ни неприязни. И вообще держался так, словно ни о какой власти даже не помышлял.

…Снежно-белая, как у старика, но в то же время лохматая, как у мальчишки, шевелюра, с которой падают на пол редкие капли — привет от ливня за стенами «Айнзерая»… печально повисшая правая рука… потрепанная в дороге одежда… безмятежно-сонный вид… И это новый бессмертный, наследник миродержцев? Да его смертный брат Абадар выглядит куда более серьезно…

Лика вздохнула и покачала головой… Чувства обманывают, решила она твердо. И этот человек опасен. Но только он может помочь…

— Мы должны поговорить с ним, Оэн. Терять нам нечего, — сказала Лика Саланз своему брату.

Тот порывисто кивнул, точно готовый к бою новобранец. Решимость, отразившаяся в тот момент на его лице, граничила с отчаяньем.

— Говорить буду я, — сразу предупредила Лика, зная вспыльчивый и безрассудный нрав Оэна.

— Хорошо… — Оэн безропотно согласился.

Еще вчера он стал бы возражать, но… сейчас просто не тот случай: еще один промах — и будет уже ничего не поправить…

— Кангасск Дэлэмэр, — обратилась к Ученику Лика.

— Да? — ответил Кан голосом человека, все еще пребывающего в сладкой полудреме.

— Мы представители торговой гильдии и компании «медовый путь»…

Зевнув, Ученик заставил себя открыть глаза и посмотреть на нарушителей спокойствия. Мужчина и женщина, обоим лет по тридцать, не больше. Очень похожи внешне, сразу видно: брат и сестра. Длиннополые одеяния с широкими рукавами, в которых удобно прятать руки, расшиты по плечам и воротнику замысловатым узором из золотых шестигранников, так похожим на пчелиные соты. «Медовый путь»…

— Я Лика Саланз, — представилась женщина. — А это мой брат Оэн Саланз. Мы представляем в Луре торговую гильдию Омниса, — повторила она.

— Чем могу помочь? — осведомился Кангасск и несколько раз моргнул, чтобы прогнать сон.

— Дело в том, — начала Лика, — что гильдия основала свое представительство в Луре совсем недавно, около месяца назад. Нам с братом было поручено взять под контроль здешнюю торговлю и наладить постоянные торговые маршруты из города. Но… — женщина кашлянула, чтобы прочистить горло. — …Возникли непредвиденные обстоятельства… Лур — город двух властей. Официальная власть, которую представляет мэр, приветствовала наше появление и оказала всяческое содействие. Но теневая власть Лура… — Лика выжидающе посмотрела на Ученика миродержцев: слушает ли он еще…

…Предательский сон никак не хотел уходить; глаза слипались; и еще — все время тянуло сладко зевнуть, хотя Кангасск честно пытался вникнуть в проблему.

— Присаживайтесь, не стойте, — предложил он.

Оэн принес вторую скамью, и оба представителя уселись напротив своего бессмертного собеседника. Эта небольшая задержка дала ему время немного взбодриться и сообразить, что происходит.

— У вас проблемы с Рафдаром, я правильно понял? — спросил Кангасск, когда сонный туман в его голове немного рассеялся.

— Да… — осторожно ответила Лика. — И с теневой стороной Лура в целом. Угрозы, покушения на младших представителей компании, похищения людей… Ни Рафдар, ни его люди не желают идти на компромисс. У них одно требование: чтобы нас тут не было.

— И чем на это отвечает официальная власть? — Кан задумчиво поднял бровь.

— Ничем, — Лика Саланз развела руками. — Насколько нам известно, обе власти Лура делают вид, что не замечают одна другую. Мы обращались с просьбой о помощи к мэру, но он только вскользь заметил, что питает к нам искреннюю симпатию, но развязывать гражданскую войну в городе из-за нас не собирается.

— А если обратиться в более высокие инстанции? — предположил Кангасск.

Честно говоря, от подобного Лика несколько опешила: либо человек вообще не знает, о чем говорит, либо это тонкий намек на что-то, о чем они с братом и не подозревают. Тем не менее, она ответила, придерживаясь спокойного и размеренного тона:

— Если бы дело происходило на Севере или Юге, такой инстанцией был бы Совет, — терпеливо пояснила Лика. — Но бывшая Ничейная Земля не подчинена единой, централизованной власти. Определенную власть здесь имеет Центральная Сальватория под руководством десяти Кангассков. Но их задачами является в основном уничтожение остатков вражеской армии и борьба с преступностью. Ограниченно осуществляется также поиск пропавших без вести людей. Однако ЦС работает на весь Омнис и возможностей у нее явно не хватает. Мы посылали просьбы о помощи многократно и ждали, что кто-нибудь из Кангассков явится в Лур, чтобы решить наш вопрос… Мы… думали, наша просьба услышана, когда прибыл ты, Кангасск Дэлэмэр…

— Я прибыл в Лур с иной целью, — прохладно отозвался Кан…

— Что?!! — с ненавистью бросил Оэн Саланз, вскочив с места.

— Брат, не надо, успокойся… — пыталась было вставить свое слово Лика, но все было бесполезно.

— Да, мы были рады тебе! — гневно продолжал Оэн. — Мы хотели поговорить с тобой сегодня… и что?! Спускаемся в общий зал и видим, как ты жмешь руку этому выродку! А потом сидишь с ним за одним столом! беседуешь с ним по душам! — он со злостью вдарил ребром ладони по стене. — Решил примкнуть к сильному, Дэлэмэр?! Плевать на остальных?! А может быть, твой новый дружок уже похвастался тебе, как уже месяц нас запугивает?! Весело?!! О, он ничем не брезгует! Ничего святого! Как тебе нравится хотя бы похищение одного из основателей «медового пути»?! Не молчи: я ответа жду!!!

— Все сказал? — устало вздохнул Кангасск. После такого потока гнева и обвинений на душе у него стало сквернее некуда. Вот бы развернуться сейчас и уйти…

Лика дернула брата за рукав. Оэн нехотя повиновался: вновь сел на скамью.

63

Следующий миг был заполнен мертвой тишиной: за происходящим наблюдала теперь вся таверна. Люди сели ближе к стенам, чтобы не находиться как можно дальше от троицы у камина, но не уходили… извечное людское любопытство: чем же все закончится…

— Рафдар говорил с вами сегодня? — тихо и бесстрастно спросил Кангасск. Там, возле стен, сколько угодно можно навострять уши: тихого голоса все равно не будет слышно.

— Да… — ответила Лика, с опаской обернувшись на брата. Тот промолчал.

— Понятно, — кивнул Кангасск, вспомнив маленького Наиля с его загадочной фразой «Они не соглашаются»… — А теперь, пожалуйста, подробнее… Что за похищение?

— Похищен Виль Ненно, один из основателей «медового пути», — нервно сплетая и расплетая пальцы, заговорила Лика. — Он вышел с караваном из Лура и пропал.

— Когда это произошло? — насторожился Кангасск.

— Около трех недель назад, — ответила Лика.

— Не может быть, — твердо заявил Ученик миродержцев. — Два дня назад я встретил его в таверне на торговом тракте и говорил с ним.

— Как?!! — одновременно воскликнули брат и сестра Саланзы.

— Так же, как говорю сейчас с вами, — ответил Кан и уточнил: — Лично. Он был жив и здоров и ни о каком похищении не упоминал.

— …Но… это невозможно… — запинаясь, произнес Оэн. От былого гнева не осталось и следа.

— Виль Ненно пропал без вести, — пояснила Лика. — И весь его караван — тоже. Остался только один воин из сопровождавших Виля. Бедняга сошел с ума и бесконечно бредит, даже лекари пока не могут ничего сделать с ним. Этот воин ранен и истощен…

— Дэлэмэр, — вновь подал голос Оэн. — А ты уверен, что это был Виль?

— Уверен, — сказал Кангасск. — Я знал его лично. И узнал при встрече, хотя не виделся с ним четырнадцать лет. Это Виль.

Некоторое время Саланзы молчали.

— У меня просто нет слов… — сокрушенно покачала головой Лика.

— Мы… мы проверим эту информацию, — хладнокровно произнес Оэн. — Но сути дела это не меняет: ты единственный, кто может помочь нам сейчас.

— Я прошу простить моего брата, — вступилась Лика. — Он горяч и часто говорит от сердца.

— Да, — нехотя, но признал Оэн. — Прошу прощения.

— Ладно, забыли… — озадаченно пробормотал Кангасск. — И что я, по-вашему, могу сделать?

— Поговори с Рафдаром, Дэлэмэр, — почти взмолилась Лика. — Ты единственный, кого он послушает… Мы согласны на уступки, на передачу части доходов… но нам нужен Лур. Гильдии нужен Лур. Без этого города на бывшей Ничейной Земле никогда не удастся наладить постоянную торговлю. Это тормозит все, в том числе восстановление Омниса после войны: просто удивительно, почему ни бессмертные, ни твои братья и сестры не обратили на это внимания…

— Хорошо. Понял, — нахмурившись, прервал ее Кангасск. — Я с ним поговорю.

Не прощаясь, он поднялся со скамьи и направился в свою комнату: он все-таки собирался переодеться перед этим походом и обдумать предстоящий разговор…

Прежде чем звуки зала слились в равнодушный гул, он успел расслышать спор Лики и Оэна за спиной… Да он и без слов понял бы, что этим двоим страшно. И страх этот внушает уже не молодой теневой король, а он, Кангасск Дэлэмэр, наделенный всем, чего лишен обычный человек, а от того переставший быть понятным… непонятное пугало людей всегда…

«Внушаю простым смертным настоящий страх…» — всплыла в памяти строчка из письма Максимилиана. Что ж… похоже, это было неизбежно. И цена за силу или за бессмертие всегда кажется слишком малой… до тех пор, пока ее не заплатишь…

Глава двадцать восьмая. Дочь колдуна

Зал был слишком большой, и скромный камин не мог разогнать в нем сырость, просочившуюся сквозь деревянные рамы с улицы. Влага крохотными капельками оседала на подоконнике, каменных стенах; на древнем оружии и щитах с гербами воинов, забытых ныне, — единственная роль которых теперь: украшать неприглядную серость зала… На древней стали в сырую погоду всегда оседает такая вот холодная, неживая роса. Каждый день приходит молодой маг, подручный Хардина, и правит все клинки и щиты заклинанием ресторации, а маленький Наиль — начищает до блеска.

…Если бы не уважение к памяти деда, Рафдар Дайн давно бы велел убрать все это и завесил бы стены коврами, чтобы стало хоть немного теплее. Мокрой осенью и холодной зимой подобные мысли посещали молодого короля теней особенно часто. И каждый раз он гнал их подальше: совесть не позволяла менять что-либо, что было дорого его деду — Джанкарту Дайну. В этом был особый смысл. Казалось: просто смени внешний вид зала и немного перестрой главную цитадель тени на свой вкус — и потеряешь нечто важное. Это было сложно объяснить…

Неуютный зал: такое большое пространство для одного человека. Пространство, которое нечем заполнить… внушительные диадемовые шкафы… кресло, меховой ковер и гора шелковых подушек у камина… а также множество редких и дорогих вещей повсюду — их так много, что уже ни одна не имеет значения, и все они сливаются в общий унылый фон… Но — вечно сырые стены… но — теряющийся во тьме потолок… эту пустоту ничем не занять…

Еще и дождь… Тут невольно почувствуешь прилив одиночества. И скуки. Единственное, ради чего здесь стоит находиться, это безопасность: защита от трансволо и лабиринт коридоров, полный охраны, за дверью. И еще, пожалуй, роскошная тишина. Такой больше нигде во всей теневой цитадели не встретишь…

Откинувшись в мягком, обитом белым фархом кресле, Рафдар следил пляску огненных языков в камине и тихонько напевал что-то мирумирское: песни Мирумира всегда были более беззаботны и менее злы, чем песни Аджайена, и это, по мнению теневого короля, был большой плюс — самое то разогнать тоску в дождливый вечер.

Рафдар ждал. Шагов он не услышал — люди теней ступают бесшумно: вошедшие дали знать о себе негромким приветствием. Двое рослых мужчин, облаченных в черный фарх, переступили порог зала и направились к своему королю. Они вели с собой высокую стройную девушку, осторожно поддерживая ее под локти: рабыня шла послушно, и шаг ее был еще мягче, чем их воровские шаги…

Все трое остановились перед Рафдаром, и, когда он встал им навстречу, каждый из воинов преклонил перед ним колено. Девушка растерянно посмотрела на них; в глазах ее мелькнул страх, и она поспешила сделать то же — преклонить колено перед тем, от кого так и веяло самоуверенностью и властью. Жест получился столь плавным и изящным, что Дайн младший невольно восхитился.

Рабыня с Черных Островов была прекрасна… Никогда еще Рафдару не приходилось видеть такой ненаигранной, естественной грации; такой покорности; такой чарующей печали во взгляде…

— Ай молодцы, ребята, — рассмеявшись, похвалил Рафдар; и, уже совсем другим тоном приказал: — Оставьте нас.

Те двое, что привели девушку, бесшумно скрылись, словно ожившие тени без лица и голоса. В зале остались только Дайн младший и его новая рабыня.

— Ты можешь встать, — сурово произнес Рафдар. Девушка повиновалась. — Не стоит больше преклонять предо мной колено: это жест моих воинов и тебя он не касается.

Девушка не шелохнулась, но в глазах ее отразился испуг: она отчаянно боялась разгневать чем-нибудь человека, от которого теперь зависела ее жизнь.

— Как тебя зовут? — спросил Рафдар, смягчившись.

— Галу, — тихо отозвалась рабыня.

— Галу… — задумчиво повторил теневой король. И ему показалось, что это короткое имя вместило в себя и неизведанный океан, и яркое солнце, и сочную зелень далеких Островов… весь тот мир, прекрасный и неизведанный, о котором Рафдар мечтал еще мальчишкой. — Ну станцуй что-нибудь, Галу… — благодушно велел он и плюхнулся в мягкое кресло.

64

…Она танцевала… Печальный танец, без музыки, под шум равнодушного дождя за окном и потрескивание дров в камине, свет которого окружал тонкую фигурку трепещущим рыжим ореолом… Рафдар Дайн следил каждое движение и был по-настоящему восхищен… О, он давно ждал ее. Это была его давняя мечта — заполучить себе юную чернокожую рабыню. Рафдар всегда исполнял собственные мечты. И платил за них щедро, золотом, а порой — кровью, своей или чужой. В эту мечту он вложил многое и рисковал тоже многим: с незапамятных времен ничто не осуждалось в Омнисе так сурово, как рабство.

И вот это сокровище здесь и танцует для него… Дайн младший улыбнулся краем рта. Хищная вышла полуулыбка.

…В нагрудном кармане ожил кристалл звука. Рафдар лениво вытащил его на свет и, потерев мутную поверхность большим пальцем, отозвался:

— Да, Хардин?

— Вечер добрый, Рафдар, — послышался далекий, приглушенный голос. — Ты сильно занят?

— Смотря кто меня спрашивает, — довольно усмехнулся Дайн младший.

— Кангасск Дэлэмэр, — сообщил Хардин.

— Ага, — Рафдар машинально кивнул незримому собеседнику. — Тогда не занят. Пусть идет сюда.

— С охраной? — был резонный вопрос.

— Не надо охраны, — отрезал Рафдар. — Он мой друг. Пусть приходит один.

Он вскинул голову и посмотрел на рабыню. Та стояла, печально опустив плечи и сплетя тонкие пальцы — так она пыталась унять их дрожь.

«Что ж… видимо, этот вечер не так уж плох, — пришла мысль. — Если Кан составит компанию, можно будет послать за другими рабынями и за вином… крепленое из довоенных запасов деда будет очень кстати…»

— …Отдохни пока, — сказал Рафдар Галу. — Вечер впереди долгий… Можешь сесть здесь, на ковре.

Девушка опустилась на ковер и зябко подобрала под себя ноги. От внимательного взгляда ее нового хозяина подобная мелочь не укрылась.

— У нас холодно… — со снисходительной полуулыбкой произнес он. — Вот и ты мерзнешь, хотя сидишь к огню гораздо ближе, чем я. Здесь не Черные Острова. Но ты привыкнешь… Человек, он ко всему привыкает, — сурово заключил Рафдар.

Галу подняла на него глаза.

— С тобой хорошо обращались в пути? — требовательно осведомился Дайн младший. По поводу сохранности своего сокровища он, помнится, выдавал особое распоряжение.

— Да, господин… — был тихий ответ.

Молодой король брезгливо поморщился.

— Не выношу, когда меня называют так, — сказал он с раздражением и потребовал: — Зови по имени.

— Да, как ска… — фраза оборвалась на полуслове; в глазах девушки стоял такой ужас, что Рафдар невольно подался вперед, сжав подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев.

— Что?.. — начал было он.

— Сзади! — тонко крикнула девушка; как только голос не сорвала… от этого крика даже ушам стало больно…

Но именно этот крик решил все…

…Обернуться Рафдар не успел — лишь краем глаза увидел рыжий огненный отблеск на лезвии ножа… ножа, летящего к его шее. Тренированное тело среагировало само: Дайн младший перехватил руку незнакомца. От мгновенной смерти он себя спас этим, да, но сделать в тот момент больше ничего сделать не смог — сразу же получил крепкий удар в челюсть, такой, что все поплыло перед глазами…

Миг назад он сидел в кресле — а опомнился уже на полу… Боли он теперь не чувствовал; не чувствовал вообще ничего — даже гнев появится лишь потом. Сейчас же тело и дух пришли в полную боевую готовность, не оставив места никаким мыслям, чувствам и эмоциям.

Рафдар откатился в сторону — и убийца, намеревавшийся уже его просто добить, вонзил свой нож в вязкую драконовую древесину дорогого паркета. Дайн младший тем временем успел подняться на ноги. Они с незнакомцем схватились за оружие одновременно: теневой король потянул нож из-за голенища сапога… а убийца — выхватил меч…

Гибкое черное лезвие… такие мечи носят обернутыми вокруг пояса, незаметные, легкие… Клинки их поглощают свет; и дрожат, издавая гудящий металлический звук, словно бизз — любимый инструмент диких файзулов.

Вооружаться до зубов в неприступной крепости? Раньше так и казалось — зачем? Видимо для таких вот случаев… Впрочем, что теперь об этом думать! Но как противопоставить мечу крохотный ножик?.. да он даже для метания не годится, такой простой!.. дань традиции — не более… Однажды, когда Дайну младшему было десять, такой ножичек уже спас ему жизнь… Но тогда был другой случай… сейчас, похоже, придется тяжко…

Рафдар бросил беглый взгляд на ближайшую стену. Все это древнее неуклюжее оружие, которое висело здесь столько, сколько Дайн младший себя помнил… и которое он не раз и не два собирался сменить на добротные ковры… Что ж, оно все еще в неплохом состоянии и вполне годно к бою… Несколько шагов — и в руках будет уже кое-что посерьезнее маленького ножа… Но дурак же тот убийца, который так просто позволит ему эти несколько шагов пройти…

— Кто ты такой и что тебе надо?! — выпалил Рафдар, отступив на шаг и заведя за спину руку с ножом.

— Ничего личного, парень, — незнакомец усмехнулся; глаза же его при этом были пусты и холодны. — Нам просто хорошо заплатили…

«Нам?!!» — мелькнула жуткая догадка…

Убийца перешел в наступление. Он бил хладнокровно и расчетливо, как тот, кто полностью уверен, что победа в данный момент — это просто вопрос времени. Действительно, в этом сложно было сомневаться…

Меч из гибкой стали — легкий и маневренный; и, как бы ни был ловок молодой король теневого Лура, как бы он ни отступал и ни уворачивался, а за всеми ударами успеть просто не мог. Из семи он пропустил три — и этого хватило…

Один — алая полоса пересекла левое предплечье, сорвав с него кожу (уходя от удара, закрыл рукой лицо); другой пришелся чуть выше колена; третий — отозвался острой болью меж ребер: во рту появился вкус крови, а дышать стало больно.

Наемник продолжал наступать… Невредимый, полный сил и спокойный, точно делает рутинную и скучную работу… Дайн младший даже не дотянулся до него ни разу, чтобы пустить в ход свой маленький нож: каждый раз, пытаясь сделать это, он нешуточно рисковал потерять руку… меч давал убийце просто громадное преимущество.

«Сейчас или никогда» Отчаявшись сделать что-либо разумное, Рафдар просто метнул в убийцу нож, не пригодный для метания настолько, что оставалось лишь мысленно уповать на удачу… хотя бы ранить — чтобы выиграть время: до спасительной стены оставалось всего три-четыре шага. Но… послышался звон: сталь ударилась о сталь… Этот подлец исхитрился отбить летящий в него нож мечом!

Рафдар отступил на шаг; правая нога онемела и плохо слушалась. «Добьет теперь, безоружного,» — мысль уныло вспыхнула и погасла… Бороться еще можно… борись, борись — может быть, поползешь до стены, правда, изрубленный так, что и меча поднять не сумеешь…

Убийца замахнулся для очередного удара и — замер, так и не успев опустить меча. Гримаса боли исказила его лицо. Без крика, без стона — наемник просто упал как подкошенный, растянувшись на дорогом паркете, запятнаном кровью Рафдара; неуклюжий файзульский нож был вогнан в спину наемника по самую рукоять. Рафдар даже о существовании такого в своей коллекции давно забыл и уж точно ни за что бы не доверил подобному чудовищу защищать собственную жизнь.

Над телом наемника стояла заплаканная Галу. Девушку била крупная дрожь; казалось, еще немного — и она просто в обморок упадет.

«Зачем? — подумал Рафдар. — А… какая, к дьяволу, разница…»

В коридоре уже раздавались звуки другой битвы. Этот парень не зря сказал «…нам хорошо заплатили»… Теперь ясно, что он всего лишь первая ласточка, а основные силы прорываются сюда с боем. Вот тебе и хваленая безопасность…

65

— Он не один… — прохрипел Дайн младший, поднимая с пола меч убитого. Говорить оказалось еще больнее, чем дышать.

Отняв руку от раны на боку, он вытащил из нагрудного кармана кристалл звука и вложил его в узкую ладонь девушки со словами: «Стань за спину… Зови на помощь…»

В коридоре кто-то вскрикнул в последний раз — и все стихло.

Сжимая в окровавленных пальцах чужой меч и глядя во тьму, из которой должны были появиться те, кто пришел сюда за его головой, Рафдар Дайн отрешенно подумал, какая же глупая эта его затея с кристаллом… «Зови на помощь»… он мог отдать подобный приказ любому из своих людей, даже маленькому Наилю, не сомневаясь. Но просить об этом девчонку-рабыню… это надо было совсем разумом помутиться: даже если она каким-то чудом сумеет активировать кристалл, то кого она будет звать?.. она никого здесь не знает… и — более того… едва говорит на языке цивилизованного Омниса…

Шаг вперед… еще шаг… Встретить этих головорезов и продать свою жизнь подороже… а уж одного-двух точно забрать с собой…

И тогда, сквозь туман и боль он услышал голос Галу, тихий и ясный, с пришептывающим островитянским акцентом…

— Хардин, — говорила девушка (она запомнила его, единственное, но самое верное сейчас имя!) — Помочь Рафдару… Напали… Хардин… Хардин… — повторяла она, как эхо… монотонно, терпеливо…

«Ну же, Хард, отзовись!» — с надеждой и отчаяньем подумал Рафдар.

— Рафдар! — тихо, на грани слышимости отозвался из кристалла голос Хардина, хотя ему пришлось кричать, чтобы дошел хотя бы такой звук; фон был жуткий: видимо, битва шла и там тоже. — Держись, мы сейчас будем! Мы идем к тебе!

«Ну слава Небесам!..» — мысленно воскликнул Дайн младший.

Тем временем порог зала переступили трое… Рафдар растянул окровавленные губы в улыбке. Он бы засмеялся, как смеется встречающий детей тьмы Марнс, если бы не боль, с которой в груди отдавался каждый вздох.

Всего несколько мгновений назад он просто хотел уйти красиво и не надеялся ни на какую победу. Что изменилось? — шансы так же неравны…

Надежда… о, порой она бывает сродни безумию — отступают страх и боль, и новые силы берутся из ниоткуда.

— Кто… первый? — хрипя и роняя с губ кровавые капли, произнес Рафдар; в глазах его зажегся азартный огонек.

Дайн младший не пожалел еще одного болезненного вздоха на то, чтобы высказать им, кто они есть. Всего одно слово, но зато оскорбление из тех, что смывают только кровью.

— Добейте его, — бесстрастно велел один из убийц; видимо, старший в группе. Двое других кивнули и обнажили мечи. — Стойте! — вдруг приказал он, прежде, чем те двое успели сделать хотя бы шаг, и прислушался…

По каменным плитам коридора стучали чьи-то ботинки… неуклюжие, наверняка походные, ботинки с тяжелой подошвой: ни один человек, знакомый с тенями, не станет носить такие… и бежать с подобным грохотом — тоже… Кто-то чужой…

Рафдар мысленно выругался: это точно не Хардин… Про заглянувшего в гости Ученика миродержцев он давно благополучно забыл… Но когда он услышал знакомый голос, то просиял: даже Хардину он был бы рад меньше…

— Я здесь, Раф!

На пороге зала стоял Кангасск Дэлэмэр. Запыхавшийся, забрызганный чьей-то кровью; и что за меч у него… вроде, катана, но маленькая, как для ребенка… взрослому такая за одноручный меч сойдет… впрочем, это ни капли не умаляет ее достоинства как оружия, созданного со вполне понятной целью — убивать…

Убийцы разделились. Но при Рафдаре все равно остались двое. Либо Ученик выглядел для этих ребят просто седым калекой, с которым не составит труда справиться в одиночку, либо они решили побыстрее разделаться с главной жертвой. Свою ошибку они поняли, когда своды зала огласил предсмертный крик того, кто решил взять на себя Кангасска.

«Прости, Учитель… — подумал Кан уже без горечи. — Я плохой Сохраняющий Жизнь…»

Следующий его противник продержался на несколько мгновений дольше. А последний — пал от руки Рафдара…

…Опираясь на плечо друга, Рафдар кое-как доковылял до кресла: раненая нога уже почти не слушалась; и, когда дурман битвы схлынул, оказалось, что сил уже просто нет.

…Белая, словно первый снег, фарховая обшивка кресла окрасилась свежей кровью, когда Кангасск усадил в него Рафдара.

— Ты же маг… — с трудом произнес тот. — Подлатай меня… немного…

— Сейчас, — как можно спокойнее сказал ему Кан. — Сейчас. Только помолчи…

Прощупав магией раны Рафдара, Кангасск просто растерялся. В магической медицине Ученик пока мало что смыслил. Здесь же, если он хотел спасти человека, требовалось заживить поврежденное легкое. Такая задача казалась сейчас просто неподъемной. Лихорадочно соображая, что делать дальше, Кангасск наложил пока обезболивающее заклинание.

…Почувствовав чей-то внимательный взгляд, он обернулся — и встретился глазами с прекрасной чернокожей девушкой. Кан не заметил, как она подошла, так легок был ее шаг.

…Харуспекс — холодный, горящий или нарра… неизвестно — заставил сердце неприятно дернуться… Эта девушка — рабыня…

За какой-то миг перед мысленным взором Ученика пронеслись десятки живых картин… Был там и величественный боевой тримаран, окруженный стайкой малых димаранов, и лазурная синева моря с великолепным, изумрудно-зеленым берегом вдали… и — кровавая резня на этом берегу, где высокие, чернокожие люди гибли, защищая свои семьи. Да, Рафдар Дайн там не был, но он в ответе за это…

— Позволь мне… — робко произнесла девушка. И, не получив ответа, как могла пояснила: — Я Галу, дочь колдуна. Я могу лечить без трав…

— Да, конечно, — спохватился Кангасск и поспешно отступил на шаг, освобождая ей место.

Высокая, Галу опустилась перед креслом на колени и возложила тонкие руки на плечи Рафдара. Дайн младший доверчиво закрыл глаза…

Через некоторое время Кангасск ясно почувствовал движущуюся магию. Она была отлична от всего, что изобрели во времена Хор. Она была древнее и проще, но простота нисколько не умаляла ее могущества. Так, никто не станет отрицать могущества магии Странников. А эта… она была очень и очень похожа…

— Отпустило, — с удивлением прошептал Рафдар. Впервые за долгое время он мог дышать полной грудью. С блаженной улыбкой он повторил: — Отпустило…

После всего увиденного изумлению Кангасска не было предела. Похоже, любому воину с мечом без гарды есть чему поучиться у жителей Черных Островов. И для начала — тому, что побежденный может быть выше своего победителя…

Что же до самого Кангасска, то он смотрел на все это как на неприступную высоту, на недостижимое мастерство: сегодня в коридорах теневой цитадели он, даже не пытаясь ничего изменить, пролил столько крови, что впору задуматься, может ли он вообще теперь называть себя Сохраняющим Жизнь… Неизвестно, сколь разительно изменился бы ход подобных мыслей, взгляни он как гадальщик на чудовищный нож, торчащий из спины одного из убитых наемников…

— Лихо ты их, Кан, — услышал Ученик голос Рафдара и поднял голову.

Вид у теневого короля по-прежнему был измученный, но в глазах ясно читалось живое любопытство — как у ребенка, которому во время болезни стало чуть легче.

— А что это за меч у тебя? — поинтересовался он. — Где твоя шикарная сабля?

66

— В «Айнзерае» осталась. К тебе я без оружия пришел… — хмуро ответил Кангасск. — А это катана Наиля…

— Что с ним? — мгновенно посуровел Рафдар.

— Все с ним в порядке, — Кан пожал плечами. — Мальчишка биться рвался недуром… так я отобрал у него меч, а самого запер в кладовке. И наложил заклинание сна, чтобы не шумел.

Рафдар тихо рассмеялся — хохотал бы в голос, да опасался растревожить рану. Невеселый был это смех, нервный… скорее, даже не смех, а просто отголосок пережитого.

Хардин Ганнир, боевой маг, начальник охраны Рафдара Дайна, едва вбежав в зал, замер у порога… Вокруг столпились его люди: вид у них был не менее растерянный, чем у самого Хардина. И в самом деле, есть чего испугаться, взглянув на запятнанное кровью кресло и израненного Рафдара, неподвижно сидящего в нем. За креслом, стройная и неподвижная, словно бронзовая статуэтка, стояла рабыня. Ученик миродержцев сидел на полу, скрестив ноги и положив перед собой маленький меч Наиля.

И — четыре мертвых наемника в зале…

— Рафдар… — выдохнул Хардин.

— Он жив, — сообщил ему Кангасск, не поднимая головы. — Просто спит. Я решил, что так лучше: он потерял много крови, и ему надо беречь силы…

— Хвала Единому! — Хардин покачал головой. Искреннее высказывание, прозвучавшее сейчас, выдало в нем приверженца Северной веры… Кан отметил это, хотя… какое это могло иметь значение?.. — Продолжайте зачистку этажей, — велел Хардин своим людям. — Пятеро останьтесь здесь со мной…

Глава двадцать девятая. В путь налегке

Ночью Кангасск не спал — какой тут сон… а под утро, когда все успокоилось, уснул прямо на полу, сидя спиной к креслу Рафдара. Сам же раненый король магического сна так и не покидал. И в течение всей ночи природное колдовство Галу медленно заживляло его раны… Оно распространялось вокруг девушки, словно сияние, порождаемое горящим фитильком свечи, и, несмотря на то, что зажглось это чудесное пламя для одного Рафдара, тепло его коснулось всех, кто остался в зале… Кто-то из воинов Хардина отнял ладонь от раны на плече и с удивлением обнаружил, что та больше не кровоточит… у Кангасска, находившегося к Рафдару ближе всех, перестала ныть правая рука; даже потеплела немного, хотя, казалось, никак уже не согреть эти ледяные пальцы, никак не заставить кровь нормально течь по изуродованным панацеей сосудам… Вот уж, воистину, облегчение. Но для того, чтобы рука перестала висеть на перевязи, неподвижная и бесчувственная, словно чужая, нужен Орион, сын звезд и, как ни крути, — строгая магия Хор.

…Кан плохо помнил, что произошло непосредственно перед тем, как он провалился в сон. Помнил, как Хардин отдавал кому-то распоряжения и выслушивал новости — какие, вникнуть Кангасск не успел… Помнил, как спящего Рафдара, словно ребенка, поднял на руки могучий, рослый воин… и что когда раненого уносили, его сопровождало человек пятнадцать охраны… Еще Ученик помнил сонного, болезненно моргающего Наиля, которому вернул меч. Остальное все — как в тумане…

Сны, сны… Не настолько Кангасск устал физически, чтобы засыпать вот так. Ведь держался же Хардин… и его воины… и хрупкая островитянка Галу. Маленькому храброму Наилю и вовсе приходилось бороться не с простым сном, а по милости Дэлэмэра, — с магическим. И при всем этом спать сморило одного только Кангасска. Просто есть сны, которые не желают долго ждать…

Свет Ффара… как он схож теперь с белым мраком, в котором прячутся сильфы! Белый мрак; Белая Область… как давно это было…

Глупости! Ффар просто высвечивает то, что есть, и никто не виноват, что у тебя такие дыры в памяти; что за неисчислимые годы, которые лежат между прошлым и настоящим, тебе случилось забыть детали и сохранить в душе лишь самое главное…

— …Я тебя ненавижу!!! — крикнул Кангасск, замахнувшись… взлетевшая сабля отбросила яркий блик и рассекла воздух, не достигнув цели. — Ненавижу… — повторил он, в который раз соврав самому себе: не было ее, ненависти. Не было! Была боль, был гнев, была горечь. Ненависти не было.

Звон — на этот раз клинки встретились.

— Остынь… — сказал знакомый голос.

Орион… Орион, сын звезд… а лицом так вылитый пират, и в глазах его нет еще той непоколебимой правоты и мудрости, что так восхищают сейчас. Это тот, о ком молчат мореходы, отправляясь в плаванье; молчат — чтобы не накликать беду…

— Ненавижу!!! — Кан бросился в атаку снова. Безнадежно, глупо; прекрасно зная, что бессмертный в который раз отшвырнет его, как котенка, и лишь настойчиво повторит: «Остынь»…

Звон — и сабля выбита из руки, а клинок противника… друга-врага… направлен в лицо.

— Остынь… — мрачно произнес Орион.

— Неееет!!! — взревел Кангасск и ринулся вперед; сын звезд едва успел убрать острие клинка, иначе подобное безумство закончилось бы плачевно. Так этот безумец сбил его с ног и рухнул сам.

— Идиот… — гневно бросил Орион, с размаху заехав Кану по лицу.

Наплевать! Не хочешь сражаться? А придется, друг мой! Потому что, пока я жив, я не сдамся. И тебе придется принять этот бой!..

— Прекратите!!! — тишину разорвал отчаянный женский крик.

…И Кангасск замер, услышав его.

Что Она здесь делает? Зачем, ну зачем Она пришла…

Она бежала сюда, ожившее сияние Ффара. Любимая. И — отдавшая свое сердце другому.

Кангасск посмотрел на Ориона… нет, ненависти не было… А теперь, когда Она здесь, злобы и отчаянья — тоже… а вот боль стала стократно сильнее.

— Зачем? Ну зачем?.. — жалобно произнесла Она, и по щекам Ее покатились крупные, сияющие слезы.

— Я все равно не сдамся, — упорно повторил Кангасск, поднимаясь на ноги. — Он победит, — кивнул он на Ориона и захохотал. — Всесильный! Бессмертный! Судьба благоволит ему! Для начала — она подарила ему тебя!

— Замолчи… — с болью вздохнула Та, что пришла в этот мир из синевы неба и легкой морской пены. — Я… я люблю тебя… тебя одного…

Ффар изменил свое свечение — и настоящее вторглось в воспоминания о прошлом… Тогда Кангасск — в другой жизни, с другим именем — поверил этим словам. Тогда это был момент истины для него. И жизнь та прошла под знаком счастья…

Но теперь Кангасскнемершгхан Дэлэмэр, носитель трех харуспексов, совершенно ясно понял: «Соврала. Она соврала мне. И я этого не почувствовал»…

Перед взором его всколыхнулась тьма — и свет Ффара угас…

Какое недоверчивое существо — человек… Даже прекрасно зная, о ком эти сны; даже видя себя их участником и чувствуя боль и радость этих снов, как свои, Кангасск с трудом по пробуждении соотносил увиденное с настоящим собой. Проще поверить, что ты никогда таким не был, чем признать, что был — и изменился до неузнаваемости…

Так сколько же нужно снов, чтобы по-настоящему поверить? Так, чтобы не осталось сомнений; так, чтобы можно было сказать: это я; это мое прошлое, и я имею на него право…

— Эй, Дэлэмэр… — серьезный мальчишеский голос окликнул его. — Вставай. Рафдар зовет.

Кангасск поднял голову (это было непросто: пока спал сидя, затекла шея) и увидел хмурого Наиля. Мальчишка подал ему руку, очевидно, предлагая помочь подняться… Забавно. Так уже привык в свои годы быть взрослым? Даже мысли не возникло о том, что ему просто не хватит силенок, чтобы поднять с пола взрослого воина?

67

Кан лишь улыбнулся в ответ и встал сам. С плеч при этом беззвучно упал на пол черный фарховый плащ, которым кто-то заботливо накрыл его, спящего… судя по размеру, плащ был Наиля…

Кангасск встретился с мальчишкой взглядом; тот отвел глаза.

— Пойдем со мной, — сказал он невесело. — К Рафдару…

Сказав так, он спешно поднял свой плащ и, закинув его на плечо, направился к выходу. Кан последовал за ним.

…По бурому от крови паркету безобразно громко стучали дорожные сапоги…

Яркий свет щедро лился из незашторенных окон. Книги, карты; гигантские шкафы со скрипучими передвижными лестницами; и — крепкий магический «запах» заклинания ресторации, пропитавший здесь каждую страницу, каждый камень, и отметивший эту комнату навсегда.

Библиотека. Причем старая. Должно быть, такая же старая, как коллекция оружия в том злосчастном зале.

В хорошей, ухоженной библиотеке, по которой с ресторацией проходятся каждый день, не найдешь и пылинки. Пыльные книгохранилища давно канули в небытие вместе с Областями и магической нестабильностью. Остались в другой эре, вместе со всем, что в ней было хорошего и плохого…

Похоже, у все эти книги и свитки знали не очень много читателей за последние несколько лет. Рафдар уж точно не производил впечатления книголюба.

На единственном расчищенном для чтения столе (три других были навеки погребены под горами не разобранных по шкафам фолиантов) лежала только свернутая в трубочку городская газета… да и та, скорее всего, была припасена только на случай нашествия охочих до крови дождевых мошек: дождь прошел, так что для них самое время…

За столом, устало ссутулившись, сидел Рафдар. Когда он поднял голову, Кангасск ужаснулся: синюшный цвет лица, глубоко запавшие глаза… судя по внешнему виду, природной магией Галу упрямец не ограничился. Ждать полного излечения неделю-другую? — Нет, давайте все и сразу!.. Скорее всего, у него даже шрамов не осталось на память о вчерашней битве, зато дозу хоровой магии Рафдар схватил просто чудовищную; теперь этого только слепой не заметит. Человека в таком состоянии надо держать в постели пару дней, отпаивать красной сальвией… Ха! попробовал бы кто-нибудь сказать такое Рафдару…

Рядом с Дайном младшим Кангасск увидел Галу…

Еще вчера — запуганная рабыня, облаченная в пестрый наряд, бесстыдно выставляющий напоказ юное гибкое тело… сейчас она сидит рядом с Рафдаром (не у ног, как положено живой игрушке, а за тем же столом как равная; даже Хардин со своей боевой семеркой стоит поодаль) — и теперь на ней легкое, но теплое шерстяное платье с высоким воротничком и простой лазурной вышивкой, какие носят дома, когда не нужно ни перед кем красоваться. И ее взгляд… страха в нем Кангасск не почувствовал. Смешно подумать, но эти двое похожи на семейную пару. Какая любопытная иллюзия…

— Можешь идти, Наиль. И Галу возьми с собой. Покажи ей сад и галерею… — холодно произнес Рафдар. — Присаживайся, Кан, — он кивнул на свободный стул напротив, — у меня есть пара вопросов.

Кангасск сел. Теперь выжидающий и в крайней степени недоверчивый взгляд Хардина буравил ему спину. И вообще, этот холодок, которым так и веяло сегодня от всей теневой братии, изрядно настораживал…

Начинать разговор теневой король не спешил; для начала он дождался, пока островитянка и мальчик переступят порог библиотеки и один из воинов Хардина закроет за ними дверь. Уходя, Галу бросила на Ученика печальный взгляд; Кангасск чуть улыбнулся краем рта, словно хотел пообещать: все будет хорошо, уж обо мне-то не надо беспокоиться, милая… Странно было надеяться, что его поймут и ему поверят, но все же…

С тихим щелчком библиотечная дверь закрылась.

— Ты вчера приходил ко мне, — констатировал Рафдар, устало прикрыв глаза. — Зачем?

— Хотел поговорить, — ответил Кан и уточнил: — Наедине.

— От Хардина у меня нет секретов, — непреклонно заявил Дайн младший. — Он служил еще моему деду. И доверяю я ему как себе. Об этих ребятах, — он указал на боевую семерку Хардина, — тоже не беспокойся. Говори все как есть. Зачем приходил?

«А сейчас, Эдгари, я переступлю черту…»

— Я хотел поговорить с тобой о «медовом пути»…

Рафдар сжал кулаки и подался вперед. Движение вышло медленное, как во сне: похоже, состояние его куда более серьезное, чем навскидку предположил Кангасск… но вот чтобы передозировка лечебной магии туманила разум или смягчала эмоции, этого Ученик никогда не слышал… потому обманывать себя на этот счет не следует.

— Вот ведь твари… — почти прошипел Рафдар. — А я еще им вчера шанс дал убраться из города по-хорошему: живыми… Не ожидал от тебя… Вот от тебя, — он особо выделил это слово, — не ожидал. Ты или полный идиот, Кан, или плут, каких мало. Скорее уж, идиот…

— Раф… — начал было Кангасск.

Но Дайн младший и слова вставить ему не дал; повысив голос, он продолжил с еще большим жаром:

— Идиот, вот именно! — мрачно рассмеялся он. — Если ты хотел решить эту проблему, тебе следовало просто дождаться вчера, пока меня порубят на куски. Нет человека — нет проблемы…

— Рафдар! — в свою очередь повысил голос Кангасск.

— Или ты Сохраняющий Жизнь — тупо спасать кого попало?!! — крикнул ему Дайн.

Тишина. Вот теперь теневой король ждал ответа. И взгляд его, в котором смертельная усталость и гнев слились воедино, был страшен.

— Да… — с горечью в голосе произнес Кан, вспомнив битву, которую любой воин с мечом без гарды осудил бы сурово и верно. — Да… я Сохраняющий Жизнь. И, знаешь… вчера я думал, что спасаю друга.

Рафдар с досадой пробормотал что-то и шумно выдохнув, провел ладонью по лицу.

— Вышли все… — неожиданно сказал он.

— Нет, Рафдар! — решительно возразил ему Хардин. — Он же…

— Да знаю я, кто он! — огрызнулся Дайн младший. — Слушай, Хард, — произнес он уже более сдержанно, — я, по твоей милости, теперь в каждой тени ассассина вижу. Хватит. Так и умом тронуться недолго. Кто рожден сгореть, не утонет… Выйди ты за дверь, будь человеком; сил нет тебя уговаривать.

— Да… мой король… — упавшим голосом произнес Хардин; видимо, слова Рафдара сильно его задели: на подобное способен лишь тот, кто по-настоящему дорог…

Дайн младший со вздохом уронил голову на руки. Почувствовал… Что ранил того, кто всегда любил его, как родного. Сейчас он ненавидел себя за это… «О Небо… как я устал…»

— …Эдгари хорошо отзывалась о тебе, — рассеянно пробормотал Рафдар, не глядя на Кангасска. Как бы он ни был зол, а при мысли о гадальщице в словах его прозвучали нежные и уважительные нотки. Так говорит о матери любящий сын. — Если бы не она… я б, наверно, Харду поверил. А так — не могу.

— Говори уже толком, — вздохнул Кангасск.

— Хорошо, — Рафдар откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Скажем так… ты не единственный Кангасск, к которому они обратились.

— Ну, с их слов я знаю, что они просили помощи у Центральной Сальватории, — поведал Кан, — но ответа не получили, потому обратились ко мне.

— Возможно, — Рафдар кивнул. — Даже допускаю, что Саланзов как мелких сошек в это дело просто не посвятили… — помолчав с полминуты, Дайн младший крайне не весело рассмеялся. — Скверное же совпадение получается…

Кангасск задумчиво потер подбородок. Сказал бы он о совпадениях…

68

— В общем, так, — продолжил Рафдар. — Хардин сказал, что ассассинов вчера было как минимум втрое больше, чем моих людей. И они — вместо того, чтобы перерезать всех в этих стенах — вдруг ушли в отступление. Хард голову сломал над этим думать, — Рафдар усмехнулся. — Но твое глупое совпадение все объясняет…

Дело такое, Кан… Хардин сумел захватить того, кто руководил атакой. Этот парень при нем разбил о стену кристалл звука, по которому получал приказы, а вот с собой покончить не успел… Хард шесть доноров в минус увел, пока его допрашивал. Упорный попался… я такого фанатизма не встречал еще никогда…

Магия правды… Кангасску рассказывали о ней. Жестокий и очень действенный инструмент Фрументаров и Инквизиторов, которым запрещено использовать пытки при допросах… только вот уже при двух донорах магия правды ничуть не легче любой пытки, с той лишь разницей, что калечит она не тело, а разум.

…Шесть… шесть доноров в минус…

— …Знал он немного, — Рафдар уже как ни в чем не бывало рассказывал дальше. — Но нанял его Кангасск Абадар. Главный Сальватор Омниса и твой брат… — Дайн младший пожал плечами. — А теперь все становится на свои места. С Саланзами он ничего не согласовывал, потому то, что они отправили ко мне тебя именно в день, на который был намечен штурм, узнал, мягко говоря, поздновато. И сразу, как узнал, свернул всю операцию — чтобы в суматохе боя ненароком не положили тебя… — подытожил теневой король.

— Абадар… — покачал головой Кангасск.

— Похоже, он решил посадить на мое место кого-нибудь более сговорчивого, — Рафдар хмыкнул. — Заметь, он мог привести целую армию Сальваторов, а предпочел связаться с ассассинами, да еще с какими… — он поморщился. — «Вольные»… кто б еще на такое согласился, даже шлычники, и те бы ни за что… И, если Абадар решил не светить Сальваторию, то это означает лишь одно: его интересует не просто Лур, а собственно, тени.

— А что Хардин сказал по этому поводу? — поинтересовался Кангасск.

— Он предложил два варианта, — охотно пояснил Дайн младший. — Первый: что «более сговорчивый король» — это ты… Чушь: из тебя такой же король теней, как из меня — гадальщик, а марионеткой тебя точно не сделать: не тот характер… Я не знаю Абадара лично, но что-то мне подсказывает, что ты ему еще сто очков вперед дашь!.. — Рафдар весело ухмыльнулся, довольный своим пророчеством.

— А второй вариант? — спросил Кан.

— А второоой… — загадочно протянул Дайн младший. — Второй — что все это — дьявольски хитрый спектакль: ты спасаешь мне жизнь, окончательно втираешься в доверие и начинаешь влиять на меня на правах друга. Хардин сказал, что это моя слабость и ты ею воспользуешься как пить дать… Верх цинизма, правда? — он вновь улыбнулся и в раздумье сложил ладони лодочкой, коснувшись кончиками пальцев подбородка.

— Да уж, — хмуро согласился Кангасск.

Рафдар медленно поднялся на ноги; пошатнулся, но удержал равновесие, вовремя ухватившись за край стола.

— Отсидел все уже, — пожаловался он. — Пошли пройдемся…

— Стой! — поспешно произнес Кан, надеясь успеть прежде, чем с трудом держащийся на ногах, но от того ничуть не менее самоуверенный Рафдар отпустит спасительный край и рухнет на пол. Успел. И тот послушался…

Уже опираясь на плечо друга, Рафдар добрел до окна и присел на подоконник. Свежий, влажный после дождя воздух он с наслаждением вдыхал полной грудью.

— Так лучше, — полушепотом произнес Дайн младший. — А то я все время задыхаюсь…

— Сердце загнал, — Кангасск пожал плечами. — Красная сальвия и постельный режим — вот что тебе сейчас нужно, а ты не жалеешь себя совсем… — дружески укорил он Рафдара и удивился самому себе: ведь он говорил все это с искренним беспокойством о человеке, которого едва знал и даже одобрял далеко не во всем.

«Сам был таким, Ффар тому свидетель,» — поймал себя на мысли Ученик.

— Я уже и сам пожалел, что вытребовал себе полное излечение, — честно признался Рафдар. — Надо было потихоньку лечиться у Галу. Легче б было…

— Рабыня… — хмуро кивнул Кан.

— Нет, — Рафдар отвернулся и посмотрел на шумящий за окном мокрый город, за ночь отмытый дождем от вездесущей серой пыли и теперь сияющий в солнечных лучах. — Свободная. Теперь… — он опустил голову и несколько раз сморгнул, словно боролся со сном. Скорее всего, у него просто темнело в глазах от усталости. — Она мне жизнь спасла… хотя уж кому, а ей меня любить точно не за что. Пусть будет свободная…

Он надолго задумался. А когда заговорил, в его словах звучала досада:

— Хардин — умный старикан. Такие выводы делает — не придерешься… Только одного никогда не учитывает… — Рафдар поднял измученный взгляд на Кангасска. — …люди не всегда поступают правильно. Не всегда думают о выгоде, на которую он все рассчитывает. Да что далеко ходить… Когда деда моего убили, для Харда вернее всего было бы просто встать на сторону Ксары. Многие в то время так сделали. Разумно. Не поспоришь… И нет ни одного здравого объяснения тому, что он сделал: он рисковал жизнью за меня, десятилетнего мальчишку, а потом еще семь лет возился со мной, пока не поставил на ноги. Выгоды никакой. При Ксаре он добился бы большего, это я точно говорю. Вместо этого он потратил драгоценное время на то, чтобы воспитать меня. Зачем?.. вот вопрос.

Так что даже не пытайся спрашивать, с чего вдруг я освободил Галу. И почему верю тебе. Объяснить все равно не смогу.

— …Рафдар… — Кангасск положил руку ему на плечо и заглянул в болезненные, красные глаза. — Я поговорю с братом. Обещаю… То, что он делает — это не выход…

— Решил заступиться за меня перед Абадаром? — скептически отозвался младший Дайн. — Думаешь, сам не справлюсь?

— Два раза «да», — был краткий ответ.

— Кхм… — Рафдар озадаченно кашлянул. — А знаешь, не откажусь, — решил он. — Чем думаешь его убедить?

— Найду чем, — уклончиво ответил Кангасск.

На самом деле он и понятия не имел о том, что скажет старшему брату. Тринадцать лет назад он, помнится, даже побаивался сурового Кангасска Абадара. Откуда сейчас взялась бесшабашная уверенность в своих силах, младший Кангасск не знал. Но своим предчувствиям он привык доверять.

— Кстати… — вспомнил Рафдар. — Скажи ему, что я оставлю в покое «медовый путь». Пусть это будет мой жест доброй воли. Думаю, после этого разговор пойдет куда легче.

— Спасибо, Раф, — сдержанно поблагодарил Кангасск. — И еще одно: что будет с похищенным торговцем? Вилем Ненно…

Рафдар устало выругался.

— Виль, Виль… — в сердцах произнес он. — Вот где они уже сидят у меня со своим Вилем! — он провел ребром ладони по шее. — Не трогал я его. И не надо каждого пропавшего барыгу на меня списывать!.. Пару караванов в качестве демонстрации силы разорить велел — не отрицаю. Но это — нет.

— Верю, — спокойно оценил Кангасск.

— Что? — с удивлением переспросил Дайн младший.

— Я гадальщик, — Ученик миродержцев сделал неопределенный жест здоровой рукой. — Врать мне бесполезно: я бы почувствовал. Я спросил только для того, чтобы удостовериться, что ты ни при чем… А Виля я и сам видел недавно, так что тут без сомнений…

— Хитер, — оценил Рафдар. — Прав я был насчет тебя и Абадара.

— Ну это время покажет, — отмахнулся Кан. — А сейчас мне пора. Пойдем: прежде чем уйти, доведу тебя до постели все-таки…

— Благодарствую! — расхохотался молодой король, с готовностью опираясь на плечо Дэлэмэра. — Вот это по-дружески!

— Постельный режим и красная сальвия, — напомнил Кангасск и чуть погодя добавил: — Береги себя.

69

— Обещаю… И ты себя береги, Кан…

Помнится, едва ступив на палубу изумрудно-зеленого димарана «Ювель», Кангасск ошеломил сына звезд множеством деталей и воспоминаний давнего прошлого — он даже цитировал стихи Мералли! — и получил строгий выговор: не играть с харуспексом вот так. Если бы Кангасск разбирался тогда в харуспексах, он бы знал, что через них, да еще без согласия на то другого, не выудить у судьбы столько значимых мелочей.

…Это не было гаданием вообще. За исключением двух-трех картин, все это было собственной памятью того, кто ныне живет под именем Кангасска Дэлэмэра…

«Не знаю, почему, но ты все больше напоминаешь мне Зигу. Есть что-то… неуловимое… Не удивлюсь, если ты и есть он…» В то время, когда эти слова были сказаны, Кан ни за что бы не поверил в подобное. Полушутка, которая быстро забылась в преддверии войны, обернулась-таки прозрением…

— …Все, что ты рассказал… это просто удивительно, Кангасск, — сказала Эдгари и накрыла его ладонь своей. — Сколько таких снов ты видел?

— Два, — тихо проронил Кан. — Сегодня я ухожу. Выберу какой-нибудь торговый караван, что идет в Нави, и пойду с ним… как наемник. Я пришел просить у тебя совета перед дорогой. Сам я не знаю, как быть со всем этим…

— Кангасск… — гадальщица виновато улыбнулась. — Я боюсь что-нибудь советовать тебе. Потому что это хрупкий момент твоей жизни, и, если я ошибусь, если скажу одно неверное слово, ты можешь пострадать.

— Я буду осторожен, — Ученик был непреклонен.

— Хорошо, — уступила Эдгари. — Я скажу что знаю… Надеюсь, это тебе поможет. Или хотя бы не навредит…

Она немного помедлила, прежде чем сказать первое слово. Кангасск не торопил, хотя, возможно, у него и кончалось время. Он терпеливо ждал. И, даже несмотря на тьму, скрывавшую судьбу Ученика, Эдгари чувствовала, какая тяжесть лежит у него на плечах. Давняя, древняя, намного старше его телесной оболочки. И еще… отчего-то этот молодой бессмертный был похож на назарин, готовый цвести, но ждущий одного-единственного луча солнца…

— По окончании жизни, — начала Эдгари, — когда умирает тело, бывшее нашим домом, мы отправляемся в совершенно особенное путешествие. Путешествие налегке. В которое мы ничего не можем взять, кроме самих себя. Мы теряем материальные ценности. Теряем тело. Теряем память. И остается лишь чистое «я» — то, кем каждый сумел стать. Все, чего мы достигали в жизни — лишь лестница, построенная к очередной вершине. И, когда вершина достигнута, лестница больше не нужна.

Но возвращение памяти… то, о чем ты говоришь… это особый дар. Редко кому он дается, и никогда не дается без причины.

Сразу скажу: не позволяй своему прошлому завладеть тобой, Кангасск. Не позволяй тому, кто умер, жить снова. Возможно, ты заметил, что делаешь что-то, не свойственное настоящему тебе?..

Кангасск кивнул. Битва. В которой он, Сохраняющий Жизнь, убивал без тени жалости. Как тот, кто слишком привык убивать. Как пират…

Эдгари не стала заострять внимание на этом, хотя реакцию заметила. Правильно. Вот уж о чем не хотелось бы говорить…

— Продолжай, пожалуйста, — попросил Кангасск.

— Скорее всего, в той жизни, что ты вспоминаешь, осталось что-то незавершенное, — осторожно заметила гадальщица. — Ошибка. Поступок. Мысль… не знаю, это можешь определить лишь ты сам. Но это «что-то» нужно завершить или исправить, иначе оно будет тянуться за тобой и дальше. Это не столь страшно для обычного человека, обреченного перерождаться и забывать. Чем это может обернуться для бессмертного, я даже не знаю…

Эдгари вздохнула, глядя на посуровевшего Дэлэмэра. Очень хотелось чем-нибудь помочь… Но такие вещи — не в ее власти.

— Твои Учителя могли бы помочь тебе, Кангасск, — ласково сказала она и взяла его руку в свои. — Мне же просто не хватает мудрости и опыта, чтобы давать тут какие-то советы. Быть может, дети звезд скажут тебе больше…

— Спасибо, Эдгари, — грустно улыбнулся Кан. — На самом деле ты мне очень помогла. Даже не представляешь, как…

Глава тридцатая. Навийский караван

Прав был тот, кто однажды назвал тарандра проклятым костотрясом…

И если ехать верхом на гиганте пустокоре — все равно, что плыть на димаране по спокойному морю; а верхом на легконогой чарге — все равно, что лететь над землей, то тарандр… Одно слово — костотряс. День такой езды измотал непривычного к ней Ученика совершенно. При одной мысли о том, что это только начало, хотелось завыть на луну.

К слову сказать, над верхушками стройных корабельных сосен сияло нынче невероятно яркое лунное око…

…К ночи повозки поставили полукругом; развели костер. Прохладная предосенняя тишина наполнилась звуками: перекличкой ночных птиц, усталым смехом людей, разговорами; и дразнящий аромат дорожной похлебки вместе с дымом костра поднимался в чистое небо.

Кангасск сразу оказался в стороне и от наемников, и от торговцев. В караван его, конечно, взяли (даже сделали вид, что на равных условиях с прочими воинами), но, учитывая заработанную в Луре сомнительную репутацию… скорее всего, просто решили, что отказать в найме Ученику миродержцев, к тому же хорошему знакомому то ли теневого короля Лура, то ли лурианского «медового» представительства — себе дороже выйдет.

Принять — приняли. Терпеть — терпели. Но травить веселые байки у костра с такой малопонятной личностью никто не собирался.

Вооружившись избитым походным черпаком, Кангасск налил себе наваристой мясной похлебки и вернулся на свое место. Ничего интересного сегодня не намечалось: по крайней мере, харуспексы многозначительно молчали и не предвещали больших потрясений. А потому вечер предстояло провести в гордом одиночестве — сидя на самом краю освещенного огнем круга, слушая чужие разговоры и тихо завидуя тем, кто не столь одинок.

Кангасск вздохнул и поднял взор к небу. Чистое, отмытое вчерашним дождем, оно сияло тысячами звезд. И где-то была среди них одна — та, которой обязаны жизнью и Омнис, и сам Кангасск… Звезда мира-первоисточника.

Там иначе движется время, и кто знает, сколько его прошло с тех пор, как Влада, Серег и Макс ушли… Быть может — целая вечность, успевшая поглотить даже их светлые имена, а быть может — ни секунды.

Печаль. Вспоминать о них уже просто печально. А ведь еще недавно хотелось орать во всю глотку от отчаянья и звать, звать, невзирая ни на что…

Вот так лечит время. Но, сколько бы его ни прошло, сколько бы всего ни забылось, что-то должно остаться. Светлая печаль. Светлая память. Свет…

Кангасск понял, понял только сейчас, что на самом деле означает непереводимое драконье слово — Ффар…

— …Не скучай, Дэлэмэр! — приятным баском обратился к нему кто-то. — Хочешь, составлю компанию?

Не дожидаясь ответа, добродушный вояка уселся рядом. Миска с похлебкой казалась в его здоровенных ручищах до смешного маленькой: такому великану из нее только чай пить.

На вид нежданному компаньону было лет пятьдесят. Лицо пересекал длинный застарелый рубец, над которым явно поработала панацея. Правый глаз закрывала кожаная повязка; ударь Джовиб чуть точнее — и Кангасск носил бы такую… Волосы незнакомца были стрижены почти под ноль и топорщились в стороны пепельно-седым ежиком. Но что особо бросалось в глаза, так это удивительной красоты броня, которую воин носил поверх куртки. Кангасск такого стиля не припоминал: видимо, подобное стали делать после того, как он ушел в тринадцатилетний сон… Ученику миродержцев, как и ученику оружейника, было крайне любопытно, что это за вещь: на создание ее кого-то явно вдохновили драконы.

Собственно, броня представляла собой куртку из толстой кожи, которую покрывали стальные восьмигранные чешуйки, искусно подогнанные друг к другу. Кто-то имитировал драконью чешую с невероятным тщанием, подбирая чешуйки разного размера: на спине и груди они были крупнее, по бокам — мельче — все как у настоящего дракона. И что-то подсказывало, что подобная декорация сделана отнюдь не в ущерб прочности и способности держать удар.

70

Необычная броня чарующе поблескивала в багровых отсветах костра и, мягко изгибаясь, ничуть не стесняла движений.

— Откуда такая броня? — профессиональным тоном поинтересовался Кангасск. — Кто мастер?

— Земляк твой, Двэм Дэлэмэр, делает такие, — охотно поведал воин.

Кангасск рассеянно усмехнулся и произнес с едва уловимой ноткой грусти:

— Похоже, новый ученик моего мастера… — и добавил: — Талантливый ученик…

Что ж… тринадцать лет прошло… время, вполне достаточное для того, чтобы, взяв на обучение мальчишку десяти лет, вырастить молодого мастера. И мечта Эминдола сбылась: парень явно талантливый, не то что Кангасск, который отличился лишь скоростной штамповкой третьесортных мечей перед самой войной… Хотя нет. Нет! Есть и небольшой повод для гордости: много ли на свете оружейников, чье оружие носила сама Владислава Воительница, Не Знающая Лжи?.. немного… и Кангасск Дэлэмэр — один из них.

Хотя Эминдолу этого не объяснишь. Как ученик Кан был для него сплошным разочарованием. И исчез-то как: мало того что без предупреждения, так еще и прихватив с собой деньги и оружие. Вор, проще говоря… Вспоминал ли с тех пор Эминдол беглеца добрым словом? Вряд ли…

Сердце болезненно дернулось — харуспекс… Ибо вспоминал. Вспоминал и сравнивал с подрастающим учеником… С ума сойти — даже скучал по нему.

Кангасска это мимолетное откровение судьбы повергло просто в шок. И сразу вспомнился последний визит в Арен-кастель. Как все это выглядело в глазах Эминдола?.. Зазнавшийся, обласканный славой Ученик миродержцев, даже не удосужившийся заглянуть к своему старому мастеру и сказать тому пару слов… Вот так…

Не сказать, что этот человек был особо добр к Кангасску, но все же… он подобного не заслужил. И осознавать это только сейчас было горько.

И как же все сложилось… Эта странная броня… этот случайный человек… эта случайная весть… Зачем тебе все это, Горящий?..

— …Прости, я задумался, — сказал Кангасск, когда понял, что молчал слишком долго.

— Ничего, я привык, что ты задумчивый, — хохотнул воин. — Не пугайся только: я Немаан…

Кангасск в упор посмотрел на него и почувствовал, как по спине неприятно побежали мурашки… Мастерская иллюзия, аж жуть берет. Лицо, голос, жесты… и фигура: настоящий Немаан по габаритам уступает этому здоровяку раза в полтора!..

— Я же сказал: не пугайся, — в басе воина промелькнули знакомые нотки, свойственные лишь раздраженному Немаану.

— Ага-ага, — скептически отозвался Кангасск. — И про судьбу прототипа тоже не спрашивать…

— Я его не убивал, — заявил Немаан сразу. И это было честное заявление. — Этот воин умер лет семь назад у меня на глазах. Я просто запомнил облик и с тех пор использую его иногда… — он замялся и решил сменить тему: — Так значит, бронь нравится?

— Ага…

— Денежки Хайна! — Немаан лукаво подмигнул. — Что мне их — солить? Вот и потратился по полной. Теперь гол как сокол снова.

— Зачем тебе чужой облик? — прямо спросил Кангасск. — Опять что-то задумал?

— Нет, — замотал головой маг. — Просто истинную внешность светить ни к чему… Это ты, амбасиат, ходишь по городам с грохотом. Тебе еще и неприлично везет при этом. Я бы с такой популярностью просто не выжил.

— Ты тоже был амбасиатом, — заключил Кангасск. — Я помню, как ты сказал мне, что у тебя дар с детства. Ты тогда увидел мою чашу; маги так не могут, я потом узнал…

— Было дело, — согласился с ним Немаан. — Но это было давно… Когда я еще не трогал серьезной магии. Я кое-что потерял, но ни о чем не жалею… Ты это… — маг смущенно кашлянул. — Ешь свой суп, а то остынет…

«Странный ты, Немаан…» — подумал Кангасск, хлебнув теплого варева через край миски. Этот человек напоминал ему надломленное дерево, наперекор всему продолжающее жить и цвести. Каждый день. Все заново, с чистого листа. Без монетки в кармане. Без дома, куда можно вернуться. Без будущего… Неудивительно, что при этом теряет смысл все, в том числе и человеческая жизнь… Убить помощника Кайсана, принять его облик, отыгрывать его роль — и все ради того, чтобы, получив деньги, потратиться на драконью броню Двэма. Смысл? Нет его.

И все равно он, Кангасск Дэлэмэр, осуждать этого человека не имеет права. Даже если есть такое желание.

— Чего молчишь? — хитро усмехнулся Немаан. — Опять задумался?

— Да… — Кангасск вскинул голову. — Давно хотел спросить… Я собирался нанять чаргу в Луре, но не нашел. Думал, мне просто не повезло или я города не знаю. Но когда я искал караван до Нави, я нигде не видел чарг. Везде одни только тарандры.

— Тебе интересно, куда делись чарги? — нахмурился иллюзионист. — Я тебе скажу, куда… В первые два года войны стиги истребляли их в первую очередь.

— Почему? — не понял Кан.

— Чарги видят и чувствуют иначе, чем люди, — пространно пояснил Немаан. — И они легко определяют стигов в человечьем облике. А детей тьмы — еще легче. Неудивительно, что к концу войны чарг почти не осталось. Это теперь вымирающий вид.

— Жаль… — грустно проронил Ученик, вспомнив этих замечательных существ, разумных, сильных и добрых. То, что случилось с ними, больше всего походило на вселенскую несправедливость.

— Странно, что ты не знал, — пожал плечами Немаан. — Так что, когда будешь выбирать дочке богатый подарок, Ученик миродержцев, останови свой выбор на чарге-котёнке, мой тебе совет, — он беспечно улыбнулся. — Их продают даже не на вес золота… а гораздо дороже. Один такой котёнок — и город надежно защищен от стигов и детей тьмы. А владелец взрослой чарги может путешествовать по Омнису безбоязненно. Я одного такого знал… — задумчиво добавил Немаан. — Почти нищий, с дрянным мечом, но в сопровождении чарги! Царь и бог всех дорог!.. — он замолчал, а потом резко сменил тему: — Спи, Кан. Спи, пока все спокойно, и пусть эти дурни веселятся у костра: потом будут жалеть, что не спали, пока было время…

Со смешанным чувством тревоги и недоумения Ученик миродержцев уснул. И даже во сне его не покидала мысль, что он что-то сделал не так… или просто-напросто не понимает, на что идет…

Как ни странно, следующий день путешествия дался Кангасску легче. К тряске на спине тарандра удалось немного приноровиться и часть внимания переключить на более интересные вещи.

Места вокруг были живописные, да и Немаан заскучать не давал. Отчего-то сегодня иллюзионист пребывал в хорошем расположении духа и оставался весьма разговорчив. Странное дело: по возрасту Немаан должен быть ровесником Кангасску, но его рассказы — о войне, мире, о пережитом — невероятно шли облику, который он сейчас носил!.. Так в действительности мог говорить о своей жизни видавший виды боец. Кангасск невольно чувствовал себя мальчишкой, слушая все это. И поражался тому, сколько событий вместилось у Немаана в те тринадцать лет, что он, Кангасск Дэлэмэр, просто проспал…

— …До того, как я начал ходить с караванами Виля, — говорил Немаан с грустной полуулыбкой, — я думал, я знаю мир, знаю Ничейную Землю… Я действительно соображал кое-что, но это была такая малость, что и упоминать не стоит. А уж когда война началась, тогда я взглянул на Омнис совсем другими глазами.

Меня, свежеиспеченного боевого мага, выставили биться против детей тьмы, в такую мясорубку бросили, что жив остался только чудом. Для меня все эти веталы, баргесты, мороки были чудовищами из ночных кошмаров. От страха, помню, даже дар речи пропал. А рядом со мной в это время бились с теми же тварями мальчишка и девчонка — обоим лет по десять; без всякой магии, без защит… Марнсы… И бок о бок с ними — ветераны Стражники и Охотники. И амбасиаты — кто-то из них даже прикрыл меня, когда я испугался и метнулся назад.

71

Тогда я и понял нечто важное. Словами не объясню, но понял. Собрался с силами и вступил в бой…

…Война семь лет шла, Кан. А для меня — все десять. После падения Эльма и окончания войны я встретил Виля. Он мне рассказал, что Астрах и Кларисса собираются возрождать «медовый путь» и ему нужны отчаянные ребята. И предложил мне найм. Мне же податься было некуда — дома нет, родни нет и умею только воевать… иллюзии же мои никто ни до, ни после войны б не оценил… В общем, нанялся я к нему.

По каким местам я водил его караваны, Кан!.. Дети тьмы, стиги… я только три года назад вспомнил, как выглядят простые смертные разбойники, честное слово.

Я одно время жалование получал, как средней руки полководец… Это сейчас я никому не нужен и нанимаюсь простым воином да роли отыгрываю со скуки… Со скуки… Во время войны я так ждал мира… все ждали… а на деле оказалось, что мне в мирном Омнисе нет места…

Но караван в Нави — это, пожалуй, способ вспомнить былые времена…

— Ты о чем? — Кангасска, который успел заслушаться рассказом, такой переход, мягко говоря, удивил.

— Это новый маршрут торговой гильдии, — с готовностью объяснил Немаан. — Как и все маршруты, что берут начало из Лура… ну в этом ты лучше меня разбираешься…

— Намек понял… — Кангасск нахмурился, оценив весь «грохот», с которым он как истинный амбасиат прошелся по теневой столице. — Продолжай…

— Так вот… — Немаан сделал широкий жест, призывай тем самым своего хмурого собеседника оглядеться вокруг. — Ты ничего не замечаешь?

Ха!.. Тут долго гадать не нужно… Рассованные по карманам холодные Лихты (день выдался жаркий и душный); звучащий со всех сторон мажий жаргон, на котором общаются и понимают друг друга только коллеги; и — неназойливый, но стойкий «запах» магии: Лихты, заклинания для снятия усталости и тому подобные мелочи, без которых закоренелый маг чувствует себя неуютно.

Как амбасиат Кан видел также несколько человек, в магических чашах которых плескалось прилично перерожденной магии: амбасиаты среди наемников также присутствовали.

А девчушка лет шестнадцати, разговаривающая с характерной хрипотцой, без сомнения — Марнс.

— Ну? — спросил Немаан.

— Семь магов. Один Марнс. Семь амбасиатов. Десять простых воинов. Не считая самих торговцев и меня, — заключил Кангасск.

— И? — Немаан лукаво прищурился.

— Я не придал этому особого значения, когда нанимался, — пожал плечами Кан. — Так, мимоходом подумал, что это, должно быть, очень ценный груз.

— Нет, — покачал головой Немаан. — Это первый караван в Нави. И он дойдет с боем. Мне ли не знать, как открываются маршруты…

— Понял, — кивнул Кангасск. — Скажи, что мне ожидать.

— Детей тьмы, — Немаан пожал плечами. — Стигов — вряд ли: их осталось слишком мало.

— Расскажи мне о них.

— О ком?

— О моих врагах. Детей тьмы я еще не встречал…

Маг посмотрел на Кана с сочувствием. Или просто показалось — из-за этого облика: убеленный сединами воин-ветеран действительно посмотрел бы так на новичка, которому еще столько всего предстоит.

— Хорошо… — Немаан шумно выдохнул. — Слушай и мотай на ус, Дэлэмэр…

Глава тридцать первая. Котёнок

«Письма к Кангасску Дэлэмэру

год 15007 от п.м.

декабрь, 2, бывшая Ничейная Земля, развалины г. Кириак

Дыхание схватывает — такой мороз. Каждый, кто хочет выжить, набивает теплых Лихтов под одежду. Но мне тяжелее, чем остальным… Меня душит не только холодный воздух. Я — Марнс, не по праву рождения, а благодаря дару Косты, но это ничего не меняет.

Обычные люди видят лишь руины и сверкающий, засыпанный хрустким снегом лес. Они оглядываются по сторонам; то и дело кто-то обронит: как красиво.

Они не ведают о сотнях зорких глаз, не ощущают присутствия — того, что заставляет меня бороться за каждый вдох и выдох, которые даются мне с хрипом, с болью, так ИХ много…

Теплый шарф, — я замотал им лицо, — согревает воздух, которым дышу. Горячий бальзам, — я цежу его маленькими глотками через край чашки, — греет меня изнутри и придает сил. Я жду. И меня не удастся взять измором, как беднягу Джармина.

Я сын миродержцев и сам миродержец.

Я пришел за Эльмом Нарсулом.

Я пришел положить конец войне, которую сам начал семь лет назад.

И я не отступлюсь, даже если останусь один!

Я велел своим людям разбить лагерь на месте руин и строить укрепления. Работа спорится. Боевой дух высок как никогда. Еще бы! Эйфория! Один-единственный шаг до победы!

Но я подобных настроений не разделяю. Я один угрюм и суров. Потому что хорошо знаю Эльма. И ни за что не стану его недооценивать.

…Я смотрю на лица своих магов и воинов — и Горящий играет со мной жестокую шутку… На кого бы я ни глянул, я вижу — словно печать на судьбе: смерть, смерть, смерть…

И — впервые за семь лет войны — я не взял с собой Милию. И не обещал ей вернуться.

Я даже не посвятил родителей в свои предчувствия и планы.

И — с этого дня — каждое мое письмо к тебе, Кангасск Дэлэмэр, может стать последним. Я не буду надеяться, что сумею написать следующее и досказать что-то.

Я не знаю, сколько осталось писем. И не хочу знать.

Макс М.»

По интерстиции Бревир навийский караван двигался всего два дня и лишь на третий день пути свернул на южное ответвление торгового тракта.

Дорога давно не использовалась — это было ясно с первого взгляда: она поросла редкой жесткой травкой, в которой Кан безошибочно узнал незабвенный лунец; и еще — по краям дорогу здорово потеснил лес.

С этого дня настроения в караване резко изменились, и бывалые воины теперь вели себя так, словно ступили на вражескую территорию. Полная тишина, лишь изредка нарушаемая отрывочными фразами, когда в том возникала необходимость; полное внимание; частая смена часовых по ночам.

И — каждый, будь он маг или воин, то и дело бросал выжидающий взгляд на Тимай — девочку-Марнса — и прислушивался: не начнет ли кашлять, не появится ли характерный сип при дыхании… День, другой, третий — и все признаки появились. И уже, стоило девчушке ненароком кашлянуть ночью, наемники просыпались все и сразу же начинали тревожно озираться по сторонам.

В отличие от них, Ученик миродержцев спал куда спокойнее, ибо его харуспексы об опасности молчали. Хотя чувство, что кто-то наблюдает за караваном и за ним лично, было. Надо сказать, оно здорово расшатывало нервы; порой даже приходилось усилием воли заставлять себя не оборачиваться в сотый раз, а просто ехать дальше.

На четвертый день пути потянуло сырым воздухом…

Караван шел прямой дорогой на бывший Кириак, откуда уже планировалось прокладывать путь до Нави. Дорога эта в самой середине наворачивает петель через донгоровый лес. А где донгор — там болото, они друг без друга не существуют…

…На седьмой день пути мир потонул в стелющемся по земле болотном тумане.

От жары и сырости кашлять начали все. Тимай пришлось особенно тяжело. Отпаивая девчушку шалфейной настойкой, выданной ему на прощание Рафдаром, и шепча что-то ободряющее, Кангасск на самом деле пребывал мыслями в прошлом: вспоминал свое плаванье с Орионом, сыном звезд. Тогдашний туман, пусть и не столь густой, как этот, тоже не предвещал ничего хорошего. «…нападут. Я бы напал»…

Но все было тихо… Поскрипывание старых донгоровых деревьев; вспархивающие и перекликающиеся в тумане птицы; шепот наемников… грязная серость вместо неба… и — бесконечное ожидание, которое, как известно, куда хуже боя.

72

Раньше, до войны, здесь оставались спокойные земли. Граница Дикой Ничейной Земли, где следовало опасаться магии страха и острых зубов детей тьмы, проходила гораздо южнее, за озером Тай. Но Эльм Нарсул плевал на устоявшиеся границы. Он пришел и поднял спящие воинства. Древних, забытых миром темных существ. А затем подчинил их и бросил на Омнис…

Шесть лет прошло после войны — и до сих пор на каждых воротах, в каждом городе сидит Марнс. А для забытых мест, вроде этой дороги, война и не кончалась.

Дети тьмы умеют ждать. И у них чуткий сон…

Кангасск спал неспокойно, то проваливаясь в небытие, то поднимаясь в реальность, где его трясло от ночного холода и промозглой сырости. Но все же это был сон, и он давал возможность отдохнуть от трудного дня.

И тут в этот сон ворвалось нечто непонятное, жуткое и дикое. И сердце дрогнуло, отозвавшись болью… Кангасск проснулся, как от удара, и, приподнявшись на локте, завертел головой, тщетно пытаясь разглядеть что-нибудь в ночном тумане.

Совершенно бесполезное занятие: он даже Немаана, который сидел совсем рядом, разглядел не сразу, а только когда тот обернулся к нему: глаза мага светились первым обликом Лихта. Дозорному положено…

Маг лениво потянулся — и чудесная броня Двэма замерцала в скупом свете ущербной луны, проглядывавшей сквозь туманную пелену неба.

— Сон приснился? — усмехнувшись, шепотом спросил Немаан.

— Мне показалось, я крик слышал, — озадаченно произнес Кангасск.

— Показалось, — утвердительно сказал маг и велел: — Спи.

— Уснешь тут… — пробурчал Кан; сердце его бешено колотилось, как у всякого, кто проснулся от ночного кошмара. — Давай сменю тебя…

— Нет, — мотнул головой Немаан и демонстративно отвернулся. Похоже, спорить с ним было бессмысленно.

Кангасск вновь лег и, сделав глубокий вдох, опустил капюшон на глаза. Как ни странно, он уснул. Довольно быстро вернулся в свое полузабытье — сразу, как только удалось восстановить спокойное дыхание. Кажется, Немаан подсобил чем-то заклинательно-успокаивающим… ну да с этим у Кана не было сил разбираться…

Шел дождь. Капли звонко шлепали по широким ладоням донгоровых листьев и стекали ручьями с древесных крон. В такую пору каждое дерево становится для путника эдаким милым сердцу старым домом с протекающей крышей; последним бастионом тепла и уюта среди непогоды…

В это утро Кангасск впервые за все путешествие проснулся сам: никто его не будил. Более того, и весь караван не спешил отправляться, как обычно, с рассветом. Это могло означать лишь одно: что-то непредвиденное случилось сегодня ночью…

Торговцы и наемники — все, кроме Кангасска, — были уже на ногах и о чем-то хмуро совещались, кутаясь в тяжелые, набравшие воды плащи.

Поднявшись, Кан решил присоединиться к совещанию, хотя прекрасно знал, что его там уж точно никто не ждет.

Так и есть… Стоило Ученику миродержцев приблизиться, как наемники, миг назад жарко спорившие о чем-то, тут же затихли. На Кангасска обратились выжидающие и недоверчивые взгляды.

— Что случилось? — требовательно спросил он, без всяких предисловий.

— Кхм… — Кирн, торговец, возглавлявший караван, многозначительно кашлянул. Ситуацию он объяснил без всякой охоты: — Произошло два события. Первое: Тимай сегодня утром перестала чувствовать детей тьмы, — Кирн кивнул в сторону девушки. — Но мы пришли к выводу, что это, скорее всего, недобрый знак. Это может быть один из охотничьих маневров, какие используют веталы. И второе — пропал Тартен…

…Тартен Кейдалл Эол… Под этим именем знают Немаана в караване.

— …И то, что эти события произошли одновременно, мне совершенно не нравится, — угрюмо заключил торговец.

— Я знаю эту тактику! — не выдержав, горячо заявил кто-то из ветеранов войны. — Эльм научил тварей этому: выманивать одного с тем, чтобы в его обличье вернулся морок!

— Его бесполезно искать, — закивала Бивверре, маг. — Мы только зря распылим силы. Скорее всего, Тартен уже мертв. Нужно двигаться дальше.

— …Он жив, — уверенно сказал Кангасск.

Наемники все как один обернулись к нему, ожидая объяснений.

— Я слышал крик ночью, — припомнил Кан, — и сказал Тартену об этом. Не удивлюсь, если он пошел проверить…

— Врешь… — презрительно бросил Шонн, отставной Алый Стражник. — Я был дозорным этой ночью, и я ничего не слышал. Другие — тоже.

— Он гадальщик… — вдруг тихо произнесла Тимай. Голос ее по-прежнему был чист, а дыхание ровно. — Он слышит то, чего нам слышать не дано.

И никто не осмелился возразить.

— Сумеешь его найти? — сухо осведомился Кирн у Кангасска.

— Думаю, да, — утвердительно кивнул Ученик. — Дай мне пару человек в сопровождение.

Принуждать приказом никого не пришлось: Бивверре и Шонн вызвались идти сами, несмотря на свое отношение к подозрительной личности Ученика миродержцев. Видимо, война приучила этих людей забывать о личном ради общего дела.

…Кангасск и понятия не имел, как выбирать дорогу в болотах. Он просто шел на зов своего сердца; так в темной ночи летят на свет мохнатые совки и мошкара.

Не задумываясь, не глядя по сторонам, Ученик шел мимо топких мест… и вскоре его спутники уже благоразумно начали следовать за ним шаг в шаг, потому что, стоило отклониться от пути Кана в сторону, как кто-нибудь обязательно проваливался в жижу по колено.

Цель приближалась. Странный зов звучал в душе все яснее. И настал момент, когда Кангасск еле удержался от того, чтобы в отчаянье не хлопнуть себя по лбу: это не Немаан… точно не он.

Дэлэмэр шел спасать попавшего в беду друга. А теперь, когда до зовущего маячка осталось лишь несколько десятков шагов, выясняется, что это кто-то другой… Если бы предчувствия могли звучать, то это отозвалось бы детским плачем.

Сердце болезненно сжалось… Чужая боль… такая искренняя, такая настоящая… Это могла быть ловушка. Харуспекс легко определяет ложь, исходящую от человека; но определит ли он притворство детей тьмы, иных по природе, чем люди? Кирн говорил о веталах… со слов Немаана, эти твари — мастера внушения на расстоянии…

Кангасск остановился. Закрыл глаза.

Надо было решать.

Развернуться спиной к подозрительному зову и уйти, не подвергая риску жизни своих спутников? Или рискнуть… тогда в случае неудачи два человека могут погибнуть по его вине.

— Что стряслось, Дэлэмэр? — окликнула его Бивверре.

— Почувствовал что? — буркнул Шонн.

Кангасск обернулся. Его спутники стояли поодаль, опираясь на посохи, и ждали ответа. Дождь равнодушно напитывал влагой их плащи и стекал с поникших седых волос…

Решать нужно было здесь и сейчас. И, каким бы ни оказалось решение, отвечать перед совестью придется в любом случае.

— Просто будьте начеку… — сказал Кангасск и двинулся дальше.

Маги переглянулись и, не сговариваясь, прямо на ходу задействовали над всей группой магический щит и принялись готовить боевые заклинания. Что готовил Шонн, Кангасск, по незнанию, не разобрал, а вот у Бивверре был Зирорн… Ого!.. что ж, эти двое прекрасно знают свое дело. С такой поддержкой Ученик почувствовал себя гораздо спокойнее.

…А загадочный зов, меж тем, стал понемногу утихать, словно зовущий терял надежду… и силы…

Одолев небольшой подъем, густо облепленный молодой донгоровой порослью, группа поднялась на сухой островок, из тех, что изредка встречаются на болотах. С его склона сбегал чистый ручеек, а земля тут не прогибалась под ногами и была твердой, как на дороге. Первую мысль любого путника, ступившего на этот сухой остров, можно предугадать сразу: прекрасное место для ночлега!

73

И точно: едва отойдя от края, группа Кангасска наткнулась на покинутую стоянку. Костер давно потух, — должно быть, еще до того, как начался дождь. Уходя, кто-то оставил на земле дорожную сумку и старый плащ; а над холодными, вымоченными дождем углями висел одинокий походный котелок…

— Кангасск? Бивверре… Шонн… — с удивлением произнес знакомый голос.

Кан поднял глаза и увидел Немаана. Тот шел навстречу нарочито медленно, выставив вперед открытые ладони. Облик пожилого вояки был все еще при нем.

— Не подходи! — предупредила Бивверре. Немаан благоразумно остановился. С Зирорнами шутки плохи…

— Бив, это я, — с улыбкой сказал он. — Смотри… — с этими словами маг сотворил несколько белых Лихтов и равнодушно дал им упасть на землю. — Ну, где ты видела мороков-колдунов?

Шонн негромко выругался.

— Влетит тебе от Кирта, — сердито пообещала Бивверре, рассеивая за ненадобностью и Зирорн, и магический щит.

— Не думаю, — скептически отозвался Немаан и обратился к Кангасску: — Я ходил проверять твой «крик», — сказал он. — На рассвете костер еще дымил…

— И что? — настойчиво спросил Кан.

— Иди глянь, что нашел…

Немаан развернулся и направился куда-то прямиком сквозь заросли крешника, усыпанного в эту пору мелкими ярко-рыжими ягодами, которые по ядовитости всегда готовы поспорить с лунцом. Пожав плечами, Кангасск и его спутники двинулись следом.

Редкое растение способно жить и плодоносить на голой глине. Где глина — там пустырь, обычно напоминающий рваную рану на зеленом покрове земли. К такому пустырю и вывел всех троих Немаан.

…Плеск крупных дождевых капель, падающих в кровавые лужи. Вода все равно красна, как ни разбавляй. И в ней лежат мертвые тела. Мужчина и две женщины… Шагов двадцать до них. Но даже отсюда видно, как изуродованы трупы… И от этого колючий, злобный холод трогает сердце… Кто мог такое сделать?..

Захваченный жутким зрелищем, Кангасск не сразу заметил ту, что звала… Пятнисто-рыжая, она походила на глиняный холмик. Она давно лежала без сил, но, почуяв чужаков, открыла синие, как сапфир, глаза и поднялась на все четыре лапы.

Чарга…

Совсем юная, по меркам своего народа. Котёнок… Но такой котенок уже в состоянии целый день нести на себе человека и стоит в бою пары хороших воинов.

Даже сейчас, израненная, истекающая кровью, эта чарга все еще была опасна.

— Ууу, зверюга! — погрозил ей кулаком Немаан и пояснил с досадой: — К хозяину своему даже подойти не дает, даром что тот мертв невесть как давно уже! И к себе тоже не подпускает. Я битый час тут с ней переглядываюсь!..

— Можно попробовать усыпить ее заклинанием, — предложила Бивверре. — А потом взять в петлю левитации; втроем до каравана дотащим.

— Самая умная, да? — ехидно усмехнулся Немаан. — Ну усыпишь, ну притащишь, а что толку? На что эта зверюга сгодится, когда проснется, если она не признаёт никого?

— Ты что, предлагаешь просто бросить такое сокровище? — возмутился Шонн. — Это же чарга! Ты прикинь ее вес да умножь на два — сколько золота за нее дадут…

— Он прав, дикая чарга ничего не стоит, — вздохнула Бивверре. — Более того, дикую мы и не довезем. Клетки нет, а магией сон дольше двух суток держать — смертельно…

— Ну должен же быть способ!.. — Шонн завелся. — Может быть, если…

Кангасск слышал — и не слышал их. Слова спорящих достигали его ушей, но он не вникал… Ученик миродержцев смотрел в печальные сапфирово-синие глаза чарги и чувствовал, что его душу переполняет чужое страдание. Она звала. И Кан пришел…

«Не бойся, маленькая… я не враг,» — прошептал он. Чарга повела ушами — даже сквозь шум дождя разобрала шепот…

И тогда Кангасск сделал шаг навстречу. И еще один, и еще…

— Стооой! — спохватилась Бивверре и бросилась было за ним, но рык чарги остановил ее. Да, эта рыжая бестия ослабла от ран, но на смертоносный прыжок ее еще вполне хватит; и, пусть это всего лишь котенок, а смять человека одним ударом ей труда не составит…

— Назад, Дэлэмэр, — осторожно, но настойчиво произнес Шонн и поманил Кана к себе. — Назад… медленно…

— …Пусть идет, — подал голос Немаан, как-то по-своему оценив обстановку. Ни намека на сомнение в его голосе не прозвучало.

Спиной чувствуя напряженные, внимательные взгляды Бивверре и Шонна, Кангасск невольно порадовался тому, что на какой-то миг перестал быть для этих людей «подозрительным хмырем» и «лишней проблемой в караване» (их слова), а стал просто человеком, которому грозит опасность. Как на войне… там люди тоже забывали, кто откуда и что натворил на своем веку, когда в воздухе веяло смертью… Забывали — и понимали то, о чем не сказать словами, как вспоминал Немаан…

Не чувствуя угрозы, Кангасск осмелел совсем. И к чарге подошел так, словно это была поранившая лапу домашняя кошка. К удивлению наблюдателей, огромный зверь жалобно заурчал и ткнулся носом в ладонь Ученика миродержцев. Миг назад грозная и опасная, теперь чарга напоминала просящего помощи ребенка.

— Признала, признала! — победоносно засмеялся Немаан. — Лечи ее теперь! Лечи, Кан, пока не поздно.

— Ран слишком много, я не справлюсь… — крикнул в ответ Кангасск, перекрывая шум дождя. В который раз ему приходилось делать подобное признание и стыдиться своих ничтожных способностей в магии.

— Тогда наложи усыпляющее, чтоб мы могли подойти! — велел ему Шонн.

Кангасск опустился рядом с чаргой на одно колено (о том, что ему еще пару дней придется оттирать штаны от красной глины, он тогда не думал), и чарга легла рядом, положив голову на вытянутые лапы и доверчиво закрыв глаза. Кан осторожно погладил ее широкий лоб, мягкие мохнатые уши…

Стараясь не поднимать взгляда, чтобы не видеть залитые кровавой водой трупы, лежащие всего в трех шагах от него, Ученик сотворил заклинание сна. И после сделал магам знак подойти.

Бивверре и Шонн занялись врачеванием, а Немаан сразу направился к распростертым на склизкой глине телам. Проходя мимо Кангасска, он и его прихватил за рукав и потащил с собой.

— Спрашивал про детей тьмы? — сказал он сурово. — Так смотри…

Немаан бесцеремонно перевернул ногой труп женщины.

Кангасск аж отшатнулся, когда увидел ее лицо… Это существо не было человеком, хотя тело сохраняло все человеческие пропорции. И при одном взгляде на круглые и стеклянистые, как у рыбы, глаза и усаженные кривыми зубами челюсти становилось не просто жутко… Ученику миродержцев понадобилось секунд пять, чтобы успокоиться и вновь встать с Немааном рядом.

— Не обращай внимания… на меня… — упавшим голосом произнес Кангасск. — Я просто не видел ничего подобного раньше.

— Понимаю. Сам в первый раз так же… — отмахнулся маг. И продолжил уже без всяких эмоций, точно на уроке: — Вторая такая же… Это навки. Разновидность мороков. Есть несколько родственных видов: навки живут в лесах, а русалки и сирены предпочитают воду… ну про сирен тебе каждый мореход расскажет: еще до войны их было много. У всех трех одно общее: специализация. Догадался, какая?

— Мужчины… — безрадостно отозвался Кангасск.

— Именно… — Немаан перешагнул через мертвую навку и остановился у третьего трупа. — Вот он и попался, — заключил маг.

— Это о нем ты рассказывал? — тихо спросил Кан и прищурился, тщетно пытаясь рассмотреть что-нибудь среди утопленных в воде кровавых лохмотьев. — О страннике с чаргой?

— Сейчас посмотрим… — с готовностью отозвался Немаан.

74

Ступать в кровавую лужу он побрезговал, а убитый как назло лежал в самой середине. Потому Немаан поступил как истинный маг: поймал тело в петлю левитации и вытащил его на сухое место.

Растерзанное, обглоданное до неузнаваемости… с одной рукой, повисшей на лоскуте кожи… Воистину, Кангасска спасало сейчас только то, что он с утра ничего не ел…

Неизвестно, на что Немаан надеялся, вглядываясь — зорко и профессионально, точно инквизитор или фрументар, — в останки несчастного хозяина чарги: навки мало что оставили от бедняги.

— Хмм… лица у него нет, — задумчиво произнес Немаан, потирая щетинистый подбородок. — Но, думаю, это он… — маг нервно усмехнулся и покачал головой. — Кому ж еще быть…

— Ты его знал? — отрешенно произнес Кангасск.

— Знал, — честно признался Немаан. — Это известны