Неубедимый

Ольга Лукас

Тринадцатая редакция. Книга 5. Неубедимый

НЕДЕЛЕЙ РАНЕЕ

Конец сентября, когда в Питере наступает осень или, вернее сказать, когда Питер вступает в осень, — не самое весёлое время. Совсем недавно по этим улицам гуляло лето. Прохожие ещё помнят его, на ощупь, на слух и на вкус. Помнят очень хорошо. Это придаёт им уверенности в себе и своём завтрашнем дне: всё не так ведь и плохо, если ты помнишь, как выглядит лето. И люди самонадеянно думают: «В этом году не будем ныть из-за плохой погоды или менять образ жизни. Подумаешь, дождь, ветер. Разве это проблема? Ничуть не бывало. На этот раз всё по-другому. Мы будем гулять, делать вид, что вовсе нам и не холодно, и вообще, это такое приятное разнообразие из жары в прохладу окунуться.» Они храбро гуляют, некоторые даже прогуливаются. Но им не обмануть ни осень, ни город: плечи уже ссутулились, как будто на них осыпались целые вороха мокрых опавших листьев, глаза стали тусклыми, как подёрнутые первым льдом ноябрьские лужи, один покашливает, другой сморкается, третий в шарф кутается. Только гордыня заставляет этих упрямцев неприкаянно бродить по улицам. Но пройдёт ещё немного времени — может быть, две недели, может, — и того меньше, и генерал Осень получит ключи от Санкт-Петербурга в полноправное пользование.

Дом Мёртвого Хозяина, старый мудрый особняк, крепко вросший в землю, не сопротивлялся смене времён года. Осень — так осень, пожалуйста. Константин Петрович решил сэкономить на отоплении, и потому по коридору носились наперегонки сквозняки. Виталик заказал несколько упаковок экзотических согревающих чаёв, их принесли в большом пакете из обёрточной бумаги, и пакет этот стоял в приёмной и распространял запах увядших листьев и поздних цветов. Лёва, вопреки всем запретам, продолжал курить в кабинете, проветривая его перед уходом. Всего-то на час он открывал настежь окно и дверь, но листьев, желтых, красных, оранжевых и бурых, нанесло в коридор столько, что можно было устраивать фотосессии для девочек, которым срочно нужна осенняя аватарка в социальную сеть.

Поздний вечер заполнял опустевшие кабинеты, тишина клубилась под потолком. Свет горел только в кабинете у шефа. Все подчинённые давно разошлись по домам, а Даниил Юрьевич, не зная устали, разбирался с делами, которые уже нельзя было откладывать на завтра. Он закрыл файл с предварительным планом продаж на квартал, потянулся к папке с документами, которые следовало рассмотреть и подписать ещё на той неделе, — и замер на полпути. В кабинете явно находился кто-то, кому там быть не следовало.

Прозрачная тень, которую не заметил бы ни один живой человек, даже измученный недельной бессонницей, обнаружилась в торце переговорного стола. Ощущение было такое, будто некий незваный дух по собственной воле явился на летучку.

Даниил Юрьевич взял в руки папку с документами, поднялся с места и шаркающей походкой направился к дальнему стеллажу. Но, проходя мимо прозрачной тени, которая совсем замерла и почти слилась с воздухом, внезапно утратил осязаемость и одним точным движением пленил гостя, вынудив его принять человеческий облик. Этому фокусу давным-давно обучил его Кастор — «на всякий случай, потому что случаи бывают всякие». И вот «всякий случай» наступил.

Шеф Тринадцатой редакции снова обрёл материальность, поднял с пола документы, бросил папку на стол и присел за переговорный стол, жестом приглашая гостя последовать его примеру.

Незнакомец озирался по сторонам, как будто впервые видел этот кабинет.

— Это мне… померещилось? — глухим голосом спросил он.

— Нет. Тебе сейчас мерещится, — отвечал Даниил Юрьевич, с интересом его рассматривая. — Ты подпитаться от меня хотел? Не вышло.

— Я… нет… вреда вам я бы не причинил! — неловко развёл руками дух. — Всего лишь хотел разделить с вами ответственность.

— Нет у меня ответственности, — отчеканил Даниил Юрьевич. — Чести и совести тоже нет. Промашка вышла. Я смотрю, ты у нас уже с недельку пасёшься. Да или нет?

— Пасусь, — не стал отпираться гость.

— То-то я чувствую — Костю как подменили. Не больше часа сверхурочно — на него это совсем не похоже. Кто ты такой и зачем жрёшь ответственность моего заместителя? Ты ведь не с меня начал, а? А?

Эхо этого последнего «А?», как эхо выстрела, гулко отразилось от стен кабинета. Дому Мёртвого Хозяина тоже стало любопытно — зачем к нему пожаловал этот новый призрак.

Все, кто знал Даниила Юрьевича достаточно хорошо, могли бы догадаться, что он никого не собирается пугать. Для того, чтобы у собеседника пробежали по коже мурашки, он предпочитает говорить тихо, вкрадчиво, но так, чтобы воздух вокруг дрожал и вибрировал. Но незнакомец об этом не догадывался, поэтому вздрогнул, уронил на стол руки и произнёс:

— Я Андрей. Я не сдержал революцию.

— Да-а? И кем же ты был, что не сдержал её? — откинулся на спинку стула шеф.

— Был кем? Обывателем. Просто обывателем. Но мог сдержать и не сдержал. Как любой другой. Я потом от чувства вины застрелился.

— От страха ты застрелился.

— Нет. Я не ведал страха. Я не знал, что будет страшно. Я видел только, что стало непоправимо. И я этого не сдержал.

— Получается, я тоже мог сдержать революцию?

— Конечно, мог. Любой мог. Но тебя тогда не было. А я — был. Ты ведь живой, только обучен всякому.

— Я-то? Да не живее тебя. Ты в каком умер?

— В девятнадцатом… Тысяча девятьсот.

— Ну и я тоже.

Андрей, не сдержавший революцию, недоверчиво посмотрел на собеседника.

Даниил Юрьевич ударил его по плечу, освобождая от плена материальности, а затем для удобства сам переместился в неосязаемый мир.

«Ровесники!» — почувствовал он удивление духа. А потом, чтобы развеять все сомнения, показал ему последние кадры своей жизни, не вдаваясь в подробности посмертного существования в облике Мёртвого Хозяина. В ответ Андрей поделился своими предсмертными видениями и даже продемонстрировал документ, воспрещающий ему быть полноправным представителем второй ступени до тех пор, пока он не искупит вину за самоубийство. А для этого ему всего-то и нужно — разделить непосильную ответственность с десятью тысячами человек. Девять тысяч девятьсот девяносто семь ответственностей уже проглочено. Осталось всего три — и уставший скитаться дух решил задержаться в уютном особнячке и подкормиться за счёт здешних работников.

Убедившись, что злых намерений у Андрея нет, Даниил Юрьевич вернулся в материальный облик.

— Понимаю тебя. Но здесь, кроме Кости, полакомиться нечем. Хотя он у нас троих стоит.

Прозрачная тень встрепенулась. Даниил Юрьевич вспомнил, как он сам, ожидая прощения, метался по этому дому, не имея права выйти за его пределы, туда, к свободе, к вечности. А этот-то поболее его мучается от неупокоенности.

— А ведь Костя и в самом деле сойдёт за троих. У него непосильной ответственности на плечах — как звёзд на небе. Оставайся у меня, отдохнёшь немного от своих скитаний. Если Костиной ответственности будет мало — всегда можешь уйти. Но я на твоей стороне. Знай. Этот дом всегда открыт для тебя.

Дух как будто вздохнул с облегчением, по поверхности прозрачной тени словно солнечные блики пробежали. Потом гость удалился, а Даниил Юрьевич вернулся к своим делам.

Но вскоре опять отвлёкся: под потолком блеснуло северное сияние. Потом оптический эффект спустился по стене, пробежал по полу. Да-да, именно пробежал: из переливающегося разными цветами светящегося облака уже торчали две ноги в кирзачах. Ноги притопнули, подпрыгнули, хлопнули подошвой о подошву. Сияние исчезло. Приземлился на пол уже Кастор собственной персоной.

— Ага! — сказал он и выдержал театральную паузу. — Ага! А собираешься ли ты посвятить в подробности вышеслучившегося разговора своего верного заместителя Костю Цианида? Или пусть этот голодный дух обгладывает его, как свинья — арбузную корку?

— Косте эта процедура пойдёт на пользу. Отбери у него ответственность — его работоспособность только вырастет.

— Предположим. А скажем ли мы об этом Трофиму Парфёновичу?

— У меня нет секретов. Но я не мог не помочь этому… этому Андрею. Ты ведь тоже когда-то помог мне.

— Я тебе помог из корыстных побуждений. А ты вмешался не в своё дело. Какая защита? Какое покровительство? Скитаться и искупать вину — вот его путь. Я бы тебя на пару сотен лет в вечную мерзлоту упрятал за такое самоуправство. Но он — Троша, значит, — Кастор свёл глаза у переносицы и воздел к потолку руки, — сказал — пусть идёт как идёт.

— Ну, просто как добрый и злой полицейский.

— Троша не добрый. Он равнодушный полицейский. И всегда был равнодушным. А я — и злой, и добрый разом. Просто мало кто понимает мою доброту.

Кастор вспрыгнул на стол, скрючился, шмыгнул носом и изронил на пол слезинку размером с вишню. Там, где она упала на пол, линолеум зашипел и обуглился.

— Мудрено понять. Прекращал бы ты уже корчить из себя опереточного Мефистофеля, — проворчал Даниил Юрьевич.

— Не могу. Пробую — не могу! Искушение слишком велико!

— Так смени внешность на более демоническую. Чтобы вверенные тебе мунги при встрече корчились от страха и теряли волю.

— О нет, о нет, — соскочил со стола Кастор и хлопнул себя по бокам. — С этим костюмом я почти породнился.

— Может быть, возьмёшь другое имя? Эта античная двусмысленность совершенно ни к чему.

— Ты скучный и пошлый, как человек из присутствия. Чем больше противоречий — тем больше размышлений. Чем больше размышлений — тем неожиданнее выводы. Люблю, когда милые детушки, вот хоть твои к примеру, делают про меня неожиданные выводы.

— Зачем тебе их выводы? К чему? Ты выше их, ты несравнимо выше.

— Зачем? Чтобы понять себя, конечно.

— Но ты же…

— Только не пытайся меня убедить, будто прекрасно понимаешь о себе всё.

— Хм… Мне кажется, понимаю.

— Тогда у меня для тебя, друг, плохие новости. Тебе больше нечего делать в мире живых. Только тот проводит в мире живых слишком много времени, кто хочет понять о себе что-то ещё и чуть более.

Даниил Юрьевич вздрогнул. Дом заскрипел угрожающе. Кастор изобразил на лице испуг, хлопнул в ладоши и бабочкой вылетел на улицу, сквозь закрытое окно.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Начало октября выдалось тёплым, не дождливым. Каждый вечер жители города, как завороженные, брели в ближайший парк, чтобы сосредоточенно, с полной отдачей, ворошить ногами сухие листья. Не было в эти дни занятия важнее. Дела забыты, привычные удовольствия отошли на второй план, выяснение отношений отложено на сезон дождей. Только нежное, не жгучее солнце, прозрачный воздух и шорох листьев.

Каждое утро ждали перемены погоды — ждали, надеялись и мечтали, чтобы этого не произошло. Жизнь в городе остановилась, дома, улицы и реки выглядели как старинные гравюры, переложенные палевой папиросной бумагой шуршащих листьев.

Конечно, однажды непременно пойдёт дождь. И он будет идти до тех пор, пока не станет снегом. Но пока этого не случилось — жизнь можно поставить на паузу. И слушать тишину, в которой то и дело раздаётся тихий шелест.

Аня проснулась, когда было совсем темно. Посмотрела на часы — вставать ещё рано, а спать уже не хочется. Вчера весь день она батрачила на родительской даче, но сегодня — сегодня понедельник. И она, теоретически, должна учиться. Она и будет учиться: прибежит к середине второй пары, сядет за стол и нарисует на полях тетради знакомый профиль. И тут же зачирикает или снабдит деталями-обманками, чтобы подружки не догадались, о ком она мечтает.

Она лежала, закрыв глаза, и представляла дождливое утро (ведь когда-нибудь дождь всё равно пойдёт!), пустую кофейню, где только она — за столиком и он — за стойкой бара. Неприятный охранник вышел покурить. Все люди куда-то исчезли, наверное, тоже вышли покурить. Весь мир стоит на крыльце и курит. И тут он подходит к ней…

Аня всё-таки заснула — автоматически включилось радио и сообщило, что в Санкт-Петербурге восемь утра, погода по-прежнему прекрасная, так что…

Теперь — пора. Аня не стала слушать, что — «так что», нажала на кнопку «off». Жизнерадостный крик диджея сбивал лирический настрой.

Когда до «Феи-кофеи» оставалось не больше пятидесяти шагов, она всегда чувствовала себя так, словно у неё неделю была высокая температура, которая внезапно понизилась. Слабость ещё есть, она сковывает руки и ноги — но телу легко и беззаботно, оно предчувствует полное выздоровление и стремится к нему.

В зале было многолюдно — минус. Неприятный охранник стоял у дверей и глядел на каждого входящего, как на моль. На Аню он посмотрел, как на личинку моли. «Только бы не догадался!» — привычно подумала она и юркнула за свободный столик.

Осмотрелась. Вот рисунки на стенах, вот люди в зале… Как гурман, знающий, что в конце его ждёт обязательное лакомство, она медленно обводила взглядом помещение. Наконец как бы случайно поглядела в сторону барной стойки. И тут же опустила глаза — ей показалось, что он смотрит прямо на неё, что он всё понял.

Она стеснялась делать заказ у стойки и всегда ждала официанта. Но сегодня — решено. Она подойдёт и заговорит с ним. Ну в самом деле. Она ходит сюда уже почти месяц — как изменилась жизнь за это время, — а всё ещё не перекинулась с ним даже парой слов. Только сидит и смотрит. А чаще — опускает глаза, чтобы никто не догадался.

Ей казалось, что напряжение, как грозовая туча, повисло над её головой и стало осязаемым для прочих посетителей. Но они завтракали — поспешно или не очень, расплачивались, отвечали на телефонные звонки, обсуждали погоду. Для них это было обычное утро понедельника. Ну, не совсем обычное — с учетом солнца за окном, но всё-таки — понедельника и всё-таки — утро.

Джордж стоял за стойкой, как всегда по утрам с тех пор, как уехала Анна-Лиза. В тот летний день почти ничего не изменилось, только все работники кофейни, даже новенькие, внезапно стали очень деликатными и предупредительными. Каждый — начиная с Елены Васильевны и заканчивая Костылём — обходил в разговоре темы, которые могли расстроить хозяина. Его смешила такая трогательная, совершенно ненужная забота о его душевном спокойствии. Неужели они в самом деле думают, что он забудет Анну-Лизу, если они перестанут упоминать её имя в разговорах с ним? И неужели они думают, что он хочет её забыть? И неужели они не понимают, что ему хорошо оттого, что ей хорошо, что она есть на свете? Нет, наверное, не понимают. Обладать, брать, копить, хватать — в природе человека. Где-то очень-очень глубоко в подкорке зашито. Едва только первая амёба, одноклеточное бесформенное нечто, сделала первое движение, она протянула ложноножки в сторону потенциальной добычи — пылинки какой-то, схватила её и поглотила. С этого началась эволюция. На каждом этапе развития — всё более совершенные органы хватания и поглощения. Транснациональные корпорации — вершина такой эволюции.

Джордж вздохнул и провёл рукой по лбу — нелегко быть первой инфузорией-туфелькой в стае амёб.

Неподалёку, не решаясь сделать заказ, маячила посетительница, которую он, кажется, уже видел здесь. У «Феи-кофеи», как у спортивной команды, были свои болельщики. Но эта, скорее, не из них. Настоящий болельщик чувствует себя частью команды. Он лихо подходит к стойке, кладёт на неё локти и заговорщицким шепотом спрашивает: «А что нового сегодня Павел приготовил? Какое настроение у Елены Васильевны? Не возобновилась ли доставка?» Болельщики знают всё и всех — непонятно, откуда, но знают и передают эти знания друг другу. И уж конечно они делают заказ, не рассматривая витрину, не листая меню, — они всё прочитали на сайте и выучили наизусть.

Аня тоже прочитала меню на сайте и тоже выучила его наизусть. Но она нарочно медлила. Сейчас — вот именно сейчас — перед ней раскинулась целая сеть разбегающихся в разные стороны тропинок, она стояла на перепутье. Каждый шаг к нему, каждое слово будут стирать тропинку за тропинкой, пока в её распоряжении не останется всего одна. А может быть — не в её, а в их распоряжении? Ради этого «их» стоит, пожалуй, рискнуть.

Казалось, он не обращает на неё внимания — а может быть, и в самом деле не обращал. Аня ещё раз посмотрела на него со стороны. Такой красивый и такой грустный!

«Ну хватит пялиться, овца!» — мысленно прикрикнула она на себя. Обращение «овца» казалось ей очень обидным — куда обиднее многих грубых ругательных слов, и Аня сделала шаг, словно дёрнула ручку игрового автомата. Тропинки замерцали, переливаясь всеми цветами, — сейчас будет сделан случайный выбор, и она уже ничего не сможет изменить.

— А можно мне… кофе… просто кофе… И… а что вы посоветуете? — храбро спросила она.

— Что посоветую? — Джордж уже манипулировал маленькой джезвой. — Завтрак или десерт?

— Нет, я завтракала уже! — ляпнула Аня и покраснела. Вот она и проговорилась. Если человек позавтракал перед тем, как идти в кофейню, — значит, всё с ним ясно. Пришел он не для того, чтобы есть-пить. Ох, шляпа!

— Давно встали? — не заметил её оплошности Джордж. — Тогда штрудель возьмите. Штрудель — это для тех, кто встал очень рано и успел сделать много полезных дел.

— Я ничего полезного сегодня не сделала.

— Да? И что же вас так рано сегодня разбудило? Солнце? Или соседская дрель?

Он мог бы уже догадаться, в самом деле. Но вместо этого — расставлял на подносе молочник, сахарницу, стопку с холодной водой, раскладывал салфетки.

— Не знаю. Может быть, несчастная любовь… — загадочно сказала Аня. И тут же мысленно обругала себя за эту фразу: а вдруг подумает, что эта любовь — не к нему, а к кому-то другому? Но он вообще ничего такого не подумал.

— Любовь не бывает несчастной, — ответил Джордж. — Несчастным бывает человек, который… ну просто он неправильно понимает значение слова «любовь».

— А вы? Вы — понимаете? — наклонилась к прилавку Аня.

— Я? Без малейшего вообще представления.

Он поставил поднос на специальную полочку, выбил чек.

Аня молча расплатилась и вернулась за свой столик. Странный разговор — ничего не изменил, все тропинки мерцают перед ней, как и прежде. Наверное, у него есть какая-то роковая тайна и вот так, первому встречному, он её не откроет. Она ковыряла вилкой штрудель, мысленно перекраивая выдуманный образ.

Тем временем Джордж, сдерживая смех, читал sms от Анны-Лизы: «Я перераскрасила джип и потеряла диагноз с названием рисунка. Напиши мне?что это по-русски.» Затем она прислала фотографию. На чёрном поле — золотые цветы и красные ягодки. Джордж увеличил рисунок: а ягодки-то не простые. У каждой — маленькие злые глазки и зубы острые, да и многие цветы уродились с глазами и клыками. «Хищная хохлома», — ответил Джордж. И снова улыбнулся, представляя, как Анна-Лиза будет произносить это название.

Чтобы все могли насладиться последними ясными днями, Наташа раздвинула жалюзи на единственном окне в приёмной. Пучок солнечного света, как луч прожектора, осветил и вывел на первый план стеллаж с книгами. Потом переместился чуть левее, чтобы внимательно рассмотреть затейливый танец пылинок. Каждый, кто входил в приёмную, менял стиль и направление этого танца. Даниил Юрьевич прошел через освещённую солнцем сцену незаметно, неслышно — вальс сменился менуэтом. Прошмыгнувший к кофейному автомату Виталик превратил менуэт в брейк-данс. Сёстры Гусевы добавили к нему элемент гопака. Лёва сосредоточенно прошагал к двери, ведущей в коридор, и пылинки, выстроившись в колонны, принялись маршировать за ним следом. Вошел Денис и, взглянув на часы, ускорил шаг — полки смешались, вернулись на исходную позицию и освоили аэробику. Наконец в приёмной появился Константин Петрович. При виде его танцоры сначала замерли, а потом попрятались по углам. Солнечный луч вздрогнул и переместился в сторону.

Вслед за Константином Петровичем через порог шагнула Маша.

— Но ведь вчера было вкусно, правда? — застенчиво спросила она, видимо продолжая разговор, начатый ещё на лестнице.

— Очень! — прижал к груди руки коммерческий директор и вымученно улыбнулся.

Маша Белогорская, дочь знаменитой кулинарки, готовить не умела, хотя и не оставляла надежды когда-нибудь понять секрет этого мастерства. Иногда, когда ей хотелось порадовать Константина Петровича, она находила в Интернете особо заковыристый рецепт, долго колдовала на кухне и наконец выносила на дрожащих вытянутых руках поднос с лакомым блюдом. Как правило, оно оказывалось более чем не лакомым — это можно было понять с первой же ложки. Но чтобы порадовать Машу, Цианид мужественно съедал не только свою порцию, но и половину её доли.

Оба понимали, что ужин не удался. Но после неудачного ужина в их распоряжении был целый вечер. Который удавался всегда. Даже в те редкие дни, когда Маше случайно удавалось приготовить что-нибудь вполне съедобное.

— Просто мне стыдно, что чужая тётя, может быть старенькая, будет за нами убирать, — помолчав, сказала Маша. Видимо, тоже продолжая какой-то начатый ранее разговор.

— А ты представь, что мы дадим этой тёте работу. Мы ей деньги будем платить, между прочим. Я даже готов переплатить. Могу расписку составить хоть сейчас. С таким текстом: «Готов переплатить, если это будет нормальная тётя или нормальный дядя». Или нормальный робот-трансвестит, или, не знаю, кто угодно. Но чтобы в доме стало уютно.

Раньше Константин Петрович не задумывался о том, что в его доме должно быть уютно. И это сказалось на общей обстановке. Когда Маша поселилась у него, он понял, как далёк его быт от идеала. Костя двигал мебель и прибивал какие-то полочки, Маша прилежно чистила, драила и скребла, но общее ощущение заброшенности, какое бывает в квартире, в которой слишком часто меняются жильцы — не проходило.

— Вам, я слышал, нужен человек, который превратит пещеру коллекционера бытового мусора в домик с картинки? — как чёртик, выпрыгнул откуда-то сбоку Виталик. Константин Петрович чуть не уронил на пол Машин плащ.

— Ты ведь не себя имеешь в виду? — осторожно уточнил он.

— Что вы! Для подобных целей в мире существует такой нарочно придуманный человек — Космомакс. Уборщик нового поколения. Приезжает на скутере, сам весь в гаджетах. Своими руками составляет средства для очистки различных загрязнений. Химик дипломированный. Ваша квартира будет блестеть, как бриллиант. Бонус — Космомакс готовит вегетарианский ужин. Хозяева возвращаются в чистую квартиру и, наслаждаясь экологической чистотой, едят экологический ужин.

— То есть, пока нас нет дома, он там будет на моей кухне хозяйничать? — нахмурился Константин Петрович.

— Космомакс снабжен веб-камерой. Владелец квартиры может наблюдать за ним в режиме онлайн. Он также поддерживает разговоры на интересные темы, если хозяин дома.

— Да? И почему он такой умный — и на такой работе? Почему не в офисе сидит?

— Во-первых, ему нравится наводить порядок на планете. А во-вторых, ни в одном офисе он столько денег не заработает.

— Молодец, — одобрительно кивнул Цианид. — Мне уже нравится этот парень. А тебе?

— Меня немного пугает вегетарианский ужин, — призналась Маша. — Виталиковых вегетарианцев нам в прошлый раз хватило.

Техник строптиво мотнул головой, не желая признавать былую ошибку.

С тех пор как Маша вернулась в родной город, её мать, Елена Васильевна, ни дня не давала ей передохнуть. «Когда свадьба? — интересовалась она, — А крестины когда? Ты с этим не тяни, а то поматросит — и бросит, и останешься в старых девах никому не нужная».

Константину Петровичу и Маше всегда было стыдно после таких разговоров. Они чувствовали, что не оправдали доверие, и уже были готовы на всё, включая свадьбу. Пару недель назад они сидели на диванчике в приёмной и перебирали варианты возможного решения проблемы. И тут появился Виталик. «Я всё устрою! — сказал он. — Свадьба — завтра. Крестины — в пятницу. Просто скажите это вашей мучительнице, остальное я беру на себя».

Заинтригованная Елена Васильевна пришла к загсу в назначенное время и увидела целую толпу людей в свободных разноцветных одеждах. Все они пели, приплясывали, многие были обриты налысо, и совершенно непонятно было, кто здесь жених, а кто — невеста.

Ни дочери, ни её сомнительного кавалера видно не было. Зато к ней с поклоном подрулил какой-то смутно знакомый субъект — кажется, Машин коллега.

— Что это за… секта? — задыхаясь, спросила Елена Васильевна.

— Это просто свадьба. Веганская свадьба, — любезно пояснил Виталик.

— Хулиганская свадьба?

— Никакого хулиганства. Это мои приятели. Они вегетарианцы. Решили вот, шутки ради, расписаться.

— Шутки ради? Это не шутки!! А где моя дочь?

— Дома. Я так понял, что вас давно не приглашали на свадьбу, а вам хочется погулять, попить шампанского. Шампанского, правда, не обещаю, но скоро станет очень весело!

Елена Васильевна побагровела и, развернувшись на каблуках, зашагала прочь.

— А на крестины вам тогда не надо идти, — крикнул ей вслед Виталик. — А то пожелаете ребёночку веретеном уколоться.

После этого инцидента Елена Васильевна стала относиться к Константину Петровичу и вовсе скверно.

— А точно за этим твоим Космонавтом можно через видеокамеру следить? Он не сжульничает, раз такой умный? — спросил Цианид. — А скидку за дружбу с тобой он нам сделает?

— Его зовут Космомакс. А цены приятно вас удивят. Соглашайтесь, друзья.

Вернулась Наташа с маленьким портативным пылесосом — видимо, она решила внести коррективы в танец пылинок и существенно сократить балетную труппу.

— Через час — летучка. — взглянув на часы, сказал ей Константин Петрович. — Позвони Шурику и напомни, что сегодня — рабочий день. — потом, повернувшись к Маше, добавил: — Ну, ты решила? У меня сейчас будет разговор с Москвой.

— Нет. Наверное, всё-таки нет, — ответила та.

— Подумай ещё. Ты же этого хотела. Я пока поставлю этот вопрос на паузу… — и, поймав любопытный взгляд Виталика, коммерческий директор углубился в изучение утренней корреспонденции. Или сделал вид, что углубился. В надежде получить объяснения, Виталик посмотрел на Машу. Но объяснений не предвиделось и на этом фронте.

А дело было вот в чём. В Москве в кои-то веки задумались о расширении питерского филиала. Ну, не то чтобы о расширении. Просто спустили Константину Петровичу приказ — нанять ещё одного сотрудника в отдел продаж, в помощь сёстрам Гусевым. Не потому, что они не справлялись с делом. Скорее — наоборот. Грозные бабульки работали так хорошо, что им уже нужен был помощник — чтобы исполнять простую бумажную работу, не требующую особенных умений.

Вот этим-то помощником Константин Петрович и видел Машу. А что же? Она аккуратная и ответственная, все счета-фактуры будут у неё в полном порядке, подшиты в папки по месяцам, и не надо будет носиться по всему зданию в поисках важной бумажки, без которой может сорваться долгожданная отгрузка товара на несколько сотен тысяч.

Только Маша не спешила из внештатного корректора превращаться в штатного помощника. До сих пор положение вещей её вполне устраивало. Она была здесь, со всеми вместе, — и в то же время в любой момент могла отправиться куда угодно: гулять по крышам, покупать продукты к ужину, кататься на роликовых коньках или сесть в автобус и уехать на целый день в Хельсинки. Ей нравилось то, чем занимаются мунги, — это было действительно то, о чём она мечтала всегда. Но вот издательская рутина — это совсем иное. Корректор — он ещё хоть какое-то отношение к книгам имеет. А секретарь-помощник в торговом отделе? Чем отличается эта должность от работы секретаря-помощника в торговом отделе любой другой компании?

«Так с тобой всегда, — думала она, а в голове звучал голос матери: «С тобой так всегда. Нашла работу своей мечты. Поработала. И всё, спеклась? Так и будешь всю жизнь мыкаться. И мужик тебя потом бро…» Э, нет. Перебор, мамуля.»

Но что делать, что делать, если она распробовала свою новую работу, почувствовала вкус и поняла, чего ей хочется на самом деле.

Быть рядом с книгами. Листать их, читать. Но не воспринимать книги как товар. Ведь на самом деле книга — это не товар. Кто-то что-то перепутал, всех запутал, или обдурил — и книги скоро будут продавать на развес, как бывшие в употреблении вещи.

Бывшие в употреблении книги. Это ведь совсем иное дело!

«Ну-ну. Размечталась. Надо было оставаться в районной библиотеке — на первой работе».

Это — снова голос матери.

«Я бы осталась, мамочка, — подумала Маша в ответ, — но ты так убедительно притворилась умирающей, что мне пришлось уволиться, чтобы ухаживать за тобой. И ты чудесным образом выздоровела. Не сразу я поняла, как устроена эта игра. А когда поняла, в библиотеке мне уже нашли замену».

Разворошив аккуратную папку с корреспонденцией, Константин Петрович кивнул каким-то своим мыслям и вышел в коридор.

— Ну что там с Космомаксом моим? — догнал его Виталик.

— Мы подумаем. И сообщим о нашем решении. Ещё вопросы?

— Ага. Вот такой вопрос у меня назрел. Кто спасает мир, пока вы там… это самое? — брякнул Виталик. И даже отскочил на шаг назад, испугавшись собственной наглости.

— Что??? — побагровел коммерческий директор.

— Ну, кто защиту держит, пока вы с Машей заняты друг другом. Мир-то беззащитный в этот момент. Его может любой злодей обидеть.

— А защиту в это время держишь ты! — с неожиданной веселостью ответил Константин Петрович и скорчил зловещую гримасу: — Повелеваю. И заклинаю. И насчёт двойной скидки спроси у своего этого КосмоМопса.

— Да, сэр… — промямлил ему вслед Виталик.

День клонился к вечеру. А может быть, ночь уже давно вступила в свои права. Или наступило утро, какое-нибудь обычное серое утро. Где-то люди спускались в метро, скользили по рекам и каналам катера с туристами, дети уходили из дому, плыли по небу облака. И все они были свободны! Пусть возможный маршрут пассажира метро ограничен существующими ветками. Пусть катер плывёт только по реке и каналу и не смеет взгромоздиться, например, на трамвайные рельсы или вырулить на шоссе. Пусть ребёнок, ушедший из дому навсегда, возвращается, как только почувствует голод. Пусть облака двигаются по небу, послушные дуновению ветра. Всё это чепуха по сравнению с жизнью, очерченной четырьмя стенами камеры да коридором, в котором вновь появилась невидимая прочная стена.

Эрикссон, казалось, вовсе позабыл про своего раба. Прежде заваливал делами, не давал отдохнуть, внезапно появлялся в камере и постоянно тормошил, требовал и вечно был недоволен результатами работы. И вдруг всё затихло. Проходили дни, последнее задание давно уже было выполнено, но учитель и не думал возвращаться. Блеклый персонаж — Дмитрий Олегович прозвал его «синтетический человек» — исправно появлялся в камере и приносил еду — где-то примерно два раза в день. Но день это был или ночь — неизвестно.

Летом Эрикссон расщедрился и выпускал своего раба попастись на травке в любое время. Но в какой-то момент — безо всякой причины — эти прогулки закончились. Потом в коридоре вновь появилась стена. А теперь исчез учитель, исчезла связь с миром.

Где находится эта светлая сухая комната без окон, день и ночь освещаемая лампой дневного света? В недостроенном здании на окраине Петербурга? Или в космическом корабле, несущемся сквозь пространство? Или глубоко под землёй? Или в специальном каком-нибудь субвремени и субпространстве?

Дмитрий Олегович отковырял в туалете кусок кафеля и выцарапывал на оштукатуренной стене не то завещание, не то поэму. Писал, зачеркивал. Снова писал. Когда он засыпал, приходил, вероятно, синтетический человек и убирал следы его творческой активности, а заодно и орудие письма. Но пленник упрямо находил тот самый кусок кафеля, наскоро приделанный к стене туалета в третьем слева ряду, ближе к сливному бачку, и всё повторялось.

А может такое быть, что Эрикссона без предупреждения перевели, например, на третью ступень? И он забыл всё, что было раньше? И забыл выпустить на волю своего раба. На волю выпустить, или убить, или распорядиться им более рационально.

Годы будут сменять друг друга, а он, всеми забытый, останется тут. Зарастёт бородой, как узник замка Иф. Истлеет его одежда, но кого стесняться, если никого здесь нет? Синтетический человек — не в счет. А однажды он всё-таки умрёт. Умрёт, так и не воспитав ученика, и будет наказан, в соответствии с шемоборскими правилами.

Испытание бездельем оказалось самым страшным наказанием. Одиночество — вовсе не одиноко, если тебе есть чем себя занять. Любое дело, пусть вымышленное, пусть мелкое, объединяет человека с теми (или с тем), кто, может быть, воспользуется результатами его труда — пусть со скуки, от нечего делать, но воспользуется же, и словно протянет ему руку. Теперь единственным результатом существования были иероглифы на оштукатуренной стене, которые исчезали, стоило только заснуть.

День клонился к вечеру. А может быть, ночь уже давно вступила в свои права. Или наступило утро, какое-нибудь обычное серое утро. Выйти бы хоть ненадолго на поверхность, посмотреть, какое нынче время суток, какое время года и светит ли по-прежнему это беспощадное солнце, или снег уже укрыл всю землю, дни съёжились от холода, а ночи удлинились?

— Да выйдешь ты скоро, выйдешь, — послышался за спиной знакомый сварливый голос.

Дмитрий Олегович обернулся. На стуле (неизвестно откуда появившемся) сидел Эрикссон. Нога на ногу, острый носок нагуталиненной туфли чертит в воздухе геометрические фигуры разной сложности.

— Вы за результатами последнего задания? — спросил бывший ученик так, словно они расстались вчера. — Я придумал пару вариантов.

— Забудь о них. Это была обманка. Твоё время вышло.

Всё-таки смерть. Это лучше, чем несколько десятков лет в заточении. Но ученика он всё равно не воспитал. А значит — наказание. Снова наказание, опять, сколько уже можно?

— Обучение закончено, — продолжал Эрикссон. — Осталось только сдать экзамен — и ты свободен. И я свободен.

— Куда — свободен?

— Туда! — неопределённо махнул рукой учитель. — Туда, на волю. Откуда я тебя взял сюда, в этот инкубатор. Чтоб довоспитать. Ты же угрохал меня до того, как ума-разума набрался. Пришлось вот…

— Свобода? Совсем?

— Не раньше, чем сдашь экзамен.

— Пойти туда, не знаю куда, принести то, не знаю что?

— Ты ведь напросишься, — беззлобно проворчал учитель, — что пойдёшь и принесёшь как миленький.

— Извините, — непонятно за что извинился Дмитрий Олегович и присел на свою койку.

— То-то, — ухмыльнулся Эрикссон и, размахнувшись, как при игре в фрисби, бросил ему через всю комнату листок бумаги.

Ученик поймал «летающую тарелку» и вопросительно посмотрел на учителя.

— Твой экзаменационный билет, — пояснил тот. — Читай.

Дмитрий Олегович послушно развернул сложенный пополам плотный листок бумаги и прочитал отпечатанный на машинке текст:

— «Первая часть вмещает в себя всё, в том числе и вторую. Вторая зачастую бывает больше целого. Искомое названо в честь того, что названо в честь него. Впрочем, то, в честь чего оно названо, непременно отыщется внутри».

Он повертел «билет» в руках, поскрёб ногтем, даже попробовал на зуб. Никакого продолжения, никакого пояснения.

— Что это? И что мне с этим делать?

— Угадывать. Можешь начать прямо сейчас, а я послушаю. Когда найдёшь загаданное «то, не знаю что», получишь его в подарок.

— Так это загадка? Одна часть больше другой и часть названия находится внутри? Складная зубная щетка? Спичечный коробок? Давайте не будем играть в детские игры. Вы отпускаете меня? Чудесно. Я не имею к вам никаких претензий. Я был неправ. Вы благородно простили меня и сохранили мне жизнь. Этот урок я никогда не забуду. Какие ещё приличествующие случаю слова я забыл сказать? Скажу любые, только давайте без этих формальностей.

— Давайте без формальностей. У тебя в руках — экзаменационный билет. Или шифр. Или — подсказка. Времени у тебя — достаточно. Торопить не буду. Как только разгадаешь загадку, останется устный экзамен. И ты свободен.

— А может, сразу устный экзамен?

— С этим не ко мне. Когда решишь задачу, тебе откроется…

— Истина! — не удержался Дмитрий Олегович.

— И стена. И потолок. Всё, что хочешь, откроется. В конце пути тебя будет ждать один очень полезный человек. Он любое желание исполнит. Если ему правильно заговорить зубы. А это ты умеешь.

— Вы хотите сказать, что в этой тарабарщине про части целого есть какой-то смысл? Давайте я лучше… ну ещё пару недель послужу вам мальчиком для битья, чем ребусы разгадывать.

— Неделя в моём понимании — это лет примерно пятьсот по человеческим меркам. Выдержишь? Может и выдержишь. Но я тоже, знаешь, не железный. Мёртвый — но не железный. Видеть тебя больше не могу. Так что иди, мальчик, ищи. Как найдёшь — считай, самая трудная часть дела позади. А это — тебе. В подарок. Скажем — магистерская мантия. — Эрикссон вытянул из рукава своей неизменной клетчатой рубашки элегантное пальто цвета туманного питерского утра. — Наступил октябрь, а тебе и на улицу выйти не в чем. Такси будет у ворот через десять минут. Негоже почти специалисту ехать в город на маршрутке.

— Значит, искомое, — Дмитрий Олегович щёлкнул пальцем по «экзаменационному билету», — находится там, в городе?

Не обращая внимания на его вопрос, Эрикссон поднялся на ноги, потянулся, сложил стул пополам, ещё раз пополам и ещё раз, спрятал его в карман и исчез.

Щёлкнула и отворилась дверь камеры. Вошел синтетический человек с подносом, уставленным лакомствами.

«Даже если отравит, — приступая к трапезе, подумал Дмитрий Олегович, — я не в обиде».

Он взял в руку помидор, фаршированный яйцом, в свою очередь тоже чем-то фаршированным.

— Первая часть вмещает в себя вторую, — пробормотал он, откусывая чуть не половину сложного лакомства. И, прожевав, добавил; — А я вмещу в себя всё!

До начала традиционной летучки в кабинете Даниила Юрьевича оставалось ещё около десяти минут, а собрались все, даже Шурик примчался. Да вдобавок принёс с собой последний номер журнала «Невские перспективы», прославивший в веках их с Виталиком анонимное народное творчество.

Всё дело в том, что два этих шалопая взяли за привычку теряться в родном районе — неподалёку от домика Тринадцатой редакции. Идёт, допустим, Шурик (или Виталик) по переулку. Сворачивает во двор, видит улицу, шагает по ней, а тут ещё один двор… Раз, два, три — заблудился. Где я? Кто я? Зачем я? И главное — почему опять я?

Словом, решили парни облегчить себе жизнь. Заперлись в субботу в кабинете Виталика, с особого разрешения Цианида. Наделали указателей из гнилой фанеры, которую соседи вынесли на помойку. Написали на указателях слова — масляной краской, которую строители других соседей тоже вынесли на помойку. Установили указатели в самых опасных с точки зрения блуждания местах. Для конспирации написали на них следующее: «Невский проспект» (и стрелочка в сторону Невского), «Исаакиевский собор» (и на собор направление) и так далее. Перечислили все достопримечательности, ничего не перепутали, спасибо яндекс-картам. А путь к родному офису обозначили скромным словосочетанием «Следующий указатель». Украсили под покровом ночи дворы и скверики. И тут же перестали ходить по дворам, заворачивать в переулки и теряться. Но указатели остались. Остались и привлекли внимание Миши Ёжика, который велел своим журналистам провести расследование и опросить самых выдающихся ценителей современного искусства на предмет того, что это — годное творчество или никчёмная подделка? Ценители высказались. Очень смешно они высказались; Шурик, Виталик и Лёва, передавая журнал из рук в руки, на разные голоса читали их реплики. Ценители очень старались, но все попали пальцем в небо. Но они хотя бы старались! А вот журналисты решили не стараться, расследование не провели и потому не узнали, кто и, главное, зачем установил эти указатели. Ха-ха-ха!

— Парни, ну вы прямо очень крутые! — покатываясь от смеха, сказал Лёва, — Самый главный специалист по современному искусству считает, что это свежая мысль! И даёт ей название — партизанский креатив.

— О, у нас ещё масса идей партизанского креатива! — заявил Виталик. — Например, такая. Расписывать стены лозунгами вроде «Миру — мир», «Слава труду!» и так далее. Но только в стиле граффити.

— А идеи, как увеличить продажи книг, которые добрые пользователи выкладывают в Интернет, у тебя нет случайно? — сварливо спросил Константин Петрович. Он не сам по себе злился. Он только что имел разговор с Москвой, и Москва его имела. По телефону. Без взаимного удовольствия.

— Есть и такая идея, — подал голос Шурик. — Надо в каждой книге написать прямо в тексте: «Дорогой пользователь Интернета! Вот ты эту книгу в Интернет выложил (или бесплатно скачал), а в Питере мунги голодают!»

— Но мы же не голодаем, — заметила Наташа.

— Можем объявить голодовку! — ввернула Галина Гусева. — А то на меня сегодня портупея с трудом налезла.

— Давайте, — поддержал Даниил Юрьевич, и накрыл кабинет защитным колпаком. — Какая прекрасная идея. А заодно выступим с интервью для Первого канала. Я выступлю и скажу: «Мы, мунги Питера, тайно работающие по адресу такому-то, голодаем и негодуем. Пока мы голодные и слабые, приезжайте, шемоборы, по-всякому нас убивать! Только меня не трогайте, я и так мёртвый уже».

Почувствовав, что вот примерно где-то здесь проходит граница между необязательным трёпом и разговором по делу, сотрудники Тринадцатой редакции затихли.

— Переходим от перспектив Невских к нашим с вами перспективам, — оглядев примолкших подчинённых, сказал шеф. — На склад прибыл мировой супербестселлер «Как стать богатым, стройным и любимым без усилий и затрат».

— Если без затрат, то мы его бесплатно раздавать будем? — уточнила Галина.

— И протянем ноги, — вместо шефа ответил Константин Петрович. — Может быть, стоит просто купить портупею попросторнее и не пытаться посадить всех вокруг на строгую диету?

— Так новая — это затраты лишние, расходы непредвиденные. А голодовка — это заодно и экономия средств.

— В самом деле, — растерянно согласился коммерческий директор.

— Тётя шутит, — шепнула ему на ухо Маша. — Давай, пожалуйста, не будем так экономить наши средства.

Тем временем Даниил Юрьевич продолжал, не обращая внимания на болтунов. Он рассказал, сколько экземпляров книги продано во всём мире, как она помогла легко внушаемым людям стать богатыми, как ещё больше она обогатила самого автора.

— Слоган простой, — закончил он и положил бестселлер на стол, — «Эта книга полностью изменит Вашу жизнь. И Вы никогда уже не сможете стать бедным, толстым и одиноким!»

— Как же надоел мне уже этот простой слоган! — не удержался Лёва. — «Помни, человек! Прочитав эту книгу, ты уже никогда не станешь прежним!» Напугали айсберг «Титаником»! Тогда при рождении каждому на лоб надо пришпиливать напоминание: помни, человек! Прожив следующую минуту, ты уже никогда не станешь прежним!

— Видите, вы ещё не читали книгу, а уже дискутируете. Понятно теперь, почему она стала бестселлером? — улыбнулся Даниил Юрьевич. — Ну, едем далее. Наше издательство выиграло очередной тендер на обложку. К следующему сезону будем выпускать «Мёртвые души» с кадром из нового фильма Тима Бёртона.

— Что за фильм? — оживилась Наташа.

— «Мёртвая душенька» называется. По мотивам поэмы Гоголя, сказано в аннотации, — сверившись со своими записями, сказал шеф.

— Ну, понятно, — кивнул Виталик. — Чичикова, должно быть, играет Джонни Депп. А Хелена Бонем Картер кого?

— Душеньку, вероятно! — послышался дребезжащий тонкий голосок откуда-то из недр книжного шкафа. Затем из-за шкафа выбралась плоская двухмерная тень, которая, попрыгав по кабинету и помахав руками и ногами, как физкультурник, постепенно обрела цвет и объём и стала очень похожа на Кастора.

— Здрасьте вам всем! — раскланялся верховный начальник.

Мунги притихли. И даже Константин Петрович, высчитывавший, сколько они с Машей сэкономят, если будут голодать всего неделю, замер и отложил свой калькулятор.

— Вы тут о книгах говорили, извините, простите, — плаксивым голосом начал Кастор, опустил глаза и шаркнул ножкой. Из-под подошвы полетели искры. — Я так плохо разбираюсь в современной литературе. Может быть, вы мне поможете? Я вот тут такую интересную книжку нашел. Вы читали, а?

Он похлопал себя по карманам, крутанулся на пятке, заглянул под стол, вытащил оттуда пухлый том в яркой обложке и передал сидевшему ближе всех Шурику. Тот поставил книгу на стол, так, чтобы остальным было хорошо видно.

— Это не наше издательство, — едва взглянув, определил Даниил Юрьевич.

— Да знаю, что не ваше. А как вам название, а? «Тринадцатая редакция». Ничего не напоминает?

— Ну, подумаешь, редакция, — буркнула Галина. — Мало ли редакциев на свете?

— Смотрите, книга стоит перед вами уже полминуты, и никто не удосужился заглянуть внутрь. А я заглянул сразу. И узнал много интересного. О мунгах и шемоборах. О питерском филиале крупного издательства… Ну, по-прежнему ничего не напоминает?

— Там про нас, что ли, написано? — не поверил Виталик. — Так приходит слава мирская, да?

— Она быстро пройдёт, можешь мне поверить. Вместе со всеми радостями этого мира.

— Предатель окопался? — поднялась с места Галина Гусева и окинула коллег тяжелым взглядом.

— Да убить гадину, делов-то, — следом за ней вскочила Марина.

— Не надо никого убивать, — остановил их Кастор, и боевые старушки плюхнулись на свои стулья. — Если уж вы, люди, близкие к книгам, не увидели этого…

— Да знаете, сколько книг сейчас выпускают? — подскочил Лёва.

— Не знаю, — признался Кастор, — Зачем мне это знать? Ну-ка, Константин, ваш выход.

— Двадцать одна и семь десятых тысяч книг и брошюр в год, — мельком глянув в свой кондуит, отчеканил Цианид.

— Ну, это же не так много.

— Это не книг вообще. Это наименований, — пояснил коммерческий директор.

Кастор замолчал, переваривая информацию.

— Как вы тут только с ума все не сошли, бедненькие, — с какой-то брезгливой жалостью сказал он. — Ну, тогда я спокоен. Шемоборы вообще не читают художественную литературу, вряд ли кто-то что-то заметит. Однако я бы порекомендовал вам соблюдать осторожность. Шемоборы — пусть их. Но обычные люди, которые как раз очень любят подобные истории, не должны слишком серьёзно к этому относиться.

— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал Даниил Юрьевич.

— Уж придумайте, сделайте милость, — передразнил его Кастор. — Но я не за этим к вам, люди мои. Посмотрел я ваши отчёты. И остался я очень недоволен.

Это было что-то новенькое. Кастор никогда ещё вслух не заявлял о том, что он недоволен работой питерского филиала. Все прижали уши.

— Отчёты, значит, посмотрел я, — неторопливо продолжал этот мучитель, — и вижу — вы истребили в городе всех годных носителей.

— Что значит — истребили? — испуганно переспросила Галина.

— Что значит — годных? — вторил ей Константин Петрович.

Кастор поплевал на ладони, щёлкнул пальцами и уставился в потолок.

Все проследили за его взглядом. На потолке, как на экране, возникла диаграмма. Раз — и у Кастора в руках уже появилась длинная, раскладная, похожая на антенну указка.

— Да вот смотрите сами, — сказал он и, как заправский лектор, ткнул указкой в самую крупную дольку диаграммы. — Это желания, исполненные в данном городе за отчетный период. Рядом — желания, невыполнимые ни при каких условиях. А это — выполнимые, но неисполненные. Обратимся к ним, они нам сейчас особенно интересны.

Кастор дважды стукнул указкой по «выполнимым, но неисполненным желаниям», и на потолке появилась новая диаграмма — а вернее будет сказать, огромный, полностью заштрихованный круг.

— Эти желания при существующем положении вещей исполнить невозможно, — пояснил Кастор и обвёл круг указкой. — А что это значит? Кто знает?

Мунги притихли, как на годовой контрольной по самому страшному предмету.

— Это значит, что мы сделали всё, что могли, — ответил за всех Даниил Юрьевич.

— Именно, — обрадовался этой реплике Кастор и снова дважды щёлкнул указкой по заштрихованному кругу, — Так что теперь придётся делать то, что раньше вы не могли.

На потолке возникла ещё одна диаграмма, состоящая из трёх неравных долей.

— Это… — Кастор ткнул указкой в самый маленький сегмент. — Про это не думайте даже. Эти желания опасны в данный момент, но они могут стать безопасными — при определённом стечении обстоятельств. И тогда вы сможете ими заняться. Следующий номер — желания, которым не нужно исполняться. Пройдёт время — носитель сам будет рад, что оно не исполнилось. Ну а вот эта, самая большая часть — как раз то, чем вам следует заняться. Категория «КРНГС».

— Что такое «крынгс»? — спросил Денис и приготовился сделать запись в своей тетради.

— Ну… — замялся Кастор.

— Когда рак на горе свистнет — расшифровал Виталик.

— Что-что? — переспросил Константин Петрович.

— Ну да, да, когда свистнет рак, — немного замялся Кастор, — Это я придумал когда-то. Когда ещё был Техником. Так оно и вошло в общий реестр. Это значит, что желание может быть выполнено при сочетании каких-то крайних условий. Каковые условия от нас, мунгов, не зависят.

— Но если они от нас не зависят, так как же мы… — начал было Константин Петрович.

— На этот случай у нас имеется обходной маневр! — объявил Кастор.

— А вы были Техником? А как? Компьютеров ведь не было! — удивилась Наташа.

— В моём распоряжении была электрическая лампочка. Она загоралась с разной интенсивностью, когда я прикладывал к ней контакт. И вот по интенсивности освещения можно было сделать вывод о том, что же за носитель нам попался. Я для себя нарисовал табличку и определил, какая яркость что означает. А от меня некоторые новые термины… расползлись.

— Когда рак на горе свистнет, — с удовольствием повторил Даниил Юрьевич.

— Это ладно, — махнул рукой Кастор. — Вы ещё не слышали, как мой предшественник придумал обозначать опасные невыполнимые желания.

Виталик фыркнул — он был в курсе.

— Так кто же тот рак, который свистнет на горе? И где находится эта гора? — вернулся к теме Константин Петрович. — Мне так и хочется скомандовать ему: «Свисти!»

— По вашей команде он ничего делать не будет, — нехорошо усмехнулся Кастор. — Но мы наконец-то перешли к сути дела.

С потолка исчезла последняя диаграмма. Кастор вдруг стал серьёзным, подошел к столу, сложил на груди руки и продолжал:

— В вашем городе живёт один почтенный старец. Дедушка такой. Владелец букинистической лавки. Лавка вроде ничего себе, хотя я не очень разбираюсь в книгах, это ваше дело. Но лавка — ладно, будь она хоть трижды убыточным притоном одинокого графомана, всё равно стоило бы обратить на неё внимание. Потому что хозяин, почтенный старец то есть, обладает очень полезным свойством. Если ему случается поверить в какую-то невероятную вещь — она тут же происходит.

Мунги глубоко вздохнули, предвкушая перспективы. Константин Петрович уже мысленно строчил наверх отчёты о проделанной работе.

— Рано радуетесь. Старикан недоверчив настолько, что иногда не верит в очевидное. Да и характер у него неприятный. Но уж если во что поверил — так тому и быть.

— Как же это? — не удержался Денис. — Совершенно обыкновенный человек — обладает такой властью?

— Он не совсем обыкновенный. Он из перерожденцев. Из добровольных перерожденцев.

— Из добровольных? — переспросил Даниил Юрьевич. — Разве не Канцелярия Перерождений решает такие вопросы?

— Иногда собственная совесть способна вынести приговор пострашнее, чем все судьи и канцелярии и этого, и прочих других миров, — очень серьёзно ответил Кастор. — В детстве наш герой совершил дурной поступок. Убил неповинное живое существо. Все его простили за это, и существо было первым, кто простил. Но он был слишком требователен к себе. И сам себя простить не смог. Он дал себе зарок — снова и снова рождаться человеком и ждать от себя прощения. Он перерождался, ничего не помня о прошлом. Узнавал историю чужого детского преступления. Преисполнялся гневом — и не прощал бедного ребёнка. После чего умирал. Иногда — в довольно раннем возрасте. И всё начиналось заново. Вообразите, каково это — умирать снова и снова и знать, что ты опять не прощён — собой же. Но теперь его мучениям пришел конец. Он примирился с собой. Он простил незнакомого ребёнка и этим простил себя. Сам он об этом ещё не знает, и узнает лишь тогда, когда примет окончательное решение покинуть мир живых.

— А зачем ему эти игры в «верю — не верю»? — спросил Лёва. — Вроде он наказание тут отбывает и при этом творит чудеса.

— Он ничего не творит. Это просто его особенность, доведённая до совершенства. Ещё при жизни — при его первой жизни — он умудрился материализовать то, во что безоговорочно верил. Сейчас он просто попросил добавить себе недоверчивости. Чтобы не перевернуть мир.

— Но он человек? — поинтересовался Константин Петрович. — Или дух? Кто он? И где его место в иерархии?

— Формально он принадлежит к третьей ступени. Но ничего об этом не помнит и потому фактически находится на первой. Постарайтесь вести себя с ним уважительно и аккуратно. А то знаете — всякое может быть. Даже если силой воли заставишь себя забыть о каких-то умениях из прошлого — в критический момент они напомнят о себе сами.

— Итак, мои люди должны отправиться в букинистическую лавку к недоверчивому старику. Убедить его в том, что желания наших клиентов — выполнимы. И тогда на некой горе свистнет некий рак, и счастья на земле будет ещё больше, — резюмировал Даниил Юрьевич.

У Шурика заблестели глаза: он уже готов был нестись в эту чудесную лавку. А Лёва даже с места вскочил — чтобы опередить его.

— Нет-нет, дорогие мои, так не пойдёт. Бежать к нашему уважаемому букинисту со списком невыполненных желаний, который, к слову, ещё и не составлен…

— Я займусь! — поднял руку Денис.

— Займёшься, займёшься. — кивнул Кастор. — Но даже когда список будет готов — не бегите. Тут торопиться нельзя: это третья ступень, а не букмекерская контора. Вам всем по очереди надо постараться произвести на старика хорошее впечатление. Стать частыми гостями лавки. Говорить с ним о книгах, о литературе, сами придумаете, это ваша работа, не моя. Когда контакт будет налажен — можно приступать к выполнению желаний. Заведите разговор на нужную вам тему, подведите деда к мысли, что это всё — вполне реально, и ждите реакции. Если вы хорошо подготовитесь, он поверит, и дело будет сделано. И помните — не больше одного желания в неделю. Старик недоверчив! Дайте ему возможность быть недоверчивым, и лишь изредка совершать небольшие чудеса.

— Это что, мы теперь будем пастись в букинистической лавке? — спросил Константин Петрович, — А как же работа?

— А работу никто не отменял. Один пасётся в лавке, остальные работают в прежнем режиме. И разведчики не спят. К счастью, желаниям свойственно возникать часто, и скоро у вас, мои хорошие, будет пачка обыкновенных безопасных выполнимых желаний, которыми вы и займётесь. Не забывая про рака на горе.

— Мы не забудем про этого рака! — пообещал за всех Лёва. Картина жизни на ближайшее время была такой чёткой, ясной и понятной, что он даже подпрыгнул несколько раз на одной ножке, прежде чем сесть на место.

— Это адрес букинистической лавки. Клиент почти не выходит оттуда. Там же и живёт, — сказал Кастор и положил на стол клетчатый листок, вырванный из блокнота. На листке что-то было написано от руки.

— У него нет нормальных визиток? — спросил Константин Петрович, — Может быть, свести его с нашей типографией? Или у него просто финансовые сложности?

— Финансовых сложностей у него нет. Потому что он верит в дело, которым занимается. А печатной рекламы не признаёт, как и любой другой. Сам пишет адрес на клочках бумаги и раздаёт тем, к кому испытывает доверие. Ну а уж они приводят к нему новых клиентов. Ну что, голуби, есть ещё вопросы?

— А вы не знаете, как он себя простил? — не удержалась Наташа.

— Ну ты совсем что ли? Кто про такое спрашивает? — толкнула её локтём Галина.

— Тут нет тайны, — отвечал Кастор, — Он не судил ребёнка за проступок. Он пожалел малютку, поставил себя на его место. И понял, что в тот момент убийство живого существа было для него единственным способом не сойти с ума.

— Так можно любого простить, — неодобрительно покачал головой Константин Петрович.

— Можно, — не стал спорить Кастор, — Но не всякий способен поставить себя на место того, кто достоин осуждения, и посмотреть на мир его глазами.

— Вот я пальцами стукнула. Правильно? Теперь можно в бар?

— Это не глухонемой язык! Это защита. Ты её ставишь, а не палец.

— Ладно, я это сейчас не понимаю, давай отложим. Пойдём договор подпишем!

— Тебе ещё не пора.

— Да? А почему тогда я уже два подписала?

— Так, всё. Хватит трепаться с моими нервами. Мы идём в бар.

Очередной урок шемоборского искусства подошел к концу.

Как повезло Ингвару Эрикссону, который взял в ученики простую, старательную, не слишком талантливую деревенскую девочку. Она училась, она верила, что ей помогают духи-покровители, и уж конечно она не прыгала через несколько ступеней, а постигала науку постепенно, от простого к сложному. Анна-Лиза твёрдо знала: если она овладеет этим хитрым ремеслом, то никогда не будет нуждаться в деньгах, сможет жить так, как ей хочется. Но что делать с Алисой, которая с детства живёт так, как ей хочется, и понятия не имеет о том, что такое финансовые трудности, потому что родители в любой момент готовы без лишних вопросов выслать ей любую сумму. Алиса интуитивно играет с носителями желаний, как опытный шемобор, потому что это ей интересно. Зато не понимает элементарных вещей. Не то, что защиту поставить — она даже не может оформить документы в соответствии с вековыми традициями! Кому рассказать — это милое создание дважды подписывало один и тот же договор, потому что в первый раз она заполнила его так, что сама потом не смогла разобрать — где здесь желание, где информация о носителе, а где — служебный шифр.

Всё лето Анна-Лиза и её ученица колесили по Европе. Оказалось, что защита, под которой так ловко можно укрыться от посторонних глаз — идеальное средство от папарацци, назойливых кавалеров и прочих нежелательных знакомств. Но именно её, эту полезную во всех отношениях защиту, Алисе так и не удавалось освоить.

Отчаявшись вдолбить что-то в эту красивую, но избирательно толковую голову, Анна-Лиза привезла ученицу в Москву. Здесь все знали в лицо недавнюю героиню светских скандалов и сплетен, здесь, чтобы не угодить на первые полосы желтых газет, Алиса должна была научиться плавать, как человек, которого выкинули из лодки на глубину. Но тщетно. Не раз и не два Анна-Лиза, как заботливая нянька, прибегала на помощь в самый последний момент. Папарацци, уже подсчитавший, какую сумму он запросит за кадры «Алиса Владимирская танцует на стойке бара фривольные танцы», опускал фотоаппарат, оглядывался по сторонам, и видел только изменчивые тени.

Они спустились в гостиничный бар и заказали коктейли, а Анна-Лиза — ещё салат и сэндвич, чтоб немножко утолить голод.

— Как ты можешь пить и при этом держать защиту? Я не понимаю! — воскликнула Алиса. Защиту было невозможно объяснить словами, увидеть со стороны, разложить на составные части, освоить в деталях, проследить в развитии. Она либо устанавливалась — либо нет.

— Ты же дышишь, когда пьёшь. А я не слышу, когда я ем.

Ну, конечно. А что ещё от неё ждать.

— Может, есть какой-то ещё фокус, а я его не знаю? — дождавшись окончания сэндвича, осторожно спросила Алиса, — Помнишь, как в сказке «Питер Пэн»? Питер учит детей расслабиться и подумать о чём-то весёлом, чтобы взять да и полететь. А дети — не летят. И думают дети — неужели мы недостаточно расслабились и развеселились? Но потом выясняется, что для полёта нужен какой-то порошок с крыльев фей.

— Точно! Нужна моя пудра! Сбеги-ка за нею наверх! — осенило Анну-Лизу.

Алиса легко поднялась с места и вскоре вернулась с золоченой пудреницей в руке.

— Теперь сыпь себе в лицо погуще!

Алиса послушно прошлась по щекам пуховкой и стала похожа на извалявшегося в муке поварёнка.

— Теперь работаем.

Анна-Лиза отпустила защиту. Молодой бизнесмен из Норильска, дожидавшийся в баре деловых партнёров, протёр глаза и очки — перед ним сидела бледная, как Панночка из Вия, Алиса Владимирская!

— Работаем! — повторила Анна-Лиза.

Но фокус с пудрой не удался. А может быть, Алиса просто не до конца поверила в её чудесные свойства.

— Обманула меня, да? — спросила она, вытирая лицо салфеткой. Защита вновь укрыла столик. Бизнесмен из Норильска повторно протёр очки и глаза, и вернулся к чтению мужского журнала.

— Не сработало. Но мы делаем все возможности! — констатировала Анна-Лиза, и вернулась к салату.

— У меня появилось сомнение. Ты нарочно хочешь быть на всех устах, — через некоторое время сказала она, — Ведь не смерть же тебе грозит на газетной полосе!

— Тебе было бы приятнее, если бы меня из фоторужья насмерть щёлкнули? — удивилась Алиса.

Анна-Лиза забарабанила по столу акриловыми ногтями. А что, если?..

Среди шемоборов Европы ходило столько анекдотов про московских мунгов, что впору было выпускать собрание сочинений. Говорили, что они все вместе живут в каком-то старом доме в центре города и считают, что достигли окончательного просветления. Говорили, что их шеф велит называть себя «гуру». Говорили, что они настолько далеки от обыкновенных людей и их простых желаний, что уже не могут понять их, а не то, что исполнить. Говорили, что они принимают к исполнению не все желания, а только самые «высокодуховные», причём уровень духовности определяет шеф-«гуру». Говорили, наконец, что московские Бойцы впали в радикальное вегетарианство, и не только не едят мясного, но и врагов-шемоборов не трогают, а стараются аккуратно и незаметно, окружив заботой и любовью, выдворить их за МКАД. А там уж пусть их хотя бы первый попавшийся волк загрызёт.

Неудивительно, что эти добряки до сих пор не вышли на след Алисы и Анны-Лизы, несмотря на регулярные перебои с защитой.

— Ты поняла, для какого смысла мы это делаем? — попробовала зайти с другой стороны Анна-Лиза.

— Чтоб мужики не пялились. Очень полезно! — отвечала Алиса.

— Чтоб мунги тебя не съели! — Анна-Лиза провела по горлу ребром ладони, показывая, что сделают с ней мунги, после того, как поймают, и перед тем, как съедят.

— Эти зайки разве кого-то убивают? — удивилась Алиса, — Они же пушистые добряшки.

Анна-Лиза глубоко вздохнула, заказала ещё один салат и два сэндвича, и прочитала лекцию о свирепых Бойцах, разукрасив свой рассказ воспоминаниями о личных встречах с этими опасными тварями.

У Алисы засияли глаза. Так значит, помимо игры в шпионов — найди-подпиши-обмани — можно ещё поиграть в войнушку?

— Хватит тебе есть и рассиживаться, — отправляя в рот последнюю ложку салата, сказала Анна-Лиза, — Сено лошадью не ходит. Нам нужны настоящие Бойцы. И мы к ним поедем. Надо только вспомнить, в какой парковке стоит наша алчная ханума.

— Хищная хохлома! — поправила Алиса.

Анна-Лиза потребовала счет и задумалась. Хорошие Бойцы в Париже — но слишком самоуверенные. Неплохие Бойцы в Гамбурге — но с ними не поиграешь. Ровно шесть часов они будут гонять шемобора по городу, после чего пригласят коллег из соседних квадратов и устроят настоящую облаву. Нечестную. Интересные Бойцы в Лондоне, но там всегда столько шемоборов ошивается — можно затеряться в толпе! Решено — Санкт-Петербург. Тамошние Бойцы стоят всех разом. И может быть там, при встрече с настоящей смертельной опасностью, Алиса научится ставить защиту? Вот уж действительно — выкинуть из лодки на глубину. А так — она плещется на мелководье и в любой момент может сжульничать и опереться руками о дно. Ну а если не научится… Всякое бывает — опасная у шемоборов профессия. Может быть, проще найти нового ученика, чем воспитать этого? Хотя будет жалко затраченных усилий.

Солнце скрылось за домами, закончился танец пылинок, но Наташа забыла опустить жалюзи в приёмной — до того ли было после летучки? Воспользовавшись случаем, Виталик и Лёва присели на подоконник, чтобы обсудить новую книгу Йозефа Бржижковского, которая ещё не поступила в продажу, но уже прибыла на склад питерского филиала.

Лёва болтал ногами и иногда одобрительно ударял пяткой по батарее парового отопления. Виталик сгруппировался, обхватил колени руками, но рассказ свой сопровождал такой бурной жестикуляцией, что правая его нога то и дело сползала с подоконника на пол. Он возвращался в исходное положение, но потом, забывшись, вновь начинал размахивать руками, и ситуация повторялась.

— Да сядь ты как-нибудь поудобнее! — не выдержал Лёва и ударил пяткой по батарее так, что по всему дому пронёсся гул, — Ну, дальше. Пока не вижу, чем тут восхищаться. Уже полно было и фильмов, и рассказов о том, что земля — это реалити-шоу для иных цивилизаций. Тут что-то новое сказано?

— Тут под это подведена научная база. Фантастическая, но научная. И совсем не пахнет антиутопией, что приятно. Ну, ты знаешь, что свет звёзд идёт до Земли миллиарды лет. Чем они дальше от нас — тем дольше.

— Ну, знаю. Дальше.

— А дальше так. Инопланетная телестудия, вооруженная мощным телескопом, просто приближается на нужное расстояние к Земле и передаёт в прямой эфир отражение того, в чём нуждаются зрители. Причём, лавируя в пространстве, она, эта студия, сперва может заснять современный концерт на стадионе, потом, отлетев чуть подальше — бои гладиаторов, а потом, возвращаясь домой, зацепить какое-нибудь извержение первобытного вулкана. Таким образом, любой неповторимый, уникальный эпизод человеческой истории можно увидеть на инопланетных экранах в прямом эфире бесчисленное количество раз. Главное, высчитать расстояние, на котором надо ловить свет именно этого эпизода.

— И в этом сюжет? — презрительно спросил Лёва и снова стукнул пяткой по батарее.

— Нет. Сюжет в том, что главный герой выходит на контакт с этими инопланетянами и каким-то образом втирается к ним в доверие. Так, что они сажают его в свою студию и оставляют на приколе, чтобы он мог бесконечно наблюдать отражение самого счастливого и победоносного момента своей жизни. В тот момент ему казалось, что он — король мира, потом всё пошло не так, ну, как обычно бывает, и он скатился в обыватели. А теперь вот он сидит в этой студии, смотрит, смотрит, смотрит и наполняется силами.

— А потом? — уже с интересом спросил Лёва.

— А потом инопланетяне возвращаются — им же работать надо. Герой лежит на полу без сознания. Они заглядывают в телескоп — ничего не видят. Смотрят настройки, меняют направление, меняют курс — и не понимают. Всё в порядке, телескоп исправен. Но куда пропал эпизод, ради которого этот человек здесь оставался? Этого победоносного момента просто не существует!

— Ну и куда он пропал?

— Я думаю, стёрся от бесконечной перемотки туда-сюда. Как песня на магнитной плёнке.

— А может, не было никакого эпизода. А этот человек решил обмануть простодушных инопланетян, чтоб пошпионить за кем-то в прошлом. Но то, что он увидел, снесло ему крышу.

— Может и так. Финал-то открытый.

— Что, старика Бржижковского торопили со сдачей текста, и он не успел финал закрыть?

— Если он так сделал — значит, так надо. Будет необходимо — он сядет и всё заново перепишет, и сроки сдачи ему — не указ.

— Ну да, я забыл. Ты же у нас — фанат, — протянул Лёва, — Ну что, может, по кофе?

— А вы, значит, решили вместо работы посидеть, ножками поболтать, да? И языками почесать? — из кухонного закутка выглянул Константин Петрович.

— Ага! — выпрыгнули на середину приёмной сёстры Гусевы, скрывавшиеся до поры за стеллажом с подшивками старых документов, — Попался, вредитель!

— Что за тон, я не понимаю вообще! — смерил их неприветливым взглядом коммерческий директор, — Вы с кем сейчас разговариваете?

— С тобой, вредитель! — ответила Галина, — Мальчики тут новый шедевр обсуждают, а шедевр у нас на складе пылится.

— Короче, когда книгу в продажу пускаем? — конкретизировала Марина, — Магазины спрашивают уже.

— Я скажу, когда! Момент ещё не настал.

— Настал, настал! Москва уже неделю торгует! — спрыгнул с подоконника Виталик, и тут же припал на левую ногу — отсидел.

— Мне Москва — не указ! — не глядя на него, отвечал Константин Петрович, — Я сам чувствую, когда наш рынок готов к той или иной книге!

— Чем чувствуешь-то? — ухмыльнулась Галина, — Сердцем? Или чем другим?

— У меня всё просчитано! Когда совпадут все нужные показатели — тогда я дам отмашку.

— Астролог! Чернокнижник! Алхимик! На костёр его, на костёр! — заулюлюкали боевые старушки.

— На костёр мы его всегда успеем, — рассудительно сказал Лёва, ударил пяткой мимо батареи и взвыл, — А вот что будем делать с книжкой, в которой про всех нас написано?

Константин Петрович сразу посерьёзнел и выставил защиту. Сёстры Гусевы, как почетный караул, встали по обе стороны от входной двери.

— Кто-нибудь успел уже полистать этот пасквиль? — спросил Виталик, выбираясь на середину приёмной — нога его уже отошла.

— Я вот сейчас читаю, — отозвалась со своего места Наташа, — Я там какая-то маленькая девочка на побегушках! А ты, Виталик, бабник и трепло гороховое. А Константин Петрович — жадина и всех несправедливо мучает. А Лёва…

— Я понял. Ты сейчас решила нам всем высказать то, что наболело. Со ссылкой, якобы, на литературный источник, — перебил её Лёва.

Наташа замолчала и снова уткнулась в книгу.

Воцарилась тишина. Где-то во дворе плакала чайка, заблудившаяся среди жестяных серых крыш. И тут дверь в коридор приоткрылась, и в приёмную проскользнул Шурик.

— Тут факс мне должны были… С поправками к корректуре, — пробормотал он, — Эй, а что это вы?

— Да вот. Думаем, как поступить с книгой, в которой про нас написано, — пояснила Наташа.

— А может ты, Лёва, сделаешь ей антирекламу? — предложил Константин Петрович.

— Антиреклама сейчас работает лучше, чем реклама, — отозвался тот, — Хочешь, чтоб эту книгу наверняка прочитали — давай, вперёд.

— Но нам же не обязательно с самой книгой что-то делать, — задумчиво сказал Шурик.

— Привет. Ты помнишь, что Кастор сказал? — с нажимом спросил Лёва.

— Привет. Помню. Он сказал, что тему исполнения желаний не стоит так афишировать. Но раз её уже афишируют, то я вижу только один выход…

— Переквалифицироваться в экстрасенсы? — мрачно спросил Виталик.

— Нет, — покачал головой Шурик, — Спрятать дерево в лесу. Довести ситуацию до абсурда. Забросать людей историями про исполнение желаний. Чтобы это уже в анекдот превратилось, чтобы никто даже не задумался — а вдруг такое бывает?

— Вот — сразу видно, хороший работник! — не удержался Цианид, — И обратите внимание — он вышел в приёмную, чтобы забрать факс. То есть — его сюда привёл служебный долг!

«Хороший работник» склонил голову. О том, что после летучки коммерческий директор — по какой-то незначительной причине — назвал его «Саша — сто рублей убытка» — он решил не напоминать.

— Решено! — подытожил Константин Петрович, — Распускаем слухи. Чем нелепее — тем лучше. Ответственные…Да вот, Лёва и Шурик.

— Есть! — козырнул Шурик. Ответственный — так ответственный.

— Разведчика, значит, кидают на передовую, — покачал головой Лёва, — А кто пойдёт в разведку к букинистическому деду?

— А в эту разведку пойду я! — отрезал коммерческий директор, — Вам ничего доверить нельзя.

— Вот тебе раз! — оторвавшись от книги, воскликнула Наташа, — Вы нам опять не доверяете?

— Ты же говорил, что тебе легче живётся и дышится? — напомнила Галина.

— Живётся — да. Дышится — да! Но я всё равно доверяю только себе.

— Точно, точно. Пусть Нострадамус к дедуле шкандыбает. А пока он ходит — мы тут выпьем, закусим, покурим, потанцуем, — потянулась Марина.

— Что это за разговоры? — грозно уставился на неё Цианид, — И что за отношение к делу? Ротозеи беспомощные! Сидят и в ус не дуют. Я как всегда больше всех переживаю, как будто мне больше всех надо!

— То, что ты больше всех переживаешь, говорит только о том, что ты больше всех переживаешь! — заявил Лёва, — А за переживание денег не платят.

Константин Петрович задумался.

— Штрафовать бы вас за то, что вы бесплатно мне нервы треплете, — неуверенно произнёс он, — Ладно, проехали. Я пойду, потому что я уже подготовился. Желаний невыполнимых у нас много, я посмотрел. Составил список. И знаете, какую закономерность нашел?

— Что за великим тобой никаких невыполненных желаний не числится? — предположила Галина.

— Почему же, числится. И великим свойственно ошибаться. А закономерность в том, что люди эти — для которых рак на горе должен свистнуть — хотят всего и сразу. У них и так всё хорошо. Им очень многое дано. Но им надо больше.

— Это, по-моему, в природе человека, — заметил Лёва.

— Нет, — вмешался Виталик, — В природе человека — совсем другое. Знаете, почему у человека две руки и две головы и жизнь относительно длинная, а у осьминога ногорук восемь, зато живёт он очень мало?

— Потому что природа любит, когда в ней царит разнообразие? — предположил Лёва.

— И это тоже. Но главное — потому что осьминог должен быстро-быстро схватить добычу, схватить любовь всей своей жизни, схватить в охапку детей, схватить задремавшую жену рыбака — и проделать с ними то, что ему велит инстинкт. Пока жизнь не закончилась. А человек может не спешить. Потому что, как сказано в условии задачи, у него только две хватательных конечности, а не восемь. Зато жизнь — длиннее. Сначала он, не торопясь, должен вцепиться в то из своих стремлений, которое к нему ближе. Рано или поздно он им насытится. И тогда — хвать следующее. И так — пока не перехватает всё, что ему полагается. Жизни на это как раз хватит, всё ведь с умом отмерено. Если же человек двумя своими коротенькими ручонками за раз попытается захапать всё и сразу — уронит, потеряет, надорвётся и останется ни с чем. А жизнь впереди ещё дли-инная. Впору в петлю, или в бутылку, или в другой скоростной экспресс, без остановок мчащийся к станции «Смерть».

— Помчусь и я, — подвёл итог коммерческий директор, — А вы тут без меня не шалите.

Константин Петрович вышел из особнячка Тринадцатой редакции и быстрым шагом двинулся в сторону Невского. Троллейбусы шли косяком — видимо, выше по течению рассосалась огромная пробка. Первый же троллейбус домчал его до Малой Морской улицы, где снова угодил в пробку. Зато высадил торопливого пассажира аккурат напротив нужного дома.

Константин Петрович спустился на несколько ступенек вниз, ещё раз сверился с адресом, написанным на клетчатом листке, отворил тяжелую деревянную дверь и вошел в полуподвальное помещение. Дверь за его спиной бесшумно закрылась. Ни бренчания колокольчика, возвещающего продавца о том, что пришел покупатель, ни даже лёгкого щелчка.

В букинистической лавке пахло, как в библиотеке, которую Костя часто посещал в средних классах школы. Запах старых книг не спутаешь с запахом новых — кажется, что с годами они набираются мудрости, и, например, «Евгений Онегин» 1964 года выпуска знает о жизни несравнимо больше, чем «Евгений Онегин», только вчера вышедший из-под типографского пресса.

В глубине помещения, чуть наискосок от входной двери, располагался тёмного дерева широкий длинный прилавок, очень похожий на те, какие Костя видел в старых фильмах. За таким прилавком легко представить аптекаря-алхимика, смешивающего зелья по рецептам брата Лоренцо. Но сейчас там не было никого. В углу подразумевалась скрипучая лестница, ведущая на второй этаж, но лестницы почему-то не было, на её месте высился массивный стеллаж с книгами, макушкой упирающийся в потолок. Пол был устлан желтовато-серым линолеумом. Всё свободное пространство занимали книжные шкафы разного вида. Здесь были застеклённые витрины с мигающими огоньками сигнализации — мимо этих витрин Константин Петрович прошел, не дыша, и не глядя на шедевры, что были выставлены там. Были и обычные книжные полки, какие в Костином детстве имела в своём доме любая семья. Здесь и книги стояли знакомые — вот Жюль Верн, на которого в библиотеке записывались за полгода. А вот — Дюма. Как кипарисы, возвышались длинные узкие шкафчики, изготовленные, видимо, по специальному заказу. Константин Петрович подошел к одному из таких шкафчиков и с удивлением и каким-то детским восторгом обнаружил, что весь он — от пола до потолка — заставлен томиками «Золотого телёнка» разных лет выпуска.

Под потолком зажужжала лампа дневного света. Константин Петрович задрал голову вверх и тут же услышал голос, словно усиленный многократным эхо:

— Вот и я!

Коммерческий директор оторопело поглядел в сторону прилавка. На месте продавца, как ни в чём не бывало, сидел крепкий старик с надменным лицом и густой седой шевелюрой и вязал носок. Приглядевшись, Константин Петрович заметил, что старик облачен в коричневый — под цвет прилавка — махровый халат.

— Здравствуйте. Вы в первый раз здесь, — скорее утвердительно, чем вопросительно произнёс хозяин.

— Здравствуйте, — учтиво ответил посетитель, — Сразу признаюсь, что ничего покупать не буду. Я, понимаете, работаю в издательстве. И пришел сюда… ну, в некотором роде, как в музей.

— Да, пожалуйста, смотрите. Если что-то интересно — спрашивайте меня, — ничуть не рассердился владелец букинистической лавки и вернулся к своему вязанию. А Цианид выиграл несколько минут на то, чтобы собраться с мыслями.

Старичок, должно быть, тот ещё жук. И действовать с ним с наскока не получится. Лучше для начала рассказать про себя побольше правды, да потихоньку выспрашивать о нём. Глядишь, что-нибудь и наклюнется.

— Я смотрю, у вас не очень много покупателей, — откашлявшись, произнёс Константин Петрович и подошел к прилавку, — Вы уж простите мою прямоту — а не убыточное ли это дело?

Старик отложил вязание в сторону и внимательно посмотрел на любопытного посетителя.

— Не убыточное, — ответил он, завершив осмотр, — Знающие люди готовы платить за ценные книги хорошие деньги. А я умею достать всё, что когда-либо было напечатано. Даже уцелевшие экземпляры из полностью уничтоженных тиражей.

— Это ваш собственный бизнес? — уже с искренним интересом продолжал коммерческий директор, — Вы не подумайте, я не из налоговой…

— Вы из издательства, я помню, — спокойно сказал старик, — Да, это целиком и полностью моя собственность.

— Хорошо, когда есть своё дело. Ни от кого не зависишь, как я…

Константин Петрович внезапно почувствовал себя маленьким, бедным и очень одиноким галерным рабом.

— Ну-ну, — похлопал его по руке букинист. Прикосновение этой маленькой сухой кисти было лёгким, почти невесомым, — Какие ваши годы? Я ведь тоже не сразу… Пришлось хлебнуть всякого.

Он откинулся на спинку кожаного кресла, достал откуда-то из-под прилавка стакан в блестящем подстаканнике, помешал ложечкой чёрный крепкий чай, отпил немного, прокашлялся и продолжал:

— Да, было всякое. Я служил переводчиком и вдобавок работал в музее. Денег не хватало, конечно, зато доводилось прочесть такие книги, какие не всякий мог себе позволить. Но однажды я понял, что жизнь моя должна измениться. Вышел из своего музея и купил лотерейный билет. Первый попавшийся, не помню даже, как он выглядел. Купил и сразу поверил, что главный выигрыш — мой. Никогда не верил в лотереи, а тут вдруг — как молния в погожий день.

— Ох! — выдохнул Костя.

— И мой билет выиграл, действительно выиграл. Вам, молодой человек, и не представить эту сумму, особенно сейчас. Я тоже не могу её уже представить, я и тогда не мог, мне было довольно, что этих денег хватит на то, что я задумал. Я оставил мою комнату в коммуналке племяннице из Казахстана, которую никогда не видел. Ушел из музея. Арендовал подвал на Малой Морской — вот этот самый, в котором мы с вами разговариваем. Перетащил сюда все свои книги и накупил других. Что-то за бесценок отдали соседи. Что-то я приносил с блошиного рынка на Удельной. Потом в этом самом доме, на третьем этаже, умерла старушка, чья-то почтенная вдова, и необразованные алчные наследники вынесли на помойку всю её ценнейшую библиотеку. Что за книги там были! Кое-какие даже с автографами. Вот представьте… Впрочем, да, вы не большой специалист. Вместе с дворовыми мальчишками мы перетащили их сюда, ко мне, пока не начался ливень. Помню, тучи ходили у нас над головой, но я верил, что такие шедевры не должны пропасть; мы бегали вперёд-назад и успели-таки спасти всё. Я, конечно, непедагогично напоил свою команду хорошим портвейном. И с тех пор мальчишки — а они уже выросли — за меня горой. Иногда привозят мне из своих командировок интересные экземпляры. Да, а потом как-то пошло дело. Наверное, потому, что я очень в него верил. А когда веришь в то, чем занимаешься, — не может не пойти. Так сейчас говорят, да?

— Да уж, — кивнул Константин Петрович, вспомнив историю своего собеседника. — Если вы верите в своё дело…

— Абсолютно. То есть на все сто процентов.

— А живёте вы где?

— Тут и живу.

Посетитель с недоумением оглядел книжные полки и представил старика запрыгивающим с подушкой в руках на самый широкий книжный шкаф.

— Ну не здесь, конечно. Там, за дверью, — хозяин указал в дальний тёмный угол помещения. — Там у меня в маленькой комнатке жилище оборудовано. Всё есть — диван, письменный стол. И даже печка. Я мёрзну очень, мне без печки нельзя, хоть у меня там отопление центральное проведено.

— Как же так — вы живёте в подвале, в сырости! Хоть бы комнатку на первом этаже нашли!

— Нашел, если бы хотел. Тем более что книги прекрасно поглощают влагу — особенно старые. Так что ревматизм мне не грозит. Но дело не в ревматизме. А в том, что я должен быть здесь. Здесь, рядом с книгами. Их же нельзя надолго оставлять одних — они как живые. Впрочем, вам, современным издателям, важно лишь, чтобы они приносили деньги, верно ведь?

— Бывают разные издатели, — с жаром ответил уязвлённый коммерческий директор и подумал про себя: «Вернусь — велю тут же пускать в продажу нового Бржижковского!»

— Бросьте, молодой человек, все на один покрой. Я заметил, что современная книга, внешне совсем не меняясь, переживает ряд удивительных превращений. Для автора она — любимое дитя, или целый мир, или отдельное живое существо. Для издателя — брошенное в землю зерно. Из которого, при хорошем уходе, может вырасти ветвистое дерево, увешанное золотыми монетами. А может не вырасти ничего. Для магазина книга — прямоугольный раскрашенный предмет из бумаги и картона, который занимает столько-то места на полке, стоит столько-то, приносит столько-то прибыли и ничем не отличается от других подобных предметов. Для читателя книга — снова целый мир или живое существо. Но если автор хорошо знает этот мир, это существо, потому что знакомился с ним постепенно, видел его проступающие контуры с каждым днём всё явственнее, то читатель падает в него, как Алиса в кроличью нору. Наверное, из всех участников этой цепочки больше всех повезло читателю.

— Вы прекрасно осведомлены! — воскликнул Константин Петрович.

— Чтобы понять историю, необходимо пристально вглядываться в современность, — непонятно сказал старик и снова отхлебнул чаю.

Посетитель притих и ещё раз с удовольствием вдохнул запах старых книг. Те, что стояли над головой у букиниста, почему-то пахли печеньем. Казалось, сейчас он возьмёт, не глядя, первый попавшийся томик, обмакнёт в чай и съест. Но этого, конечно, не произошло.

Повисло молчание. Хозяина оно, казалось, совсем не тяготило — здесь, в полуподвале, окруженный своими книгами, он привык молчать. Но деятельный ум коммерческого директора Тринадцатой редакции приказывал ему приступить к делу, ради которого тот сюда пришел. Цианид поглядел вокруг, отыскивая тему для разговора. Опустил руки в карманы. И вытащил — лотерейный билет! Он уж и забыл про него. На прошлой неделе или ещё раньше он получил его на сдачу, как ни пытался взывать к совести кассира, не имеющего права так нагло втюхивать покупателю то, что ему не нужно.

— Мне никогда не везёт в лотерею, — сказал он вслух и повертел в руках блестящий прямоугольник. — Зачем только они мне этот билет подсунули? Вот вы — верите, что я могу хоть что-то выиграть?

Букинист испытующе поглядел на посетителя. Потом взял у него из рук билет, рассмотрел со всех сторон и вернул обратно со словами:

— Верю. Вам должна улыбнуться большая удача. Вот, возьмите монетку и сотрите поскорее защитный слой.

Дрожащей рукой Константин Петрович вцепился в тёплый блестящий пятак ещё советских времён и начал неумело скрести по поверхности билета. Постепенно проступили буквы «Главный выигрыш».

— Главный выигрыш, здесь написано — главный выигрыш! — воскликнул Цианид. Глаза его загорелись.

— Видите, как славно, — фольклорно улыбнулся старик и потянулся к вязанью. — Теперь бегите за своим выигрышем, да поскорее. Пока везение вас не покинуло.

— Да, да! Спасибо вам! — уже с порога крикнул Константин Петрович.

Открылась беззвучно дверь, выпуская его на шумную улицу, пахнущую ветром и бензином. Солнце едва пробивалось из-за туч, по всем признакам намечался небольшой дождь — должно быть, осень всё же вспомнила о своих прямых обязанностях.

Таксист был слишком похож на «синтетического человека», приносившего еду, и потому Дмитрий Олегович не особенно рассчитывал на то, что его в самом деле выпустят в большой мир на поиски загадочного «целого». Но автомобиль въехал в город, и водитель вежливо поинтересовался, куда пассажир держит путь.

Пассажир попросил остановиться на обочине и дать ему время на размышление.

Итак, исходить надо из того, что есть. А есть у него загадка, которую он по дороге почти что выучил наизусть, но так и не смог разгадать.

Э, да ладно, что он теряет? Эрикссон же сказал, что искать можно сколько угодно, а значит, можно ошибаться и пробовать. Надо только начать. Но начинать тоже надо с чего-то. А в голове на разные лады крутилась одна лишь фраза: «Только лошадь и змея — вот и вся его семья».

Так ничего и не придумав, Дмитрий Олегович сказал водителю:

— Едем в центр. Я скажу, когда остановиться.

Он усмехнулся — слишком уж напомнил себе персонажа Савелия Краморова из «Джентльменов удачи», восклицавшего «Кто ж его посадит? Он же памятник!»

Ладно, это к делу отношения не имеет. Самое непонятное — вторая часть, которая «бывает больше целого». С неё и начнём. Больше целого… А не постамент ли памятника имеется в виду? «Чижик-пыжик» на Фонтанке, к примеру? Его постамент — вся набережная, а сама птичка — крошечная. Такси притормозило на светофоре. Из соседнего авто выглянула брюнетка с такими глазами, что Дмитрий Олегович на какое-то время позабыл и о чижике, и о загадке учителя. Брюнетка напомнила ему красавицу Лауру из фильма «Маленькие трагедии». «Жил на свете рыцарь бедный…» — промурлыкал он про себя. Да уж, не надо было Гуану искать кого-то, кто лучше Лауры, — тогда бы и Каменный гость остался на своём месте. «Жил на свете всадник медный…» — переиначивая слова, тихонечко пропел Дмитрий Олегович. Любил Александр Сергеевич памятники оживлять.

А что, если? Допустим, композиция из Петра, коня и змеи — это первая часть. Ага, ну, допустим. А постамент — то бишь Гром-камень, он же осколок скалы, — вторая. Скала — некая абстрактная, скала вообще — может быть больше памятника, да простит Пётр Алексеевич такие дерзкие мысли. А значит, может найтись такая скала, которая будет превосходить размерами целый памятник вместе с постаментом (ещё раз простите, ваше императорское величество). Искомое — собственно, «Медный всадник» — получило это название в честь одноимённой поэмы Пушкина, которая, как раз названа в честь памятника. Осталось только понять, что там внутри… И тут — молнией осенила отгадка. Конечно! Отец рассказывал, как один его приятель участвовал в реставрации всадника ещё в семидесятых. И внутрь, в саму статую, реставраторы поместили капсулу со своими именами и свежую газету. А в газете может быть опубликован фрагмент поэмы «Медный всадник»? Да запросто. В честь окончания реставрации великого шедевра Фальконе. И тогда сходится абсолютно всё! Ай да Маркин!

— На Сенатскую, к Петру, — распорядился он.

— Вас подождать? — предупредительно спросил синтетический таксист. — Всё оплачено.

— Ну подождите, — неуверенно отвечал пассажир.

Он вышел на улицу и удовлетворённо отметил, что солнце, ещё днём блестевшее на небе, как пошлый масленичный блин, скрылось за тучами. Шемобор торопливо зашагал вперёд, чтобы найти новые подтверждения своей догадки.

Всё пространство вокруг Медного всадника было огорожено. Тут и там можно было увидеть то человека с видеокамерой, то гражданку с мегафоном, то группу людей, устанавливающих свет или тянущих провод. На большом грузовом фургоне лаконично значилось «Ленфильм», и подсвеченный нарисованными софитами силуэт Медного всадника чернел на нём, как тень от памятника.

Но теней никаких не было — солнце скрылось окончательно и начал накрапывать дождь.

— Я верил, я верил, что дождь будет скоро! — крикнул в мегафон высокий бородач в ярко-желтой ветровке. — Ну-ка, приготовились. Мне нужны Борис и китайцы!

Дождь усилился.

«Верил, значит? Он верил — и дождь пошел», — отметил про себя Дмитрий Олегович. Сейчас, когда разгадка была почти у него в руках, он готов был притягивать за уши любые факты. То, что осенью дождь в Санкт-Петербурге идёт довольно часто, его не смутило.

Он выставил защиту и затесался в толпу статистов.

Дождь полил ручьём. Над техникой уже были растянуты тенты, массовка побежала к автобусу. Высокий худой блондин в узких чёрных подтяжках и в белой рубашке, заправленной в джинсы, спрятался под зонтиком летнего кафе. Самого кафе поблизости не было — видимо, зонтик служил декорацией.

Но бородачу в желтой ветровке было не до зонтика. Он уже мячиком скакал по другую сторону памятника, внушая какому-то Борису, что тот должен обогащать роль, а не бубнить по тексту.

Дмитрий Олегович обогнул памятник и подошел поближе.

— Мотор! — махнул рукой обладатель желтой ветровки.

Подвижный толстяк с очень знакомым лицом повернулся в сторону противоположную той, куда указывал своей рукой бронзовый Пётр, и озабоченно пробормотал: «Теперь пора…»

— Китайцы побежали! — выкрикнула желтая ветровка.

Словно из-под земли выскочила группа китайцев в разноцветных футболках. Они бежали, спотыкались, пытаясь на ходу раскрыть разноцветные же складные зонты. Зрелище было настолько нелепым и комичным, что даже Дмитрий Олегович не удержался от смеха. Однако, остальным участникам было не смешно. Вероятно, дубль этот снимали не в первый раз.

— Стоп машина! — крикнула желтая ветровка, — Всё не так. Не верю. Лизанька, милая, объясните мне, ну откуда вы понабрали этаких бесперспективных культяпок?

От группы, скрывавшейся под тентом, отделилась женщина в кожаной куртке комиссара.

— Это студенты. Китайские студенты. Они учатся в университете. Моя подруга им преподаёт. Прислала их бесплатно, обещала практику зачесть.

— Бесплатно, значит. То-то я вижу, они так и работают, как им заплатили. Никак! Вяло! Безынициативно! Не обогащают свои роли!

— Порфирий Сигизмундович, вы сами говорили об экономии. Вот мы и сэкономили на массовке.

— На мне! На мне вы сэкономили! — возопил Порфирий Сигизмундович. — На моих несчастных нервах. Так, ладно, этих уже обратно не родишь, придётся работать с тем, что есть.

Режиссёр подошел к разноцветным китайцам и начал им что-то внушать, размахивая руками.

— Боря, коньяку выпьете? — спросила Лизанька у подвижного толстяка — и тут Дмитрий Олегович узнал его, и снял защиту. Ему, циничному шемобору, не знающему страха, не ведающему жалости, лишенному радости испытывать многие простые человеческие чувства, вдруг захотелось, чтобы этот человек, которого он прежде видел лишь на экране телевизора, обратил на него внимание, подошел к нему и они бы по-дружески поговорили о пустяках. Но знаменитый артист не заметил его — видимо, он думал над тем, как обогатить роль.

Порфирий Сигизмундович вернулся от китайцев и объявил очередной дубль.

На этот раз бесплатные студенты бежали сносно, зато Борису было велено «не пороть отсебятины и идти по сценарию».

Борис делал шаг и на все лады твердил «Теперь пора…»

Студенты всё бегали и бегали, они так наловчились раскрывать на бегу зонты, что это уже больше походило на современный танец, а не на стихийное бегство от дождя. Но Порфирий был недоволен.

— Это что ещё за цирк китайских фонариков? Не надо вот этого автоматизма!

Чтобы взбодрить китайцев, он вдруг кинулся им наперерез, рыча и размахивая руками, то и дело восклицая: «Я дракон!! Я дракон!!» Вместо того чтобы бежать от него ещё шибче, студенты остановились, побросали зонтики, и захохотали, уперев руки в колени.

Режиссёр бушевал и рвал на себе ветровку.

Лизанька принесла ему коньяка и валидола. Коньяк он взял, от лекарства отказался.

Вымокшие насквозь статисты смотрели на него с завистью.

— Так, а что у нас массовка в таком виде? — наконец спросил Порфирий Сигизмундович, указывая на китайцев, — Они же до нитки промокли. Зачем им теперь зонты раскрывать, зачем бежать? Не верю я им! А ну-ка, переоденьте их и высушите фенами!

Студенты припустили в сторону автобуса.

— Вот так надо бежать! В следующий раз так и бегите! — крикнул им вслед режиссёр, а потом повернулся к длинному худому человеку в подтяжках, скрывающемуся под бутафорским зонтом: — Теперь твой эпизод.

Худой с неприязнью посмотрел на Порфирия.

— Давай, давай, вылезай, — не глядя уже на него, ответил режиссёр и повернулся к знаменитому толстяку: — Вы, Борис, гениально сегодня выступили. Впрочем, как и всегда. Не смею больше подвергать опасности ваше драгоценное здоровье.

Артист молча пожал плечами и удалился под тенты.

Зябко ёжась, обладатель подтяжек выбрался из-под спасительного зонта под холодный октябрьский дождь.

— Вот, вот, хорошо! — подбадривал его режиссёр. — Пока я тебе верю. Камера!

Эпизод, на взгляд Дмитрия Олеговича, был пустяковый: персонаж топтался на месте, глядел куда-то вбок, вытягивал шею, делал попытку дать дёру, но потом снова возвращался на место и опять глядел вбок. Но капризному Порфирию снова что-то не понравилось.

— Ты промок?

— А вы что, не видите? — огрызнулся обладатель подтяжек.

— Нет! Не вижу! Я тебе не верю! Ты не промок, ты обмочился — и переминаешься с ноги на ногу! Ну выругайся хотя бы! Ты швед? Ругайся по-шведски. Ты промок, но полон решимости идти до конца. Обогащай роль! Будь художником, а не марионеткой!

Он дёрнул артиста за подтяжки. Худой «швед» нелепо взмахнул руками, и чуть не полетел в грязь.

— Ну, разозлись! Давай, крикни «перкеле» какое-нибудь!

— Перкеле — это по-фински, — не выдержал Дмитрий Олегович и сделал шаг вперёд.

— Да-а? — с интересом взглянул на него режиссёр. — А по-шведски как?

— Jävlar vad det regnar!

— Ну и что это значит?

— Что-то вроде «Чёрт побери, пошел дождь».

— И всего-то?

— Для шведа это звучит как для нас. — Он сделал несколько шагов вперёд и прошептал пару фраз режиссёру на ухо.

Порфирий довольно ударил себя руками по бокам.

— Запомнил? — строго спросил он у «шведа», а потом, повернувшись к незнакомому умнику, передал ему свой айпад, — Ну-ка, запиши для меня, как это пишется и как произносится, он же ни черта не запомнил, по глазам вижу. И то, что ты мне по-русски нашептал, — тоже запиши!

Дмитрий Олегович прилежно записал и то, и другое. Звучное ругательство, которому ещё в школе обучил их с Джорджем один хулиган, по-прежнему имело успех у публики.

— Значит, стоишь, мокнешь тут — и бормочешь себе под нос эту абракадабру, — приказал режиссёр обладателю подтяжек.

— Но этого нет в сценарии! — робко возразил тот.

— И что? Теперь — есть. Ну-ка, впиши в сценарий, — повелительный жест в сторону Лизаньки. — Как они мне надоели все, — это уже неожиданному единомышленнику, Дмитрию Олеговичу.

— Отдохнуть бы вам, — задушевным тоном сказал тот, — Давайте посидим где-нибудь. Я вас по-шведски научу ругаться. По-фински вы и без меня умеете.

Режиссёр поглядел на небо. Поглядел на посиневшего от холода «шведа». Поглядел на Лизаньку, выискивающую в распечатке сценария свободное от карандашных пометок место для того, чтобы вписать очередные изменения. Поглядел на Бориса, привалившегося к обогревателю и задремавшего под тентом. И согласился.

Продолжить знакомство решено было в ближайшей рюмочной на Галерной.

Дмитрий Олегович уже предвкушал победу — да что предвкушал, она была уже у него в кармане.

— А с французским у вас как? — спросил режиссёр. — У нас консультант какой-то… Пьющий очень. Он когда консультирует, а когда в автобусе спит.

— Нет, французского не знаю.

— Жаль, жаль. А я-то поверил, что вы — моё спасение от этой банды недоумков, — всхлипнул Порфирий Сигизмундович и заказал рюмку водки и стакан чёрного чая.

При слове «поверил» шемобор прислушался к себе и попробовал подумать по-французски. Ничего, кроме «Пуркуа бы и не па?», в голову не приходило.

Дальнейший разговор ещё больше разочаровал его.

— Верю! Верю! Верю! — на все вопросы отвечал режиссёр, ставший вдруг милым и ручным, как объевшийся сметаны дворовый котёнок. Но небо не падало на землю, и свиные рыла не заглядывали в окна, и золотые монеты не высыпались из перевёрнутого вверх дном, опустевшего стакана.

— А верите, что я — шах персидский инкогнито? А что нам сейчас в подарок от заведения бутылку шампанского принесут? А верите, что у меня в кармане — волшебное кольцо?

— Верю! Верю! Верю! Мне так хочется верить вам…

Всё это было лишь досадным совпадением. Да и не мог Эрикссон знать, что неугомонный Порфирий Сигизмундович будет снимать эпизод возле Медного всадника именно тогда, когда Дмитрий Маркин окажется рядом. А если не праздновать преждевременную победу и внимательно перечитать условия задачи, то искать «товарища лектора» надобно всё же «внутри», а не «около». А кто может сидеть внутри фигуры Петра?

Тут скорее подойдёт мим, одетый Медным всадником и изображающий его где-нибудь на Дворцовой, если, конечно, такие мимы уже появились в Санкт-Петербурге.

Хотя… Внутри фигуры лежит газета и капсула с фамилиями реставраторов! И для того, чтобы узнать эти фамилии, совсем не обязательно разрушать статую, достаточно произвести соответствующие изыскания.

Порфирий Сигизмундович совсем расклеился и готов был уже поверить в то, что случайный знакомый, этот прекрасный специалист по шведским и русским ругательствам, есть тот единственный, кто предназначен ему судьбою. Это было уже слишком. Расплатившись и выставив защиту, шемобор, неузнанный, вышел из рюмочной.

Когда он быстрым шагом шел в сторону оставленного на набережной такси, навстречу ему попался совершенно полоумный субъект: молодой человек приличного вида нёсся по лужам, теряя штиблеты, весело хохоча и размахивая дипломатом.

«Это твой родной город. Тут всегда так», — успокоил себя Дмитрий Олегович.

А полоумный молодой человек, не останавливаясь, побежал дальше.

То был не кто иной, как Константин Петрович Рублёв, только что — в самый последний момент — получивший свой главный выигрыш.

Он бежал по набережной, он бежал мимо Адмиралтейства. Дождь хлестал его, а он всё бежал и смеялся. И вдруг сверкнула поздняя осенняя молния. Ударил гром. И коммерческий директор понял, что он отвлёкся на обманчивый блеск золотых монет и не выполнил задания, которое сам же себе и дал.

Опустив голову и шаркая ногами, он добрёл до полуподвальчика на Малой Морской.

Дверь бесшумно закрылась за ним. Тёплый сухой воздух окутал его, промокшего и замёрзшего. Он расстегнул плащ и доверился заботливому теплу, как будто исходившему от старых книг.

К счастью, хозяин по-прежнему сидел за прилавком. На этот раз носок он не вязал, но читал что-то массивное, в кожаном переплёте и с ятями.

— Получили выигрыш? — улыбнулся чудесный старик.

— Да! Спасибо! Спасибо вам!

— Вы не меня благодарите. Вы себя благодарите. Кстати, а что это торчит у вас из кармана? — ухмыльнулся букинист, тыкая в грудь собеседнику скрюченным пальцем.

Константин Петрович посмотрел туда, куда указывал этот палец.

Дурацкая привычка не выбрасывать рекламные листовки, которые ему дают возле метро, — а вдруг пригодится что-то записать? Что-то маленькое завернуть?

— Уверен, это ещё один выигрыш! — сказал загадочный дедушка и вернулся к чтению.

Константин Петрович достал из кармана бумажку, потом ещё одну и ещё. «Пластиковые окна»… «Суши-пицца на дом»… «Предложение для пользователей услуги "Интернет в кредит" от Баннернет». Так, это про него. «Если номер вашего счета оканчивается цифрами 349, вы можете обменять этот купон на три месяца бесплатного доступа — при оплате четвёртого месяца в центре обслуживания клиентов. Предложение действительно до…» А ведь именно этими цифрами и заканчивается номер его счета. И сегодня — последний день, когда можно получить три месяца бесплатного Интернета.

Константин Петрович посмотрел на часы. Вспомнил, где находится ближайший центр обслуживания. Прикинул, как быстрее туда добраться, — он успеет, если поторопится.

— Вы извините меня, но я побегу, — пятясь к выходу, сказал он. — А то всё закроется.

— Всего хорошего! Я верю, что вы везде успеете! — крикнул ему вслед старик и помахал, как платочком, свежесвязанным носком.

Дождь наконец-то вернулся в Санкт-Петербург из долгой командировки и тут же начал наводить порядок: отмывал автомобили, дома, улицы, а заодно и жителей города, если те не успевали от него спрятаться.

Аня заняла свой наблюдательный пост — дальний столик напротив барной стойки «Феи-кофеи». Теперь, когда начался ливень, лучше пересидеть его в помещении. В окошке над головой шагали ноги, стараясь не наступать в лужи. Посетители заполняли зал. За стойкой стояла незнакомка с разноцветными косицами и всем улыбалась. Аня почувствовала лёгкий укол ревности: эта, с косицами, ведёт себя как-то слишком по-хозяйски. А что, если она и он? Нет, нет, гнать такие мысли прочь.

Аня достала из сумки книгу, открыла её на середине. Перечитала страницу вдоль и поперёк, но так ничего и не поняла. Отложила книгу. Снова посмотрела в окно над головой — дождь и не думал прекращаться, ног стало ещё больше, теперь они обреченно шлёпали по лужам, вернее будет сказать, по одной большой луже, в которую превратился тротуар, словно переходили вброд мелкую речку. Но внутри, в помещении, что-то изменилось. Как будто к запахам кофе, корицы, миндаля и кардамона прибавился запах цветущей липы. И запах этот принёс с собой ощущение летнего вечера, прохладного и нежного, а также свободного, спокойного и умиротворённого.

Аня бросила взгляд на барную стойку — ну, точно. Вот он, он вернулся и сменил противную с косицами. Противная исчезла в недрах кафе, а через некоторое время вернулась — без форменного фартука и косынки — и, чмокнув в щёку неприметного очкарика, уселась рядом с ним. У Ани отлегло от сердца, и обладательница разноцветных косиц уже не казалась ей такой неприятной, как минутой раньше.

Дверь открывалась, входили мокрые, несчастные, голодные — и тут же менялись на глазах. Аня не глядела на них, только слышала шорох верхней одежды и лёгкое пощёлкивание сворачиваемых автоматических зонтиков или постукивание по полу зонтов-тростей.

Он стоял на виду у всех, такой загадочный и прекрасный, позволяя любоваться собой, и может быть, даже не догадываясь, сколько глаз сейчас украдкой поглядывают в его сторону. Он взирал перед собой спокойно и безучастно. Но вдруг выражение его лица изменилось, как будто через зал пробежало на водопой стадо розовых буйволов.

Не снимая дорогого пальто и даже не замедлив шаг, к барной стойке подошел посетитель, совсем не похожий на завсегдатаев «Феи-кофеи». Он поставил локти на прилавок, наклонился вперёд и что-то зашептал. Хозяин вынырнул из буддийского величия и олимпийского спокойствия и позволил себе иронически усмехнуться. А в его глазах отразилась целая гамма самых разных чувств.

Аня уронила книгу, не заметила этого, поднялась с места и, как под гипнозом, двинулась вперёд.

Так вот в чём разгадка его задумчивой холодной неприступности! Он ждал своего близкого друга, такого близкого, что ближе не бывает. Почему-то владелец дорогого пальто не вызывал в ней чувства ревности, как обладательница разноцветных косиц (она, кстати, уже ушла в обнимку со своим очкариком). Наоборот, приблизившись к барной стойке, Аня ждала услышать подтверждения тому, что между двумя этими интересными загадочными мужчинами протянулась тонкая, как волос, звенящая, как струна, нить…

«Наверное, он укоряет своего друга за то, что тот так долго был в отлучке, а тот делает вид, что ему не дороги эти отношения, но оба знают, что это не так».

Она подошла совсем близко.

— При чём тут трещины в ногах коня? Копыта у него потрескались, что ли? — спросил в этот момент хозяин кафе.

«Неужели его друг прискакал сюда на коне?» — от неожиданности подумала Аня.

— Конь Петра, медный. Который под всадником. В семидесятых у него начали разрушаться ноги, и лошадке сделали операцию. Мне нужно узнать имя лечащего врача.

— Что, у ненормального шведа потрескался его чугунный лоб?

— Напротив, господин Эрикссон находится в добром здравии и даже готов отпустить меня на волю. Но путь на волю лежит через копыта Медного всадника. Вернее, через то, что спрятано в его брюхе.

Джордж сделал знак официанту. Тот подошел неторопливо.

— Тут человеку срочно нужно что-то найти в Интернете. Найдите ему какой-нибудь ноутбук, ладно?

Официант невозмутимо кивнул, словно он каждый день водил незнакомцев в служебные помещения.

— Благодарю тебя, добрый и щедрый господин, — склонился в поклоне обладатель дорогого пальто и уверенно зашагал вслед за официантом.

К хозяину вернулась прежняя безмятежность. Аня мелкими шагами отступила к своему наблюдательному пункту. Совсем не об этом должны говорить два близких человека после долгой разлуки! Какой конь, почему всадник, зачем какой-то Эрикссон с чугунным лбом?

Но может быть, это тайный шифр? И всё, что она услышала, имеет особый подтекст?

Дождь понемногу утих. Пришла SMS от родителей «Тебя ждать к ужину?». Аня расплатилась (если так пойдёт дальше, то все карманные деньги она будет оставлять здесь) и потянулась к вешалке за своей курткой. Шпионская история, конечно, не так увлекательна, как история запретной любви. Но зато в этом случае у неё есть кое-какие шансы.

Тем временем «шпион» просеивал Интернет сквозь частое сито грамотно сформулированных запросов. Но искомое — список фамилий реставраторов Медного всадника — всё не находилось. У Дмитрия Олеговича на руках был полный перечень заводов и научных организаций, принимавших участие в починке коника. Каждая из этих организаций могла похвастаться прекрасно организованным сайтом. Но ни на одном сайте — ни слова о реставрации памятника. Как будто кто-то вычеркнул из истории людей, доверивших свои имена Медному Петру.

Когда Джордж зашел за другом, чтобы отвести его к себе (у него почему-то не было сомнений насчёт того, где собирается остановиться этот новоявленный краевед), тот рисовал на оборотной стороне каталога фарфоровой посуды какие-то причудливые графики и бормотал себе под нос: «Ижорский завод… Политех… Гагарин… Изохронный циклотрон…»

— Перерыв! — скомандовал хозяин. — У меня дома тоже есть компьютер, и там тебе будет гораздо удобнее — это раз. Два — ты должен попробовать «кумкватовку» и высказать своё мнение.

— С этого «два» и надо было начинать, — сказал гость, перечеркнул график, закрыл все ссылки и выключил ноутбук.

Пару часов спустя оба они, слегка разомлевшие, сидели у Джорджа на кухне. Глаза собутыльников чуть остекленели. Литровая бутылка «кумкватовки» была наполовину пуста.

Дмитрий Олегович всё не унимался — то и дело рвался к компьютеру искать информацию о памятнике.

— Да чего ты прицепился к этому всаднику? Там же не сказано, что это непременно всадник. Дай-ка я своими глазами прочитаю, — потянулся к истрёпанному листку хозяин. — Ну-ка… «Первая часть вмещает в себя всё, в том числе и вторую. Вторая зачастую бывает больше целого. Искомое названо в честь того, что названо в честь него. Впрочем, то, в честь чего оно названо, непременно отыщется внутри». Слушай, да это наверняка какой-нибудь коктейль! «Молотов коктейль» назван в честь взрывчатого вещества, названного в честь Молотова. А?

— Да? И почему вторая часть больше целого?

— С ног валит сильнее. Если смешать как следует шампанское с абсентом и ещё кой-чего туда сыпануть…

— Алхимик! Тебя сожгут на костре инквизиторы из Госнаркоконтроля! Прямо на Дворцовой площади. Привяжут к Александрийскому столпу, обложат еловыми лапами, обольют самогоном — и подожгут.

— Всё законно! Всё чисто! Всё кристально! Как слеза комсомолки. В этом-то вся суть. Использовать запрещённые вещества — это читерство, я считаю. Так любой дурак с полпинка улетит в космос.

— Чи — чего?

— Неспортивно, — перевёл Джордж. — Ещё будешь?

— Буду, буду, куда ж я теперь денусь. Вперёд. К новым спортивным рекордам!

Отложили загадку на тот край стола, который выглядел почище. Затянули хором: «Чижик-Пыжик где ты был? На Обводном водку пил! Выпил рюмку, выпил две, выпил три, четыре, пять. Выпил шесть и выпил семь…» Дальше застопорилось — «восемь и девять» не ложились в ритм, к тому же, собутыльники потеряли счет выпитым рюмкам.

— Стоп! — поднял руку Джордж. — Мне было видение! То не Медный всадник, а Чижик-пыжик! Чижик — это птица. Пыжик — это щенок северного оленя. Маленький такой щеночек, до года. Но по-любому он больше чижика, даже больше памятника. А когда северному пыжику исполняется год, он знаешь как называется? Неблюй. Но это уже не относится к нашей птичке, хоть она и сильно пьющая. Памятник Чижику-пыжику назван в честь песни. А песню сочинили про молодых правоведов, которых чижиками-пыжиками дразнили. За чижиковую шинель и пыжиковую шапку.

— Ну, допустим. А что у этого бронзового правоведа внутри?

— Что-то очень важное. Не зря же его уже раз десять воровали.

— Нет, ерунда это. Я лучше завтра про всадника поищу.

— И правильно. Утро вечера мудренее, — легко согласился Джордж.

— Оно не мудрее. Оно просто другое. Из другой материи сделано. Света и шума больше, таинственных звуков и предчувствий — меньше.

— Но как же… все же… народ говорит…

— Ты же не будешь утверждать, что физика мудренее химии!

— Буду! — не сдавался Джордж. — У меня по химии была пятёрка, а по физике — тройка.

— Это твои проблемы. А на самом деле и физика с химией, и утро с вечером равны по своим интеллектуальным способностям.

— Какие могут быть интеллектуальные способности у времени суток?

— Сам удивляюсь. Но это ведь ты первым завёл разговор о том, кто из них кого мудренее.

Джордж не нашелся что ответить и снова наполнил рюмки. Кумкватовка текла мёдом и молоком, а глаза двух старых приятелей из стеклянных сделались оловянными.

И вдруг как будто кто-то неловко подвинул контрабас, так, что тот застонал и загудел на все лады. «Общее начало» дало о себе знать? Дмитрий Олегович вздрогнул, его друг ничего не услышал и как ни в чём не бывало достал из морозилки сало и стал нарезать его тончайшими ломтиками.

— Анна-Лиза? — вслух произнёс шемобор.

Джордж чуть не отрубил себе указательный палец, отложил нож и, уставившись на друга, зло произнёс:

— Что Анна-Лиза? Оставь хоть ты её в покое. И я не виноват в том, что…

— Конечно, не виноват. Не нужно любой вопрос воспринимать как обвинение во всех грехах и тут же начинать оправдываться. Сперва разберись, в чём тебя обвиняют.

— А меня уже обвиняют? — обматывая пластырем раненый палец, деловито спросил Джордж.

— Нет. Но ты уже оправдываешься, — ответил шемобор и снова вздрогнул — контрабас подвинули в другой раз.

В этот момент Анна-Лиза и Алиса, подпевая группе «20 fingers», въехали в Санкт-Петербург на своей «хищной хохломе».

«Бум-бум-бум!» — пульсировал ритм весёлой и злой песни. А может быть, это сердце стучало?

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Всю ночь шел дождь, а под утро его сменила какая-то невнятица: с неба вроде бы ничего не капало, но влажность была такая, что казалось, будто в воздухе на невидимых глазу ниточках повисли мириады молекул воды. Каждого, входившего в домик Тринадцатой редакции, встречала живописная группа сушившихся на перилах лестницы разноцветных предметов гардероба. Мокрую обувь оставляли на площадке второго этажа. Лёва притащил из подвала обогреватель и поставил в приёмной рядом с диваном. Сёстры Гусевы в приказном порядке подливали каждому в кофе глоток-другой коньяка. Виталик умудрился нацедить себе в чашку больше коньяка, чем кофе, и сидел на диване в позе йога, в закатанных выше колена джинсах, накинув на плечи Наташину зимнюю шаль.

В приёмную за очередной партией корреспонденции выглянул коммерческий директор.

— У нас приличный офис или лагерь беженцев? — оценив обстановку, спросил он. По его безупречному виду нельзя было понять, был он сегодня на улице или нашел способ перемещаться в пространстве с помощью силы мысли.

— У нас на улице — плохая погода, — осторожно напомнила Наташа.

— Цунами? Тайфун? Не заметил. Обогреватель через час чтоб был выключен. Он электричество жрёт как слон.

— Слоны не едят электричество, — тихо сказала Наташа.

— Ну чего, вы слушать-то будете? — привлёк к себе внимание Лёва и потряс в воздухе тонкой пластиковой папкой.

Вчера он не терял времени и поднял на ноги всех знакомых журналистов. Результат — три публикации, посвящённые щекотливой теме исполнения желаний. И это только начало.

Константин Петрович оттаял — Лёвина работоспособность всегда его восхищала. Он присел на краешек дивана, выставил защиту и, так уж и быть, согласился выпить за компанию кофе с коньяком, хоть это и противоречит его правилам, ну ладно, раз налили — не выливать же теперь дорогостоящий продукт.

Лёва раскрыл свою папку, откашлялся и приступил к докладу:

— Для начала — моя главная удача. Самая популярная в стране газета «Таинственные тайны» опубликовала заметку «Голоса в голове». Этой заметкой мы охватываем очень большую аудиторию, кроме того, в Интернете я уже нашел с дюжину перепечаток.

— Что же это за статья такая? — спросила Наташа.

— Вам правда интересно? — удивился Лёва. Коллеги его молча кивнули. — Ну, слушайте. «Жительница деревни Кузово, Алевтина Патрикеева, пошла в лес по грибы. Год выдался урожайным, и возвращалась она домой с полной корзиной. Но в нескольких километрах от деревни Алевтина почувствовала, что за ней кто-то следит. Она обернулась. Тропинка была пуста. Но ощущение, что рядом есть кто-то чужой, не покидало её. Внезапно стемнело, хотя время было ещё не позднее. Зашумели кроны высоких елей. Тревожно защебетали птицы. В голове Алевтины раздался голос. Голос сообщил ей, что он является пришельцем из иного измерения и способен исполнить любое её желание. Алевтина бросила корзинку под куст и побежала к деревне, зовя на помощь. Когда через полчаса вооруженные жители деревни вернулись на то место, где Алевтина услышала голос, ни корзинки, ни грибов там уже не было. Происшествием заинтересовались в райцентре. Это не первый случай голосов в голове, представляющихся пришельцами из иных миров и обещающих исполнение желаний. Если с вами или вашими знакомыми происходили подобные истории, присылайте их на адрес редакции, мы с удовольствием их опубликуем».

Лёва замолчал, наслаждаясь эффектом.

— Это они серьёзно? — наконец, выразила общее удивление Галина. — Да я таких новостей могу сто штук наклепать, даже на трезвую голову.

— Можешь, — не стал спорить Лёва. — А потом тебе надоест. А эти люди по сто штук таких новостей каждый день клепают. Они никогда от помощи не отказываются. Ну, едем дальше. Вот что пишет городской интернет-портал «Джинсовая жизнь». — Лёва набрал в лёгкие побольше воздуха и зачитал следующую публикацию: «Очень модным и актуальным в этом сезоне подарком становится "Сюрприз с исполнением желаний". В этом направлении уже работают несколько небольших частных фирм. Если вы не знаете, что подарить любимому человеку на день рождения или какой-либо иной важный день, вам больше не надо ломать голову. Просто позвоните "Исполнителям желаний", и они превратят любой праздник в сказку. Подробнее об этой удивительной услуге мы обязательно напишем в следующих выпусках».

— "Исполнители желаний"? Правда, есть такие? — недоверчиво спросила Марина.

— Да нет, это я придумал. Убедил редактора, что они существуют. Он сразу такой: «Несколько фирм? А почему ни одна у нас рекламу не даёт?» Я говорю: «Вы их приманите. Напишите об услуге, так каждый захочет, чтобы вы лично его расхвалили и адрес с телефонами указали». Так иногда делают. Ну и вот. Не удивлюсь, если кто-то подхватит идею и в самом деле рекламу даст. Далее… — Лёва почему-то замялся и посмотрел на Наташу. — Ну, нам же разную аудиторию охватить нужно. Вот, мне по большой дружбе удалось тиснуть кое-что в еженедельный журнал «Развесистая клубничка».

— Тот самый, который до восемнадцати читать нельзя, а после шестидесяти незачем? — ухмыльнулась Марина.

— Тот, тот. Других подобных нет. Причём вот что важно! Нужную нам фразу вынесли на первую полосу и набрали крупным кеглем. Теперь всякий, кто будет рассматривать откровенные фото на обложке, обязательно прочитает то, что мы для него заготовили.

— Что прочитает-то? — не выдержала Галина и вырвала у него из рук папку. — Ну-ка… «Анастасия потянулась всем своим прекрасным телом и простонала….» Чего-о?

— Да не это, а рядом, — смешался Лёва и попытался отобрать у старушки подшивку — но не вышло.

— А, вот, — сказала та. — Ну-ка. «Он перечитал договор ещё раз. Да, всё верно. Сергей клянётся своей душой, что будет исполнять все желания госпожи Ольги, пока она не соизволит разорвать договор. Он пронзил свой палец булавкой и подписался. Отступать было некуда». Да, ловко. И конкурентам пинок неслабый. Теперь пойди докажи, что ты честный шемобор, а не какая-нибудь «госпожа Ольга».

Старушка вернула Лёве папку с публикациями и дружески ткнула его кулачком в плечо. Разведчик скривился от боли, но стерпел.

— Ну а это я просто нашел случайно, когда искал идеи, — признался он, доставая последнюю распечатку. — Может тоже как-то на руку нам сыграть. Слушайте, друзья. «Товары для успешной визуализации желаний в интернет-магазине "Дримоптторг". Всё, что нам надо, мы легко и просто можем получить от жизни. Надо только правильно визуализировать желаемое. Для того чтобы его правильно визуализировать, закажите в нашем интернет-магазине музыку для визуализаций (цена одного диска от 300 р.), благовония для визуализаций (от 200 р.), крем для визуализаций (от 1000 р. за тюбик), а также коврики, одежду, посуду, мебель и другие предметы, благодаря которым вы сможете приблизиться к исполнению своих желаний и жизненных целей..» Причём и коврики, и благовония, и крем можно за копейки купить на любом индийском базаре, я нарочно проверил.

— По-моему, эти оптовые торговцы мечтами ещё хуже шемоборов, — заметила Наташа.

— Но лучше, чем голоса в голове, ворующие чужие грибы! — вставил Виталик. — Кстати о грибах. Помните, вчера кое-кто из нас ходил к старому грибу-книголюбу? И почему он до сих пор не похвастался своими успехами? Неужели ему просто нечем похвастаться?

Константин Петрович метнул в Техника убийственный взгляд, но тот заслонился кофейной кружкой и уцелел.

Это было так унизительно! После того как Лёва продемонстрировал свои успехи в области распространения слухов («Да ладно, это только начало, дальше будет больше и интереснее», — отмахивался он) — признаться в том, что ты два раза подряд попался на одну и ту же уловку, и не выполнил взятых на себя обязательств! Но делать было нечего, и коммерческий директор рассказал о своём бесславном визите к букинисту.

— Поймите, ребята, — почти умоляющим тоном сказал он. — Я бы и рад ходить к нему по десять раз на дню и находить в своих карманах всё новые выигрышные билеты. Но я чувствую, что потом за это просто не расплачусь. Сейчас — ещё ничего. Это просто игра. А если начну злоупотреблять — попаду в такую кабалу, что договор с «госпожой Ольгой» покажется детской считалкой.

— Какой суеверный нам попался коммерческий директор! — воскликнул Виталик.

— Во всём, что касается денег, я очень суеверен! — строго ответил Цианид.

— Ха, ну давай теперь я схожу к дедуле! Я не суеверен, и деньги мне не помешают.

— Что, Вероника зарплату отбирает? — не удержался Константин Петрович.

— Не отбирает. Пока. Но не советует тратить на глупости. Говорит — не можешь нормально зарабатывать, так хоть не транжирь! А так хочется взять и протранжирить разом тысячи этак четыре.

— Да, зарабатывать может не каждый. Но экономить способен любой! — кивнул коммерческий директор.

— Так говорил Цианид! — торжественно произнёс Лёва, раскрыл папку с публикациями и сделал вид, что записывает эту фразу.

— Послушайте, это же звучит как начало поэмы в духе Евгения Евтушенко! — воскликнула Марина. — А?

Да! Зарабатывать может не каждый!

Но экономить способен любой! –

продекламировала её сестра.

— Гитару мне! — присоединился к клоунаде Лёва. — Будем городской романс сочинять.

— Сочиняйте, сочиняйте, — спрыгнул с дивана Виталик. — Вернусь — проверю.

— Ты серьёзно? Прямо сейчас пойдёшь? Без подготовки? — удивился Константин Петрович.

— А чего готовиться? Ты вот вчера подготовился, и что? И потом, благодаря тебе я теперь знаю, что делать не надо. Дураки учатся на своих ошибках, а умные — на чужих.

— Умные учатся в университете, — возразил слегка уязвлённый коммерческий директор, — А дураки — да, на ошибках.

Тут уже уязвлённым почувствовал себя не имеющий высшего образования Виталик.

— Ладно, — сказал он. — Один — один, ничья, дружба. Давай координаты. Я к дедушке пойду. Штаны вроде бы высохли. Так что я готов к выигрышам в особо крупных размерах!

Константин Петрович безропотно передал ему бумажку с адресом и вслух прибавил:

— Доезжаешь до канала Грибоедова, переходишь на противоположную сторону Невского, идёшь в сторону Дворцовой — и там тебе будет Малая Морская.

— Ладно, найду.

— Найдёт он. Кто на прошлой неделе перепутал Сенную площадь и Технологический институт? Как их вообще можно перепутать? Между ними вообще ничего общего!

— Зато на карте метро между ними — два сантиметра, — беспечно отвечал Виталик уже от двери.

Когда он выходил из приёмной, следом шагнула прозрачная тень. Ам! И ответственность, возложенная на Техника, переместилась на плечи Андрея, упустившего революцию.

— Какая полезная защита! Чужие взгляды не пропускает, а wi-fi — запросто! — сказала Алиса, раскинувшись на подушках.

Ночью они с Анной-Лизой носились по городу, высовывались в окна джипа, по очереди кричали непристойности редким прохожим, включали радио, подпевали ему во весь голос, подрезали и обгоняли добропорядочных граждан, подначивали любителей уличных гонок, а потом как-то вдруг устали — и без всякого куража выбрали небольшой частный отель. Наутро Анна-Лиза вспомнила, что где-то с год назад она уже останавливалась здесь и даже потом уходила от Бойцов через балкон. Только на этот раз им с Алисой выделили другие апартаменты. Но балкон был не хуже, и при случае с него можно было прыгнуть вниз. А если под самым балконом будет стоять «хищная хохлома», то неуклюжие Бойцы снова останутся ни с чем.

Позавтракать решили в ресторане, оформленном в восточном стиле. Пока официанты сервировали стол, Алиса достала ноутбук, чтобы посмотреть, удачно ли она «порыбачила».

Перед тем как отправиться в путь, она написала в своём блоге всего одну фразу: «Расскажите мне о своих самых заветных желаниях, а я потом, может быть, расскажу о своих». Это «может быть» освобождало её от ответственности и необходимости в самом деле придумывать какие-то истории и выдавать их за свои желания, но читательницы не обратили на это внимания и оставили почти что три тысячи сообщений.

— Для меня там есть какой-то интерес? — спросила Анна-Лиза, намазывая лепешку маслом с зеленью и специями.

— Чисто поржать, — разочарованно протянула Алиса. — Вряд ли среди них найдётся хоть один носитель. Практической пользы эта акция, похоже, не принесла.

— Смех — это тоже польза здоровью, — рассудительно сказала Анна-Лиза. — Читай.

Алиса взбила волосы, распахнула пошире глаза, улыбнулась самой идиотской улыбкой, на какую только была способна, и с пионерским задором прочитала:

— «Дорогая Алиса! Моё самое заветное желание — встретить красивого, талантливого мужчину своей мечты. Чтоб он заботился обо мне и окружил меня роскошью. Манюнька1992».

— Всё мне да мне. А что получит он? — заинтересовалась Анна-Лиза.

— А я подарю ему всю себя! — войдя в образ Манюньки, ответила за неё Алиса.

— Красивый и талантливый мечтает только об этом!

Тут наконец принесли горячее, и Манюнька была забыта.

— А когда мы поедем к Джорджио? — как бы между прочим спросила Алиса, когда на столике появился кофе со специями.

— Для шемобора семья невозможна! — выпалила Анна-Лиза фразу, которая день и ночь крутилась у неё голове.

— Это такое правило?

— Да.

— Но ты сама говорила, что правила написаны, чтобы мы знали, что нарушать.

— Сначала уметь по правилам, потом разрушать. Мы приехали тебя учить.

— Но ты-то ведь по правилам уже всё умеешь. Неужели даже не скажешь ему, что вернулась?

— Я не вернулась. Я проезжаю мимо. И ты проезжаешь мимо. Шемобор проезжает мимо, и те, кого он проехал, уже ни о чём не желают.

Алиса пожала плечами и вновь вернулась к ноутбуку. Желания всё прибывали, но были они какие-то однотипные, точно скроенные по одному шаблону.

— Гляди-ка, мода есть даже на желания. Ну, значит, вряд ли среди них есть настоящие. Настоящее идёт от сердца, а не от стадного чувства. Мои девочки все как одна, хотят яркого, весёлого, интересного мужчину, который будет при этом богат, свободен и верен. Но сами они — скучные, блёклые, обычные, заурядные, к тому же — плохо образованные и ленивые. Зачем они — яркому? К тому же — яркий не будет верен. А талантливый и яркий может не быть обеспеченным.

— Дались тебе эти отставные козы-барабанщицы, — отмахнулась Анна-Лиза. Но Алиса вошла во вкус.

— Хочешь яркого — будь готова к обилию поклонниц! — дирижируя соломинкой для коктейля, распалялась он., - Научись дружить с ними, у вас — общие интересы, быть может, вы похожи и в другом. Зато будь уверена — ты не заскучаешь и не пропустишь ни одного из чудес этого мира. Хочешь талантливого — будь готова к безденежью. Научись зарабатывать деньги и не задавать болезненных вопросов. Зато будь уверена — рядом с тобой человек, который творит миры. И ты — первый, кто эти миры увидит. Иногда, может быть, единственный. Хочешь заботливого и богатого — будь готова к диктату. Научись готовить борщ и худеть на пять килограммов по щелчку. Но зато будь уверена: если с тобой что-то случится, он будет тащить тебя на плечах, через пустыню, через тайгу, через болота, тащить столько, сколько потребуется, делая искусственное дыхание и перевязки. Тащить, несмотря ни на что, даже если ты ещё не успела сбросить пять килограммов и пересолила борщ.

Анна-Лиза положила под голову расписную подушку и демонстративно захрапела. Алиса не унималась.

— Мир этих девочек, — она щёлкнула ногтем по крышке ноутбука, — пустая коробка с яркой этикеткой. Стремись к ненужному! Добивайся незначительного! Требуй скидку на то, что тебе никогда не пригодится. Купи мыло и получи в подарок шило. Собери пять упаковок от товара А и обменяй их на обёртку от товара Бэ. Переливай из пустого в порожнее, не приноси пользы, потребляй время и всё, что тебе удастся потребить. Я и сама была точно такой! Сколько времени потратила зря! Тусовки! Парни! Чужие постели! Гостиничный номер на весь уик-энд. Вечеринка — пять часов ни о чём! Просто удивительно, как время на меня не обиделось и не потратило меня в ответ.

— Время не тратят, — «проснулась» Анна-Лиза. — Его живут. Зря — это заклинание, но оно не работает. Его придумали те, кому всегда тесно в их времени. Кто хочет твоё время забрать себе. Но у них не вышло. Ты хорошо жила в это время и тратила его на жизнь.

— Почему ты думаешь, что у них не вышло? Вдруг все те, кто ругал меня за то, что я трачу время зря, оказались правы и по кусочкам растащили моё время?

— Но ты же помнишь, что было.

— По большей части — да.

— Значит, оно было не зря.

— Даже если я о многом теперь жалею?

— Ты жалеешь, что это не повторится.

— Ха! Я легко могу повторить любой трюк из своего прошлого. Просто всё это уже было, и было по тысяче раз во всех видах.

— Я так и сказала. Как было впервые, с тобой уже не повторится.

Алиса задумалась.

— Но больше я не дам тебе тратить время! — отвлекла её Анна-Лиза. — Начинаем учить защиту! Выбрасываем тебя из лодки в воду и начинаем играть. Правильно играть так: ты идёшь и смотришь по сторонам. Когда видишь двух странных старух — накликай на себя их внимание. Если это Бойцы, игра началась. Если нет, ты идёшь дальше.

— А как я пойму, Бойцы это или не Бойцы?

— Понимать потом. Разом, как только ты их завидишь, ставь защиту.

— А ты?

— А я буду где-то рядом, за рулём. Будут Бойцы — будет погоня. А если тебя всё-таки окочурят раньше — подберу и с почестями прикопаю.

— Спасибо, учитель. А насколько странными должны быть старухи?

Анна-Лиза зажмурила левый глаз, высунула язык и взмахнула рукой так, словно раскручивала лассо.

— Понятно. Значит, если я найду нужных Бойцов, то они, может быть, меня убьют. — Алиса до конца не верила в эти слова, думала, что убивать её будут понарошку: такая игра, и потому куражилась: — А если не убьют, то что мне за это будет?

— У тебя будет получаться защита.

— Это понятно. Но что ещё? Какой подарок? Чтоб мне было интереснее.

— Любое желание, — ответила Анна-Лиза. — Выполнимое без затейников.

Шемобор шемобору доверяет только в крайнем случае. Даже своему учителю. Составили договор на салфетке, подписали, расплатились — и отправились в город. Играть в прятки с Бойцами.

Константин Петрович запер изнутри дверь и тихонечко включил любимую мелодию, «В пещере горного короля» из оперы «Пер Гюнт». Он прохаживался по кабинету, заложив за спину руки, всё расширяя и расширяя круги, как того требовала музыка. И вот он уже дирижирует невидимым оркестром, тут подбавить басов, тут больше неистовства, а это летят валькирии и несут удачливому воину мешки с золотом, дзинь — мешки упали к ногам коммерческого директора Тринадцатой редакции, и закольцованная мелодия началась снова, и вот Константин Петрович снова нарезает круги, заложив за спину руки.

То ли сёстры Гусевы перестарались и капнули ему в кофе слишком много коньяка, то ли вчерашняя встреча с удивительным букинистом подействовала, но он больше не чувствовал прежнего напряжения. Он ощущал ответственность за доверенные ему финансы, за людей и за работу, но теперь это была его воля, его выбор. Он сам, Костя Рублёв, хотел, чтобы всё было правильно. И следовал своему хотению. И делал всё возможное. И требовал возможного. Раньше он был словно невольник, который должен выпрыгнуть из шкуры сам, вытряхнуть из шкуры остальных и добиться невероятных результатов, чтобы доказать — он достоин, ему поверили не зря. Может быть, прошлое отпускает его?

Галина Гусева однажды сказала: «Непредвиденные события наполняют паруса жизни смыслом». И тут же снова принялась паясничать, чтобы никто не подумал, будто она превратилась в старую зануду. Никто не подумал. Никто эту фразу и не запомнил — кроме Константина Петровича. Верно. Всё лучшее, что случилось в его жизни, произошло вопреки всем планам и графикам.

Получив диплом о высшем образовании, Костя повесил его на стену в своей комнате, сверился со списком целей на ближайшие пять лет, составил список на месяц и начал рассылать резюме в заранее отобранные компании. «И двух недель не пройдёт, — думал он, — как я уже буду сидеть за новеньким офисным столом, стучать по свеженькой клавиатуре и планировать, высчитывать, преумножать и экономить». Далее в мечтах его появлялся автомобиль, коттедж в Комарово, симпатичная умненькая подружка, которая после испытательного срока получает статус «верная супруга и добродетельная мать», пара кудрявых прилежных отпрысков, путешествия по Европе, достойная старость родителей, обучение детей в элитной школе…

Но найти работу — даже такому старательному и ответственному отличнику — оказалось непросто. В тот год, как назло, был невысокий спрос на подобные кадры. А там, где в означенных кадрах нуждались, происходили непредвиденные трудности. Костю преследовали неудачи: то его уже на самых подступах к месту собеседования с ног до головы обрызгал грязью автомобиль. То он застрял в лифте и опоздал на полчаса, то потенциального работодателя кто-то очень сильно разозлил. То одно, то другое. События, не зависящие от молодого специалиста, ставили под удар его будущую блестящую карьеру. Он уже начал отчаиваться. Его резюме всех устраивало, но как только дело доходило до личной встречи, очередное незначительное событие всё омрачало.

Чтобы развеяться, в пятницу вечером он пригласил на дискотеку шестнадцатилетнюю соседку. Милая девушка, он давно на неё поглядывал, а она вроде бы на него. На дискотеке было шумно, душно, толпливо. Костя пожалел, что выбрал это место, но было поздно. Разговор не клеился. Костя думал только о своих неудачах. А что, если бы? А если бы так?

— Костя, ну Кость. Танцевать пошли! — тянула его за руку девушка. — Ты умеешь «Макарену» танцевать? Я тебя научу!

— Подожди, мне надо расслабиться, — с интонациями утомлённого работой отца семейства отвечал тот.

Чтобы расслабиться, заказал виски. Девушка застенчиво попросила мартини. От выпивки легче не стало. Соседка смекнула, что надо самой ковать железо, пока оно от бездействия не заржавело, залпом выпила мартини, сжала в руках сумочку так, что побелели костяшки пальцев, и стала дожидаться медленного танца. И вот — диджей внял её безмолвным молитвам и поставил скорпионовский «Wind of change».

Костя ничего не заметил — он в очередной раз переживал предпоследний отказ. Девушка собралась с духом, разжала пальцы, отложила сумочку, вытерла о подол платья вспотевшие ладони… И вдруг к их столику подплыла дама в жемчугах и ароматах дорогих косметических средств.

— Молодой человек, пригласите танцевать? — властно спросила она.

— Я… М… — Костя посмотрел на соседку.

— Ваша спутница простит! — отчеканила дама.

— Я пойду… Созвонимся… — пробормотала девушка и схватилась за сумочку.

Через минуту Костя уже кружился с шикарной дамой в каком-то бешеном вальсе с элементами арабских танцев.

Он расплатился, и они пересели за её столик. Беседа потекла легко, на этот раз алкоголь действительно развязывал язык. Они танцевали, присаживались, снова танцевали…

Утром Костя проснулся в гостиничном номере. Из душа доносилась песня «Молодой человек? пригласите танцевать». Костя натянул одеяло до подбородка. Пошарил на полу, нащупал очки. Оглядел номер, оценил пейзаж. Пришел к выводу, что скорее «было», чем «не было». Прислушался к своим ощущениям. Да, скорее всё же «было». Ну, что было, то было.

Он быстро вскочил на ноги и натянул одежду. Надо же, вчера всё аккуратно повесил на стул. Хорошо выученное не забывается! Он и после первой (и последней) пьянки с одноклассниками развесил костюм так, словно пришел с обычной прогулки.

Дама вернулась из душа. В халате, в ароматах, в жемчугах.

— Ну что, мой мальчик, выспался? Ты моя умница, — потрепала она его по голове. — А я тебе сейчас сделаю предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Не сможешь же?

— Какое предложение? — отодвинулся Костя.

— Ну, ты ведь уже согласен? Скажи, согласен?

«Господи, ну что она мне может предложить? Не жениться же? Ну, положим, жениться я не буду. Такие дела не решаются на раз. Наверное, она хочет со мной позавтракать или пообедать? Или похвастаться мною подругам? Ну, допустим».

— Предположим, согласен.

— Согласен, значит?

— Ну согласен, согласен.

— Тогда приступаем к обучению, и немедля!

— К обучению? — Костя покрылся красными пятнами.

— Да не к этому обучению, — дама интонационно выделила слово «этому» и усмехнулась, оглядев его с ног до головы, — С этим у тебя порядок. Давай теперь развивать другие твои таланты.

Так Костя стал шемобором. Он, правда, ещё не знал об этом.

— Ты моя умница. Ленинградский интеллигент, сразу видно. Люблю этих парней!

Наставница не стала скрывать, что его неудачи в трудоустройстве были инициированы её коллегами. Потому что такой кадр им подходит. Да, они просмотрели его личное дело. Он точно подходит.

Костя решил, что его вербуют в разведчики.

Сначала он засомневался — кому нужен разведчик с высшим экономическим образованием. Но потом решил, что придётся заниматься промышленным шпионажем: рассекречивать схемы ухода от налогов, воровать ноу-хау по сокращению расходов. Неплохо! Как бы потом ни сложилась жизнь, а в его руках будут все передовые технологии!

Но когда дошло до подписания учебного договора, Костя сломался. Когда он понял, что его готовят не в разведчики, а в чёрт знает что, — отказался. И выставил такую защиту, что его наставнице было не достучаться до него, не докричаться, несмотря на весь её немалый опыт общения и обольщения.

— Идиот! — кричала она. — Ленинградский интеллигент, сразу видно. Ненавижу этих слизняков!

— Я отра… отработаю, — ответил Костя. — Я заплачу вам за учебу. И я — не слизняк.

— Это — слова ненастоящего шемобора! — ещё больше взъярилась его наставница. — Настоящий шемобор сказал бы, что я его плохо учила, и потребовал повторного курса. Копейки твои мне не нужны. Твои данные у нас в базе — для того, чтобы никто из наших агентов по всему миру больше не принимал тебя на работу, мой маленький карьерист. Можешь быть свободен, неудачник. Я даже не стану брать с тебя расписку о неразглашении. Потому что, стоит тебе только заговорить о купле-продаже душ, как дурдом распахнёт перед тобой свои приветливые двери. А нарвёшься на осведомлённых — могут и устранить. Физически. Мунги такие иногда мстительные бывают, им плевать, бывший ты шемобор или действующий, раз наш — значит, прощайся с жизнью. Ну а мы — гуманные. Мы тебя просто отпускаем, чтобы ты смог сполна насладиться своим унижением и прочувствовать, как ты жалок и ничтожен.

К этим словам всегда прибавляется небольшой «пшик» из распылителя с сильным депрессантом, чтобы усугубить ситуацию. Традиционно шемоборам-отступникам надлежит убивать себя самостоятельно — это гарантирует им несколько тысяч лет посмертного повторения пройденного: жизненное кино закольцовывается, ситуация разворачивается по привычной схеме, с неумолимостью приближающегося пригородного поезда, и её надобно переживать заново, каждый раз, и снова умирать. Считается, что, проделав такую работу над ошибками, в следующих жизнях герой не станет заниматься всякими глупостями вроде самоубийства. Но Костя был отличником. Он не мог умереть, не исправив полученную двойку.

— Простите меня ещё раз. Но если я вам ничего не должен, давайте распрощаемся, — твёрдо сказал он и протянул своей наставнице руку.

Та плюнула в протянутую ладонь, крутанулась на каблуках и умчалась прочь, словно в туфли её были вмонтированы ролики на атомной тяге.

А Костя вновь приготовился рассылать резюме. На этот раз он уже не составлял рейтинг самых успешных компаний. «Для начала, — подумал он, — нужен стаж и опыт. Поэтому я пойду в любое нормальное, не шпионское место, где нужны такие, как я».

Он ходил на собеседования, как на работу. Очередным «нормальным, не шпионским местом» оказался филиал крупного московского издательства.

Костя вошел в старинный маленький домик, непонятно каким чудом уцелевший в этом непостоянном мире. Поднялся по щербатым ступенькам. Прошел через запущенный зал, заваленный пачками книг, заставленный коробками с техникой, запорошенный штукатуркой и пылью веков. Вошел в кабинет директора.

Директор поздоровался и посмотрел на него как-то рассеянно, перечитал ещё раз резюме, снова посмотрел. Задумался. Костя спокойно сидел за столом, стараясь сохранять на лице приветливое и уверенное выражение.

Дверь распахнулась, и вошли новые действующие лица — высокий седой старец и коротенький подвижный толстяк. Поглядели сквозь Костю так же, как несколькими минутами ранее — директор филиала.

— Даниил Юрьевич, дайте пока молодому человеку тестовое задание, нам нужно кое о чём поговорить с глазу на глаз, — нарушил молчание толстяк.

Костя с готовностью вцепился в бумаги, которые молча положил перед ним Даниил Юрьевич. Проглядев их наскоро, он понял, чем вызвана задумчивость и рассеянность этих троих: с такой бухгалтерией жить можно до первой налоговой проверки.

Тем временем Даниил Юрьевич покинул кабинет в компании высокого и короткого.

Все трое вышли в приёмную и уселись в углу, на пачках с книгами. Мимо, извергая проклятья, пробежал Лёва и даже их не заметил. Хлопнула внизу дверь — Лёва умчался на дело.

— Ишь как взбесился ваш Разведчик, — ухмыльнулся Кастор. — Шемобора в доме почувствовал, не иначе.

— Бывшего шемобора, — уточнил Даниил Юрьевич. — А Разведчик у нас всегда бешеный.

— Для шемоборов не существует срока давности. Бывший даже хуже. Одних предал, предаст и других! — ярился Кастор. — Я за то, чтоб пустить этого кадра в расход. Вон, Бойцы истосковались. Скажем, что это их враг, Студент. Пусть замочат его и почувствуют удовлетворение. Заслужили.

— Они должны найти своего Студента, — вмешался Трофим Парфёнович. — Им это важно. Мы не имеем права на подлог.

— Я ознакомился с его резюме, — сказал, немного подумав, Даниил Юрьевич. — И показал его Москве. Москва одобрила. Мне нужен этот парень, у нас тут такой кавардак, три бухгалтера за два месяца уволились. А этот, раз ушел от шемоборов и нашел в себе силы жить дальше, должно быть, крепкий. На него одна надежда… А может быть, можно как-то память ему стереть?

— Если как-то можно — возьми и сотри, — сварливо отозвался Кастор. — Данил, ты имей в виду, что книжки, которые ты читал во время своего заточения, не всегда отражают реальность. Есть такое слово — «фантастика».

— А я думал, вы умеете. Нет, погоди, ты же сам говорил, что…

— Мёртвым, — напомнил Трофим Парфёнович. — Посмертно. Чтобы пошли и прожили жизнь ещё раз, нормально. С живыми людьми мы не имеем права так поступать.

— Действительно, зачем стирать память живому человеку, это так негуманно, — кивнул Даниил Юрьевич. — Гуманнее его сразу убить.

— Врага убить. Шемобора. Не просто человека, — уточнил Кастор.

Даниил Юрьевич понял, что рыпаться бесполезно. И этот ценный кадр, который мог бы вытащить питерский филиал из финансовой неразберихи, будет бездарно распылён во имя непонятно чего. Если уж «добрый мунг» Кастор предлагает его ликвидировать, то страшно представить, что скажет Трофим Парфёнович.

— А ведь Даниил должен был найти его первым. Когда набирал свою команду. Но упустил. А теперь нашел снова, — после долгого молчания сказал «верховный экзекутор». — Раз нашел — бери.

— Троша, не слишком ли много у нас в этом городе будет экспериментов? — поинтересовался Кастор. — Мёртвый хозяин на хозяйстве, Бойцы-изгои, теперь ещё бывший шемобор на новенького?

— Нормально. Для города, который и сам в некотором роде задумывался как… Нормально.

— Значит, я должен взять на себя ответственность за бывшего шемобора… — задумчиво произнёс Даниил Юрьевич.

— Куда потянулся не за своей ношей? — оборвал его Трофим Парфёнович. — Ты берёшь на испытательный срок толкового финансиста. А ответственность за него беру я. Только ты ему про меня не говори. Иначе у него всё из рук начнёт валиться. Может быть, когда-нибудь потом. Пусть думает, что прошел экзамен и принят. И теперь должен делом доказать, что достоин быть мунгом.

— Какой ты, Троша, всё-таки мечтатель! — не удержался Кастор. — Умер, а ничуть не изменился. Ради хеппи-энда в истории этого парня ставишь под удар целую команду. А я бы ему не стал доверять.

— Если я взял на себя ответственность, значит, с командой ничего не случится. Посмотри на этих Бойцов, которых по закону следовало бы тоже пустить в расход. Вопрос решен. Окончательно.

Когда Даниил Юрьевич вернулся в свой кабинет, испытуемый набросал два плана вывода филиала из кризиса и небольшую схемку ухода от налогов.

Он не сразу понял, куда попал. И только постепенно, слушая коллег, разговаривая с ними в приёмной, он сообразил, в какой двусмысленной ситуации оказался.

После того как сёстры Гусевы прочитали ему пространную лекцию о шемоборах и способах их устранения, он не выдержал и попросился на приём к шефу.

— Извините меня, я всё понял, — сказал он, выставляя защиту. — Вы, должно быть, не знаете, но в прошлом… словом, я чуть не стал шемобором.

— Ты стал им. А потом — ушел, — уточнил Даниил Юрьевич.

— Так вы… знаете?

— С самого начала знал. Дальше что?

— Теперь — смерть?

— Ещё чего. Теперь — отчёт за полгода. И не вздумай умирать, пока не подготовишь его. Ты — наш. Остальное тебя не касается.

Костя вышел из кабинета шефа. «Я должен стать идеальным работником! — приказал он себе. — Я должен доказать, что достоин доверия».

Коммерческий директор Тринадцатой редакции встряхнул головой, отгоняя воспоминания, и выключил музыку. Может быть, о прошлом пора забыть? Он — достоин доверия. И этот факт уже не нуждается в доказательствах.

Виталик улыбался, перепрыгивал через лужи, почти парил над ними. Надо же, как ловко он всё придумал. Взял с собой старую книгу — как повод для разговора с букинистом. Он не будет, подобно Цианиду, ходить вокруг да около, он сразу покажет себя с лучшей стороны.

Вход в лавку был неприметный, вывеска крошечная, так что Техник на всех парусах промчался мимо, потом вернулся, спустился на несколько ступенек, открыл дверь, вошел.

В помещении было как-то сумрачно и неуютно. Пахло клеем и старой кожей. С полок укоризненно смотрели сочинения классиков, которые Виталик так и не сподобился прочесть. За прилавком никого не было, тишина стояла такая, что посетитель нарочно шаркал ногами, сопел и шелестел курткой — чтобы подбодрить себя. Помещение освещала лампа дневного света. Дождь за окном падал бесшумно, бесшумно шагали пешеходы, бесшумно сигналили машины — где-то наверху, над головой.

«Ну и склеп», — подумал Техник, пробираясь между стеллажами. Откуда-то слева потянуло то ли палёным, то ли жареным. Виталик двинулся на запах и вышел к дверце, выкрашенной масляной краской. Дверца была полуоткрыта, и Техник шагнул вперёд. Оказался в крошечном тамбуре, мощённом шершавой палевой плиткой. По левую руку была такая же точно дверца, крашенная масляной краской, за дверцей журчал неисправный сливной бачок. По правую руку чуть колыхалась плотная холщовая занавеска. Виталик осторожно отодвинул её и оказался в небольшой жилой комнате. Под потолком висела тусклая лампочка в стеклянном плафоне, похожем на большой прозрачный напёрсток. В углу стояла голландская печь, без изразцов, но с несколькими затейливыми завитушками. Перед печкой на перевёрнутом вверх дном чумазом ведре сидел столетний дед и кидал в огонь какие-то мятые листки.

Он работал как хороший конвейер: подготовленные на сожжение бумаги лежали перед ним в деревянном ящике, и старик методично отправлял их в жерло печки. Рядом с ним стояли кочерга, совок и корзина с поленьями. Виталик залюбовался, забыл, зачем пришел, потерял счет времени. Но тут старик, видимо, наткнулся на что-то нужное, потому что перехватил сам себя за руку и сунул в карман халата клочок бумаги, едва не угодивший в огонь. Полуобернулся. И увидел незваного гостя.

— Вас бабушка прислала? Погодите, ещё не прогорело, — ответил хозяин, ничуть не удивившись.

Притвориться внуком некой неизвестной ему «бабушки» было, конечно, заманчиво. Так всегда поступают герои книг и фильмов и потом, благодаря этой путанице, получают на руки все лучшие карты. Но Виталик решил не начинать знакомство с обмана. Всё-таки герои книг и фильмов не очень рискуют. В случае чего автор вытащит их из беды. А кто вытащит из беды маленького лохматого Техника? Уж больно подозрительно выглядит этот лесовик в халате.

— Нет, я насчёт книжек.

— А… Сейчас, уже почти всё. А я вот решил пожечь ненужное, пока нет посетителей. Очень много бумаги сейчас изводят на ненужное. Извещения, реклама, бесплатные газеты. Я потом золу продаю дачникам, на удобрение. А сам греюсь. — Старик покрепче закутался в халат, потом достал из кармана спасённый от огня клочок бумаги. — Надо же, чуть не сжег бумажку с адресом собственной лавки. А ведь хорошего удобрения из неё не выйдет. Из текста, написанного от руки, такой пепел получается, что от него растения делаются слишком задумчивые. Им плодоносить — а они всё цветут. Зима пришла — а они стоят, зелёные, и не знают, что это такое белое падает им на плечи.

Виталик поцокал языком, не зная, что на это сказать. Старик поднялся на ноги, потёр поясницу. Взял кочергу, поворошил почти прогоревший пепел. Прикрыл чугунную дверцу и пошел в торговое помещение, сделав гостю знак следовать за собой.

— Ну, какие вас книги интересуют? — прищурив один глаз, другим же буравя посетителя, спросил букинист, уже усевшись за прилавок. Рядом с ним как-то незаметно и внезапно материализовался стакан с горячим чаем. Старик обхватил стакан обеими руками, приблизил лицо к облачку пара, очки его запотели. Он словно давал собеседнику возможность собраться с мыслями, а может быть, в самом деле замёрз и отогревался.

— Я вот вам книжку принёс на оценку… — приступил к делу Виталик и достал из-за пазухи «повод для знакомства». — Редкое издание второго романа Йозефа Бржижковского. Он, правда, ещё жив.

— Кто жив, роман? — не понял хозяин.

— Автор.

— Это проходит, — уверенно сказал букинист. — Покажите!

Он долго рассматривал книгу, листал её, принюхивался к чему-то, скрёб корешок ногтём. Если бы Виталик сам не купил этот томик на развале на деньги, сэкономленные от школьных завтраков, он бы испугался, что специалист почуял подделку или подвох.

— Сам экземпляр не очень ценный, — вынес вердикт старик, — но к автору следует присмотреться. За то, что вы мне его посоветовали, так и быть, сделаю надбавку. Но вообще, конечно, отсутствие корректуры и редактуры, не говоря о качестве вёрстки, — поражают. Впрочем, в начале девяностых о таких мелочах редко задумывались.

Виталик восхитился профессионализмом — старик успел заметить всё. Его и самого раздражали и опечатки, и повторяющийся дважды абзац на 347 странице, поэтому он и решился избавиться от книги. Тем более что на его книжной полке, переехавшей к Веронике вместе с хозяином, стояло полное (и всё пополняющееся) собрание сочинений Бржижковского, бережно подготовленное внимательными и аккуратными сотрудниками издательства «Мегабук».

Букинист выдвинул какой-то ящик, достал из него пачку желтоватых квитанций. Заполнил от руки два экземпляра, проставил сумму. Потом открыл кассу, вытащил из неё сто рублей, нерешительно замер, затем прибавил ещё двадцать пять, причём пять рублей наскрёб пятидесятикопеечными монетами. Виталик почему-то сразу вспомнил Константина Петровича, выдающего сотрудникам полугодовую премию.

— Вот. Она столько и стоит, можете мне поверить, — сказал старик. И Виталик тут же ему поверил.

— Кстати о доверии, — решив, что первичный контакт установлен и лёд недоверия превратился в вешние воды симпатии. — По дороге к вам я зачем-то купил лотерейный билет.

Букинист, собравшийся было отхлебнуть чаю, отставил стакан в сторону и уставился на посетителя.

— Зря купили, — как-то кисло сказал он. — Вон у вас клапан рюкзака расстёгнут. Кошелёк, поди, вытащили?

Виталик дёрнулся, пошарил по карманам. Кошельков он не признавал, распихивал деньги где придётся. Сегодня, покупая проездной на метро, он решил разменять пять тысяч, сдачу положил под злополучный клапан… Ну, точно, вытащили — в давке на эскалаторе или чуть позже.

— Вот и потратил деньги на глупости, — растерянно протянул Техник, вертя в руках лотерейный билет, изготовленный им собственноручно за пару минут до выхода. — Ну, может, хоть билет выигрышный мне попался?

— Билет, по-моему, поддельный, — мягко сказал старик, — Поглядите на свет. И не покупайте такие вещи с рук.

Виталик отошел к стеллажу с «Золотым теленком», провёл пальцем по корешкам. Сделал вид, что приценивается. Достал одну книгу. Раскрыл на середине. По странице из левого нижнего угла в правый верхний ехали на верблюдах миллионеры Бендер и Корейко.

— Интересно, каково это — быть миллионером? — ставя книгу на полку, спросил Виталик.

— Вам не удастся испытать это ощущение на собственной шкуре. Так что нечего и думать, — срезал его старик. — Может быть, хотите приобрести книгу? Вот там, — он указал на стеллаж, — Стоит серия «Библиотека приключений», совсем задёшево отдаю, потому что особой ценности книги не представляют. Приключения обычно отвлекают от дурных новостей.

Виталик вздрогнул. У него в кармане завибрировал мобильный. Он достал трубку и, уже заранее не ожидая ничего хорошего, прочитал сообщение от Вероники.

«Сегодня ВНЕЗАПНО совещание по скайпу с Нью-Йорком. Когда закончится, не знаю. За тобой не заеду, кино отменяется, на ужин разогреешь перцы в синей миске, вторая полка слева. Освобожусь — напишу».

— Тьфу ты! — воскликнул Техник. — А ведь Лёва с таким трудом выбил нам два билета на премьеру. Кого теперь пригласить-то, я же со всеми подругами расстался…

— Иногда одна плохая новость компенсирует другую, — сказал старик, — Всё же поглядите на «Библиотеку приключений».

Виталик подошел к указанному стеллажу, чтоб не сердить хозяина, и тут снова завибрировал телефон. «Убей меня, браза, твои билеты в кино в последний момент отдали какой-то гоблиноподобной шишке и его чиксе», — писал Лёва.

Виталик в ужасе посмотрел на букиниста, который мирно помешивал чай старинной латунной ложечкой.

— Пять книг… из «Библиотеки приключений»… возьму я… — как загипнотизированный, сказал Техник.

— Считайте, что мы произвели натуральный обмен. С вас — сто двадцать пять рублей, — невозмутимо отозвался старик.

Виталик покорно отдал деньги, полученные за Бржижковского, а потом сунул в рюкзак пять тоненьких книжек в истрёпанной мягкой обложке.

— И на прощанье — бесплатный совет, — тихо прибавил хозяин. Виталик замер и похолодел, — Никогда не разговаривайте с неизвестными!

Техник выбежал на улицу, под накрапывающий дождь. Подставил лицо прохладным струям. Он, наверное, ещё дёшево отделался?

— Пацанчик, не подскажешь, где тут обувь ремонтируют? — окликнул его хриплый голос.

Раньше Виталик непременно бы ввязался в дискуссию, сказал, что он не «пацанчик», что вывеску «ремонт обуви» поблизости не видел, начал бы опрашивать прохожих, чтобы как-то помочь человеку. Но, вспомнив предостережение букиниста, счел за благо припустить со всех ног по Малой Морской в сторону Невского. И правильно сделал. На то самое место, где он только что стоял — и где продолжал бы стоять, вступи он в беседу с неизвестным, — с крыши ни с того ни с сего свалился кирпич.

Дмитрий Олегович проснулся очень рано. В ужасе зажмурился, закопался лицом в подушку. На него смотрел не мигая маленький красный бегемот. Собравшись с силами, вспомнив о том, что смерти нет, напомнив себе, что он шемобор, а значит, красные бегемоты ему не страшны, добавив при этом, что красных бегемотов не существует в природе вовсе, особенно маленьких, он снова открыл глаза в надежде на то, что видение исчезнет. Но оно никуда не делось. Зато постепенно стала проясняться картина.

Он — на кухне у Джорджа. Перед ним — край стола, скатерть свисает чуть не до самого пола. На скатерти пасутся красные бегемотики и чёрные жирафики. Нет никакого сомнения в том, что скатерть выбрала Анна-Лиза, со свойственным ей тонким вкусом. А Джордж, со свойственным ему романтизмом, не стал выбрасывать эту скатерть после того, как фрекен Корхонен в очередной раз ускакала из его жизни.

Дмитрий Олегович сел на диване, залпом выпил стакан воды, предусмотрительно оставленный в изголовье, сложил пальцы «козой», ткнул в глаза ни в чём не повинному бегемоту и поплёлся в душ.

В голове было пусто, лишь в виски стучала фраза из «Фауста»: «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».

За завтраком Джордж признался, что у него в голове не менее пустынно, донимает только одна мысль, что «чистая душа в своём исканье смутном сознанья истины полна!»

Сверившись с Яндексом, определили, что это — тоже цитата из «Фауста». Постановили, что «кумкватовка», которой они посвятили вчерашний вечер, будет посильнее «Фауста» Гёте.

Чары развеялись, утренний кофе и здоровый завтрак вернули друзей в реальный мир. Позвонила Елена Васильевна и потребовала, чтобы хозяин немедля спустился вниз и рассчитал какой-то расход продуктов или что-то вроде этого. Шемобор не уловил смысла и совсем не понял, почему расход продуктов должен рассчитывать не повар, а владелец кафе, ну, может быть, в этом заведении так принято, а повара зато пляшут и поют для посетителей.

Джордж швырнул посуду в мойку, оставил друга наедине с ноутбуком и умчался.

Дмитрий Олегович потянулся. Нет, всё, что можно было поймать в Интернете, он поймал ещё вчера. Теперь надобно обходить по списку заводы и институты, принимавшие участие в реставрации Медного всадника, чтобы на месте найти хоть какую-то информацию. Встань и иди, ты же мужик!

Но что-то отвлекало, тревожило.

«Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо», — вновь напомнил невидимый Мефистофель. Не слишком ли настойчиво? «Я — часть той силы». Какой силы? Часть… Что-то такое знакомое.

Он достал листок с условием задачи.

«Первая часть вмещает в себя всё, в том числе и вторую».

Неужели? С Эрикссона станется. Но как простой человек, пусть даже первоклассный шемобор, справится с некоей «силой»? Да ещё той, что вечно хочет зла. Пусть она и совершает благо, но сама по себе она — злая. Вряд ли придёт на помощь запутавшемуся, пусть даже злодею, скорее подножку поставит.

Если допустить, что вторая часть — это… так, а что — это? Мефистофель? Искать его в горах? Или просто пойти в Русский музей и полюбоваться Мефистофелем Антокольского?

Дмитрий Олегович открыл поисковик и вбил туда последовательно три запроса: «Санкт-Петербург Мефистофель», «Санкт-Петербург Фауст» и даже «Санкт-Петербург Гёте». Никаких зацепок, разве что последний запрос подарил ему ссылку на Институт Гёте в Санкт-Петербурге. Шемобор достал список адресов, которые ему следовало обойти в связи с «делом о Медном всаднике», и приписал в конце адрес этого института.

Сейчас он очень напоминал себе доктора Фауста, этакого алхимика, который овладел всеми доступными его веку науками, но так и не продвинулся на пути к пониманию истины. Что есть истина? И какое отношение имеет она к решению поставленной перед ним задачи?

Перечеркнуть и начать сначала.

Версия с Медным всадником по-прежнему кажется самой логичной и стройной, но вдруг в неё вкралась ошибка, которую он не хочет замечать?

«Часть той силы» снова настойчиво ударила в виски.

Ну не вызывать же Мефистофеля, в самом деле? Джордж будет недоволен, всё-таки у него образцовая мелкобуржуазная кухонька, и запах серы и оплавленная скатерть Анны-Лизы вряд ли её украсят.

А всё же — что там Фауст делал, чтоб вызвать Мефистофеля? Но смысл, смысл — если это всего лишь часть «той силы». Вторая, вероятно. А первая вмещает в себя всё, включая целое. Да, похоже на что-то духовно-божественное. Но почему всё-таки вторая, мефистофельская часть — больше целого? Потому что зло рельефнее и ярче? Или потому что зла в мире — больше?

«А сам-то ты — добро или зло?» — спросили внутри головы.

«Я сам — часть той силы. Которая часть другой силы. Которая часть третьей силы. Я — маленькая частица в огромной Вселенной, несущейся на всех парусах то ли в чёрную дыру, то ли в царство справедливости».

Дмитрий Олегович встал, налил в стакан остывшей воды из чайника, вылил себе на голову. Налил ещё, выпил. Не проходило странное возбуждение, и вряд ли дело было в злоупотреблении «кумкватовкой», пусть она и посильнее «Фауста» Гёте.

Шемобор упал на диван, обхватил голову руками. Если бы сейчас он перенёсся в царство справедливости, то что бы изменилось? Чем царство справедливости отличается от нашего царства спонтанности? Каждый получает мелкобуржуазную кухоньку, ноутбук последней модели и вечную любовь в придачу? А если кому не нужна вечная любовь, ему дадут взамен губную гармошку? Или каждому — по справедливости? То есть поровну? Или по справедливости — значит, каждому — то, что нужно именно ему? Или даже — по вере его?

«Поздравляю. Сорок минут потрачено на мысли о царстве справедливости. Поздравляю!» — посмотрев на часы, подумал он и вскочил с дивана.

Прошелся туда-сюда по мелкобуржуазной кухоньке. Ещё раз перечитал условие задачи.

Он всё время начинает с первой строки, про части и целое, а вдруг это обманка, которая только запутывает, а смысла в ней не слишком много? «Часть той силы» недовольно встрепенулась в голове, напоминая о себе.

Всё, оставим в покое «Фауста»! Посмотрим, что написано дальше: «Искомое названо в честь того, что названо в честь него. Впрочем, то, в честь чего оно названо, непременно отыщется внутри».

Дмитрий Олегович нарисовал на листке бумаги схему. Получилось что-то вроде матрёшки.

— Мыслим от матрёшки, — вслух сказал шемобор и обвёл ручкой контуры. — То есть, например, есть мост Александра Невского. Он назван в честь Александра Невского. А есть какое-нибудь кафе «Мост Александра Невского». Оно уже названо в честь моста. Логично? Более чем. Ага. И внутри этого кафе сидит Александр Невский, в честь которого назван мост… И с лёгкостью делает осуществимыми самые невыполнимые желания. И при этом он часть… Моста… Кафе…

Задрожали навесные шкафчики с посудой, перевернулся вверх ногами холодильник, и все висевшие на нём магниты приклеились к потолку, и чайник сказал утюгу (откуда в кухне утюг?): «Не верьте Невскому проспекту!» А красные бегемотики и чёрные жирафики уже жгли костры из специй и плясали «чунга-чангу» на стенах.

Шемобор выбежал из кухни, закрылся в ванной. Желтая уточка для купания произнесла довольно внятно «Вау-вау!». Дмитрий Олегович сбросил с себя одежду и встал под ледяной душ. Та сила, которая спасает задумавшихся, зафилософствовавшихся и перебравших спиртного, ворвалась в него через кожу, тут же покрывшуюся пупырышками, и словно в огне первотворения переплавила его тело, освежила голову, успокоила ум.

Он вышел на кухню, стуча зубами и кутаясь в полотенце, оставляя за собой мокрые следы.

Подошел к окну. Шел дождь, спасительный дождь. Если выйти под дождь — все эти чайники, утюги, бегемоты и говорящие утята не будут иметь над ним власти.

— Вы как хотите, а я пойду в Русский музей — смотреть на Мефистофеля, — строго сказал взбесившейся утвари Дмитрий Олегович. — На Мефистофеля смотреть, да. Который часть той силы. Которая не та. Я сейчас сойду с ума. Говорить вслух с самим собой — это первый признак той силы… Тьфу, это первый признак расстройства психики.

Он вышел на улицу. Город показался разъятым на части. Каждая из которых хочет чего-то своего, но творит почему-то совсем противоположное.

Вспомнил о такси, которое возило его вчера по улицам, а теперь испарилось, — вот бы воспользоваться им. Порылся в карманах пальто, подаренного Эрикссоном, и обнаружил бумажник с несколькими тысячами рублей. Поймал машину, проехал немного, велел остановить на углу Невского и канала Грибоедова — там во дворах располагалась мастерская, в которой могли что-то рассказать о Медном всаднике. А могли и не рассказать. Дмитрий Олегович расплатился и вышел под дождь.

С Итальянской выезжал и всё никак не мог выехать фургончик с игривой надписью «Сборная Санкт-Петербурга по мебели». На корпусе его был нарисован почти полностью собранный пазл с изображением дивана. Недостающую деталь мозаики подтаскивали двое улыбающихся мужчин в униформе. «Пазл… части… диван в честь пазла», — забормотал шемобор и тут же прервал себя, потому что, засмотревшись на фургон, чуть не врезался в молодого человека со смышлёным, хотя несколько встревоженным лицом. Молодой человек бежал не разбирая дороги. Тоже почти спятил, видимо. Может, поговорить с ним? Как сумасшедший с сумасшедшим?

— Вы тоже часть какой-то силы? — устало спросил шемобор у молодого человека.

Тот проворно отпрыгнул на проезжую часть, перебежал на набережную и помчался в обратном направлении.

«Это твой родной город. Тут всегда так», — успокоил себя Дмитрий Олегович и свернул на Итальянскую.

Молодой же человек снова оказался на Невском. Это был Виталик. Он следовал совету странного букиниста — не разговаривать с незнакомцами, но незнакомцы, как назло, сами заговаривали с ним на каждом шагу. Как затравленный дикий зверь он метался между Малой Морской и Фонтанкой, уже не понимая, кто он, что он, зачем и куда бежит.

Он остановился рядом с Казанским собором, отдышался, прислушался к себе. Кажется, три тысячи лет назад на него было наложено заклятье. И снять его может только тот, кто его наложил.

Виталик всхрапнул, как норовистый конь, и побежал в таинственную пещеру с книжными сокровищами. Пусть старик оберет его как липку, пусть последнее возьмёт, но освободит от этой мучительной невозможности разговаривать с людьми.

На этот раз букинист сидел за прилавком и что-то вышивал, насвистывая, как певчая птица. Увидав Виталика, он тут же перестал свистеть.

«Не свисти — денег не будет», — вспомнил Техник и горестно вздохнул. Денег у него и так уже почти не было.

— Что, вы уже прочитали все пять книг? — улыбнулся букинист. — Я же говорил, что «Библиотека приключений» вам понравится.

— Не читал. Вы с меня заклятье снимите, а? — чувствуя себя полным идиотом, попросил Виталик.

Видимо, его чувство передалось собеседнику.

— Какое заклятье? — нахмурился тот и поправил на носу очки.

— Чтоб не разговаривать с незнакомцами. Вы сказали мне…не разговаривай с незнакомцами. И я не разговариваю. А они — разговаривают.

— Беда, беда, — насмешливо покачал головой старик. — Я сказал «Никогда не разговаривайте с неизвестными!». Какое заклятье, о чём вы? Это же Булгаков. «Мастер и Маргарита». Название первой главы.

— Но вы сказали, что это совет…

— Да. Это совет. Читайте классику, там всё давным-давно написано.

Виталик примолк, пристыженный.

— А кирпич? Ни с того ни с сего? — поёжившись, припомнил он.

— Что — кирпич?

— Чуть не упал! Мне! На голову! Когда неизвестный со мной заговорил.

— Ну не упал же. Об этом тоже читайте. Вообще — побольше читайте.

— Да! Есть! Так точно! — вытянулся в струнку Виталик.

— Вольно, — ответил старик. А потом щёлкнул каким-то выключателем, вмонтированным в прилавок, и букинистическая лавка погрузилась в полутьму. За окном бесшумно проезжали автомобили, освещая фарами мокрый асфальт. Над головой у старика зажглась лампа в желтом абажуре с кистями, похожая на те, что раньше вешали на дачных верандах. Через мгновение Техник уже стоял на улице, не помня, как попрощался, как вышел из лавки.

Вечером Вероника обнаружила Виталика на кухне. Забравшись с ногами на табурет, тот читал сразу три книги — «Мастер и Маргарита», «Преступление и наказание» и что-то из «Библиотеки приключений».

— «Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!» — тихо поприветствовал он её.

Вероника подбежала к нему, пощупала лоб.

— Ты не простудился? Ноги не промочил? Температуры вроде бы нет. Сейчас, сейчас, чаю с вареньем. Я ещё заехала в нашу булочную, купила пирог… — захлопотала она.

Виталик стряхнул наваждение. Отложил книги в сторону так, чтобы не запачкать их. И кинулся помогать по хозяйству.

День так хорошо начался: Маша вовремя справилась с корректурой, которая ещё два дня назад казалась ей неподъёмной, убедилась в том, что Космомакс, уборщик нового поколения, действительно способен вдохнуть жизнь даже в самую заброшенную квартиру, приехала в редакцию, чтобы взять на дом новую работу и дождаться Костю. И вот пока она сидела на диванчике в приёмной и рассказывала Наташе о двенадцати подвигах Космомакса, ей позвонила мать.

Маша уронила сумочку, уронила листы корректуры, которые тут же рассыпались по всей приёмной, чуть не перевернула на журнальный столик чашку с кофе.

«Мама?» — одними губами спросила Наташа. А потом махнула рукой — мол, поговори, а я всё подниму и наведу порядок.

Маша выбежала на лестницу, оперлась о перила и приготовилась к долгому разговору.

Оказалось, что Елена Васильевна видела сегодня ночью нехороший сон. То ли обнаженная наездница на леопарде, то ли червонная королева с факелом и мечом в руках сказала ей… Что именно сказала она, Елена Васильевна не запомнила, потому что тут же проснулась в ужасе. Но это точно было дурное предзнаменование. И наверняка связанное с тем, что негодница дочь совсем позабыла о своём священном долге перед немощной больной матерью. Живёт с этим проходимцем, который и не думает на ней жениться, и никогда не женится, вот увидишь, и бросит тебя, и придёшь ты к матери и скажешь, как права была мать, но будет уже поздно! Мать два года как в могиле, и некому тебя обнять, некому пожалеть. И будешь ты коротать свой век в горе и раскаянии.

Маша попыталась вспомнить, когда Елена Васильевна в последний раз обнимала её или жалела? Нет, конечно, работа в «Фее-кофее» изменила её очень сильно. Но время от времени она видит сны или что-то вычитывает в гороскопах, и тогда от неё нет спасения. Хорошо забытое возвращается, и тогда дочери снова хочется спрятаться от всего мира где-нибудь за печкой на задворках вселенной и не вылезать оттуда никогда-никогда-никогда.

«Вот небось сидишь сейчас на работе и ждёшь своего охламона, а он совсем не ценит ни тебя, ни твоё время. А могла бы к матери зайти, поговорить по душам! Кто тебя поймёт, как не я?» Маше нечем было крыть — она в самом деле сидела в Тринадцатой редакции и ждала Костю. Но почему опять столько обвинений?

Выговорившись, Елена Васильевна попрощалась с дочерью ласково, как сытый вампир, велела передавать привет Косте и почаще заходить в «Фею-кофею».

Маша опустила трубку в карман платья и, как Золушка, убегающая с бала, помчалась вниз по лестнице не разбирая дороги. Уткнулась лбом в холодную дверь, распахнула её, выбежала на крыльцо. Нет, там — дождь, туда она не пойдёт. Всхлипнула. Ну почему, почему так несправедливо? Ведь это же нечестно, когда так!

По стёртым ступеням, едва освещенным отблесками мерцающих где-то вдалеке электрических лампочек, Маша спустилась на склад. Традиционно складом называли весь первый, полуподвальный этаж. Здесь можно было заблудиться в переходах, среди выстроенных из книжных пачек стен. Настоящий лабиринт! И где-то в этом лабиринте бродит Гумир, великий компьютерный гений.

Тишина. Безмолвие. Маша была как Гулливер в заброшенном городе лилипутов. Дома стояли по обе стороны, слепые, серые, одинаковые. Она перечисляла вслух названия улиц и номера домов — наименования книг и количество экземпляров в пачках.

Маша прошла немного по главной лилипутской улице, свернула в переулок Бржижковского и неожиданно уткнулась в стену. Настоящую кирпичную стену дома, не картонную имитацию. Тишина как будто сгустилась вокруг. Вот, теперь можно плакать. Теперь она хорошо спряталась от всего мира.

Слёзы, которые она так долго сдерживала, сначала отказались струиться по щекам. Но Маша припомнила самые обидные (и очень, увы, похожие на правду) фразы, которые произнесла Елена Васильевна. И вот сначала ручейком, потом речкой, а потом и ниагарским водопадом слёзы хлынули из её глаз. Как хорошо, что можно спрятаться и быть некрасивой, глупой, жалкой, никчёмной плаксой — и никто об этом не узнает, кроме кирпичной стены да пачек с книгами Йозефа Бржижковского. А стена и пачки книг — надёжные ребята, они не выдадут.

Маша выплакалась очень быстро. Вскоре она уже по инерции вытирала глаза платком, шмыгала носом — обида ушла в пол. Но кто знает, когда ей в следующий раз удастся так хорошо спрятаться? Значит, надо наплакаться вдоволь, впрок.

— Если захочешь спрятаться, я всегда спрячу тебя в этом доме, — раздался за спиной голос Даниила Юрьевича.

Маша повернулась к нему, закрыла лицо руками, убрала руки, повертела ими перед собой, засунула в карманы, снова повертела перед собой. Куда бы спрятать эти дурацкие руки, которые вдруг вообразили себя центром вселенной?

Шеф сейчас не был похож на руководителя, начальника или даже Мёртвого Хозяина. Это был обычный немного усталый человек — в рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей, без привычных пиджака и галстука, элегантных, как чёрно-белое кино.

— Извините, что я тут плачу. Так стыдно, — с фальшивой бодростью в голосе сказала Маша. Ей казалось особенно неприличным плакать в присутствии мертвеца — ведь не о нём же она плачет.

— Плакать не стыдно, — осторожно дотронулся до её плеча Даниил Юрьевич, — Стыдно не плакать, когда хочется. Вообще стыдно не делать то, чего очень хочется сделать, в угоду таким глупым оправданиям, как «стыдно».

— Плакать стыдно. И не плакать стыдно. К тому же глупо, — как загипнотизированная, повторила Маша.

— «Глупо» — это тоже очень глупое оправдание.

— А есть какое-нибудь умное оправдание?

— Есть. Плакать невозможно, потому что на моём лице — косметики на пять тысяч рублей, не считая работу профессионального стилиста, а у меня через секунду прямой эфир на весь мир, и, согласно контракту, мне надо улыбаться. В этом случае, конечно, поплакать можно после эфира, смыв макияж. Плакать — и не стыдиться этого. Вообще, что у тебя за манера — всего стыдиться? Выглядит это так, словно ты вечно повторяешь: «Вы извините, что я появилась на свет и всё ещё жива».

— Извините, — шмыгнула носом Маша. — Извините, что я такая, мне очень сты…

— А теперь по существу, пожалуйста, — мягко прервал её шеф.

— А если по существу, то мать опять мною недовольна. И мне стыдно за каждый свой шаг.

— Мать недовольна, а стыдно тебе? Бедная девочка. Ты тут совсем ни при чём. Стыдиться должна твоя вечно недовольная мамаша.

— За что?

— За то, что не может сдерживать своё недовольство и выплёскивает его на голову ни в чём не повинному человеку.

Даниил Юрьевич погладил по голове «ни в чём не повинного человека». В голове от поглаживания немного прояснилось.

— Но понять эту женщину можно, — продолжал шеф. — Самые большие глупости люди говорят, когда хотят услышать голос дорогого им существа, но не знают, что ему сказать. Одни начинают задавать вопросы, которые задавали уже сотню раз, другие — дают советы, третьи — они, может быть, поступают честнее прочих, но от этого утомляют ничуть не меньше — говорят собеседнику, как он им дорог. А четвёртые не могут простить ближнему того, что он так много для них значит. И злятся на него за это. И эту злость выражают в словах. Видимо, твоя мать — из четвёртой категории.

— Жаль, что люди не умеют чирикать, как птицы. Чирик-чирик-чирик. Они услышали голос друг друга, но не произнесли ничего необратимого, — сказала Маша.

— Откуда ты знаешь, что чирикают друг другу птицы? И не утомляет ли их этот бесконечный «чирик-чирик», как тебя утомляет вопрос «почему ты опять не такая, какой я тебя придумала?»

Маша посмотрела на Даниила Юрьевича. А ведь она его тоже немножко придумала. Вообразила этакого холодного, далёкого от простых человеческих чувств небожителя. А у него волосы чуть растрепаны, в них пробивается седина. И один седой волос упал на плечо, а шеф не замечает.

Не задумываясь о последствиях, Маша протянула руку и стряхнула этот волос. Окаменела. Но ничего не произошло. Падение волоска на цементный пол не поколебало мировых устоев.

— Иногда у меня возникает такое ощущение: «За что мне столько хорошего?» И мне стыдно и неловко это хорошее принимать. А сейчас не так. Мне очень хорошо и совсем не стыдно за это. Почему так? — спросила Маша и в последний раз высморкалась в скомканный носовой платок.

— Своим «зачем мне столько» ты просто в вежливой форме даёшь миру понять, что тебе не требуется конкретно это «хорошее». Что само по себе оно хорошее, но ты без него прекрасно переживёшь. А то, что происходит сейчас, — это то самое «хорошее», которое тебе нужно. Ты его хотела — ты его получила.

— А как можно сразу понять, моё это или не моё? Я этого хочу, потому что оно мне необходимо или потому, что я где-то ошиблась, к кому-то прислушалась, ну и так далее?

— Откажись от этого. Если оно не твоё, сначала будет больно. Недолго. Но будет. Чувство потери, уплывающей из рук выгоды, картины несчастливой жизни без этого предмета, явления или человека будут преследовать тебя. А потом станет легко. Ты увидишь, что с глаз твоих спала пелена. Ты раньше была слепа и тыкалась носом в глухую стену, думая, что это дверь. Почему ты так думала, кто тебя ослепил — в этот момент будет неважно. Умиротворение, радость, покой, которые придут к тебе, будут наградой за то, что ты отказалась от не своего.

— А если я откажусь, а это как раз было моё?

— А вот тут ты не испытаешь мгновенной боли. Поначалу вообще ничего не почувствуешь. То, что мы называем сейчас словом «твоё», не способно причинить тебе горе, даже если ты от него откажешься. Ну, отказалась, значит, на этом этапе не поняла, не смогла, не потянула. Но ты встретишь его снова. Может быть, уже будет упущено что-то. Но может быть, за это время ты чему-то научишься. И в какой-то момент опять окажешься перед выбором. Если на этот раз не откажешься, никакого счастья, мгновенного понимания всего на свете и прочих приятных вещей не случится. Почти ничего не изменится. Ты и то, что тебе предназначено, воссоединились. Всё идёт правильно. Зачем устраивать эмоциональные и прочие фейерверки?

— Но тогда…

— Ты хочешь спросить — но тогда зачем оно нужно, это самое «моё»? Нужно. Ты этого не почувствуешь сразу и, может быть, увидишь только издали, через много-много лет. Но жизнь твоя станет лучше, ярче. Каждый маленький лоскуток, каждый камешек в панно, именуемом жизнью, изменится к лучшему. Это так трудно заметить и почувствовать. Но это и не нужно замечать, просто иди дальше.

Шеф отступил немного назад, и Маша поняла, что разговор окончен.

И вот Даниил Юрьевич уже неторопливо шагает «главной улице» по направлению к выходу со склада, Маша спешит за ним, не поспевает, но знает, что опоздать невозможно. Она выходит на лестницу, слёзы уже высохли, тишина, которая окружала её в подвале, там, в подвале, и осталась, дом наполнен шорохами, голосами, скрипами, запахами, красками, цветом и фактурой. «Каждое мгновение жизни — это и есть жизнь», — думает Маша. По лестнице сбегает Константин Петрович с какими-то документами в руке, кидается наперерез шефу, но вдруг видит Машу, и глаза его улыбаются.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

С утра в Тринадцатой редакции с нетерпением ждали Лёву. Как назло, он ездил на переговоры, потом встречался с кем-то из журналистов, — но едва Разведчик вошел в приёмную, как новость об этом змейкой поползла по коридору, и не успел герой дня снять верхнюю одежду, а ему уже подносили кофе, протягивали зажигалку, тащили плед и мягкую думочку.

— А ну завязывайте с этим низкопоклонством, — сказал Лёва. — Думаете, я каждый день по десять публикаций буду организовывать? Не буду. У меня другая работа есть. И не всё от меня зависит.

Коллеги разочарованно выдохнули. Они, признаться, ждали и надеялись, что Лёва привезёт с собой целую пачку статей про «исполнение желаний», над которыми можно будет вдоволь посмеяться.

— Совсем, значит, ничего нет? — грустно спросила Наташа.

— Не то чтобы ничего, — сжалился Лёва. — Кое-что есть, но улов неважнецкий. Небольшой, будем прямо говорить, улов.

— Ну, давай уже! Не надо подготавливать аудиторию, ты не на презентации! — не выдержала Галина.

Разведчик строго посмотрел на неё, и бесстрашная старушка спряталась за спину сестры.

Лёва неторопливо достал из сумки нетбук. Поставил его на журнальный столик. Стер с экрана несуществующую пыль. Включил. Жестом пригласил коллег садиться на диван (они сели в два ряда, потеснились, но уместились). Убедился, что всем будет видно. И только после этого усталым голосом фокусника, давно разочаровавшегося в собственных трюках, произнёс:

— Имею честь представить вам ток-шоу «О чём базар»!

— Что, прямо вот то самое? В прайм-тайм и в прямом эфире? Но как, Холмс? — загалдела публика.

— Элементарно. После каждой программы на экране появляется сообщение: «Если вы хотите предложить нам тему для передачи, просто позвоните по этому номеру. Звонок бесплатный». Я взял и позвонил. Я всегда звоню, когда у нас выходят какие-то проблемные книги, вдруг повезёт, но ни разу пока не удавалось ничего пропихнуть. А тут — успех.

Лёва самодовольно усмехнулся и нажал на «play».

По монитору побежали нарисованные люди, аллегорически изображающие представителей разных социальных групп. Представители размахивали авоськами, рюкзаками, дипломатами и сумочками и спешили куда-то за край экрана — видимо, к телевизорам. Из левого нижнего угла в правый верхний прошел, поглядывая на часы, ведущий ток-шоу. Потом — взрыв аплодисментов, общий план, крупный план, тема нашего сегодняшнего ток-шоу — «Исполнение желаний», представляем гостей студии и экспертов. Наш первый эксперт — Марлен Дивных, дипломированная гадалка из Тосненского района… Не успел ведущий произнести имя и звание второго эксперта, как гадалка молча вцепилась в волосы неяркой даме, сидевшей напротив неё. Зал разразился аплодисментами. Рейтинг гадалки рос буквально на глазах. Перебивая аплодисменты, с места вскочил знаменитый политический обозреватель, давно уже оставивший политику и специализирующийся на скандальных ток-шоу или просто скандалах. «Современная молодёжь, — сказал он, — привыкла, чтобы все её желания исполнялись. Без труда и усердия. Она от этого разлагается, морально и физически. Посмотрите на эти тупые лица! Вглядитесь в эти оловянные глаза! Что могут желать такие люди? И какое нас всех ждёт будущее? Прошу всех задуматься!»

Забытая, но некогда известная певица с самого начала передачи ревниво поглядывала на гадалку, сумевшую сразу привлечь к себе внимание. Воспользовавшись паузой, она вскочила с места, издала призывный стон, больше похожий на боевой клич каманчей, обнаруживших, что через их тропу войны кто-то без спроса протянул газопровод, и сообщила, что специально для передачи она подготовила новую песню. Которая называется «Желай меня, желай!». Ведущий растерялся. Видимо, в сценарии песня не значилась. «Современные авторы песен, — спас ситуацию бывший политический обозреватель, — привыкли оболванивать публику. Без труда и усердия. Посмотрите на эти тупые лица! Вглядитесь в эти оловянные глаза! Какое нас всех ждёт будущее? Попрошу задуматься!»

Певица обиженно села на своё место. Ведущий утёр пот с напудренного лба и объявил рекламную паузу.

Видимо, пока телезрители смотрели рекламу, в студии побывала бригада опытных психиатров (а может быть, она всегда дежурила неподалёку). Ведущий сурово поглядел на гостей студии, погрозил пальцем гадалке, которая хищно присматривалась к редкой шевелюре политического обозревателя, и попытался переключить внимание на себя. Он озвучил результаты опроса на улице и в Интернете, процитировал статью из Википедии, посвящённую желаниям (на этом месте Лёва с Виталиком хмыкнули и переглянулись — в эту статью они ещё в понедельник добавили пару сочных фактов). Триумф ведущего шоу длился недолго. В зале внезапно воздвиглась сморщенная бабулька в скромном платьице и, вытирая слёзы, начала рассказывать о том, как переосмысливаешь все желания юности на закате своей зрелости. Мысль эта почему-то сводилась к тому, что золовки вступили в сговор с целью сжить её со света и овладеть жилплощадью в пользу своих внуков, и вот теперь она стоит при всём честном народе и просит помощи и защиты. Вмешался политический обозреватель. Он пообещал задействовать свои связи в высших эшелонах и взять бабульку под личную охрану. «Современные золовки, — добавил он, — привыкли сживать со свету старшее поколение. Ради овладения жилплощадью. Посмотрите на их тупые лица! Вглядитесь в их оловянные глаза! Какое нас всех ждёт будущее? Прошу всех задуматься!» Ведущий деликатно прервал его и попросил всех гостей студии задуматься о том, что тема сегодняшней передачи — «Исполнение желаний». Гадалка, которая и без того слишком долго сдерживалась, подпрыгнула на два метра и вцепилась ему в волосы. Известная некогда певица, воспользовавшись суматохой, скинула с себя верхнюю одежду и осталась в чём-то очень условно пристойном. Бывший политический обозреватель пообещал взять её под личную охрану, и, приобняв друг друга за талию, они удалились из студии. Зрители ломали стулья и что-то кричали, но без микрофона было не разобрать. Дама, ставшая первой жертвой экзальтированной гадалки, раздвинула локтями весь этот балаган, подошла поближе к камере, убедилась, что её снимают крупным планом, и, как будто вокруг царил мир и покой, пригласила телезрителей посетить свою клинику психического и духовного оздоровления. Назвала адрес, телефон, озвучила цены, перечислила услуги. Над её головой просвистел стул, потом другой. Раздался крик «Не трожь камеру, гад, она денег сто…», но, видимо, добрались и до камеры, потому что изображение замигало и сменилось сперва общим планом, а затем — заставкой, на которой бежали в разные стороны люди с сумками, рюкзаками, авоськами и дипломатами.

— Вот такая передача, — в наступившей тишине сказал Лёва.

Его коллеги продолжали молчать.

— Эти люди… Они — настоящие? — наконец выразил общую мысль Шурик.

— Я тебе больше скажу, — ответил Лёва. — Зрители, которые с удовольствием смотрят эту передачу и делают ей рейтинг, — они тоже настоящие.

Помолчали.

Лёва потянулся к нетбуку, чтобы выключить его, но ток-шоу, видимо, произвело впечатление даже на технику — компьютер завис.

— Дай сюда, — вмешался Виталик. — Испортишь, а нам с Гумиром потом чинить.

— А кстати, — щёлкнула пальцами Марина, — что-то мы давно не видели нашего Гумира. Он ещё с нами? Он жив? Его кормит кто-нибудь?

— Гумир теперь на автономном банановом обеспечении, — вместо Виталика ответил Константин Петрович.

— Это как? — уставилась на него старушка.

Оказалось, что несколькими неделями ранее у Гумира случился очередной творческий тупик. Более того, в тупик зашла вся команда добровольных разработчиков его операционной системы, разбросанная по миру. Взяли тайм-аут. Гумир, неприкаянный, бродил по складу, в поисках вдохновения листал книги, гулял по Интернету от ссылки к ссылке. Пока не наткнулся на конкурс компании «Правильные бананы», которая начала поставлять в Россию какие-то супервкусные экзотические фрукты. В условиях конкурса значилось — придумай рекламный плакат и получи в подарок возможность в течение пяти лет забирать со склада компании столько бананов, сколько сможешь унести в руках. Обдумывая плакат, Гумир вышел из творческого тупика и вывел за собой всю команду. Теперь работа снова кипит. С перерывом на ходки за банановой данью — потому что плакат Гумира единогласно признали лучшим.

Через пару дней после этого счастливого стечения обстоятельств Константин Петрович, учуяв запах бананов, спустился в подвал и обнаружил компьютерного гения, сидящего с ноутбуком на нижней ступеньке лестницы в окружении банановых шкурок.

Узнав о его успехе, отведав экзотических плодов и найдя их действительно вкусными, коммерческий директор очень оживился и предложил организовать торговлю «правильными бананами» на базе Тринадцатой редакции. Гумир будет совершать челночные поездки между складом банановой компании и офисом Тринадцатой редакции, остальное Цианид берёт на себя. Деньги делятся на три равные части: первая часть Гумиру, вторая — Косте, третья — Маше. Маше — в качестве утешения, потому что у неё с детства аллергия на бананы.

На это Гумир ответил, что ничего не имеет против того, чтобы лично утешить Машу, лишенную радости есть бананы, а потом нарисовал небольшую, но убедительную схему, из которой следовало, что нецелевое использование Гумира (далее — мозг) в качестве курьера (далее — ноги) приведёт к убыткам, несопоставимым с той выгодой, которую удастся извлечь при реализации проекта. Тем более что благодаря остроумному рекламному плакату, придуманному компьютерным гением, у банановой компании дела идут отлично и тягаться с ней бессмысленно. Константин Петрович склонился перед этим великим человеком, умеющим внятно и без эмоций объяснить свою позицию. Но бананами продолжает угощаться и по сей день — втайне от остальных.

— А что за плакат он придумал? — спросил Денис.

— Неужели не видели? — удивился Цианид. — На каждом углу висит. Светофор — красный, желтый, зеленый. Вместо сигналов светофора — обезьяньи морды. Первая обезьяна засовывает бананы в уши. Подпись: «Неправильно». Это красный. Вторая обезьяна прикрывает бананами глаза. Подпись: «Тоже неправильно». Это желтый. Третья обезьяна очистила банан и ест. Подпись: «А так — правильно». Это — зелёный.

— Так это наш Гумир придумал? — воскликнула Наташа. — А почему там внизу написано: «Нарисовано рекламной студией…» Какой-то студией, я не помню. На днях стояла в пробке напротив такого плаката, изучила его вдоль и поперёк.

— Студия нарисовала. А Гумир — придумал. Студии — деньги и слава. Ему — бананы, — пояснил Денис.

— И выход из творческого кризиса, прошу не забывать! — добавил Константин Петрович. — И вот на этой оптимистической ноте я предлагаю всем разойтись по рабочим местам.

— Букинист, — тихо напомнил Шурик.

Цианид хищно блеснул очками и выставил защиту. Все посмотрели на Виталика. Виталик посмотрел в пол. Комментариев в целом не требовалось. Раз Техник до сих пор не похвастался успехами — значит, нечем и хвастаться.

— Минус четыре тысячи, — внезапно забормотал он. — Совещание по скайпу вместо премьеры! Бржижковского ему отдал в обмен на приключения. Да отрежут лгуну его гнусный язык!

— Ничего не понял, — помотал головой Константин Петрович.

— Зато я понял, — сказал Денис. — Если всё время отвлекаться на мелочи и думать о чём угодно, только не о деле, то можно вообще забыть о стоящей перед тобой задаче.

— Мини-Костя! — умилилась Галина Гусева. — Характер уже испортился. Скоро прорежутся очки и ежедневник.

— Попробовал бы сам, вот попробовал бы! — подпрыгнул Виталик. — Я бы на тебя посмотрел. Он как начал мне предсказания выдавать — одно другого хуже! Я еле ушел от него! Деньги-то у меня не просто так вытащили! Но ты, конечно, вряд ли поймёшь, что такое лишиться ни за что ни про что кровных четырёх тысяч. Тебе родители сколько хочешь пришлют…

Денис с головы до ног смерил его холодным колючим взглядом, и Технику показалось, что его погладила по спине Снежная Королева.

— А правда, Денис, может быть, тебе попробовать? — примирительно спросил Шурик. — Если букинист манипулирует людьми с помощью денег: одному выигрышный билет подбросил, к другому карманника подослал…

— Прямо подослал! — не сдержалась Марина. — Да если бы карманники выпускали свою газету, там в списке «Они витают в облаках» наш Виталик был бы на первом месте. Да и ты с ним для компании.

Виталик дёрнулся, но промолчал.

— Можно я продолжу? — не позволил сбить себя с мысли Шурик, — Денис — единственный из нас, кто относится к деньгам так, как к ним и положено относиться — бесстрастно. К тому же он любит книги и разбирается в них. Кому ещё идти, как не ему?

— Где ж ты вчера был, такой весь умный? — хмуро спросил Виталик. — Сэкономил бы мне четыре тысячи.

— Ты же сам рвался за выигрышным билетом, не остановить было, — напомнила Наташа.

Ещё немного пошумели, пожалели Техника, погладили его по голове, выслушали подробности визита к букинисту. Снабдили Дениса адресом букинистической лавки и дружескими напутствиями. И, понукаемые коммерческим директором, разошлись по своим местам.

Денис оделся и вышел из приёмной. Прозрачная тень уже ждала его на лестнице. Цоп! И последняя доза ответственности легла на плечи Андрея, упустившего революцию. Денис шагал вниз, ничего не чувствуя. А призрак… вот призрак в этот момент испытал целую гамму противоречивых чувств. Ему должно было стать тяжелее, как становилось всякий раз, когда он взваливал на себя очередную ношу. Но почему-то стало легко, легче лёгкого. И он взлетел к потолку, рассыпался искрами, и каждая искорка была свободной, счастливой, безответственной. Это было как купание под струями водопада, причём Андрей был разом и водопадом, и купальщиком. И немножко — всем миром.

«Просто удивительно! Дядя Кастор над ними издевается, старый книжник над ними издевается, шеф молчит, а о чём молчит? Что он знает? Что-то ведь знает, но молчит. А эти рады, уши развесили, поверили. Сейчас добрый дедушка, который, к слову, вовсе и не добрый, исполнит за нас все желания!» — думал Виталик, шагая по набережной. Вернее, даже не думал. А произносил внутренний монолог. С внутренними монологами у него дело обстояло отлично — Гамлет бы от зависти повесился на шарфе Офелии, вот на какие внутренние монологи был способен Техник. Но чуть только надо было высказать их вслух — куда девался пафос, где заблудилась страсть, что осталось от убедительной ясности? На сцене появлялся милый лохматый мальчик, всеобщий любимец, хоть и трепло, проговаривал пару заранее продуманных гамлетовских реплик, но вдруг сбивался, стушевывался, начинал говорить о чём-то постороннем, пытался сгладить ситуацию и как-то пошутить. Все смеялись, хлопали в ладоши, обнимали и тискали Виталика, угощали его вкусненьким. Увидел бы такое Гамлет — от смеха упал бы на пол, прямо на отравленный кинжал, заботливо оставленный кем-то из статистов, потом встал на ноги, снова засмеялся, снова упал, и так бы падал и вскакивал, пока бы весь насмерть не искололся.

Не питая иллюзий относительно своих ораторских способностей, Техник, однако, решил, что остальные ему не указ. Пусть ждут у моря погоды, пусть верят в чудесного помощника, а он будет по старинке исполнять чужие желания. Сам. Без посторонней помощи. Тем более что Кастор, как всегда, преувеличил — были, были в Санкт-Петербурге такие желания, которые можно было сделать реальностью и без свистящего на горе рака. Не говоря уже о старом замшелом книгочее.

Дело, которым Виталик занимался чуть больше месяца, наконец-то сдвинулось с места. И совсем не так, как мыслилось мунгу. Он-то думал, что для осуществления задуманного ему придётся ждать командировки в Москву, но то, ради чего он собирался отправиться в столицу, приехало к нему само.

Ещё летом Лёва нашел человека по имени Сергей Сергеевич. Серьёзного человека, очень хорошего специалиста, любящего и понимающего своё дело. Сергей Сергеевич давно уже заслужил повышение по службе. Но с пылкими монологами у него дело обстояло ещё хуже, чем у Техника. Только однажды, выпив не один, а три бокала шампанского на корпоративной вечеринке, посвященной Новому году, он подошел к своей начальнице Ольге Викторовне и застенчиво напомнил о том, что он, Сергей Сергеевич, замечательно разбирается в своём деле и из него получился бы отличный заместитель. Тем более что прежнего заместителя перевели в другой отдел, и его обязанности временно исполняет секретарша Ольги Викторовны. Слово за слово, выяснилось, что секретарша приходится начальнице сводной сестрой, ударили по струнам и запели приглашенные на вечеринку музыканты, и разговор скомкался. А Сергей Сергеевич отошел в сторону, поставил на столик опустевший бокал и, никем не замеченный, покинул вечеринку. Делать ему здесь было нечего. Все его мысли занимало желание, простое и понятное желание заниматься тем, что он умеет лучше всего, и получать за это достойную зарплату.

Для того чтобы оценить обстановку в офисе, в котором служил Сергей Сергеевич, Виталик прикинулся курьером, пробежался по кабинетам с пачкой документов (прошлогодних счетов, прихваченных с крайнего стеллажа в приёмной), изучил всех фигурантов дела и в сердцах чуть не сдал желание в архив под грифом «неисполнимое». Сёстры — начальница и секретарша — были вполне довольны сложившейся ситуацией и менять ничего не собирались. Более высокому руководству до нужд Сергея Сергеевича не было дела.

Но Техник всё же не сдался. Он обратился к всезнающему и всемогущему Интернету, в котором можно обнаружить ответы на любые вопросы — если умудриться сформулировать их единственно правильным способом. Блоги не знали ответа, форумы молчали, фейсбук и твиттер не добавили ясности. Зато на странице Ольги Викторовны ВКонтакте Виталик обнаружил искомое. Оказалось, что у бессердечной начальницы есть маленькая слабость. И эта слабость — известный артист кино Борис Т. Приятный такой полноватый блондин с глубоким чарующим голосом. «Если бы мне этим голосом сказали: "Прыгни, Оля, со скалы" — я бы послушалась и прыгнула!» Не говоря уже обо всём остальном!» — призналась суровая руководительница и прикрепила к своему признанию аудиозапись, по которой Виталик опознал героя её грёз. Про остальное рассказал сайт кино-театр. ру.

Борис Т. много снимался в кино, кроме того, играл в одном московском театре. Вот там, в закутке возле служебного входа в театр, Техник и планировал подкараулить его, рассказать всё как есть и попросить со всей возможной страстью сказать в диктофон: «Ольга Викторовна! Умоляю вас, не прыгайте со скалы! Лучше назначьте Сергея Сергеевича своим заместителем». Но командировка в Москву всё откладывалась, и бедный Сергей Сергеевич, отчаявшийся и не понятный никем, продолжал мечтать о повышении по службе.

И вот — стоило только Виталику отвлечься от этого дела, забыть о нём, как знаменитый Борис Т. сам приехал из Москвы в Санкт-Петербург для участия в съёмках очередного фильма.

Как сообщали новостные сайты, эксцентричный режиссёр Порфирий Сигизмундович в припадке перфекционизма снимает одну и ту же сцену возле Медного всадника уже неделю. В этой сцене, помимо прочих примечательных личностей, задействован и Борис Т. А сцен запланировано несколько, так что доступ к памятнику будет ограничен на неопределённое количество времени.

Раскидав текущие дела, Виталик отправился на съемочную площадку. В карманах у него лежали три диктофона — на всякий случай. Он был полон решимости. Если, как пишут в своих блогах очевидцы из массовки, Порфирий Сигизмундович и в самом деле по несколько часов прогоняет один и тот же дубль, не позволяя остальным артистам расходиться слишком далеко, значит, Борис Т. находится где-то поблизости. И его можно будет найти и уговорить.

Показался Медный всадник, окруженный киношным людом. Невидимый режиссёр кричал в мегафон, что ему нужен дождь, и он будет ждать дождя сколько угодно, но пока дождя нет, он никому не даст прохлаждаться, и работать будут все, даже те, кому этого совсем не хочется.

Техник пошел на голос, даже не удосужившись выставить защиту. И нос к носу столкнулся с Порфирием Сигизмундовичем, чей портрет он успел изучить на новостных сайтах.

— Прохлаждаемся? — гаркнул в мегафон режиссёр.

Виталик обернулся. Рядом с ним никого не было, значит, вопрос был адресован ему.

— Жду ваших распоряжений! — отчеканил он, чтоб потрафить капризному гению. Но гению что-то в этом ответе не понравилось. Он назвал Виталика халтурщиком, подхалимом и бездарью, велел немедленно снять куртку и прохаживаться перед памятником вместе с остальными.

Рядом с памятником бродили, обмахиваясь веерами, полуодетые, слегка посиневшие гражданки. Мёрзла свадьба. Семейство невских моржей лакомилось мороженым. Поёживаясь, Виталик шагнул в толпу.

— Стоп! Всё не так! — раздался откуда-то сверху крик режиссёра, как будто заговорил сам бронзовый Пётр. — Вам жарко? Жарко или нет? Что, элементарных вещей сыграть не можете? За что я вам деньги плачу? Жених, эй, жених! У тебя медовый месяц на носу, а не каторга! Мамаша, снимите с ребёнка кацавейку или выйдите из кадра! Теперь ты. Ты чего башкой крутишь?

Виталик огляделся по сторонам.

— Да, да, ты, не вертись!

Техник замер.

— Я тебя первый раз вижу, ты что же, деньги получил, а от работы отлыниваешь? Ну-ка, я хочу видеть вот этого крупным планом. Он ещё не замёрз. Жениха смените, и ещё тех троих крайних, и поехали заново.

Заново «ехали» раз восемь, Виталик устал считать. Снимали крошечный эпизод: люди прогуливаются перед памятником Петру I, им жарко, потому что дело происходит в июне.

Ковёр фальшивой зелёной травы перетаскивали с места на место. Массовка тайком угощалась горячительными напитками, так, что некоторых приходилось сменять. Бориса Т. нигде не было видно. Режиссёр чуть не плакал: статисты не понимали его высокого замысла.

— Вот что, что вы как болваны сидите? — накинулся он на семью моржей. — Вы на поминках? Если вы немые — машите руками. Если умеете говорить — разговаривайте о чём-нибудь. И вы тоже, чего ходите, воды в рот набрав? Народ безмолвствует у Пушкина, а вы должны разговаривать!

Порфирий Сигизмундович прошелся туда-сюда, изобразив разговор с невидимым собеседником. В толпе раздались аплодисменты. Режиссёр остановил их повелительным жестом.

— Не надо, не надо этого показного лизоблюдства. Я знаю, что вы у меня за спиной там говорите. Говорите что хотите, но играйте! Чтоб это была уверенная игра, а не слёт убогих! Обогащайте роль! Ну! Вот ты! Полный бред можешь нести. Разрешаю! Тебе — разрешено!

Палец режиссёра уткнулся в грудь Виталику.

— Я могу, если надо, — пожал плечами тот.

— О! Да! Да, вот так! — тяжело задышав, воскликнул режиссёр и поцеловал кончики своих пальцев. — Те самые интонации. Тебе жарко, душно… Так, эти двое — в автобус, греться, ты иди сюда, он говорит, ты слушаешь. Сейчас — полная импровизация. Докажите мне, что вы не твари дрожащие. Хватит дрожать, я сказал! Жара, тридцать градусов. Все играют тридцать градусов и разговаривают! Поехали!

Щёлкнули, взбодрились, пошел новый дубль. Все разговаривали или хотя бы делали вид, что разговаривают. Семейство моржей размахивало руками. Беззубый старичок в сетчатой майке, поставленный на замену, бормотал себе под нос: «Люблю тебя, Петра творенье, за что люблю, зачем люблю?»

Виталик схватил под руку случайного собеседника, которым одарил его режиссёр, и начал импровизировать:

— Короче, есть такая секта — подпольные исполнители желаний. Я сам еле ушел от них. Вроде они такие милые, желание твоё исполняют и всё такое, а в обмен берут жизненную силу. В каждом человеке есть такая особая искорка — его жизненная сила. Если глаза блестят — сила есть. Сила есть — ума не надо. А если отобрать у людей двадцать тысяч таких сил, можно построить машину времени. Но её только в обмен на желания можно получить. Так что, приятель, не позволяй никому свои желания исполнять.

— Ага! — кивнул «приятель».

— Отлично, снято! — крикнул режиссёр. — Про машину времени мне особенно понравилось. Такой типичный питерский прогон ни о чём, очень хорошо. Это я и называю — обогащать роль!

— Но этого же нет в сценарии! — попробовала вмешаться женщина в кожаной куртке.

— Теперь есть. Запиши!

Массовку, прогуливавшуюся перед памятником, освободили от пытки холодом, и все тут же побежали в автобус. Режиссёр схватил за руки окоченевших жениха и невесту и отвёл их в сторону, видимо, чтобы посвятить в свой творческий замысел.

Виталика хлопали по плечу, благодарили, обнимали. Только женщина в кожаной куртке посматривала на него с ненавистью, пытаясь найти на исчирканном листе со сценарием свободное место для того, чтобы вписать туда историю о «секте подпольных исполнителей желаний».

— Молодец, — услышал Виталик знакомый голос и обернулся. Перед ним стоял Борис Т.

Техник не был робким парнем, более того, его целью был именно этот человек. Однако в коленках возникла предательская слабость, засосало под ложечкой. Ну что он, маленький нелепый Техник, может сказать этому великому гению? Но великий гений привык внушать трепет и уже не замечал этого, а потому продолжал говорить сам.

— Такой шедевр. На каждый кадр — по десять дублей! — покачал головой он.

— «Броненосец "Потёмкин"» снимаем, ага! — ввернул проходивший мимо худой человек в белой рубашке и чёрных подтяжках. И почему-то добавил по-шведски, но с оксфордским акцентом: Jävlar vad det regnar!

Борис Т. засунул руку в карман, показал краешек фляги и вопросительно посмотрел на Виталика. Тот кивнул головой.

Они укрылись от посторонних глаз в некоем подобии палатки, уселись на пустые деревянные ящики и стали наблюдать за действиями Порфирия Сигизмундовича. Тот бегал на четвереньках перед семейством моржей. На лицах моржей отражалось недоумение пополам с туповатой услужливостью.

— Всё, сегодня уже ничего не снимем. Будем орать, увольнять массовку, снова нанимать с понижением ставки, пойдём картинно топиться в Неве и так далее, — махнул рукой Борис Т., скручивая фляжке голову. Виталик уже держал наготове пластиковые стаканы. Закуска — бутерброды с колбасой, салом и ветчиной — лежала рядом, на свободном ящике.

— Как же вы его терпите? — поёжился Техник. — Наш Циани… директор труппы тоже иногда ругается. Но такого я не видел.

— Порфирий-то? Да он нежнейший цыплёночек! Мы его не терпим, мы — жалеем, — ухмыльнулся Борис, с удовольствием откусывая от бутерброда.

Когда дружба, подкреплённая горькой охотничьей настойкой, окрепла и Виталик перестал ощущать робость в присутствии популярного артиста, он завёл разговор про Ольгу Викторовну, которая готова на всё.

— Всё бы сделала, значит? — задумчиво повторил Борис и вдруг оживился: — Всё-всё? Точно? А фото её у тебя есть?

— Нету, — растерялся Техник.

— Что ж ты так? — со слезою в голосе спросил артист. — Ну хоть скажи, какая она из себя?

— Ну, такая. Высокая, худая, злая очень.

— Понятно. Ограничимся звонком. Злых, худых мне и в Москве хватает.

— Звонком?

— Ну да. Или ты хочешь сказать, что у тебя нет её телефонного номера? — раздраженно спросил Борис. Он только что собрался по зову души сделать доброе дело, а этот неформал из любительской труппы всё портит.

— Есть, есть! — заворковал Техник. — Рабочий. Я сейчас позвоню сам, всё в порядке, меня с нею соединят. И я вам трубочку тут же и дам.

— Ну да.

Борис отвернулся и переключил внимание на Порфирия Сигизмундовича, танцующего вприсядку.

Гудки были длинными и неуютными. Как будто в офисе Сергея Сергеевича сегодня был выходной. Наконец подал голос автоответчик, сообщивший, что секретаря нет на месте, но можно воспользоваться внутренним номером абонента. Наудачу Виталик набрал первый попавшийся «внутренний номер абонента», попал в бухгалтерию. К счастью, там сидели живые люди, которые, не задавая лишних вопросов, переключили его на Ольгу Викторовну.

— Пора! — Виталик передал трубку Борису.

Тот ничуть не изменился в лице, продолжал сидеть, чуть ссутулясь, поглядывая на обезумевшего режиссёра. Но когда он заговорил, Виталик сам — несмотря на то, что приятные полноватые блондины никогда не волновали его, — о да, он сам готов был сделать всё, что угодно.

— Ольга Викторовна? Здравствуйте, дорогая. Вы меня узнали?

Пауза. Ольга Викторовна осмысливает случившееся и, видимо, прикладывает ко лбу графин с холодной водой.

— Знаете, я долго думал о вас и вообще об устройстве мира. Да, как-то случилось само собой. Мне кажется, вам следует назначить своим заместителем Сергея Сергеевича.

Снова пауза.

— Считайте, что я так хочу. Да, если вам будет угодно — требую. Что вы говорите? Пожалуйста, конечно. Я очень рад, что вам понравилось, мне тоже очень дорога именно эта роль. Планы? Да вот сейчас, — Борис метнул убийственный взгляд в сторону Порфирия. Тот стоял на руках и при этом орал на статистов в мегафон, который заботливо держала перед ним женщина в кожаной куртке, — вот сейчас участвую в очень интересном и непростом проекте. Нет, не могу сказать, когда выйдет на экраны. Даже названия сказать не могу — оно уже раз двадцать менялось. Ну, так мы договорились насчёт Сергея Сергеевича? Уже подписываете приказ? Чудесно. Всего хорошего, драгоценная моя Ольга Викторовна.

Борис вернул Виталику трубку, встряхнул опустевшую флягу, даже перевернул её. Встал, потянулся.

— А пойдём-ка отметим в каком-нибудь тихом местечке назначение этого Акакия Акакиевича помощником столоначальника?

Техник, как загипнотизированный, поднялся с места и двинулся вслед за знаменитым артистом.

Когда они отошли на значительное расстояние от памятника, послышался усиленный мегафоном крик Порфирия Сигизмундовича: «Обогащайте роль!..» Далее следовал неразборчивый поток ругательств.

Тяжелая дверь открылась от лёгкого прикосновения, словно боялась щекотки и поспешила отскочить в сторону. Бесшумно и призрачно затворилась за спиной. Денис поискал половик или хотя бы веник, чтобы стряхнуть с кроссовок уличную грязь. Слева в стене обнаружилась небольшая ниша, в ней — мешок с бахилами. Порадовавшись предусмотрительности хозяина, Читатель нацепил бахилы и шагнул в царство книг.

Пахло кондитерской лавкой: кардамон, имбирь, корица, ещё что-то сладкое. Книжные лакомства, букинистические редкости и просто хорошие книги, которые нелегко достать, стояли тут и там. Денис подошел к ближайшей полке, принюхался. Клей, старая бумага, переплёт. Но кондитерский дух витал под потолком, отвлекал и смущал.

Шагая почти бесшумно — лишь бахилы тихонько хрустели, — Денис поспешил на запах. Пробираясь между стеллажами и полками, он не забывал поглядывать по сторонам. Сокровища! Сокровища были повсюду! Внезапно он словно вышел из кулис на ярко освещённую сцену. Почти всё пространство «сцены» занимал прилавок. За прилавком сидел старик и внимательно изучал содержимое большой глиняной миски. Потом — раз — погрузил в неё ложку и отправил в рот какое-то бурое варево. Прожевал, проглотил. Тяжело вздохнул. И повторил операцию.

Денис стоял, не зная, что сказать или предпринять, — он явно не вовремя, у хозяина — обед. Но если хозяин обедает на рабочем месте (как Шурик) — значит, он не собирается прерывать работу? Внезапно скрипнула половица. Читатель уставился себе под ноги: нет, пол был цементный. Но он явственно слышал этот скрип старого паркета, какой ни с чем не спутаешь. Старик за прилавком тоже услышал его, потому что отвлёкся от миски и неласково посмотрел перед собой.

— Здравствуйте, — сказал Денис и склонил голову. — Извините, что я вам помешал.

— А вы не мешаете, — объявил хозяин и отодвинул миску. — Наоборот! Теперь у меня есть повод не доедать это… — его аж передёрнуло, — эту кашу.

Посетитель подошел поближе. Теперь не было никакого сомнения в том, что запах бакалейной лавки исходил именно от миски.

— Лекарь прописал овсянку, — по секрету поведал старик, — а я её терпеть не могу. Особенно овсяный кисель. Лучше смерть, чем кисель. Но слаб я — смерть ещё ладно, а желудочные колики — совсем скверная вещь. Вот и ем эту… кашу эту. Добавляю всё, что только может её облагородить. Сахар, корицу, имбирь. Анис вчера насыпал, но это бред. Бадьян — ещё хуже. Шоколадную крошку, какао — так ещё можно терпеть, но диабет не дремлет. Изюм, курага, шиповник… Но пресная суть каши от всех этих добавок не меняется. Знаете, мне тут на днях принесли книги, чтобы я их оценил. Обложка — шоколад с изюмом. Кожа и золотое тиснение. Ручная работа. Открываю, а внутри какая-то скучнейшая история. Пресная и вязкая. Да и блок заурядный, штампованный, не штучный. Я ещё сказал: вы обложку оторвите и продавайте отдельно, больше выгадаете. Вот так и с этой кашей. Какую обложку ни приделай к ней, а она остаётся овсянкой.

— Овсянка очень полезна, — возразил Денис. — Я часто ем её на завтрак. Без всяких специй.

— Как только в молодости люди над собой не издеваются, — покачал головой старик и спрятал миску под прилавок. Облизал ложку и отправил её следом за миской.

Воцарилась тишина. Денис рассматривал книги, выставленные в застеклённой витрине. Хозяин рассматривал Дениса, словно собирался пополнить им свою коллекцию и переплести в кожу с золотым тиснением. Так прошло несколько минут. И вдруг Читатель вспомнил — неужели он мог забыть об этом? — вспомнил, зачем он здесь. Не двигаясь с места, не отрывая глаз от старинных фолиантов, он внутренне расслабился так, чтобы чужие желания свободно текли сквозь него.

Шел снег, косой и резкий, как ливень. Коченели руки, нос. Ноги стали чужими от холода и усталости. Там, вдалеке, на другом конце площади — или снежной пустыни — горел одинокий масляный фонарь, и зачем-то надо было кричать, бежать к нему и кричать, а ноги не слушались. А может быть, то не фонарь, а луна? Луна над бескрайним, бесконечным лугом, где-то поёт соловей, а запах разнотравья кружит голову, и манит, и зовёт за собой, в лесу цветёт папоротник, а река плещется совсем рядом, и слышно, как завели свою песню русалки, и из призрачного дома на холме выходит та, что всех прекраснее…

Денис уцепился за ближайший стеллаж, как пловец, у которого свело ногу, цепляется за спасительный бортик бассейна, и постарался укрыться от потока странных видений. Но они оставили его не сразу — какой-то долговязый человек азиатского вида отступал в темноту и манил за собой, вот уже он почти скрылся, ушел в стену, и только глаза горят, как угли подземной кузницы, нет, показалось, не было тут никого.

Хозяин лавки спокойно сидел на своём месте, и у него были совсем другие глаза — ясные, голубые, и блестели они так, что казалось, будто от старика, от его белоснежной гривы, исходит сияние. Денис поглядел в эти глаза одно только мгновение, смешался, отвёл взгляд, но от смутных видений не осталось и тени. Он снова твёрдо стоял на ногах рядом с витриной, в которой были выставлены букинистические редкости.

Он знал силу заветных желаний, умел переносить тяжесть самых невыполнимых и даже опасных из них. Но это было что-то совсем другое. Как будто натянул чужую шкуру и окунулся в чужие сны. Даже не шкуру — обложку книги примерил.

— А у книг — бывают желания? — спросил Денис у букиниста.

Тот улыбнулся одними своими чудесными глазами, и стало совсем легко и понятно даже без слов. Да, у книг есть желания. И душа. Но не всякому суждено это почувствовать, и не всякая книга осознаёт, что у неё есть и душа, и желания.

— У вас ведь новых книг нет, только старые, — не то с вопросительной, не то с озадаченной интонацией сказал Денис.

— Да. Только те, в которые я верю, — важно кивнул хозяин. — Я — и ещё как минимум одно поколение читателей. Когда книга вышла — ещё рано о ней судить. Если все её расхваливают — всё равно рано. Даже если о ней забыли — опять рано. Она должна вызреть, вылежаться.

— Думаете, нельзя читать то, что написано только что? — испуганно спросил Денис.

— Я так не говорил! И даже не думал! — вспылил старик. — Читайте что хотите, что хотите — то и читайте.

— Но вы говорите — рано судить.

— Это мне рано судить! А вы судите, вам можно судить, вы право такое имеете. Это чтобы ко мне сюда попасть — книга должна быть прочитана, её должны полюбить. Здесь у меня — целое собрание историй любви. Любви читателя к книге.

— Почему же эти истории закончились? Книги-то — вот они. Они здесь, а не на полках у своих возлюбленных!

— Разное бывает. Кто умирает. Кто уедет надолго, а его ближние уже тащат мне коробами книги. Вернулся хозяин — а библиотека распродана. Ну, таким я помогаю найти потеряшек. А иной раз любовь закончится, пройдёт, и объект любви поскорее с глаз долой! Но она же была! И страницы запомнили!

Денис подошел совсем близко к прилавку, казавшемуся рамой волшебного зеркала, через которую стоит только перешагнуть, и мир книжного зазеркалья распахнёт перед тобой свои пожелтевшие страницы.

На прилавке лежала подушечка с иголками, рядом с нею — совершенно немыслимая в этом месте свежая книга Йозефа Бржижковского, только вчера допущенная Константином Петровичем до продажи.

— Но эта же совсем свежая, зачем она здесь? — не удержался Денис, указывая на книгу.

— Сам-то я что угодно читать могу, — надменно отвечал букинист. — А как прочитаю — на полку поставлю, для продажи. Если полюблю, конечно. А по всему видать, что полюблю.

— Я никак не могу понять про Бржижковского. Стоящий он автор или просто модный? Он какой-то — нетипичный. Ни на одного из писателей прошлого не похож.

— И что с того, если не похож?

— Не с кем его сравнить. В масштабах. Я обычно для себя решаю — это Шекспир, это — Чехов. Это — Лесков. Это — Дюма. Это — Гофман. А вот она — типичный Тредиаковский, только женского пола.

— А вы типичный зануда, мой друг. Талант или там гений, он не задумывается о том, чтобы повторять чей-то путь. Просто путей немного, они часто сами собой повторяются или переплетаются. А иногда получается такой гений, которого ни в гусарский полк, ни в духовную семинарию. В рамки его не засунешь, ни с кем не сравнишь.

— И что это значит?

— Да ничего не значит. Знаете, сколько талантов умерло в безвестности? Вот их бы пути изучить. Тут и Чехов женского пола, и Тредиаковский — среднего. И «Фауст» Гёте во множественном числе.

Букинист разволновался, очки его подёрнулись дымкой. Денис встревожился — как бы не хватил старичка удар. Но дед оказался крепким и уже продолжал говорить с той же страстью, и слова его падали, как падают в тишине тяжелые капли из самовара на медный поднос:

— Судьба гениев печальна. Они отправлены на землю, чтобы облегчить жизнь людям, здесь и сейчас. Хоть в мелочах. Но люди не видят, не слышат, не понимают гения. Поймут только через сто, триста лет. И самого его поймут, и поймут, как могли облегчить свою жизнь современники гения, если бы услышали его или хоть послушали. Потомки начинают превозносить гения. Но это всё пустое. Прошло сто, триста лет, и теперь все люди понимают то, что раньше понимал один только гений. Сейчас гений был бы не гением, а одним из нас. Да, сейчас мы бы прислушались к его словам, ведь сейчас такие слова нам привычны и естественны. Но сейчас надо слушать другого гения, того, кто здесь, сегодня, рядом. Но его не слышат и не понимают. Не понимают даже те, кто страдает о загубленной жизни гения прошлых дней.

— По-моему, Бржижковский не гений, а просто слегка сумасшедший!

— Сумасшествием сторонние наблюдатели называют те грани чужой гениальности, которые им лично вредны или не приносят никакой пользы.

— Подождите, — Денис замотал головой, словно выбираясь из-под одеяла. — Вы говорите, что надо слушать сегодняшних гениев. А сами продаёте книги вчерашних.

— Гениев не бывает вчерашних или сегодняшних! — почему-то рассердился старик. — Да, я не вижу гениев, живущих сейчас, не потому, что их нет, а потому, что я, как и все прочие, слеп. Я могу почувствовать гениальность — но могу и ошибиться. Даже я могу ошибиться, сколько раз ошибался. И в ту, и в другую сторону. Да если бы я только мог…

Хозяин закрыл лицо руками. Пальцы у него были тёмные, кривые и морщинистые, как древесные корни.

— Знаете, мне всё равно кажется, что справедливость восторжествует, — сказал Денис. — Гении будут признаны. Зло — наказано. А рукописи не горят.

Букинист убрал от лица руки и взглянул на него. На какое-то мгновение исчезло, пропало сияние его невероятных глаз, и на Читателя посмотрел очень старый, очень усталый и очень несчастный человек. Денису стало неловко, словно он заговорил о верёвке в доме повешенного.

— Правильно. Во все эти вещи надо верить, — справившись с собой, отвечал старик. — Зло должно быть наказано. Вот только… как вы себе это технически представляете? Поймать зло и отрубить ему голову — невозможно. Можно поймать человека, убедить остальных в том, что он — зло, отрубить ему голову. Тем самым приумножив зло.

— Есть абсолютное зло.

— Подавление личности — это абсолютное зло?

— Да.

— Тогда надо бросать младенцев в лесу. Воспитание — это ведь такое подавление личности! Бедному ребёночку навязывают правила. Да что там — учат ходить на двух ногах! Есть ложкой! Проситься на горшок!

— Допустим. Но убийство невинных во имя любой цели — это зло, — не сдавался Денис.

— А убийство виноватых — это добро? А? А кто назначает эту вину? А если вся вина — зажигательная речь на площади? Но сотни людей, услышав эту речь, поняв её неправильно, пойдут убивать и убьют тысячи. Так кто убивал? Тот, кто занёс нож, или тот, кто направил руку? Кого назначим абсолютным злом?

— Не знаю… Но оно существует. И, может быть, не сгоряча, не сразу, но его можно распознать.

— А для этих целей, молодой человек, существует Страшный суд. Ждите повестки. Но особенно не торопитесь.

И старик, тяжело вздохнув, достал из-под прилавка миску с давно остывшей облагороженной овсянкой. Взял в руки ложку — так, словно его Страшный Суд приговорил к этому занятию. И продолжил трапезу, прерванную появлением Дениса.

Денис же, получив ответы на вопросы, которые невозможно было всерьёз обсудить с коллегами, счел, что больше его в лавке букиниста ничего не держит. Дело сделано.

Алиса медленно шла по Невскому проспекту, разглядывая то витрины, то пожилых женщин. В витринах не было ничего интересного. А пожилые женщины не казались ей странными. Где-то совсем рядом на «хищной хохломе» кралась Анна-Лиза — со скоростью 10 км/час. Она обещала помочь, когда (если) Алиса встретит настоящих Бойцов. Потому что защита защитой, а драпать придётся предельно быстро. Легендарные питерские старухи («странные старухи» — больше Алиса ничего о них не знает) шутить не будут.

«Это как на променаде в деревне, да? — иронизировала Алиса перед началом эксперимента. — Только я выйду на главную улицу, она же единственная, — и сразу встречу всех, кого надо?»

«Не всех встретишь, — заверила Анна-Лиза. — Только Бойцов. Они почуяли нас и будут настигать. Вы ищете друг другу навстречу».

«А если мы найдём друг друга и у меня не получится защита? Что мне делать тогда?»

«Тогда — бежать, стрекоча».

Итак, Алиса прогуливалась, чтобы дать Бойцам возможность обнаружить себя. «Из пункта А (Алиса) в пункт Б (Бойцы) вышел шемобор, — лениво думала она. — В то же время из пункта ХЗ в пункт… пока тоже ХЗ вышли… выбежали… теряя вставные челюсти… Бойцы. Сколько времени пройдёт, прежде чем пункт ХЗ-2 станет пунктом Б, в котором все радостно встретятся? И на каком расстоянии от этого пункта останутся лежать вставные челюсти Бойцов?»

Прохожие узнавали её, но отводили глаза в сторону: всё же неудобно глазеть на знаменитость. Некоторые, отойдя на безопасное расстояние, щёлкали её со спины мобильным телефоном. Глазеть, конечно, неудобно, но похвастаться хочется: «А вот кого я сегодня видел!»

Впрочем, многие проходили мимо, не отвлекаясь от своих мыслей. А иные не следили за светской хроникой и тоже проходили мимо. Да и, если честно, не была Алиса такой уж знаменитостью: лицо знакомое, где-то мелькало, и всё. Мало ли таких лиц?

На углу Литейного проспекта стояли две условно странных дамы: вроде бы обычные бабульки, но в тёмных очках (не по сезону) и с сумками через плечо, украшенными яркими принтами. Бабульки никуда не спешили, разговаривали, загораживая проход, будто ждали кого-то.

Алиса сосредоточилась на защите. Анна-Лиза сказала, что можно для начала представлять себе защиту как нечто материальное. Алиса представила, как невидимая кисея опускается с неба. И — р-раз — незаметно ударила пальцем о палец.

Кажется, получилось. Ну, точно, получилось. Такое ощущение, как будто сидишь в клубе на закрытой суперпупервип-вечеринке, с которой только что изгнали последних папарацци, и теперь можно делать всё что угодно.

— Здравствуйте. Вы Бойцы? — подойдя к старушкам с принтами, нагло спросила Алиса.

Анна-Лиза говорила, что защита исказит любую опасную фразу, превратит в какой-нибудь нейтральный вопрос. Например: «Скажите, как пройти к Литейному мосту?»

— Sorry, I don`t understand, — смущённо улыбнулась одна из старушек и развела руками — мол, не понимаю я. Алиса сразу увидела, что это просто две иностранных туристки, поджидающие свою группу возле сувенирного магазина, — и как их можно было принять за каких-то там Бойцов?

Осознав свою ошибку, Алиса ничуть не расстроилась. Ощущение, что она всё ещё находится на самой доброжелательной и безопасной в мире вип-вечеринке, не покидало её. Иностранки, их гид, ошивающийся неподалёку, случайные прохожие, такса, которую вёл на поводке пожилой господин в клетчатом пальто, да что там — и дома, и автомобили, и даже асфальт показались вдруг такими родными-родными. Прямо хоть хороводы с ними води. Слева — такса, справа — дом, в котором расположен сувенирный магазин, и все знают друг друга сто тысяч лет, пляшут и поют.

Алиса отпустила защиту. Невидимая кисея улетела обратно на небо. Пропало ощущение родства со всеми и вся. Из подворотни вынырнула «хищная хохлома». Анна-Лиза распахнула дверцу, знаком предлагая сесть.

— У меня получилось, — сказала ученица шемобора, когда автомобиль тронулся с места, — Спецэффект такой интересный: как будто я хиппи какой-нибудь из шестидесятых в каком-нибудь Вудстоке или типа того. Мир, любовь и рок-н-ролл.

— Получилось, — отвечала Анна-Лиза. — Ты только что защитила весь город. Угораздить под одну защиту с Бойцами — хороший рок-н-ролл. Но быстрый.

Оказалось, что Алиса — совершенно непостижимым образом — умудрилась накрыть защитой целый Санкт-Петербург. И если бы иностранные бабульки были мунговскими Бойцами, они бы её в момент раскусили. А с непривычки удерживать защиту над всем городом Алиса смогла бы не более минуты. А потом — пиф-паф. Или — чик-чик. Или — хрясь-бац. Ничего хорошего, словом. Попытка не засчитывается. Но начало впечатляющее. Как и всё, что делает Алиса.

Эх-эх, быть бы ей не такой талантливой, но более внимательной. Один мальчик тоже подавал большие надежды, сиял яркой звездою на фоне своей обыкновенной «старшей сестрёнки», которая медленно, упорно, ступенька за ступенькой, постигала основы шемоборского мастерства. Ну и что же? Возомнил о себе невесть что, поверил в нелепость — и прикончил своего учителя. Плохой мальчик, не надо быть, как он.

Алиса шла по Михайловской улице. Теперь она поняла свою ошибку. Нет, не по части защиты, укрывшей весь город, — она так и не сообразила, как ей это удалось. Но иностранных туристов она вычисляла теперь сразу, и моментально теряла к ним всякий интерес. А вон те тётушки — чем не Бойцы? Странные — не то слово! Пальтишки такие серо-буро-малиновые, на одной — явно парик, другая нацепила помятую шляпу с крошками нафталина на тулье. В руках у каждой — зонтики в кошмарный цветочек, на ногах — стоптанные сапоги, через плечо — сумочки не в тон. Макияж системы «мама, я вас умоляю!». Каждый штрих по отдельности вроде бы ничего не значит, но всё вместе — привлекает внимание.

Алиса собралась с силами. Вот — условные Бойцы. Вот — она, ученик шемобора. Защита должна провести между ними границу. Р-раз —,уже не таясь, она ударила пальцем о палец. И подозрительные старухи пропали из виду. Компания развесёлых молодых людей, шагавшая за Алисой след в след, почему-то заулюлюкала.

Но где, где же бабки?

Алиса перешла на другую сторону улицы, заглянула в витрину кафе: вдруг Бойцы шмыгнули туда? Нет. А в подворотне не скрылись? Тоже нет, подворотня заперта. А может быть, повернули назад? И снова нет. Развесёлая компания тоже заглянула в витрину, в подворотню и повернула назад. Передразнивают они её, что ли? Алиса метнула в насмешников убийственный взгляд. Нет, они на неё даже не смотрят, они как будто тоже разыскивают пропавших старух.

— Если через минуту не вернутся, засчитываю поражение, — сказал вожак компании. — Ставлю таймер.

— Смотри, смотри, — вдруг зашептали его дружки, указывая на Алису. — Ну, я тебе говорю!

И стали такими глупыми-глупыми. А ведь только что были вполне приятными молодыми людьми.

«Заметили и узнали, — поняла Алиса. — Значит, защита на этот раз не удалась. Или опять на весь город? Но тогда где мой внутренний Вудсток? Ничего не понимаю». На всякий случай она сняла защиту. И тут же увидела «старух». Как ни в чём не бывало, те прогуливались по улице.

— Вот же они! — указывая на них пальцем, закричал вожак компании, — Вообще не умеют на каблуках ходить!

— Зато они умеют проигрывать, — возразил кто-то. — Проспорили — оделись Сердючками — и гуляют. Я бы так не смог.

«Старухи» доковыляли до компании своих приятелей. Одна стянула парик, другая — шляпу. Полетели на мостовую сумочки, пальто, зонты, и стало понятно, что никакие это не бабки, а просто два парня, проигравших какой-то спор, придуривались старательно и неумело.

— Смотри, смотри, — зашипел вожак, указывая бывшим ряженым на Алису.

Но её уже ждала «хищная хохлома».

— Я всё знаю, — мрачно сказала Анна-Лиза. — Побереги талант для другого. Сделай обычную защиту.

— Да я вообще не понимаю, как у меня это получается! Оно само! Честно!

Считается, что невозможно (а главным образом — не нужно) накрыть защитой другого, а самому остаться за её пределами. Но сегодня Алиса взяла курс на невероятное.

Она шла по Малой Садовой. «Так и буду туда-сюда бродить целыми днями. А тем временем Бойцы в пункте ХЗ заплесневеют!» — подумала Алиса. Она дошла уже до Невского, как вдруг возле шара-фонтана увидела очередных странных старух. Вот эти действительно были неприметные. Не хотели выделяться — и не выделялись. И что они забыли в пёстрой толпе туристов и городских бездельников, желающих своими руками покрутить мраморный шар?

Алиса ни за что не заметила бы этих бабулек, если бы не искала — их или не их, словом, кого-то похожего. Она представила плащ-невидимку. Вот сейчас она ударит пальцем о палец, и её одежда превратится в такой плащ. Р-раз!

Мир вокруг стал слегка акварельным, чуть размытым, немного не в фокусе. И только две неприметные старухи выделялись, словно именно на них Алиса навела резкость. И вдруг одна, совершенно не таясь, запустила руку в карман зазевавшегося туриста! Неуловимое движение, вторая отвлекает внимание на себя, и вот уже воровки медленно, бочком отходят в сторону.

— Эй! Я всё вижу! — от неожиданности крикнула им Алиса.

— Чего надо? — тут же встала перед ней та, что отвлекала внимание. И вовсе она не старуха, просто макияжа на лице ни капли и корни волос не прокрашены.

— Кошелёк верни! — приказала Алиса.

— Тебе, что ли? Никакого кошелька я у тебя не брала. Глаза протри! Проспись сначала, пьянь! Смотрите на неё, дороги не видит уже!

Пока эта — отвлекала, другая уже бежала по Невскому, лавируя среди акварельных силуэтов. Не понимая, зачем она это делает, Алиса кинулась в погоню. Сбросила защиту, чтоб не расходовать на неё силы. И турист, прозевавший кошелёк, тут же прозрел. Оказалось, что у него был с собой небольшой самокат. Вжжжж — и он уже несётся следом за воровкой!

Швырнув кошелёк на тротуар, лжестаруха шмыгнула в закрывающиеся за автомобилем ворота и была такова.

Турист подобрал кошелёк. «Хищная хохлома» подобрала Алису.

— Успех ещё лучше первого, — прокомментировала Анна-Лиза. — Закрылась под одну защиту с Бойцами, от меня в стороне.

На этот раз Алиса сделала всё почти правильно. Если бы ей, к примеру, хотелось обсудить с воровками какие-то воровские дела, то претензий не было бы вовсе: все трое под защитным колпаком, обсуждай не хочу. Но по условию задачи Алиса должна была спрятаться от Бойцов. Защитой следовало накрыть только себя и Анну-Лизу.

— Без меня больше не прячься, — сказала она.

Алиса шла по улице Жуковского. Бойцы запаздывали, в поле зрения мелькала одинокая старуха с коляской: скорее всего, самая обычная бабушка гуляла с внуком. «Да ладно, можно ведь пробовать сколько угодно раз», — вспомнила Алиса. И попробовала. Теперь она представила защиту в виде прозрачных дождевых струй, омывающих её, и только её. Ладно, так и быть, Анну-Лизу — тоже. Р-раз… Ничего не произошло. А если ещё раз? Теперь вроде бы что-то изменилось. Ну-ка, ну-ка, может быть, идея с дождём — это выход? Алиса попробовала снять и поставить защиту ещё раз, ещё и ещё. Ничего не менялось. Или менялось? Эх, раз, ещё раз. Как бы понять, что у неё всё получилось? У неё же получилось что-то? Не совсем же она бездарь! А, вот Анна-Лиза идёт, наверное, она объяснит.

— Ну что? — шагнула ей навстречу Алиса. — Я правильно делаю? Смотри — р-раз!

Она снова ударила пальцем о палец. И тут же тяжелая рука опустилась ей на плечо.

— Стоять отсюда на месте! И никуда не пропадать!

Да, Алисе на этот раз удалось укрыть себя защитой. Только как и в какой момент? Может быть, в первый раз, когда она представила струи дождя? Или во второй, когда она думала, что снимает защиту? Все остальные попытки были бесплодными. Защита уже стояла, Алиса была укрыта от посторонних глаз, в том числе от глаз Анны-Лизы, и напрасно ударяла пальцем о палец, воображая, что она этак лихо — оп — установила защиту. Оп — сняла. Не было никакого «оп». Был только один случайный «ой». После чего Анна-Лиза потеряла Алису из виду и вынуждена была оставить джип в каком-то дворе, потому что, по её предположениям, ученица угодила уже в лапы Бойцов и те шинкуют её, как капусту.

— От тебя одна усталость! — укоризненно сказала она. — Обеденный перекур!

И они отправились в ресторан — отдыхать и обедать.

Пока сервировали стол, принимали заказ, подносили пищу, Анна-Лиза с Алисой чинно молчали. Потому что ещё Эрикссон говорил в таких случаях: «Не ставь защиту от еды!» А Эрикссон — он ого-го какой был мудрец! Он бы и с бестолковой Алисой справился.

Когда принесли заказ, «бестолковая Алиса» начала в деталях расписывать, как она ставила защиту, снова и снова.

— И я уже такая думаю — р-раз — ты подъезжаешь! Выходишь, такая — р-раз! Машина на обочине — р-раз! И ты — р-раз — вручаешь мне красный диплом и букет р-роз!

— Никаких раз. Первые шаги научись делать.

Беда с этими подающими надежды учениками шемоборов.

К концу обеда Анна-Лиза подобрела, развеселилась, вспоминая, как Алиса виртуозно и талантливо садилась в лужу.

И тут же села в лужу сама. Оказалось, что она так шустро бросилась на поиски внезапно пропавшей из виду ученицы, что даже деньги оставила в машине. К счастью, скандала не получилось, потому что у Алисы была с собой карточка, но это было опасно и неправильно. По карточке их могут выследить. Всегда надо платить наличными. Но главное — если шемобор берёт кого-то в ученики, он обязан платить за двоих. Если нет, то какой он учитель?

— Ладно, вернёшь мне долг, с процентами, — успокоила Алиса. — Поехали дальше. Хочу учиться!

Они расплатились и вышли на улицу. Дождь, который в подробностях представляла себе Алиса, полил с неба.

— Зонтик тоже за рулём, — мрачно сказала Анна-Лиза и прибавила шагу.

Они зашли во двор, тот самый, где оставалась «хищная хохлома».

— Вот рядом с этой клумбой… — пробормотала Анна-Лиза.

Рядом с клумбой ничего не было. Только машинка, неумело нарисованная мелом на асфальте.

Они прошли двор насквозь и вышли в соседний. Там тоже была клумба, немного другая. Но рядом с другой клумбой стояла чужая машина. Больше клумб в окрестных дворах не было. Они вышли на улицу, заглянули в следующий двор. Потом ещё в один.

— Может быть, ты его на той стороне улицы оставила? — предположила Алиса.

Перешли на противоположную сторону. Совсем уже вымокли, устали, и разозлились друг на друга. Алиса на Анну-Лизу: неужели не могла запомнить, где припарковалась? Анна-Лиза на Алису: всё из-за неё, неумехи отстающей. Ставила бы защиту нормально, ничего бы не случилось!

Дождь усиливался. Поиски продолжались. Горе-шемоборы спрятались под аркой, отжали волосы и верхнюю одежду. Анна-Лиза достала из кармана бумажную салфетку, чтоб стереть размазавшийся макияж.

— Стоп! — удержала её руку Алиса. — Это наш договор про желание. Если я найду Бойцов, ты мне желание должна, не забыла?

— Никаких Бойцов! Найдём личную кукурму — и прогреваться!

— Ну а как же желание? — не отставала Алиса. — Я уже такое славное придумала. Давай новый договор заключим: кто первый найдёт машину, тот победил, тому желание?

— Её давно нашел угонитель. Мою автомобилечку.

— А вдруг не нашел, вдруг не нашел? Мы ещё на соседних улицах посмотрим!

Заключили новый договор — силы уже иссякли, а так, может, кураж хоть появится?

Зачеркнули всё, что было написано на салфетке, дописали новый пункт, заверили подписями. Обошлись без трёх экземпляров — какая может быть бюрократия между своими людьми?

— Давай вспомним, когда и при каких обстоятельствах ты в последний раз видела машину, — сказала Алиса. — Вот представь, ты едешь по улице, теряешь меня из виду и спешно паркуешься. Повторим весь путь. Я буду ждать тебя там, где мы встретились. А сейчас как будто я под защитой.

Повторили. Злая и вымокшая насквозь Анна-Лиза шла по тротуару, сворачивала во двор, выбегала из него, изрыгая проклятья на пяти мёртвых языках, хватала Алису за плечо, потом они спешили в тот самый двор, к той самой клумбе — ничего.

— Такое ощущение, что кто-то защиту на неё поставил! — рассердилась Алиса. — Такое, кстати, возможно?

— Нет, — сказала Анна-Лиза. — У нормальных невозможно. А ты могла.

— Да нет, я не могла. Это я так просто. Не могу же я держать защиту всё это время?

Красноречивый взгляд Анны-Лизы говорил: «Могла и не такое».

— Ну хорошо, чисто шутки ради. Если я исчезну, не беги меня искать, просто приложи руки вот так к глазам, как будто в бинокль смотришь. И я пойму, что опять облажалась.

Р-раз — Алиса ударила пальцем о палец, представляя «хищную хохлому», омытую струями дождя. И машина появилась — ровно там, где её и оставила владелица.

— Домой и мыться! — объявила Анна-Лиза. — Для защиты ты ещё не доросла.

Шемоборы забрались в тёплый салон.

— А желание? — напомнила Алиса.

Действительно, желание. Как ни крути, а это она нашла машину. Хоть сама её перед этим и спрятала — непонятно как. Должно быть, когда в ресторане размахивала руками и рассказывала, как — р-раз, р-раз, р-раз, — вхолостую ставила защиту.

— Выполню. Но сначала — моё желание. Домой и мыться.

И «хищная хохлома» покатила в сторону гостиницы.

Сёстры Гусевы шли по Литейному проспекту. Мимо проезжал расписной джип, который в иное время они непременно подвергли бы насмешкам. Но сейчас Бойцы даже не заметили его.

Они уже ничего не замечали. Подойди к ним их давний враг, Студент, скажи: «Я Студент, бейте меня, бабушки!» — они бы, наверное, и то не поняли, что к чему.

Без помощника было всё труднее и труднее, а Константин Петрович только обещал его найти, но не находил. Накладные, счета-фактуры, товарные чеки сливались в одну сплошную бумажную гору, и казалось даже, что Бойцы подписывают с клиентами шемоборские договора.

Марина и Галина под дождём топали на автобус. Анна-Лиза и Алиса ехали в отель. Обе пары благополучно миновали пункт Б, в котором так и не встретились.

Родители Константина Петровича принадлежали к тому редкому виду, который называют ещё «лёгкие люди». Они были неисправимыми оптимистами, и сколько сын ни пытался доказать им, что мир создан для борьбы и труда, они только кивали, перемигивались, гладили Костю по голове, делали вид, что согласны, а сами продолжали верить в то, что мир создан для веселья и радости. Главное правило жизни они усвоили в детстве: все блага мира сами свалятся в руки, надо только ничего не делать и водить хороводы вокруг ёлочки. Самое обидное — что так оно всегда и выходило. Главным образом — стараниями Рублёва-младшего. Но даже если Костя не мог или не хотел помочь им в каком-нибудь деле, откуда ни возьмись появлялся другой ангел, и всё делалось по слову Рублёвых-старших.

Семья переехала в этот дом, когда Косте исполнилось три года, и он жил с родителями, пока не накопил на собственную квартиру. Здесь прошла большая часть его жизни. Но она словно была какой-то игрушечной и даже мультяшной. Всё настоящее случилось после того, как он попал в Тринадцатую редакцию.

Он пешком поднимался на пятый этаж по высоким ступеням черного хода. Мог бы воспользоваться лифтом, но родителям надо было дать время подготовиться. Конечно, он предупредил их о том, что зайдёт. Конечно, они об этом тут же забыли. Просто отметили, что вечером надо быть дома, потому что… а что потому что — не имеет значения, главное, это будет какое-то приятное «потому что». Сюрпризы — это же так здорово!

Костя перемещался от этажа к этажу, от воспоминания к воспоминанию. На этой стене он однажды нацарапал осколком стекла схему экономичной городской пищедоставки. А потом, под наблюдением отца, замазывал её краской, — до сих пор никто не удосужился подновить, так и сияет это изумрудное пятно посреди облупившейся зелени.

На этом подоконнике — где и по сей день стоит закопченная консервная банка с окурками — он учился курить. Сколько сил и времени потрачено зря, а ведь это умение не пригодилось в жизни и не способствовало карьерному росту.

В этом тёмном углу между двумя лестничными пролётами — здесь вечно перегорала лампочка, а сейчас её просто кто-то выкрутил — его учила целоваться… как же её звали? Такая блондинка с хриплым голосом, они ещё за одной партой сидели.

А тут, между четвёртым и пятым этажом, всю зиму ночевал бродяга. Родители называли его «странник». А потом оказалось, что это жестокий убийца, сбежавший из колонии. Приезжал следователь, удивлялся, что «странник» никого в доме не порешил, сам Александр Невзоров делал про это репортаж, и во дворе потом целый год не утихали разговоры…

Костя погладил обитую искусственной кожей морщинистую дверь, которую, как он ни настаивал, родители не желали менять на надёжную бронированную. Потом осторожно прикоснулся к кнопке старого звонка, похожего на бисквитное пирожное, залитое шоколадом и украшенное кремовым шариком. В детстве очень хотелось облизать это пирожное. Однажды Костя притащил из квартиры лестницу-стремянку, лизнул звонок… Вкус был солёно-горький, совсем не кремово-шоколадный. С тех пор Рублёв-младший не ждал от мира приятных сюрпризов.

Дверь открыла мать. Обняла сына, оглядела с ног до головы, отметила, что он похудел и выглядит очень усталым. Если верить гражданке Рублёвой, сын её буквально тает на глазах уже лет пять, — по расчетам самого Кости, он должен был окончательно растаять ещё к прошлому Новому году.

— Ты мне вот что скажи, — помогая ему повесить одежду в шкаф, спросила мать, — какие сейчас деньги в Европе курсируют? Евро или доллары? Или у всех свои? Нас тут друзья позвали обновить микроавтобус, и мы с отцом согласились. За бензин платить не надо, консервы и крупу везём с собой, по-походному. Но ведь нужно какие-то деньги взять?

— Какая у вас жизнь бурная! — с завистью протянул сын.

— Скорее — сумбурная, — утешила его родительница.

— Вот вы ехать собрались, да? А вы хоть знаете, какой нынче курс доллара по отношению к евро?

— Курс какой? Ну, ты нам всё растолкуешь, и мы будем знать. Лучше скажи, какой сегодня день недели, потому что в пятницу у Мариночки будет тридцать лет со дня свадьбы, и надо будет их поздравить…

— Сегодня — не пятница. В пятницу — позвоню и напомню, — пообещал сын, сделал запись в своём ежедневнике, и открыл дверь в гостиную, именовавшуюся также «столовая», «библиотека» и «папин кабинет». Здесь, сколько Костя себя помнил, на одних и тех же местах стояли верстак, книжный шкаф, самодельный велотренажер и большой овальный стол, который можно было раздвинуть, чтобы за ним уместились все друзья. За книжным шкафом виднелись лыжи. На стене, между верстаком и велотренажером, висела гитара, противоположную стену украшали фотообои с изображением весеннего леса. С годами изображение слегка выцвело, немного поистёрлось, кое-где поцарапалось, лес поседел, побелел и казался скорее зимним, чем весенним.

У окна, за ультрасовременным компьютером, отодвинув в сторону сенсорную клавиатуру, сидел отец и что-то чирикал в замусоленном блокноте.

— О, Костя, здорово! А я помню, что ты должен зайти! — похвастался он и пожал сыну руку.

Константин Петрович заметил приклеенную к монитору бумажку, на которой маминым почерком было написано «Утром — водопроводчик, вечером — Костя». Отец проследил за его взглядом, сорвал бумажку и спрятал в карман.

— Смотри-ка, какая интересная логическая задачка, — сказал он, тыкая ручкой в блокнот, — Я два дня над ней бился. Ну-ка, взгляни, что скажешь?

— Ничего не скажу и даже смотреть не буду. Если ты два дня бился, то мне потребуется неделя. У меня нет такого количества свободного времени.

— Жаль, жаль. Очень остроумное решение, тебе бы понравилось.

— Папа, скажи, тебе за это решение, может быть, денег заплатят?

— Денег? Может быть. Не знаю. А это так важно?

— То есть, ты потратил два дня даром? С твоими мозгами можно было бы, ну, не знаю, стать изобретателем.

— Костя, не нервируй папу, иначе у мамы заболит голова! — раздался у него за спиной предостерегающий голос матери.

У неё никогда на его памяти не болела голова. Наверное потому, что сын делал всё, чтобы это не произошло: учился, работал, не нервировал папу, и с истинно мунговским профессионализмом выполнял все желания своих родителей. Но теперь ему самому понадобилась их помощь.

Сели за стол. На кухне, потому что там уютнее, и потому что не надо далеко бегать за добавкой.

— Сын, ты хотя бы слышал, что у нас в городе открылся первый супермаркет для походников? — степенно спросил отец, — В день открытия произошла давка… Мы подождём ещё пару дней и тоже туда поедем, потолкаемся.

— Это была промо-акция, — уверенно сказа Константин Петрович, ловко орудуя ложкой, — Всё спланировано. Промоутеры подавили друг друга, а потом получили свои денежки. Об этом написали во всех новостях, и вы теперь знаете про супермаркет для походников.

— Ты во всём видишь промо-акции. — покачала головой мать, пододвигая к нему плетёнку с хлебом, — Тебя послушать, так в мире вообще не осталось ничего искреннего и спонтанного!

— Ну, почему же? — задумался сын, и машинально взял кусочек хлеба, — Я тут на днях читал про одну довольно-таки искреннюю и спонтанную промо-акцию…

— Костя, а вот у тебя… э… девушка появилась, — задумчиво сказал отец, и потянулся за добавкой. — У вас с ней всё спонтанно? Или это тоже промо-акция?

Сын нахмурился, ещё не понимая, к чему он клонит.

— Это я не праздно интересуюсь. Просто, может быть, у вас на работе так положено, что должна быть жена. Как символ моральной устойчивости. Для карьеры. И ты решил поступить по правилам. Так я тебе скажу — брось такую работу, которая хочет залезть к тебе в постель. Найдёшь другую. И девушку не мучай.

— Антиутопия какая-то дикая! Конечно, у нас всё… не ради карьеры.

— А… Значит, ничто спонтанное и тебе не чуждо. Ну, продолжай, — кивнул отец.

А что продолжать? Как им сказать? Как переступить через себя и попросить помощи у тех, кто сам постоянно нуждается в его помощи?

И он заговорил о чём-то незначительном.

— Слушай, а родители у твоей Маши есть? — вдруг перебил его отец. — Наверное, хорошие люди. А почему мы с ними до сих пор не знакомы?

Вот. Это именно то, ради чего он пришел.

Костя отодвинул тарелку, набрал в лёгкие побольше воздуха. Ведь он не жалуется, нет, он просто отвечает на вопрос, который ему задали, это вежливо, так положено — отвечать на вопросы родителей честно и подробно. В конце концов, сколько можно изводить собственную дочь, что у этой женщины вместо сердца?

— Знаешь, у современных людей вместо сердца вечно какая-нибудь чепуха, — сказал отец, немного помолчав. — То есть сердце на месте, и даже бьётся ровно. Слишком ровно бьётся. А в центре всего существа — вовсе и не сердце. Сердце — это ведь мышца. Её надо постоянно тренировать. А на это же время нужно, силы. И снаружи никто не увидит, что сердце у тебя дряблое, слабое, совсем никакое. И даже если оно у тебя подкачанное и спортивное — тоже никто не увидит. А потом находится человек, ради которого стоило полжизни тренировать сердце, — он мельком взглянул на жену. — И он всё видит. И ему слов уже не надо.

Костя заёрзал на табурете. Какое же у него самого сердце — дряблое? Спортивное?

— С тобой всё в порядке, — успокоил его отец. — Мы тебя с детства приучили сердце тренировать. Хочешь не хочешь, а оно у тебя в хорошей форме. Ну, может, только малость жирок надо согнать, но ты с этим справишься.

— А можно начать тренировать сердце… в зрелом возрасте?

— Конечно можно. Но для начала надо посмотреть на … как эту вредную тётку зовут?

— Елена Васильевна, — подсказал Костя.

— Леночка, — перевела для отца мать.

— Леночка, — записал в свой блокнот отец, потом выспросил её телефон, перелистнул страницу, обнаружил очередное напоминание и перевёл разговор на главную тему дня: — А теперь скажи, какую нам валюту брать с собой за границу.

— Я вам всё куплю и распишу, только мне надо знать, через какие страны пролегает ваш маршрут.

— Маршрут? А зачем маршрут, ведь в Евросоюзе отменили всякие границы. Куда захотим, туда и поедем, — беспечно отвечала мать.

— Тогда я вам валютный счет открою, — сдался сын. — Можете про это больше не волноваться.

— А мы и не волновались, — проворковала мать. — У нас ведь есть ты.

— Да. — кивнул Костя и сделал ещё одну пометку в ежедневнике, — Завтра я вам ещё позвоню, напомню. Чтоб вы Елену Васильевну не откладывали в долгий ящик.

— А зачем её в ящик откладывать? — удивился отец. — Не, это мы не забудем. Это ведь интересно, не то что евро с долларами пересчитывать.

«Всё равно позвоню!» — подумал Костя.

Один маленький-маленький ангел устал от божественного размаха, утомился игрой стихий, и решил передохнуть на земле, где-то на севере. Среди подёрнутых туманами чахлых ёлок, среди брусничных кустарников сидел он. Вокруг, куда ни глянь, белёсая дымка и поросшие голубоватым мхом болота, словно рука Творца не дотянулась сюда, так только, разметила валунами местность, чтобы вернуться к ней в будущем, да, видно, не до того было.

Маленький-маленький ангел поднялся над этой землёй, поглядел на неё сверху. Не жизнь, а схема жизни. Но схема такая скучная, что никому не захотелось её оживить. Ничего ведь не случится, если он перетащит сюда всё, что ему так дорого, а потом останется здесь жить насовсем? Ангел такой маленький, его исчезновения даже никто и не заметит. Особенно сейчас, когда в мире идёт большое божественное строительство.

Он полетел в Аравийскую пустыню и взял немного песка. Потом навестил Балтийское море и вырезал из него широкую ленту. Промчался над городами, выбрал самые прекрасные здания и высадил их вдоль реки. А когда присел на песок, чтобы вечно наслаждаться делом рук своих, обнаружил, что кругом суетятся и бегают люди, и даже выстроили у него за спиной какую-то угрюмую крепость, да собор в ней замыслили, и шпиль золочёный к нему приладили. Ангелу было тесно среди людей, трудно дышать, и тогда он взлетел на шпиль и замер там. Оттуда лучше видно и песок, и реку, и дома на противоположном берегу. И небо ближе. И люди не досаждают. Разве только раз в сто лет залезет какой-нибудь отчаянный да протрёт ангелу глаза от городской пыли и копоти, чтобы лучше видел дело рук своих.

Денис очень любил эту историю — из всего того, что рассказывал ему в детстве дедушка, он запомнил только её. Оказалось, что Дереза впервые слышит такую сказку.

Они сидели на Петропавловском пляже, на песке, возле самой воды, точь-в-точь как маленький ангел, и смотрели на противоположный берег. Вернее, сидел один Денис, а Дерезе быстро наскучило такое однообразное развлечение, и она начала строить замок из мокрого песка. Каждую стадию строительства она фотографировала с нескольких ракурсов, чтобы потом сделать дома видеоклип. Но вскоре и это занятие ей надоело.

— Я — маленький ангел! — заявила она, отряхнула руки от песка и начала с жужжанием бегать вдоль берега.

— Ты — ангел с мотором? — уточнил Денис.

— Я — маленький ангел с маленьким мотором! — подтвердила Дереза и плюхнулась рядом с ним на песок. — Ангел совершил экстренную посадку! Вжжж! Ангел облучил тебя своими лучами, и теперь ты тоже ангел!

Дереза ткнула Дениса пальцами под рёбра и резко вскочила. Он тоже поднялся на ноги и, неуклюже размахивая руками, начал бегать за ней, монотонно повторяя: «Я укушен ангелом. Я укушен ангелом».

Дереза повалилась на холодный песок и захохотала. Потом сделалась серьёзной, поманила Дениса пальцем. Он подошел, помог ей встать и отряхнуться, и вот они снова сидят на берегу и любуются осенним закатом, как два маленьких ангела.

— Родители запретили мне ехать на фестиваль в Челябинск. Может, одолжишь мне немножко деньжат, я смотаюсь автостопом. Где жить — найду.

Денис прикрыл глаза, прислушался к её желаниям. Желания попасть на фестиваль как такового он не услышал. Зато маленькое, глупое и злое желание сделать наперекор родителям жужжало и завывало, как ангел с моторчиком, застрявший в фабричной трубе.

— Не надо тебе туда, — сказал он. — Лучше съездим вместе за город.

— А как же родители? Они решат, что могут меня легко застроить.

— Пусть решат. Пусть им будет приятно. Старшая сестра ещё в детстве объяснила мне, почему дети должны слушаться взрослых. Знаешь почему?

— Ну и почему же?

— Потому что дети лучше и умнее. Чтобы взрослым не было уж слишком обидно, их надо хотя бы слушаться. Иногда.

Мимо проплыл полупустой речной трамвайчик «Аврора-8095», на который даже смотреть было зябко. Только на носу сидели какие-то морозоустойчивые матросы революции в тельниках и ушанках и махали всем рукой. Волны стали чуть крупнее, некоторые уже подмывали подножье недостроенного песочного замка.

— Опасность! Огромная океанская волна идёт сюда! — закричала Дереза, схватила Дениса за руку и утащила его подальше от воды. — Вот. Я тебя спасла от смерти в бушующем океане. Теперь ты будешь выполнять все мои желания.

Денис посмотрел на неё — неужели она не видит, что он и так выполняет все её желания?

— Ладно, я в Челябинск не поеду, а поеду лучше в Москву. Поедем вместе? Только мне надо костюм сделать. А хочешь, тебе тоже сделаю?

— А я справлюсь с ролью?

— Да не надо справляться, просто будешь ходить рядом со мной, и все умрут от зависти. Ну? Давай-ка я мерки с тебя сниму!

Дереза вытащила из сумочки портновский метр и обмотала им Дениса, как мумию. Снова упала на песок.

— Костюм такой сложный! — закричала она, поднялась на ноги и жалобно продолжала: — Я купила пять видов ткани. И даже всё раскроила. Но как собрать эти тряпочки вместе, чтоб было то, что и на рисунке? Я сшила рукав и распорола. Зря! Был такой убедительный рукав. Теперь надо снова начинать, а я не знаю с чего. Точно уже не с рукава!

— А ты начни хоть с чего, — посоветовал Денис. Он кое-как выпутался из портновского метра и теперь аккуратно скручивал его. — Как говорит Йозеф Бржижковский, «Когда садишься за новую книгу, надо просто начать, не обязательно с начала. Начать — это действие. Начало — это результат. Где начало, где середина, где конец, а где продолжение, не всегда поймёшь даже в жизни. С чего всё началось? Какое слово было первым? Но ты всё равно начни, сделай хоть какой-то шаг, он сам себя не сделает».

Дереза сложила руки на груди в индийском приветствии и торжественно поклонилась, как бы признавая мудрость великого гуру Йозефа.

Разговор о Бржижковском напомнил Денису и о сегодняшнем визите к букинисту. Только сейчас он понял, что не выполнил взятое на себя обязательство. Он замер, окаменел, покрылся испариной. Река, пляж, дома на противоположном берегу, и сама крепость стали вдруг полупрозрачными, почти нереальными. Воображение нарисовало ухмыляющуюся физиономию Виталика: «Ну, я же говорил! Говорил я? Я говорил или не говорил?», и пронзительный взгляд Константина Петровича: «Мы не справляемся с таким простым делом. На нас это не похоже. А мы ли это?», и лёгкую, как тень, улыбку на губах шефа: «Ну что ж, если мы не смогли так, давайте попробуем вот этак…»

— Что такое? — Дереза тут же почувствовала перемену его настроения. — Ты обиделся, что я тебя связала? Хочешь — свяжи теперь меня.

Денис покачал головой и отдал ей сантиметр. Присел на бревно и уставился в пустоту. Дереза молча опустилась рядом и обняла его.

— Если бы тебе надо было убедить в чём-то того, кого убедить нельзя, — наконец, спросил Денис, — то что бы ты предприняла?

— Я бы сказала: «Пожалуйста, поверьте. Мне это очень нужно!» Мне кажется, главное здесь — говорить правду. А не выдумывать и не обманывать. А ты как думаешь? Ой, смотри, смотри, собачка в резиновых сапогах! Надо Ануцыцу такие купить.

Дереза уже, спотыкаясь, бежала по песку вслед за высоким худым мужчиной. Рядом с мужчиной на тоненьких лапках, обутых в оранжевые резиновые сапожки, с трудом ковылял той-терьер. Мужчина оказался иностранным туристом, Дереза обратилась к нему на всех известных ей языках, от умственного напряжения лоб её покрылся испариной, и она уже забыла о сапожках, зато рассказала иностранцу, какие нетуристические, но весьма заманчивые достопримечательности он непременно должен посетить.

— Тебе нужно научиться отличать мечты от желаний, — сказал Денис, когда она вернулась к нему и плюхнулась рядом, — иначе так и будешь бегать за своей тенью.

— Да? А чем мечты отличаются от желаний? — спросила Дереза и с тревогой оглядела песок у себя за спиной. Тень лежала на месте. Уф.

— Мечты должны оставаться мечтами. А желания должны исполняться.

— Да? Ну и как их отличать?

— Желание — это результат. Мечта — процесс. Желание начинает жить в полную силу, когда исполняется. А мечта, исполнившись, умирает.

— Наверное, мечта — это как состояние влюблённости, — задумалась Дереза, — а желание — как чувство голода. Кстати! Почему мы до сих пор не идём к нам ужинать? А я ведь сама приготовила знаешь что? Ох, название такое жуткое и совсем несъедобное. Но вышло вкусно.

Денис поднялся с места. Дереза уже бежала вперёд по мокрому песку, уворачиваясь от накатывающих на берег волн.

Мёртвого Хозяина Дом погрузился во тьму, дыхание его сделалось спокойным, как у спящего. Разошлись по домам и по делам мунги, погасли лампочки и мониторы. Даже компьютерный гений-затворник Гумир вышел на прогулку: он завёл привычку сидеть по ночам на набережной Фонтанки, у самой воды, есть бананы и ни о чём не думать.

Все ушли, остался только Даниил Юрьевич. Он сидел в своём кабинете и без звука смотрел фильм Джармуша «Мертвец». Он так хорошо знал содержание, что мог подсказывать героям их реплики, эти реплики как будто звучали в его голове.

Но внезапно в памяти словно возникла дыра. Дыра расширялась, в неё проваливались слова и целые фразы. Вместо них возникали какие-то другие реплики, совсем не из этого фильма. Постепенно происходящее на экране превратилось в беспорядочный набор не связанных друг с другом кадров.

Даниил Юрьевич нажал на паузу и поглядел в самый тёмный угол кабинета. Ничего. Перевёл взгляд в соседний — тоже ничего. Заглянул под стол — пусто. Когда он вынырнул из-под стола, на стуле напротив неестественно прямо и как-то слишком торжественно уже восседал Трофим Парфёнович.

— До тебя не докричаться, — сказал он. — Пришлось самому к тебе прийти. У тебя проблема, величиной с Исаакиевский собор.

Слова, брошенные в порыве сострадания, обрели форму заклинания. «Этот дом всегда открыт для тебя» — сказал Даниил Юрьевич бедному страннику, Андрею который не сдержал революцию. И теперь этот дух свободен, но покидать приютивший его дом — не хочет.

— История Мёртвого Хозяина повторяется, — продолжал гроза мунгов всего Северо-Запада. — Только повториться история не может.

Была у зайца избушка лубяная, а у лисы — ледяная, продолжение сказки знают все. Тем более что у этой лисы никогда не было собственной избушки, даже ледяной.

— Пусть передохнёт немного. В этом же нет преступления, — отвечал Даниил Юрьевич. Проблема показалась ему надуманной. — Может быть, я чего-то не знаю? Может быть, и Гумир, которого я тоже приютил в этом доме, вынашивает планы…

— Ты знаешь, где он сейчас? — резко спросил Трофим Парфёнович.

— Гумир? На набережной Фонта…

Ледяные глаза метнули ледяные молнии.

— Где призрак?

Мёртвый Хозяин попытался мысленно прочесать свой дом. Он постарался ощутить его, кирпичик за кирпичиком, весь, от подвала до чердака, от перил до плинтусов. Весь — да не весь. В коридоре, рядом с кабинетом сестёр Гусевых, возникло какое-то онемение. Что-то вроде чёрной дыры. Или ширмы. Или маскировочной сетки. Даниил Юрьевич вновь попробовал пробиться туда — не вышло. Более того, ставшее вмиг чужим пространство бесцеремонно вышвырнуло его. Дом заворочался во сне.

— Он вьёт кокон в твоём собственном доме. Прошло не так много времени. А тебе уже не всё подвластно. Что будет через неделю? А через месяц, когда вам придётся искать новое помещение?

— Я не понимаю. Он же должен разделять чужую ответственность. При чём тут мой дом?

— Всю ответственность он уже разделил. Ещё утром. Его ждали, но торопиться ему теперь некуда. Этот дом, властью хозяина, всегда для него открыт. Он слишком долго скитался. Ему нелегко далась расплата. Только расплатился — и сразу на вторую ступень, где ему придётся совершенствоваться и расти. Зачем? Когда можно навсегда остаться здесь. Окуклиться. Захватить часть пространства. И погрузиться в вечный отдых, который не снился даже живому человеку с самой чистой совестью.

— Я просто хотел облегчить его страдания. Ноша его была слишком тяжела, — признался Мёртвый Хозяин.

— Никому и никогда. Не было и не будет дано. Страданий больше, чем он в силах перенести, — отчеканил мунг второй ступени. Черты его стали резче, глаза потускнели, он словно вновь переживал какой-то мучительный эпизод из своего человеческого прошлого.

Даниил Юрьевич внимательно наблюдал за этой метаморфозой: где блуждала сейчас душа «верховного экзекутора», в какие глубины она погрузилась, откуда и куда бредёт она?

Но словно кто-то торопливо перевернул страницу, не дав шефу Тринадцатой редакции прочитать написанный на ней текст. И вновь за столом сидит неестественно прямой человек, как будто начерченный по линейке.

— Идём выгонять твоего гостя, — приказал Трофим Парфёнович.

Оба отринули материальность. Тёмный дом стал прозрачным и светлым, словно был сделан из хрусталя, опутанного мириадами светящихся нитей. Призрачное строение было единым пространством, без перегородок, дверей, стен и пола. Словно подвешенные на верёвочках, парили в пустоте отдельные предметы: кофейный автомат, книги в ряд (без полки), стул, забытая Виталиком подзарядка для мобильного телефона.

Там, где Даниил Юрьевич ясно почувствовал онемение пространства, не было ничего, выделяющегося из общей картины. Те же хрустальные светящиеся стены. Дверь, ведущая в кабинет сестёр Гусевых, чуть расплывчатая, но вполне узнаваемая, висит в воздухе и слегка колышется.

Мёртвый Хозяин шагнул вперёд, чтобы убедиться — ему померещилось это отчуждение. И ощутил, что часть коридора, уже захваченная неблагодарным призраком, отделена от него невидимой мембраной. Её невозможно почувствовать, но невозможно и преодолеть. Наверное, только дом и сможет справиться с гостем, который занимается самоуправством в его пределах. Но дом дремлет, и дому всё равно.

Был только один способ преодолеть, а затем и разрушить преграду: вновь вернуться к мучительному прошлому, стать на какое-то время Мёртвым Хозяином, отдать дому часть себя и получить в обмен часть его силы.

«Ступай», — почувствовал он приказ Трофима Парфёновича. Тот был где-то рядом — на прозрачной светящейся стене виднелись серебристые блики, словно на глубине, поблёскивая чешуёй на солнце, ходила крупная рыба.

Шагнуть в прошлое оказалось легче лёгкого. Достаточно было подумать о чужаке, который вот-вот вероломно захватит дом, «мой дом». «МОЙ ДОМ», — прокатилось по окрестным дворам эхо, снова стало тихо.

Дом пробудился ото сна в объятиях того, кто был ему всех дороже. Воспоминания вернулись к нему — не самые плохие, ведь старые дома, совсем как молодые люди, быстро забывают дурное и долго помнят хорошее.

Кто-то третий, кто-то лишний решил нарушить их идиллию. Вот он, как паук, маленький такой паучок, плетёт сеть, и сеть эта проникает в душу дома, потихонечку отравляет его.

Андрей, не удержавший революцию, пробкой вылетел из своего уютного гнезда. Разгневанный дом и его хозяин показались ему языками пламени, которые лизнули его призрачные пятки. По сравнению с этой огненной яростью холодный, стальной взгляд «верховного экзекутора» сулил облегчение и покой.

Призрачный дом и его хозяин сплетались в каком-то диковинном танце. Теперь, когда они снова вместе, их уже никто и никогда не разлучит. Как посмел этот Кастор, этот ничтожный клоун, вмешаться в их отношения?

Неблагодарный гость вновь почувствовал груз материальности. Танец тысячи огней, свидетелем которого он только что был, исчез. Он стоял в тёмном коридоре, рядом с высоким старцем с надменным и властным лицом.

— А где же фейерверки? — спросил у него Андрей.

— Они будут. Ты сам станешь фейерверком и тысячу раз взорвёшься в воздухе, прежде чем получишь шанс перейти на вторую ступень.

— Но я же искупил…

— Если он не сможет вернуться — он тебя не отпустит. Если он тебя не отпустит, тебе придётся гореть, — непонятно ответил надменный.

Тем временем дом и его хозяин, убедившись в том, что их больше никто не пытается разлучить, завели новый танец: теперь они полностью соединились, смешались, а потом разлетелись на крошечные сгустки мыслей и чувств. Если бы Трофим Парфёнович из деликатности не удалился, удалив заодно и Андрея, он бы увидел, как свиваются в спирали мириады светящихся насекомых и составляют из своих тел узоры.

Как всякий человек, долгие годы державшийся подальше от вредной зависимости, Даниил Юрьевич полностью погрузился в пучину страсти. Он уже не был шефом мунгов, не был Мёртвым Хозяином, он почти исчез, растворился в своём доме — прежде он не мог о таком даже и мечтать. Они будут одним целым, навсегда, навсегда, и даже смерть не разлучит их, потому что призрачному дому и его призрачному хозяину неведомо такое понятие, как «смерть».

Танец неистовых насекомых грозил вылиться за пределы хрустальных стен, как вдруг один из предметов, висевших в воздухе, завибрировал немелодично, раздражая пространство. Дом и его хозяин попытались отстраниться, отрешиться от этого звука, но он не прекращался, он разрушал единение, идиллию, сказку. Даниил Юрьевич почувствовал, что он словно бы оказался на качелях и качели эти то уносят его от дома, то вновь к нему приближают. Уцепиться бы за его светящуюся шевелюру, спрыгнуть с этих качелей, но их размах всё шире, а дом почему-то всё дальше, и вокруг пустота, гулкая, чёрная, и только звёзды светят где-то внизу, но почему внизу…

Из пустоты, из ничего, к ногам Трофима Парфёновича и не сдержавшего революцию Андрея выпал человек. Человек, тяжело дыша, поднялся на четвереньки, посмотрел вокруг себя невидящими глазами. Постепенно знакомые стены возвращали его к нему самому, и вот уже посреди коридора стоит Даниил Юрьевич, такой же элегантный и невозмутимый, как получасом раньше, когда «верховный экзекутор» отвлёк его от просмотра киношедевра Джармуша.

А телефон всё звонил и звонил. В тишине спящего дома он взрывался тысячами трелей.

Шеф спокойно прошел по коридору, миновал приёмную, шагнул в свой кабинет и снял трубку:

— Слушаю.

— Даниил Юрьевич, вы ещё на месте? — раздался встревоженный голос его заместителя. — Извините, что так поздно. Я совершенно забыл вас предупредить. У нас завтра в девять встреча. Которая перенеслась с прошлой недели. Вы ведь тоже хотели присутствовать, а я как-то совершенно упустил это. Вы извините, если я отвлекаю, просто у вас мобильный вне зоны доступа…

— Всё хорошо, Константин. Всё хорошо. Ты всё сделал очень правильно. До завтра, — спокойно ответил шеф и повесил трубку.

Рядом уже маячил неблагодарный призрак. За ним виднелась тень «верховного экзекутора».

Андрей, упустивший революцию, не разбираясь в субординации, упал на колени перед Даниилом Юрьевичем, который виделся ему ангелом мщения. Посмотрел на него умоляюще снизу вверх и выдавил:

— Извините… Я н-не…

— Этот дом закрыт для тебя, — отмахнулся от него шеф мунгов. — Убирайся. Ты свободен.

Призрак поднялся с колен, постепенно утрачивая материальность. Облегчение, не сравнимое даже с тем, которое он испытал днём, когда «слопал» последнюю ответственность, переполнило его. Пропали стены, пропали даже эти двое — пламенный хозяин, околдованный своим домом, и стальной старец с раскалёнными иглами вместо глаз. Небо стало плоским, звёзды на нём были как дырки в сыре, и в каждую из них можно было нырнуть и очутиться где-то ещё.

Давно уже Андрей, упустивший революцию, умчался навстречу свободе, чтобы наконец-то оказаться на второй ступени, где его заждались. Трофим Парфёнович исчез, как он исчезал всегда — без спецэффектов и прощаний. Дом снова заснул и видел во сне танец, который он бесконечно танцует со своим возлюбленным хозяином.

А шеф Тринадцатой редакции всё ещё сидел за столом и машинально водил пальцами по корпусу телефонного аппарата. Кажется, всеобщее убеждение в том, что Цианид ради пользы дела кого хочешь из-под земли достанет, теперь удалось подтвердить на практике.

ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ

С утра в Тринадцатой редакции что-то не заладилось. В очередной раз сорвались важные переговоры с крупной оптовой компанией: Константин Петрович с Даниилом Юрьевичем только зря приехали на работу к половине девятого, чтобы в девять уже сидеть за столом и обсуждать с оптовиками варианты взаимовыгодного партнёрства. Важных переговорщиков не было ни в девять, ни в десять, телефоны у них были отключены, а в половине одиннадцатого позвонила секретарша и металлическим голосом сообщила, что начальство занято более важными делами и просит перенести встречу на следующую неделю.

Куда-то пропали сёстры Гусевы — с вечера они никого не предупредили о том, что будут отсутствовать утром, и теперь не отвечали на телефонные звонки. Такое случалось редко, обычно Бойцы находили способ сообщить о своём местонахождении, даже если они сидели в засаде и выслеживали шемобора или случайно угодили в отделение по причине незначительной хулиганской выходки.

Остальные сотрудники тоже столкнулись с какими-то непредвиденными сложностями. Все ходили мрачные, да ещё дождь ливанул без предупреждения, так, что Виталик, писавший в этот момент отчёт по выполненному вчера желанию, не успел закрыть окно своего кабинета и всё, что лежало на подоконнике, промокло и стало непригодным для дальнейшего использования. Вдобавок в окно влетел ошалевший от буйства стихии голубь и изгадил то, до чего не дотянулись влажные щупальца дождя. Голубя остановили уже в коридоре: Лёва посмотрел на него мрачно, неласково, так, что птица поспешила сдаться в его крепкие руки и теперь, нахохлившись, сидела на крыльце.

Константин Петрович поймал Виталика за странным занятием (последний уверял, что таким образом пытался достичь гармонии и равновесия, необходимых для наведения порядка): высунув язык, Техник выводил на многострадальной стене своего кабинета фразу «Это не мой день!». Цианид, которому не терпелось сорвать на ком-нибудь зло, схватил парня за шкирку, выдворил в приёмную, выдал ему общую тетрадь на 96 листов и велел — под страхом штрафа размером в три оклада — исписать её всю злополучной фразой «Это не мой день». По мысли коммерческого директора, такое наказание должно было отвадить сотрудника от бессмысленных действий, вроде порчи стен, и без того требующих ремонта.

Немного разобравшись с мелкими неприятностями, мунги выбрались в приёмную в надежде услышать хоть какую-то радостную весть, но и тут их ждало разочарование: Денис, откомандированный вчера к загадочному букинисту, тоже вернулся ни с чем.

— Это немой день. Это глухой день. Это слепой день, — бормотал себе под нос Виталик. На него старались не смотреть — понятно было, что человек попал под раздачу случайно и теперь страдает за всех. Шурик попытался помочь ему — исписал две страницы «не моим днём», но был перехвачен Цианидом и откомандирован мыть посуду.

— Это не мой. И это не мой. И это не мой, — напутствовал его Виталик. Но Шурик покладисто вымыл и отчистил всё, включая две приготовленные на выброс тарелки. Тарелки оказались ничего себе, годные, с затейливым рисунком на донышке, и Константин Петрович даже предложил повесить их на стены для красоты. Виталик, которому терять уже было нечего, предложил повесить для красоты на стену коммерческого директора, потому что уж больно он нарядный сегодня. «Так, а ты чего прохлаждаешься тут и только зря переводишь бумагу?» — рявкнул в ответ нарядный Цербер, отобрал тетрадь, уже на четверть исписанную, и тем самым освободил сотрудника от бессмысленной повинности.

На правах униженного и оскорблённого, Техник решил пока не возвращаться в свой разорённый кабинет, а разлёгся на диване и стал принимать соболезнования.

Но соболезновать не спешили. Все уже всерьёз начали волноваться за сестёр Гусевых. Вслух никто не произносил этого, но было понятно, что над городом нависла крупная тень какого-нибудь опасного шемобора. И, может быть, не одного.

Даже Лёва не смог разрядить обстановку и похвастаться публикациями на тему «исполнения желаний» — сегодня их не было. Виталик было вспомнил, как вчера протащил эту тему в сценарий фильма, но Денис поспешил его разочаровать. Порфирий Сигизмундович славился тем, что, во-первых, снимал каждый фильм по десять лет, а во-вторых, отправлял на свалку 90 % отснятого материала. Из того, что оставалось, делал очень концептуальную картину, весьма далёкую от оригинального сценария. Говорил тем самым новое слово в мировом кинематографе. Получал десять тысяч самых разных призов, от половины презрительно отказывался, другую половину раздавал своим ученикам, удалялся каяться в какой-нибудь монастырь, откуда возвращался через две недели с идеей нового фильма. И начинался следующий цикл его жизни.

— Сколько же ему лет? — удивился Виталик. — Он пляшет и скачет, как молодой.

— Так актёры жалуются, что он их кровь пьёт, — припомнила Наташа. — Я вчера перед сном читала в каком-то журнале…

Лёва посоветовал ей не читать таких журналов, ни перед сном, ни даже вместо ужина.

— Однако, — Константин Петрович демонстративно выставил защиту и вернул разговор в деловое русло, — у нас по-прежнему не решен вопрос с нашим букинистом. У меня кровь стынет в жилах, как я о нём вспомню. Такое ощущение, что побывал в гостях у людоеда в тот самый день, когда хозяин решил попоститься.

— А вчера он овсянку ел. Сказал, что очень её не любит, — вставил Денис.

— Ну конечно, какая уж там овсянка, когда человечинки хочется! — подал голос Виталик. Ему надоело страдать на диване в одиночестве, и он решил привлечь к себе внимание. Но всем было не до него.

— Может, отступимся? — предложила Наташа. — Дедушка умный. Непростой. Вспомните, что Кастор говорил. Он к любому из нас найдёт подход. Не добром, так злом победит.

— Вспомни, что Кастор ещё говорил, — буркнул Лёва. — Если выполнимые желания в городе иссякли, то они, — он ткнул пальцем в потолок, — могут решить, что им не нужна в городе такая здоровенная команда. Оставят Разведчиков на всякий случай, а остальных распустят.

Он замолчал, представив, как было бы заманчиво остаться вдвоём с Наташей в этом большом просторном доме. Но тут же отбросил эту мысль — может быть, оставят его одного, или Наташу, или Костю, или Шурика. Да и потом, какой смысл остаться здесь вдвоём даже и с Наташей, если всех остальных раскидает по разным городам, по разным командам и он больше никогда их не увидит?

Мунги задумались, и задумались всерьёз. О такой перспективе они не помышляли, а ведь она была вполне реальна. Щёлкнет клыками Кастор — и нет питерского филиала. А понадобится, так он новый наберёт.

— Кто бы нам зимой сказал, когда мы с ног сбивались, что осенью все желания закончатся, — покачал головой Шурик. — Я бы заначку оставил.

— Надо пробовать, — упрямо сказал Константин Петрович. — Смотрите, Денису он ничего плохого не сделал.

— И хорошего тоже, — ввернул Виталик.

Цианид, словно не слыша этой реплики, продолжал, обращаясь уже к одному только Денису:

— Может, ты к нему сегодня опять наведаешься?

— Я не могу, — отвечал тот. — Он уже мне как друг. А его надо обманывать.

— Зачем обманывать? — удивился Лёва.

— А что, можно всё честно сказать? — расцвёл Денис. — Подойти к нему и попросить — мне очень нужно, чтоб вы поверили вот в это и в это. Дереза так и сказала…

Денис замялся. Шурик кашлянул. Потом не выдержал и мягко объяснил Читателю, что все очень рады, что у него появилась такая замечательная девушка, как Дереза, но вряд ли стоит прислушиваться к её экспертному мнению в вопросе, в котором она не вполне разбирается. Денис подумал и согласился. Коллеги вздохнули с облегчением — меньше всего они хотели внушать влюблённому отроку, что возлюбленная его отроковица хоть и прекрасна собой и почти совершенна, но все же способна говорить глупости. Ещё меньше им улыбалась перспектива поступить так, как предлагала Дереза.

Снова повисло молчание. Из кухонного закутка бесшумно вышел Гумир с тарелкой, на которой горкой лежали два неаппетитных предмета условно-овальной формы. Мунги с надеждой взглянули на него. Обнаружив себя в центре внимания, гениальный программист отвёл в сторону руку с тарелкой и произнёс, обращаясь сразу ко всем:

— Вот скажите, если я купил шесть невкусных котлет по цене четырёх, я ведь прогадал? Надо было четыре невкусные котлеты брать за те же деньги. Быстрее съел бы.

— Котлеты со скидкой? Ну-ка, дай попробовать… — тут же подлетел к нему Константин Петрович, и, не прибегая к помощи вилки, ложки, ножа или даже рук, вгрызся в один из неаппетитных предметов. — М… ну если горчицы, кетчупа и майонеза сверху добавить… можно есть.

— Так это уже расходы дополнительные. Вкусные котлеты можно есть без майонеза, горчицы и кетчупа! — ответствовал Гумир и с тоской принялся жевать оставшийся неаппетитный овальный предмет.

Цианид примолк, пораженный его логикой. Потом поманил пальцем Шурика и выдал ему адрес букинистической лавки:

— Ты следующий. На тебя пал мой выбор.

— А может, я ещё раз посуду помою? — заюлил тот. — Я сегодня так мало спал. Дедушка меня одним мизинцем уделает!

— Какой дедушка? — спросил Гумир, поставил тарелку на книжную полку и вытер руки о джинсы. Иногда — раз в месяц или чуть реже — у него возникало желание общаться с людьми. Всегда — не вовремя. Вот и сейчас.

— Дедушка какой? — переспросил Лёва. — Да уж такой. Труба и вилы, а не дед. Ни во что не верит. Никак его ни в чём не убедить. А надо убедить кое в чём — просто позарез. Три человека уже ни с чем вернулись. А я — не пойду. Я ему лавку разнесу, потом за всю жизнь не расплачусь.

— Не убедить? — удивился Гумир. — Любого человека можно убедить в чём угодно — из научного интереса.

— Ну так убеди Цианида, что тебе на пропитание больше денег требуется! — воскликнула Наташа.

— Это не научный интерес. Это — практический. Так я не могу. Нет, правда, что за дед такой? Может, я его хакну?

— Ой, не надо хакать! — испугался Виталик. — Кто знает, чем это обернётся? У меня предчувствия самые нехорошие!

— Это не предчувствия. Это трусость! — пригвоздил его взглядом Константин Петрович.

— Это разумная осторожность, — возразил Техник.

— Осторожность, — вмешался Лёва, — это когда ты видишь бурную реку, подходишь к ней и проверяешь, не слишком ли вода ледяная. И если нет, прыгаешь и плывёшь. А трусость — это когда ты при виде бурной реки стремглав убегаешь прочь.

— Так вот что я скажу о вашей бурной реке, друзья, — не сдавался Виталик. — Там не то, что вода — там ледяное крошево, как в хорошем «мохито».

— «Мохито» — неоправданно дорогой напиток, в котором больше пресловутого этого льда, чем самого напитка, — отрезал Константин Петрович. — А ты — трус. Иди, иди, Гумирушка, хакни старичка в челюсть. Финансовые издержки возмещу.

С дивана послышался тяжкий вздох зависти, переходящий в жалобный всхлип.

— Да-да, и тебе — тоже. Хоть ты и трус.

— Хорошо, если они будут только финансовые, — продолжал каркать Виталик.

— Хорошо? Финансовые издержки, по-твоему, это хорошо??? — взвился Константин Петрович.

— Всегда лучше штраф заплатить, чем головы лишиться, — пояснил Гумир. — Ну, мне скажут, что за дед? После этих антигуманных котлет я всё равно на высшую умственную деятельность не способен. И не буду способен ещё часов пять. Пока продукты распада этой дряни полностью не будут выведены из моего организма. Тогда я съем ящик бананов и утешусь.

— Хорошо, хорошо, убедил, — сказал Цианид. — Увеличиваем твоё содержание ещё на пятьсот рублей. А если справишься со стариком, две тыщи накину. При всех обещаю.

Гумир равнодушно воспринял эту информацию — куда интереснее был список невыполнимых желаний, который вручил ему Цианид.

— Ой, не дело это, не дело вы задумали, товарищи, — гнул своё Виталик.

Константин Петрович помахал в воздухе тетрадью с «не моим днём» и предупредил, что урок чистописания можно и продолжить. Техник примолк, но продолжал очень красноречиво жестикулировать. Но никто на него не глядел — сегодня был не его день, а день Гумира. Последний сложил список желаний каким-то хитрым способом, выспросил адрес, потребовал дождевик и, завернувшись в него, как в Гарольдов плащ, отправился на встречу с неизвестностью.

Но куда пропали сёстры Гусевы? В самом деле, волнуются уже не только их коллеги-мунги, но даже и товароведы из дружественных торговых предприятий. А всё потому, что и те, и другие на работе работают, а не сидят в Интернете. А вот если бы они убивали время в Сети, то непременно узнали бы… Но всё по порядку.

Осень — это такое специальное время года, когда у граждан активизируются способности к стихосложению. Великие поэты создают свои лучшие произведения, а простые люди с удивлением узнают, что и они могут мыслить в рифму. Тоже непонятно? Ну, ещё раз и с самого начала.

Вернувшись вечером с работы, сёстры Гусевы обнаружили, что в соседней квартире — той самой, где с лета шел ремонт с применением перфораторов, отбойных молотков и дрелей, жужжащих в тональности, особенно неприятной чувствительному уху, — празднуют новоселье. Сначала старушки обрадовались — не раз, и не два они, разбуженные среди ночи стуком и скрежетом, хватали всё самое ценное — сберкнижку, недопитую рябину на коньяке, ножи, топоры и прочий боевой арсенал — и бежали на улицу, полагая, что дом вот-вот развалится на куски. Но дом был построен на совесть, и никакие перепланировки ему были не страшны. Убедившись в тщетности тревоги, Бойцы возвращались на свой этаж, ногами распахивали дверь соседской квартиры (её почему-то никогда не запирали), но вместо толпы зомби с отбойными молотками обнаруживали лишь щуплого подростка, который, компенсируя плохое знание языка бурной жестикуляцией, объяснял, что все спят, а он караулит.

Наутро Денис, который жил рядом и тоже должен был страдать от ночного шума, уверял, что отлично выспался и ничего не слышал и что оздоровительная прогулка перед сном и успокаивающий чай — лучшее средство от бессонницы и ночных кошмаров. Ребёнок, что он понимает в бессоннице!

И вот — конец бессоннице! Закончился ремонт, ура, ура! Марина и Галина праздновали это событие вместе с будущими соседями, только по-своему и на своей жилплощади. Усталость, давившая на плечи весь день, уползла в угол и тоже что-то праздновала.

В девять вечера новоселье превратилось в концерт по заявкам — играла синтетическая музыка, и подвыпившие гости — по одному и хором — пели народные шлягеры. Бойцы, сохраняя остатки оптимизма, плясали посреди кухни кадриль, отбивая пятками такт и выкрикивая:

— Не будут больше сверлить!

— Не будут бурить!

— Перестанут стучать!

— Перестанут пилить!

Но часы пробили одиннадцать, а концерт и не думал заканчиваться. Старушкам надоело плясать, да и голоса за стенкой стали совсем уж противными.

— Может, пойдём и поубиваем всех? — лениво предложила Галина. — Инсценируем пьяную поножовщину.

— Ты погоди. Если мы этих убьём — новые въедут. И ещё ремонт на полгода! — рассудительно отвечала сестра.

Попробовали переорать соседей. Распахнули окно и спели «Мы жертвами пали в борьбе роковой», «Интернационал» и даже «Взвейтесь кострами, синие ночи», сильно переиначивая слова. Так, первая строчка в исполнении Бойцов звучала: «Взвейтесь кострами, белые ночи, мы озверели и всех вас замочим!»

Но даже такого намёка не поняли новосёлы и отвечали на него «Песней про зайцев», с особым цинизмом выпевая «А нам — всё равно!».

Когда на часах была половина второго, Марина достала из шкафчика нож для разделки рыбы и вздохнула:

— Ладно, переживём и второй ремонт. Пошли резать.

Распевая «Врагу не сдаётся наш гордый "Варяг"», Бойцы выбежали на лестничную площадку, привычно пнули соседскую дверь — она снова была не заперта — и с удивлением обнаружили, что в свежеотремонтированной квартире нет не только гостей, забывших о правилах общежития, но даже и мебели. В коридоре на перевёрнутом вверх дном пластмассовом ведре сидел знакомый уже щуплый подросток.

— Ты чего не спишь? — гаркнул на него Галина.

— Шумно очень у вас. «Варяг» всё не сдаётся, — ответил мальчик.

Бойцы попятились к двери и молча вышли вон. Трижды плюнули на порог подозрительной квартиры, нацарапали ножами на стене пару охранных знаков и на цыпочках вернулись к себе.

Но стоило им только улечься в кровати, как пропитой старческий тенор заблеял за стеной: «Цыплёнок жареный, цыплёнок пареный пошел по Невскому гулять». Бойцы вскочили на ноги. Тут послышались звуки выстрелов, и всё стихло.

На часах было четыре. Сон ушел, сказал, что вернётся завтра.

Бойцы, которым даже не на ком было выместить зло, выбрались на кухню, сварили кофе. Потом распахнули окно и, закутавшись в просторные шерстяные кофты с длинными рукавами, сели с чашками на подоконник.

Внизу, в чёрном холодном безмолвии, мигали красными и синими огоньками сигнализации автомобилей. Они загорались и гасли не одновременно, и казалось, что это перемещаются с места на места неизвестные науке светящиеся насекомые. Город тихо дышал во сне, как океан.

В пять утра с грохотом подъехал мусоровоз. Ночь стала ещё чернее. И в этот момент Галина, а может быть, Марина услышала тончайший звон крошечной арфы. Это к измученным Бойцам прилетела Муза. Вообще-то Муза летела в соседний подъезд, к одному поэту, но поэт, хорошенько угостившийся горячительным на каком-то литературном вечере, пренебрегал своим долгом и преступно спал, при этом храпел весьма непоэтически.

— О! — подняла палец вверх Галина. — Чувствую вдохновение!

Марина, как заводная кукла, слезла с подоконника и сходила в комнату за тетрадкой и ручкой.

Муза давно не встречала таких благодарных творцов. В половине шестого утра она улетела к следующим клиентам, а свеженародившийся ретродуэт «Два весёлых Гуся» уже репетировал свою первую — и пока что единственную, но очень забойную — песню.

В семь часов Марина и Галина поняли, что должны поделиться своим творением с миром. Поскольку окружающий мир только ещё просыпался и вряд ли был способен как следует оценить то, что привнесли в него гениальные Бойцы, было решено обратиться к человеку, ведущему ночной образ жизни.

Старый приятель Алексей, тот самый, что снимал свой фильм на «коктейльной вечеринке» третьей ступени, действительно бодрствовал и не собирался ложиться спать ещё часа этак три.

В восемь утра ретродуэт уже был у него и, отведав экзотического чаю, заваренного грустной нимфой (совсем, кстати, не грустной, а скорее спокойной и задумчивой), исполнил свою песнь.

— Это бомба, — уверенно сказал Алексей. — Мы порвём YouTube.

В десять часов Алексей уже закачивал в Сеть озорные частушки, исполненные двумя боевитыми бабульками.

В одиннадцать песня «Как на Ладожском вокзале всем желанья исполняли» стала хитом. А никому прежде не известный ретродуэт «Два весёлых Гуся» — самой обсуждаемой темой в Твиттере и Фейсбуке.

В двенадцать тридцать весёлые гуси получили предложение поехать на «Евровидение». В двенадцать тридцать пять они трезво оценили свои шансы и ответили, что пусть едет кто-нибудь другой. А песню они готовы отдать даром.

В час дня суперзвёзды вспомнили о том, что перед записью Алексей попросил их отключить мобильные телефоны. В час ноль одну они поняли, что опоздали на работу, и, что если они не подадут коллегам никаких знаков, то по инструкции через полчаса Виталик поднимет на ноги всех Бойцов в Европе. Профсоюз Бойцов — самый сплочённый и дружный, а «великие Гусев» — его легенда.

— Может, пусть ребята приедут? Давно не виделись, повода не было, — зевнув, спросила Галина.

— После того, как они уедут, ремонт придётся делать во всём городе, — предостерегла сестра.

— Опять сверлить? Ну нет!

«Мы живы. См. YouTube», — получили рассылку все сотрудники Тринадцатой редакции.

«Как на Ладожском вокзале», — насвистывал себе под нос Шурик. «Как на Ладожском вокзале…» — отвечало радио из припаркованного во дворе автомобиля. «Как на Ладожском вокзале…» — пиликал звонок мобильного телефона у курьера, притащившего пачку документов. «Как на Ладожском вокзале!» — пели где-то в соседнем дворе нетрезвые граждане. «Как на Ла… как же вы мне все надоели со своим вокзалом!» — то появлялась, то исчезала на стене в коридоре надпись, начертанная огненными буквами, в дореволюционной грамматике. Даже дом не в силах был терпеть эту вакханалию.

Лёва, получивший очередное срочное и невыполнимое задание от своего московского начальства, бился лбом об эту надпись, но ни ей, ни ему ничего не делалось.

— Опять Москва? — с сочувствием спросила Наташа, когда Разведчик, растерявший всё своё благоприобретённое спокойствие, пробегал мимо неё через приёмную.

— Р-р-р! — был ответ.

— Ты ж говорил, что начальник твой изменился, совсем хороший стал?

— Хороший начальник — мёртвый начальник! — гаркнул Лёва, притормозил и жестами изобразил, как он сперва душит, потом расстреливает, а потом разрывает на части своего московского мучителя.

— Видишь, как тебе со мной повезло, — раздался за спиной спокойный голос Даниила Юрьевича. Лёва взглянул на него, как пойманный на месте преступления второклассник, и сбавил обороты. Шеф усмехнулся и проследовал в свой кабинет. Его помощь больше не требовалась — теперь с яростным пиарщиком могли справиться и живые.

Из укрытия выбрались Шурик и Виталик, главные специалисты по переговорам сО взбесившимся Лёвой.

— По-моему, летняя операция тебе не пошла на пользу, — заметил Техник. — Ты всё такая же ярко-желтая ярость.

Лёва ещё чуть-чуть поутих.

— Мне хана, ребзя, мне хана! — рванув на груди рубашку, громким театральным шепотом воскликнул он. — Чтоб они там надорвались в этой Москве план продвижения каждую неделю переписывавши!

— Лёвочка, они обязательно когда-нибудь надорвутся, а ты успокойся, — подошла к нему Наташа. — Не ты же планы переписываешь, а они. Это они дураки, а нервничаешь зачем-то ты. Выпей лучше чаю, или кофе. Чего ты больше хочешь?

— Водки! И яду! — подпрыгнул на месте Лёва. — Ну не могу я за пятнадцать минут составить мнение о книге! Я отказываюсь говорить с журналистами о том, чего не читал!

— Ты уже пятнадцать минут бегаешь тут и кричишь. Значит, время вышло, а работать всё равно надо, — взглянув на часы, констатировала Наташа.

Лёва совсем скис. Виталик наклонился к нему поближе и заговорщицким шепотом предложил по названию и обложке определить примерное содержание и так выкрутиться.

— Я не собираюсь выкручиваться! — оттолкнул его Лёва, однако книгу предъявил — всё это время она, как верный кольт, торчала у него за поясом. — Я хочу нормально работать, в нормальном режиме!

— О, это ты не своим делом занят, — покачал головой Виталик, — Я слышал, на Галапагосских островах требуются черепашьи пастухи. Может, скинешь им резюме? Думаю, по-английски они разумеют.

— Кто, черепахи? — удивилась Наташа.

— Послушай, так это же «Тайна заброшенной хрущевки», — сказал Шурик, внимательно рассмотрев книгу. — Я её очень хорошо знаю. Я на неё внутреннюю рецензию писал. Только рабочее название у неё было «Удушенные».

— Саня! — Лёва прижал руки к сердцу, потом снова рванул на груди рубаху. — Всё, что хочешь, тебе отдам! Перескажи мне кратко!

— Ну изволь. Слабонервных просим удалиться, — откашлялся Шурик.

Лёва посмотрел на Наташу. Наташа посмотрела на Лёву. Виталик посмотрел сперва на Лёву, потом на Наташу, а затем взмахнул рукой — только что не сказал «Поехали!» — и Шурик начал рассказывать:

— В самом начале — хорошая заявка на триллер. Хотя ближе к концу — детектив. Сюжет захватывающий. Законы жанров выдержаны. Герои не шаблонные, но при этом в них можно увидеть знакомые типажи. Издавать можно в серии «Наш триллер» и отдельно вне серии. Аудитория…

— Сань, ты не внутреннюю рецензию пишешь, — остановил его Лёва. — Ты мне просто содержание скажи, а? Место действия, время действия… Что было, что будет. Чем дело закончится.

— А, ну да… — спохватился Шурик. — Дело происходит в Москве в наше время. В предназначенной на снос хрущевке, где даже бомжи брезгуют селиться, находят комнату. Отремонтированную, чистенькую, уютную. Мебелишка какая-то. На столе — ужин, сервированный на двоих. Не фарфоровый сервиз, конечно, но всё очень аккуратно, по-домашнему. Салфеточки там, прихваточки, то-сё. Кровать даже двуспальная стоит. Разобранная, но не смятая. За столом — изящный мужчина лет сорока. Задушенный насмерть. Через неделю в другом районе — такая же история. Тоже заброшенный дом, прибранная комната, удушенный мужчина такого же типа, что и первый. Два друга, один журналист, другой не помню кто, типа химик, что ли, обсуждают от скуки эту ситуацию и с хохотом отмечают, что они оба по приметам походят на жертв. У одного отпуск, другой без работы, делать им нечего. Они начинают расследование. Журналист думает таким образом поднять свой рейтинг. А от второго просто жена ушла, ему развеяться охота. Там постепенно появляются новые трупы и новые подробности. И вот друзья находят убийцу. Это тётенька-ремонтница, большая такая, неуклюжая, с лицом у неё что-то, говорит она тоже плохо. Друзьям её жалко, они думают — пусть полиция разбирается, это не наше дело, нас эта тётя не тронет. И на следующий день одного из них находят задушенным в заброшенном доме. И оставшийся в живых думает, идти ему в отделение или нет. Конец.

— Нулёвая идея у триллера, очень московская, — прокомментировал Виталик. — Наша бы, питерская ремонтница пошла убивать только во имя великой идеи.

— «Тварь я дрожащая или право имею?» — подхватил Шурик.

— И вместо ужина на стол — собрание сочинений Достоевского! — добавил Виталик.

— Только без первого тома, первый том она сама съела уже, а ему говорит — ешь второй, вот тебе вилка, вот кетчуп!

— А он такой — не буду есть! Второй том у тебя подгорел!

— А она — врёшь, врёшь, кобеляка! К Зинке небось с пятого этажа шлялся, она тебя подгоревшим Гоголем потчевала?

— Ладно, вы тут паясничайте, а я пошел, — забирая книгу, сказал Лёва.

— Проваливай, проваливай! А то мы тебя духовностью закидаем! — закричал ему вслед Виталик. Лёва обернулся, чтобы достойно ответить на это, но тут в приёмной, как всегда неожиданно, появился Константин Петрович.

— Та-ак! — поправляя очки, протянул он и внимательно оглядел всех четверых.

— Мы успокаивали ценного сотрудника Лёву и пересказывали ему содержание книги, а сейчас уже идём по местам! — вытянувшись в струнку, отрапортовал Шурик.

Ох, не надо было ему привлекать к себе внимание!

— Вы не думайте, я помню, кого назначил ответственным за распространение слухов, — смакуя каждое слово, произнёс коммерческий директор. — Лёва честно справляется. Одно ток-шоу чего стоит.

— Завтра ещё две публикации будут, — ввернул тот.

— Вот! — Цианид поднял палец вверх. — Завтра будут ещё две публикации. Потом Виталик. Втёрся в доверие к самому Порфирию Сигизмундовичу! Ну, это, считай, вообще вписал себя в историю мирового кинематографа. И нужную нам сплетню — тоже.

— Так Сигизмундыч этот режет свои фильмы и отснятый материал бракует то и дело, — напомнил Виталик. — К тому же сегодня не мой день.

— Сам факт важен! — Когда Константину Петровичу нужно поставить кого-то в пример, все прежние грехи забываются. — Про Марину с Галиной и говорить нечего — они просто… как это говорится… порвали танцпол! На европейский уровень вывели нашу тему. И только Александр Курманаев, ответственный, между прочим, не менее, чем Лев Разумный, и пальцем не пошевелил, чтобы сдвинуть это дело с мёртвой точки.

— Так оно и без меня двигается, — обезоруживающе улыбнулся Шурик.

— Это отговорка бездельника и лентяя! Вспомни о своих многочисленных знакомствах! И позвони хоть кому-нибудь, просто чтоб совесть свою очистить!

— Хорошо, — покладисто кивнул Шурик. — Уже иду звонить Мише Ёжику.

Легко сказать «иду». По пути на своё рабочее место Шурик набрал все три известных ему телефонных номера бывшего однокурсника, а ныне — главного редактора главного городского журнала. Ни один номер не ответил. Это была не новость.

Миша поступал так ещё в студенческие годы. Он первым на курсе обзавёлся громоздкой трубкой, больше похожей на рацию, и отключал её всякий раз, когда уходил на дно. Причины ухода на дно были самые разные: невозможность вернуть долги, кризис романтических отношений, творческий тупик. Что Миша делает на дне, никто не знал. Но возвращался он всегда бодрым, свежим, с новыми идеями. И только Мишин взгляд после каждого такого заныривания становился всё тяжелее и тяжелее. К четвёртому курсу этот взгляд не могли выдерживать не только однокурсники, но даже некоторые молодые преподаватели.

Шурик вздохнул и набрал номер редакции.

— Здравствуйте! — лучезарным голосом ответила женщина-робот. — Вы позвонили в редакцию журнала «Невские перспективы»! Ваш звонок очень важен для нас! Чтобы связаться с рекламным отделом, нажмите ноль!

Шурик ждал.

— Чтобы поблагодарить нас за нашу работу, нажмите один, — ласково пропел автоответчик.

Шурик ждал.

— Чтобы прослушать информацию о точках распространения журнала, нажмите два, — чуть менее восторженно сообщила трубка.

Шурик ждал

— Чтобы узнать об условиях льготной подписки, нажмите три, — будничным тоном сказал телефон, и стало понятно, что говорит не робот, а самая обычная, земная женщина из плоти и крови.

Шурик ждал.

— Чтобы сообщить о найденных опечатках, нажмите четыре, — с угрозой в голосе сказала гражданка из трубки.

Шурик вздрогнул, но не отступил.

— Чтобы поучить нас оформлять обложку, нажмите пять! — прорычала дьяволица, которой наступили на хвост.

Шурик был твёрже камня, к тому же не собирался никого ничему учить, он всего лишь хотел поговорить с Мишей Ёжиком.

— Чтобы узнать что-то ещё, дождитесь ответа секретаря! — нежным синтетическим голосом промурлыкал телефон. — И помните, ваш звонок очень важен для нас.

В трубке заиграл приятный летний джаз. Шурик ждал ответа. Ждал, ждал и ждал. Секретарь всё не отвечал. Видимо, очень устал. И с Мишей Ёжиком его не соединит. Раздались короткие гудки. Шурик перезвонил на другой телефон и ещё раз ознакомился с гаммой настроений автоответчика. Нет, всё-таки секретарь очень занят. Как жаль. Придётся топать в редакцию «Невских перспектив» самому.

Родители уличили Аню в прогулах. И попалась она совсем глупо, но отступать было поздно. С позором — хорошо хоть не с мигалками — её утром отвезли на учебу. Чтоб не шлялась где ни попадя с кем не надо, а училась, набиралась ума, стала хорошим управленцем. Аня была не против того, чтобы когда-нибудь — в будущем, отдалённом, невообразимом, — стать хорошим управленцем. Сидеть в дорогом кресле и управлять. Быть царицей, мудрой и справедливой. Внедрить внедрение по облегчению жизни офисных служащих. Чтоб раб судьбу благословил. Но это будет потом, зачем торопить события? Сейчас нет ничего важнее этих тревожных часов, которые она проводит в «Фее-кофее», сплетая невидимую нить между ним и собой.

Кое-как досидев до конца первой пары, будущая внедрительница внедрений устремилась — сквозь толпу медлительных, каких-то сонных, совсем не живых, будто никогда никого не любивших людей — туда, на набережную Обводного канала, где без неё уже могло случиться что угодно.

Охранник оглядел её, как людоед, который не так давно стал вегетарианцем и ещё не забыл своих прежних привычек, — только что зубами не щёлкнул. За барной стойкой опять маячила обладательница разноцветных косиц.

Аня сделала заказ, она уже вычислила самое дешевое и низкокалорийное блюдо, которое, вдобавок ко всему можно было смаковать хоть целый час. Этот шедевр выдумала Елена Васильевна, специально для Костыля. Когда ей надоел его дежурный вопль «Хозяйка, мечи на стол харчи, у мужика от голода портки спадают!» — она стала готовить — специально для него — рагу из продуктов, у которых истекал срок годности. Некрупный жилистый Костыль умудрялся съедать за один присест целую кастрюлю этого варева. Однажды Джордж по ошибке внёс это чудо-блюдо в основное меню. У Костыля появились конкуренты: главным образом те, кто, как и Аня, хотели подольше посидеть в «Фее-кофее», имея перед собой на тарелке законный повод.

Итак, Аня смаковала «Любимое рагу Костыля», а Костыль ревниво следил за тем, чтобы она не заказала вторую порцию.

Дверь открывалась и закрывалась. Кто-то входил, кто-то уходил, не докладывая о себе и не прощаясь. Разговоров почти не было — в это время кафе заполняли одиночки. Звенела ложечка о край фарфоровой чашки. Звучала музыка, под которую хотелось растянуться на полу и помедитировать в своё удовольствие.

Дверь в очередной раз распахнулась, но с каким-то жалобным и в то же время торжественным звуком, что-то вроде «Уиии-тадам!». Охранник-людоед, который от нечего делать изгрыз уже целую упаковку зубочисток — их трупики горкой лежали в пепельнице у его ног, — поднялся, раскинул руки так, словно собирался за раз унести на себе все сокровища из пещеры Али-Бабы, и, ухмыляясь, двинулся вперёд.

— Здорово, старушенция! — прохрипел он. — Права у тебя ещё не отобрали за езду без правил?

— Привет, Костылик. А тебя не запекли ещё под решетку? — с каким-то странным акцентом отвечала «старушенция».

Барменша с косицами уже махала ей рукой и посылала воздушные поцелуи. Из других залов спешили обычно неторопливые и расслабленные официанты. Даже повариха Елена Васильевна, которую Аня, по примеру многих посетителей, откровенно побаивалась, оставила свои кастрюли и сковородки, чтобы поприветствовать гостью.

— Елизавета, душа моя! — взвизгнула она. — Что у тебя с лицом? Ты заболела? Мы тебя вылечим! Жора тебя вылечит! Теперь ты снова дома и я могу быть спокойна!

Аня аккуратно переместилась на соседний стул, чтобы получше разглядеть бедную больную Елизавету. Посреди зала стояла крупная, пышущая здоровьем дама в брючном костюме цвета слоновой кости и того же оттенка замшевых туфлях. Не было никакого сомнения в том, что она передвигается по городу на автомобиле, а не на своих двоих, как Аня. Иначе бы забрызгала всё это великолепие осенней питерской грязью. Но почему Елена Васильевна решила, что эта женщина больна? Если так, то остальные посетители кафе умерли ещё до рождения.

Анна-Лиза (а это именно она произвела такой переполох в «Фее-кофее») была честным шемобором. А честные шемоборы всегда исполняют договора, которые подписали. Кто же знал, что Алиса сформулирует своё желание так: «Пойди в кафе к Джорджио в макияже, который сделаю я». Могло быть и хуже, конечно. Если бы Алиса расписала Анну-Лизу под клоуна из Макдональдса, или участников группы «Кисс» (всех разом), она всё равно пошла бы в таком виде в «Фею-кофею». А так — ничего. «Элегантный дневной макияж», как называет это Алиса, или «Полное отсутствие цвета», как увидела Анна-Лиза.

Нерадивая ученица долго колдовала над её лицом, где-то добавляла, где-то убавляла, извела уйму косметики — и всё ради чего? Анна-Лиза посмотрела на себя в зеркало — бледная бесцветная маска, не сразу и разглядишь, что у маски накрашены ресницы, про тени, румяна и помаду и вовсе не приходится говорить. Зачем вообще краситься, если этого никто не увидит? Да ещё и тратить столько времени и ресурсов!

Суета вокруг гостьи утихла. Все желающие засвидетельствовали ей своё почтение и постепенно разошлись по местам. Даже Елена Васильевна, нашептав прежде ей что-то на ухо, удалилась на кухню.

«Это, наверное, какая-то знаменитость. Может быть, писательница. Или политик. Да, наверное, политик», — решила Аня. Она совсем не интересовалась политикой, и никого не знала в лицо. Но тут же оставила свои догадки, забыла о них.

Потому что из коридора, ведущего в служебные помещения, вышел он.

Он вышел, остановился, сделал шаг вперёд, снова остановился, поправил волосы, собранные в аккуратный пучок, нахмурился, схватил салфетку и начал стирать с ближайшего стола видимые ему одному пятна.

«Ну же, решайся!» — подумала Аня. Она сама уже была готова помочь ему решиться, как вдруг он отвлёкся от стола, сунул салфетку в карман и сделал несколько торопливых шагов, но почему-то не к ней, а к женщине-политику.

— А предупреждать не пробовала? — спросил он. Потом наклонился к обладательнице светлого костюма и прикоснулся щекой к её щеке.

Аня уронила вилку.

Джордж и Анна-Лиза сели за свободный столик друг напротив друга и некоторое время молчали о последних новостях. Когда один из них прервал молчание, каждый снова знал о другом всё.

— У меня опять Маркин в гостях.

— А у меня вместо хвоста — Алиса.

И снова молчание. Поговорить они могли в любой момент — стоило набрать номер, написать письмо или послать сообщение. Но быть рядом — не падать друг другу в объятия, не обмениваться нежнейшими прикосновениями, а просто быть — гораздо важнее, чем сотрясать воздух словами. Настоящая близость — это необходимость и умение быть рядом, не произнося ни слова.

— Как будто я говорила не с тобой, а с твоим телефоном. А сейчас — с тобой. А ты? — почувствовала эту разницу Анна-Лиза.

— А я как будто сам с собой говорил о тебе. А сейчас — с тобой и о нас.

— Плохой телефон. Надо менять на распродаже.

— Ничего не надо менять. Просто слова, которыми мы пользуемся, не являются точным инструментом. Точным инструментом является понимание. Пониманием можно обозначить мысль или явление в трёх и более измерениях. Словом — только в двух. Вписав его в пропись между заранее начерченными линейками. Из-за этой двухмерности объём всегда ускользает. Ты зарисовываешь понимание словами — и вот опять это только его тень, в лучшем случае — подвижная. Но понимание нельзя передать другому напрямую, телепатически. Если он не понимает, приходится использовать слова. Потому-то они ещё не вышли из употребления.

— Это всё такие слова…

Постепенно молчаливое понимание между этими двумя стало объёмным, почти живым, и начало заполнять зал. Посетители вздрагивали, случайно поняв то, что им понимать было ещё рано, тревожно оглядывались по сторонам в поисках источника просветления, но, конечно, не догадывались посмотреть прямо перед собой.

Когда понимание грозилось выплеснуться на улицу, Джордж и Анна-Лиза разом поднялись на ноги и направились к чёрному ходу.

Джордж вспомнил о своих прекрасных концепциях и без всякой жалости вышвырнул их из головы. Находиться с кем-то в одном мире и находиться с ним в одном мире и вдобавок совсем близко — это не одно и то же. Находиться рядом — это вдвоём быть одним миром. Когда вы не рядом, можно обмениваться словами и утешать себя концепциями. Когда рядом — слова и концепции отступают, начинается жизнь, такая, какой она, должно быть, была в раю и какой она однажды снова станет.

Аня глядела им вслед. Что объединяет этих людей? Точно не любовь. Любовь — это крики, эмоции, объятия, особенно после долгой разлуки. Это напоказ, как у Алёнки с Ильёй из параллельной группы. Это сразу видно.

Но не слишком ли много в этой пьесе посторонних персонажей? Сердечный друг в пальто — раз. Но он, конечно, джентльмен и посторонится, когда поймёт, как Джордж и Аня подходят друг другу. Женщина-политик — два. Она не конкурентка на любовном фронте, но какую-то власть над ним имеет. Надо выяснить. Барменша в косицах — три. Вот за ней стоит проследить отдельно. Она-то и внушает главные опасения.

Шурик умчался в редакцию «Невских перспектив», на ходу выдумывая повод для разговора с Мишей Ёжиком. В кабинете стало пусто-пусто и тихо. Денис с удивлением отметил, что в тишине работается труднее. Без шуршания конфетных обёрток, шелеста страниц, разговоров запросто, наполняющих кабинет, когда там хозяйничает Шурик, — совершенно невозможно сосредоточиться на монотонной работе.

Денис отметил этот факт как курьёзный, решил, что всё дело — в привычке, и вышел в приёмную. Там-то тишина бывает разве что ночью.

Наташа, сидя за своей конторкой, тихо говорила по телефону, прикрыв трубку рукой. Она была словно журчащий ручей или, скорее, нимфа этого ручья.

Денис заварил чай и отошел к журнальному столику. Посмотрел на часы. Надо дать напитку настояться около пяти минут, после чего можно будет присесть на диван и выпить пару чашек.

Прибежал Виталик, без спросу приподнял крышку заварочного чайника, понюхал содержимое. Кивнул одобрительно, но всё-таки направился к кофейному автомату.

— Вредно для сердца так много кофе пить, — сказал Денис, обращаясь скорее в пространство.

— Для сердца вредно — страдать от разлуки с объектом обожания. А я уже час, если не больше, разлучен с моим любимым напитком! — был ответ.

Денис лишь снисходительно хмыкнул. Виталик слишком уж высокого мнения о своих коммуникативных навыках, а на деле — трепло гороховое. Вот и с букинистом не смог найти общий язык, тогда как он, Денис… Впрочем, постойте-ка. Денис так же, как Виталик, позорно провалил это задание. Отличие лишь в том, что хозяин по-разному отвлёк каждого из них от главной цели визита.

«Вот! — прокомментировал внутренний голос. — Он же сказал, что дело попалось трудное. А ты: «отвлекаться на мелочи», «думать о чём угодно», а сам хорош ли?»

Денис растерялся — внутренний голос прежде никогда не нападал на него так яростно. «Так ты раньше всегда сам исправлял свои ошибки. Ну-ка извинись!» Денис скрестил руки на груди, вцепился пальцами в предплечья так, что побелели фаланги. Нет, никогда, ни за что. Он умеет признавать свои ошибки. Уже признал. Внутреннему голосу это известно. Но извиняться перед Виталиком, тем более в присутствии Наташи, он не станет — слишком унизительно!

Словно услышав его мысли, Наташа закончила разговаривать по телефону и понесла документы на подпись шефу.

Техник отошел от кофейного автомата с полной чашкой кофе, сделал щедрый глоток, поперхнулся, закашлялся, слёзы брызнули у него из глаз. И перед таким человеком — извиняться?

Виталик подошел к Денису, поставил свою чашку рядом с его заварочным чайником, снял очки, вытер глаза подолом футболки, надел очки и тихо сказал:

— Как честный человек. И исключительно в рамках гуманитарной помощи отсталым племенам. Короче, я тебя прощаю.

— Прощаешь — за что? — высокомерно спросил Денис.

— Ну, я вижу, что тебе хочется попросить у меня прощения за букиниста. Ты-то думал, что дело пустяковое, просто я — дурак с мороза. А дело оказалось посложнее. Может так получиться, что и я, например, не дурак, а даже не хуже тебя. Но извиняться ты не станешь, так и будешь носить этот груз на сердце. А для сердца это вреднее, чем пить кофе вёдрами.

— С чего ты взял, что я не стану извиняться? — растерялся Денис. И даже руки расцепил.

— С того, что ты никогда не ошибаешься. А я, напротив, только и делаю, что ошибаюсь. Потому что я живу, а ты оцениваешь чужую жизнь. Ну, это не относится к теме нашего сегодняшнего урока.

— Урока?

— Конечно. Люди нужны друг другу либо для радости, либо для учёбы. Моё существование радости тебе явно не приносит. Значит — вариант номер два. Поэтому я прощаю тебя, и закроем тему. Ты по-прежнему правее меня на десять или двадцать ситуаций. Ты потерял только одно очко — это же чепуха, если принять во внимание тот факт, что скоро я снова по-крупному облажаюсь в твоих глазах. Но видишь, какое дело. Если бы ты не попросил у меня прощения — ты ведь попросил его у меня, верно?

— Будем считать, что да, — процедил Денис, но тут же поправился: — Я хотел сказать — прости меня. Букинист оказался действительно крепким орешком.

— То ещё орешище этот дед! Не представляю, как там бедный наш Гумир. Ну вот, ты попросил прощения, а я тут же тебя простил, потому что я милый и незлопамятный.

— А если бы я не попросил?

— А если бы не попросил, то завтра ты был бы впереди меня уже не на десять, а на девять ситуаций. Послезавтра — на восемь. А через некоторое время счет пошел бы в минус.

— А если бы я попросил прощения, а ты меня не простил?

— Тогда бы отсчёт минусов пошел у меня. Но и этого не случилось. Потому что для хорошего человека мне ничего не жалко. Даже прощения!

— Иногда мне кажется, что я тебя понимаю. А иногда…

— Это потому, что мы говорим на разных языках. Причём, заметь, их придумали не то что на разных планетах, а в разных галактиках. Они настолько отличаются друг от друга по смыслу, что кажутся схожими по звучанию. И в этом главная опасность.

— Это как «ложные друзья переводчика»? Одинаковые по звучанию слова двух языков, обозначающие разные вещи? Понимаю, понимаю.

— Возможно, это понимание — такая же иллюзия. Каждый человек — отдельная вселенная, и говорит он на своём собственном языке. Другой понимает его тем лучше, чем больше хочет понять.

— А если другой хочет, чтобы поняли его самого?

— Дохлый номер. Тот, кого ты сам не хочешь понять, вряд ли поймёт тебя в ответ. Ты повернулся к нему тёмной стороной. Его телескопы бессильны что-либо увидеть.

Денис почему-то вспомнил Дерезу. Как бы ни перепрыгивала она с темы на тему, с мысли на мысль, он всегда понимает её. Даже если она начинает говорить на невообразимой смеси молодёжного сленга и интернет-жаргона. Наверное, потому, что он хочет понимать её так же, как самого себя.

— Теперь я тоже начал опасаться за Гумира. — сказал он вслух, — Если книжный орешек нашел управу на каждого из нас троих — а ведь мы такие разные, — то и четвёртый вернётся ни с чем. А если старик бывает добрым через день, то дело может принять и вовсе скверный оборот.

— Теперь уже поздно опасаться. Он, наверное, уже там. — Виталик схватил чашку, залпом допил кофе и воскликнул: — Сегодня на ринге — книжный орешек против компьютерного терминатора! Вселенная замерла и ждёт результата битвы века!

Денис не улыбнулся, и вообще никак не отреагировал на эту фразу. Шутка не удалась. Да Виталику и самому было не смешно.

Анна-Лиза уехала в «Фею-кофею», а её ученица осталась в номере — отдыхать и готовиться к новой встрече с Бойцами.

Отдыхать — р-раз. Отдыхать — р-раз. Отдыхать, ну же!

Но уж больно интересно — как они там? Эти двое, которые подходили друг другу, как никто из тех, кого встречала в своей жизни Алиса. Да, она вмешалась в их историю. И не слишком удачно: обычно она не разрушала чужих отношений, напротив, привносила в них нечто новое. Появлялась, исчезала. А пара оставалась. В этом был особый шик: слизнуть с торта кремовую розочку, да так ловко, чтоб никто вокруг и не заподозрил, что розочка там когда-то была. А теперь напоминание об этой розочке мешало ей сосредоточиться. И, может быть, именно из-за этого она так до сих пор не врубилась, как всё-таки работает защита. Ей не было стыдно, разумеется: скорее, неловко. Как будто она выбежала на улицу в домашних брюках, без макияжа и с растрёпанными волосами, и попала на первые полосы газет.

В конце концов, она должна проверить, как исполняют её желание. Может быть, Анна-Лиза вовсе и не поехала в кафе к Джорджио? Или поехала, но по пути перекрасилась в своей обычной манере — и все старания Алисы пошли насмарку? Или поехала, постояла на пороге, такая красивая и загадочная, — и тут же смылась? Или вдруг балбес Джорджио именно сегодня отлучился по делам — есть же у него дела за пределами этого пряничного домика? Не эльфы же его прямо на дому стригут, например?

Алиса собралась, вызвала такси. Таксиста рассмотрела в окно очень тщательно: нет, не похож на переодетую старуху. Можно ехать. Сейчас, когда Анны-Лизы нет рядом, очень бы не хотелось столкнуться с настоящими Бойцами — а эту возможность отметать не следует.

Вчера вечером, когда вымокшие шемоборы ни с чем вернулись в номер, вымылись, переоделись и отогрелись, у них снова зашел разговор о «странных старухах».

— А что всё-таки будет, когда я их найду? — поинтересовалась Алиса.

— Будут прятки со смертью.

— Они что, по-настоящему могут убить? — наконец дошло до ученицы. — Не обездвижить, не лишить умения — а именно убить, насмерть? Но почему? Мы-то не убиваем никого.

Молчание.

— Так, а можно без пряток со смертью? — не сдавалась Алиса. — Может быть, есть такой… музей… или лаборатория… Где в вакууме и под давлением хранится эталонная единица защиты? Чтоб рассмотреть её со всех сторон. Мне кажется, так я смогу понять лучше.

— В себя смотри, — строго сказала Анна-Лиза. Она не хотела углубляться в эту тему.

Да, такое место, где защиту можно рассмотреть и чуть ли не потрогать руками, в каждом городе обязательно есть, но его ведь надо искать. Учитель Эрикссон рассказывал что-то — про Хозяина Района? Владельца Места? Держателя Покоя? — забыла точное название, а также про места, где мунги и шемоборы могут сидеть рядом и вести переговоры без риска для жизни, но это было давно, напрямую не касалось способов легко заработать деньги, и Анна-Лиза мало что запомнила. Потому-то она, прожившая несколько месяцев рядом с Хозяином Места, в таком заведении, где защита струится под потолком, как дым ароматических палочек, так и не сообразила, с чем имеет дело.

Удивительно, но далёкая от мунго-шемоборской науки девочка Аня, влюблённая в загадочного владельца «Феи-кофеи», довольно быстро поняла, что здесь, под этими сводами, её словно накрывает невидимая маскировочная сетка. Иначе как объяснить тот факт, что «Любимое рагу Костыля» давным-давно съедено, она уже второй час сидит над одной (быстро опустевшей) чашечкой, свободных мест в кафе почти нет, охранник время от времени поглядывает на неё, но до сих пор ещё не вышвырнул на улицу. Ну, пусть попробует вышвырнуть, она будет брыкаться, кусаться и вырываться! И, может быть, Он придёт ей на помощь и скажет охраннику: «Руки прочь!», а Ане скажет: «Идём со мной, детка!» И они пойдут. Куда пойдут — непонятно, главное — вместе.

Открылась дверь, произнеся удивлённо, на иностранный манер: «Уы-ы-ы?». Вошла какая-то знаменитость (Аня несколько раз видела её портреты на обложках журналов).

Свободных мест не было совсем.

Охранник снова оглядел зал, задержал взгляд на Ане («Сейчас начнёт вышвыривать, а я буду визжать!») и, посвистывая, удалился в служебные помещения. Вскоре вернулся — принёс небольшой плетёный столик и два стула, втиснул их в угол и, довольный, вернулся на своё место. Знаменитость водрузила на столик ноутбук и приманила пальцем официанта.

Через некоторое время в кафе вошел мужчина в дорогом светлом пальто, тот самый, которого Аня приняла за сердечного друга хозяина. С каким-то даже ужасом он оглядел переполненный зал. Подошел к охраннику. Повернулся было, чтобы уйти — и вдруг увидел знаменитость за плетёным столиком.

Дмитрий Олегович всю ночь решал задачу Эрикссона, так, что под утро во сне к нему пришли Часть, Целое и Искомое, похожие на крошечных безымянных существ, нарисованных Туве Янссон. Они сказали, что долго искали его, и теперь замуруют в лошадь Медного всадника. Потом пришел сам всадник (без лошади) и просил оставить его в покое, так как из-за подобных дурацких снов у него бессонница. Потом был полёт над ночной поляной, засаженной огромными желтыми цветами, словно светящимися в темноте. Шемобор проснулся с мыслью «Мы, летучие мыши, питаемся на лету». Не сразу понял, что такое «налету», которым питаются летучие мыши, а когда понял, подмигнул красному бегемотику на скатерти и попытался поставить себе диагноз. Получилось что-то длинное, нескладное, на латыни.

Вчера весь день он ходил по добытым в Сети адресам и выспрашивал, выискивал, выпытывал. Из всех участников реставрации памятника только один — самый молодой — не покинул прежнее место работы и не ушел на пенсию. Но разговор с ним ясно показывал, что Медного надо оставить в покое, потому что это тупиковый путь. Сон только подтвердил эти предположения. Надо забыть про всё, что он придумал до этого момента, и начать сначала.

Едва только шемобор принял душ и пришел в себя, как в двери заворочался ключ и квартиру наполнил аромат духов Анны-Лизы, её голос, её воля и её сила. Она как будто никуда не уезжала и уже по-хозяйски распоряжалась в доме. Джордж светился, как новенький радиоактивный пятак и пытался развеселить друга, чтоб тому тоже стало понятно: наш мир — прекраснейший из миров. Дмитрий Олегович, измученный безрезультатными поисками, вяло огрызнулся в ответ на какую-то шутку и покинул поле боя.

Надежды получить завтрак в тихом, прохладном, полупустом кафе разбились о реальность. В окрестных офисах начался обеденный перерыв, и клерки жевали, грызли и кусали, как будто не ели до этого дня три. На фоне этих чревоугодников выделялась только испуганная девочка, которая сидела и чахла над чашечкой кофе. Костыль, осклабившись, сообщил, что мест нет, но он, из личного расположения, может принести из подсобки ещё один столик, предназначенный для летней веранды, да найти какой-нибудь колченогий табурет.

Дмитрий Олегович собрался ретироваться — и вдруг увидел Алису. Отшатнулся, наткнулся спиной на полку с настольными играми, чуть не уронил коробку с шахматами. Вспомнил, как упустил свой шанс этим летом. Повесил пальто на вешалку, взял в руки шахматы, неловко, как коробку конфет, которую у всех на глазах придётся вручить «нужному человеку», и подошел к плетёному столику, за которым сидела Алиса.

— Приветствую вас, — сказал он и без приглашения сел за стол. — Тут совершеннейшее столпотворение. Филиал Вавилона. А мне так хотелось попить кофе в приятной компании.

Он говорил сейчас ровно то, что думал. Но прозвучало это неискренне и неловко. От Алисы его отделяла крышка ноутбука. Он видел своё отражение на чёрной полированной поверхности и как будто говорил сам с собой. Но вот ноутбук захлопнулся. «Приятная компания» соизволила снизойти до него.

— Привет. Ты здесь так и живёшь? — равнодушно спросила она.

— Нет. Заехал в гости. Так совпало. Хозяин вот выгнал меня на улицу с утра пораньше. То есть я сам ушел.

— А разве ещё утро? — удивилась Алиса.

— Там, где я провёл почти полгода, — да.

Зачем он это сказал? Вот сейчас она начнёт расспрашивать его об экзотической стране, где утро начинается, когда у нас уже день перевалил за середину, а ему и соврать нечего. Но Алиса расспрашивать не стала. Она молчала и ждала, когда собеседник сам предложит ей тему разговора. А лучше — целый веер тем, на выбор.

«О чём говорить? О чём с ней говорить? Она же раскусит меня, если я ей буду голову морочить. А если напрямик пойти?»

— Может, в шахматы сыграем? Я хочу отыграться. Поддаваться не буду, — выдавил из себя Дмитрий Олегович и положил доску на край столика.

— Я ещё не придумала новые ставки. А старые больше не действуют, — последовал ответ. — Раньше я была как полководец древности. Видела хорошие земли и тут же завоёвывала их, присоединяла к себе. А теперь я турист. Вижу хорошие земли, смотрю на них — и, не останавливаясь, еду дальше.

— А если земли совсем ничейные?

— Полководцев не интересуют ничейные земли! — засмеялась Алиса. — Ничейным нужен Колумб. За этим, пожалуйста, не ко мне.

«Колумб, — застрекотали колёсики в голове Дмитрия Олеговича. — Часть и Целое. Америка Северная и Южная… С Эрикссона станется меня на другой континент отправить. Искомое — внутри. Капитан Америка? Капитан, капитан Очевидность…»

Последнюю фразу он, разволновавшись, произнёс вслух.

— Христофор Колумб — капитан Очевидность? — удивилась Алиса. — Это что-то новенькое.

— Да нет, это я — капитан Невероятность, — попробовал отшутиться Дмитрий Олегович. Ужасно неловко вышло. Зачем шутил?

— Понимаешь, — попробовал он подойти с другой стороны, — я уже несколько дней не могу разгадать одну загадку. Глаз замылился совершенно. Уже не отличаю годные идеи от бредовых.

Впервые с начала разговора — а может быть, и в первый раз с момента знакомства — Алиса поглядела на него с любопытством. Загадки она любила. Кроме того, ей надо было отвлечься. Сидя за ноутбуком, она не почту проверяла, не блог свой обновляла, как можно было подумать. Она, окончательно отчаявшись, пыталась вывести формулу защиты. Просто сидела и записывала в одной колонке «мысли и действия», в другой — «ощущения». Выходило и бессмысленно, и бессистемно, но она хотя бы пыталась.

— Загадки я люблю, — сказала Алиса вслух.

На свет был извлечён изрядно уже истрепавшийся листок.

— «Первая часть вмещает в себя всё, в том числе и вторую, — прочитала Алиса. — Вторая зачастую бывает больше целого. Искомое названо в честь того, что названо в честь него. Впрочем, то, в честь чего оно названо, непременно отыщется внутри».

Но откуда он знает про защиту? Так просто и так ясно. Первая часть — внешняя — укрывает собеседников и их доверительные отношения от посторонних глаз. Но сами доверительные отношения, тот микромир, который возникает под защитным колпаком, зачастую несравнимо больше «целого», то есть той цели, ради которой выставляется защита. Значит, устанавливая защиту, надо в первую очередь думать не о том, чтобы укрыться, а о том, ради чего создаётся это укрытие.

Хотелось поскорее проверить это озарение на практике, но для начала нужно было избавиться от этого скучного любителя шахмат.

— Ну, так что? — не выдержал любитель шахмат. — Есть какие-нибудь версии?

Алиса прищурилась — ха, так я тебе и открыла свою версию. Она поглядела по сторонам, скользнула взглядом по стене. Там был изображен плывущий по реке старинный парусный флот, причём корабли были сложены из кофейных зёрен, а паруса сшиты из чайных листьев.

— Нева, — сказала наобум Алиса. — Это река Нева. Сам посуди: Малая, Большая, Средняя Невка. И вдобавок ещё — Малая и Большая Нева. И все они — части целого, именуемого просто Нева. Где часть, что искомое, а что внутри — попробуй угадать.

— Нева, — как зачарованный, повторил шемобор.

Странная какая-то версия. Но, наверное, она права. Просто ему недоступен ход её мыслей.

Аня не верила своим глазам: здесь, на виду у всех, плетутся заговоры и интриги. Друг хозяина как бы случайно присел за столик к знаменитости с ноутбуком, показал ей шифровку и выбежал вон. Да ещё и шахматы оставил. Шахматы — это опознавательный знак, не иначе. Вскоре знаменитость, отодвинув шахматы, сложила в сумочку ноутбук и откланялась. Ну, правильно, информацию получила, понесла дальше. Тем временем где-то в служебных помещениях строят планы по захвату мира хозяин и женщина-политик. А вдруг и остальные посетители — никакие не посетители, и само кафе — лишь прикрытие для каких-нибудь бесчестных людей? Может, бежать отсюда, бежать, пока не поздно? Но, кажется, уже поздно.

— Алё, мадам.

Аня вздрогнула, как будто заговорщики схватили её и принудительно вербуют в свои ряды. Но это был всего лишь охранник. В руках он неловко держал вазочку с мороженым.

— Подарок от заведения, — хриплым голосом сказал он. — Короче, вам от меня. Чего сидеть просто так?

Когда целыми днями торчишь в полуподвальной каморке, когда выходишь на улицу только ночью, чтобы в одиночестве посидеть на набережной, да на обратном пути забежать в магазин «24 часа» — купить самой дешевой еды и курева, по сторонам особенно не смотришь. В комнате не заблудишься даже в темноте, цены известны заранее. Мир сужается, съёживается, весь помещается в твоей голове. Он не становится меньше — ты становишься больше. Но это ничего в твоей жизни не меняет, ровным счетом ничего. Ты не глядишь на этот мир, но вмещаешь его в себя и по ночам, в абсолютном безмолвии, наяву летаешь среди звёзд, сидя за столом в своей каморке. И это тоже ничего не меняет в твоей жизни.

Гумир шел по Невскому, щурился, озирался по сторонам. Казалось, что все люди здесь и сейчас — неспроста. И смотрят, как же они на него смотрят! Хотелось забиться в щель, красться вдоль стены, но тогда он доказал бы, что его подозревают не зря, и его живо бы скрутили. А если идти в толпе, быть как все, то можно и проскочить незамеченным.

Привыкнув к простору широкого проспекта, смирившись с необходимостью лавировать в толпе, среди зонтиков и сумок, Гумир понял, что не может разглядеть ничего, что находится от него на расстоянии дальше двадцати шагов. Огромный мир — какой же он огромный! Куда как больше склада банановой компании, где Гумир, кстати, давно уже не был. И намного, намного разнообразнее — и бананового этого склада, и книжного склада в подвале Тринадцатой редакции.

Он уже не озирался, он щурился, хотя солнца никакого не было, и злился на себя за то, что не видит вон тот дом, тех людей, то размытое пятно. Видимый мир, показавшийся было таким огромным, вновь съежился.

Дождь сменил направление — только что честно лил сверху вниз, теперь же швырял пригоршни воды несколько наискосок, так, что вскоре залил гениальному программисту очки, глаза, проник под дождевик. Гумир шел почти на ощупь — стряхивал капли с окуляров, оглядывал местность, пробегал несколько шагов, снова стряхивал капли. Вот теперь люди действительно оборачивались на него, но он уже не видел этих взглядов, да и ему было всё равно.

Кое-как добрался до Малой Морской, ощупывая стены, спустился вниз, в полуподвальчик букиниста.

Снова снял очки, встряхнул их, протёр, но надевать обратно не спешил. Лавка была словно написана акварелью, нежными пастельными тонами, несколько чересчур размыто. В акварельном пейзаже двигались какие-то тени. Пахло сливочно-мясным соусом, густым, вкусным — наверное, из ближайшего ресторана запах занесло. После антигуманных котлет из целлюлозы, которыми толком и не насытишься, вдыхать этот запах было приятно и немного грустно.

Тени продолжали перемещаться с места на место, одна из них подошла вплотную и беззлобно проворчала:

— Ну, ну, не стойте на проходе. Чуть левее отойдите и любуйтесь себе сколько хотите.

— Сейчас… я не вижу. — Гумир в доказательство вытянул перед собой руку, в которой сжимал очки. Чтобы тень не думала, будто он просто так тут стоит и глазеет по сторонам.

— Хорошие очки. Главное — прочные. Вот, протрите. У вас ведь в них стопроцентное зрение, верно? Мои чуть послабее будут.

Гумир нащупал протянутый ему кусочек замши, тщательно протёр стёкла, надел очки и уже открыл было рот, чтобы сказать: «Очки-то прочные, да вижу я в них уже плохо», и замер.

Акварель превратилась в чёткую цифровую фотографию. Гумир различал пылинки на дальней полке, мог прочитать надписи на истёршихся корешках тоненьких книжек. Как будто не очки он протёр чудесной тряпицей, а свои собственные глаза.

Перед ним стоял очень пожилой человек с густой седой шевелюрой. Его тёмно-коричневая верхняя одежда больше всего напоминала махровый халат, но Гумир решил, что это просто такая разновидность сюртука или какая-то специальная униформа букинистов. В том, что перед ним стоит сам хозяин лавки, сомневаться не приходилось.

— Вы пока оглядитесь, а мне нужно спешить к покупателям, — сказал старик и зашагал между полками.

Когда-то Гумир работал в видеопрокате и думал, что и букинистическая лавка — это такой же точно прокат, только с книгами, и публика в ней такая же.

Но, приглядевшись, он понял, что здешние посетители — совсем особенные, какие-то… букинистические.

Девочка в кремовом кружевном платье с тысячей оборок, воланов и бантиков, похожая на гимназистку-подготовишку, стучала кулачком по прилавку и то требовала, то умоляла дать ей «что-нибудь ещё про душеньку Базарова».

— Барышня, поймите, нет более ничего. Вы всё прочитали, — успокаивал её старик.

— Я не верю, я не верю, что нет! Как это — нет? Какой-нибудь приквел! Или не вошедшее! Или…

— Ничего нет, поверье. Возьмите «Дворянское гнездо».

— Ах, так! Тогда я сама… я сама напишу!

— Творческих успехов, — ответствовал хозяин и протянул руку, словно собираясь погладить любительницу Базарова по голове. Но девочка ойкнула и отскочила в сторону. Потом проворно сняла с крючка на стенке дождевик, тоже с оборками и рюшами, накинула его на плечи и убежала прочь.

Высокий господин, похожий на громоздкий антикварный предмет — несколько раз существенно уцененный, но по-прежнему самый дорогой во всём магазине, — снимал книги с верхней полки, не прибегая к помощи специальной стремянки-табуретки, и тут же ставил их на место, бормоча себе под нос немецкие ругательства.

Три человека в роговых очках, расхлябанной обуви и с немытыми волосами выбрали по пачке таких же точно неопрятных, как и они сами, книг и отчаянно торговались за каждую копейку.

Мелькнула женщина в чепце. Прошелся туда-сюда и скрылся среди полок господин в цилиндре. Звякнули где-то шпоры.

Трое неопрятных расплатились и теперь распихивали книги по безразмерным и бесформенным сумкам. Букинист смотрел на них неодобрительно, потом не выдержал и достал из-под прилавка три непромокаемых брезентовых мешка.

— Спасибо, спасибо, спасибо! — начали кланяться неопрятные, с каждым поклоном становясь всё более ухоженными. Выходили из лавки три моложавых интеллектуала среднего достатка. И волосы у них были вовсе не грязные. Просто так тени легли.

Гумир проводил их взглядом, покачал головой, подошел к прилавку поближе.

Изящная женщина, от которой пахло леденцами и мятой, наклонившись к букинисту, драматическим шепотом говорила:

— Дайте мне какую-нибудь хорошую биографию, но только без личности биографа. Я знаю, знаю, вы можете всё!

— В хорошей биографии всегда есть личность биографа, — отвечал букинист.

— А вы найдите, найдите другую!

— Я бы рад. Но так не бывает. Выбирайте: сухая справка, в которой цифр больше, чем слов, — без личности автора, да и того, о ком он написал. Или — действительно интересная биография, но в ней уж личностей будет предостаточно: и сам герой, и его окружение, и автор, конечно. Он не может не проявиться в тексте: он ведь выбрал этого персонажа потому, что увидел в нём что-то близкое, родное. И зацепился за это близкое, и вокруг него строит повествование.

— Это ложь. Это подтасовка фактов. Я хочу сама, сама найти что-то близкое, мне не нужно чужое.

— Могу знаете что посоветовать? — Букинист немного подумал и указал пальцем на полку: — Воспоминания разных людей, современников. В одной книге. Каждый из них тоже видел в человеке что-то своё, но у каждого это «своё» было разным. И вы наверняка сможете увидеть если не масштаб, то объём великой личности.

— О да, масштаб, объём! — обрадовалась леденцово-мятная дама и сделала несколько торопливых шагов в сторону указанной полки. — Современники-очевидцы, как ни странно, не видят ни масштаба, ни объёма — но передают его лучше, чем потомки.

— Увы, — кивнул ей вслед старик, и продолжал, словно уже разговаривая с самим собой: — Потомки считают себя выше, умнее. Нет ничего омерзительнее снисходительного отношения биографа к своему герою. Ладно бы по имени называл, хотя какой он тебе «Саша» или «Коля», он тебя на двести лет старше, постыдился бы. Но это ещё можно простить. Хуже — отношение свысока, как к ребёнку малому, неразумному. Биограф в глупой своей гордыне думает, что раз он знает наперёд, что случится с его героем через год, два, десять, то он, стало быть, и умнее, и лучше, и выше, и имеет право на панибратство и высокомерные выводы. Он чувствует себя уже автором, а не летописцем! А того не понимает этот человек, что он пишет о жизни другого. Что прошло двести лет, а ему и его читателям тот, другой, интересен. И это уже — объективная данность, против неё не попрёшь. Тогда как о себе самом биограф пока ничего не знает. Ни сколько он проживёт, ни будет ли он интересен потомкам. Ни даже — к каким последствиям приведёт вскользь оброненное на страницах «Саша» или «Коля».

Гумир вежливо ждал окончания монолога. Подошла его очередь, но он совершенно потерялся среди всех этих книг, запахов, чудаковатых посетителей. Хотелось дать задний ход и вернуться в своё уютное гнездо. Он даже начал медленно, на цыпочках, отступать в сторону широкого стеллажа, за которым можно было укрыться, но тут наконец хозяин заметил и его.

— Что-нибудь о кругосветных путешествиях хотите почитать? — спросил он. Гумир, который уже давно не испытывал желания почитать что-нибудь, не связанное напрямую с делом всей его жизни, внезапно почувствовал острое желание почитать — да, именно о путешествиях, о кругосветных.

— И чтоб это на самом деле случилось, а не из головы! — добавил он.

— На самом деле… Всё, что описано, происходит на самом деле — в момент написания. А потом — ещё неисчислимое количество раз, каждый раз, когда кто-то читает это. Но я вас понял. Да, воспоминания отважных путешественников, что может взволновать сильнее? Хочется вместе с ними… Но ничего не выйдет. На шкаф, в котором я хранил подобную литературу, на прошлой неделе напали книжные сеноеды.

— Гады! — разозлился Гумир, который уже представлял, как будут шуршать в его руках пожелтевшие страницы, на которых описано путешествие кого-то храброго куда-то за семь морей. — Надо было сигнализацию… их уже поймали?

— Трудно их переловить. Ничего не помогает.

— Надо было их! — Гумир сжал кулаки, показывая, как надо было нокаутировать каждого, кто посягнёт на книжные сокровища.

— Вы, видно, решили, что книжные сеноеды — это хулиганы такие, которые портят книги?

— Ну… — замялся Гумир. Примерно так он и решил. Портят книгу, а сами при этом жуют какое-нибудь одурманивающее сено. С особым цинизмом.

— Они в некотором роде хулиганы. И портят книги, конечно. Но это насекомые. Их ещё называют книжные черви, но лично я уже привык к тому, что книжные черви — это разновидность людей, не мыслящих своей жизни без чтения.

— Насекомые? — повторил Гумир. Ему вдруг отчаянно захотелось помочь этому славному дедушке, посвятившему свою жизнь любимому и важному делу. — Насекомые, да? Знаете… Около месяца назад я был в таком месте, где хранится очень много бананов, понимаете?

— Много бананов, — повторил старик. — Что ж тут непонятного.

— Там их очень, очень много, просто… — Гумир запрокинул голову, чтобы показать, какие высокие в этом месте стеллажи и все они заполнены бананами.

— Вы не волнуйтесь. Много-много бананов. Их ведь надо кому-то есть.

— Я их ем!

— Сочувствую. Я могу вам чем-то помочь? Хотя я не большой любитель экзотических фруктов. Разве что в овсянку из накрошить…

— Подождите. — Гумир потерял мысль, снова нашел и теперь уже двигался прямо к цели: — Там много бананов. Ими торгуют. Их ем не я один, если вы об этом. Но существуют банановые вредители. Всякие мошки, жуки, червяки. Не очень разбираюсь в этих тварях. Так вот с ними борются при помощи специальных мелодий. Вернее, даже не мелодий, а ультразвука. Можно даже на обычный мобильный телефон такую мелодию установить, вам ничего не сделается, а паразиты разбегутся. Смотрите, мы можем прямо сейчас поискать мелодию против книжных вредителей, установить на ваш телефон. Вы будете перекладывать телефон с полки на полку и так, постепенно, сладите со всеми!

— Прекрасная идея! Просто блестящая! Только вот незадача: мобильного телефона у меня нет, хватает этого, — букинист указал в угол, туда, где стоял стационарный дисковый телефон. Телефон вежливо тенькнул. — Можно я буду играть моим паразитам нужную мелодию на губной гармошке? Уверен, что можно. Я так отвратительно играю на губной гармошке, что разбегаются даже постоянные верные покупатели.

Букинист достал из-под прилавка губную гармошку, стёр с неё пыль, спрятал в карман халата.

— И как я сам не догадался! — воскликнул он. — Ведь столько книг можно было уберечь! Сделаю вам скидку, умопомрачительную скидку! Выбирайте, выбирайте!

Гумир пошарил в кармане, нащупал две монеты по пять рублей. Пошарил в другом. Нашел список Константина Петровича.

Вернулась леденцово-мятная любительница биографий с двумя томиками в строгом тёмно-синем переплёте с золотым тиснением на обложке. Услышала про скидку, спросила, нельзя ли ей тоже скидку, а то денег отчаянно не хватает.

— Это ведь одна книга, просто в двух томах, — начала фантазировать она. — То есть, как бы один том, просто разделённый надвое. И поэтому…

— Я всё понимаю. Но один и один — это обязательно два. И никак иначе, — развёл руками хозяин.

— Ну почему же, — вступил Гумир. — Один и один — это может быть всё, что угодно.

— Доказать сумеете? — усмехнулся старик.

Гумир вынул из кармана пять рублей и положил на стол.

— Это будет один.

— Ну.

Достал вторую монетку и положил рядом.

— Это — ещё один.

— Согласен.

— В сумме?

— Десять рублей, — хором сказали дама и букинист.

— Один и один — получается десять! — объявил Гумир.

— Нет-нет, можно я за один и один заплачу как за два? — заторопилась дама. Нужная сумма моментально обнаружилась в её портмоне. Букинист выдал и ей непромокаемый брезентовый мешок и велел заходить почаще.

Тени в чепцах и цилиндрах мелькали среди полок, но к прилавку не приближались.

— А можете ещё такую штуку отколоть, один плюс один — десять? — оглядевшись по сторонам, спросил старик. И глаза у него заблестели, как у ребёнка.

— Ну, давайте попробуем. — Гумир достал из кармана список желаний, развернул его, прочитал: — Молодая девушка. Везде, во всём, во всех видит красоту. А окружающие считают её страшненькой. От этого ей так горько. Кругом — красота, а она — страшненькая.

— Да, девушек часто заботят такие пустяки, — зевнул старик.

— Но это совсем не пустяк. Вспомните, что вы говорили про биографов!

— И что, я говорил об их красоте?

— Не о красоте. А о том, что каждый видит то, что есть в нём. Значит, в ней, в этой девушке, есть красота, очень много красоты. Ведь она её везде замечает.

— А окружающие все слепые.

— А в окружающих нет ни капли красоты. И они её просто не видят. Но девушка всё равно красива.

— Вы её любите? — усмехнулся старик.

— Нет. Но поверьте, она красива.

— Тогда верю. Если не любите — значит, в самом деле так. Занятно.

В этот момент одна неуверенная в себе барышня, работающая помощником младшего менеджера в огромной бюрократической конторе, отлучилась в туалет. Случайно посмотрела в зеркало. Она так устала, что сначала не поняла, что за красавица смотрит на неё из рамы. А когда узнала себя — и удивилась, и нет. Она в самом деле красива. Надо было дойти до ручки с этими бесконечными ведомостями и сводками, чтобы увидеть и понять это.

— А вот ещё, — Гумир спустился строчкой ниже.

Тени в чепцах и цилиндрах мелькали быстрее. Словно кто-то из озорства начал раскручивать пальцем стрелки часов, подгоняя время.

— Вот, смотрите, так и так. Да? Вроде не выходит. А если так? И предположить, что так…

— Верю! Верю! Верю! — восклицал хозяин лавки. — Как здорово вы умеете всё объяснить! Обожаю такие фокусы!

С каждым «верю» где-то в городе происходило маленькое чудо: исполнялось желание, не выполнимое при обычных условиях.

Стрелки начали уставать и постепенно вернулись в прежний ритм.

— Верю, — медленно сказал букинист и вдруг замер. Лицо его стало похоже на маску — разгладились морщины, но исчез и детский блеск в глазах. Словно пробудившийся от многолетнего сна памятник, он огляделся по сторонам. Вперил взгляд в Гумира. Тот ничего не замечал — он деловито расставлял галочки напротив выполненных желаний.

— А откуда вы узнали про мою лавку? — спросил старик.

— Да на работе адрес дали, — легкомысленно отвечал Гумир. — Кто-то к вам ходил, что-то у него не получилось.

— Да-да, ходил. И не один ходил, — кивнул старик, будто что-то припоминая. — Сегодня я уже устал, но вы — интересный собеседник. Знаете что? Приходите завтра все вместе. Всех-всех приводите. Будет ещё интереснее. Уверяю. А пока — примите в подарок.

Старик нырнул под прилавок, скрылся из виду. Что-то уронил. Тени испуганно метнулись в стороны. Гумир уже привык к ним и не обращал внимания.

— Вот! — Букинист вытащил свёрнутый в рулон кусочек холста, развернул его, оказалось, что это — вышивка, — Сам смастерил. Берите. На стенку повесите или салфетку сделаете. Или думочку. Ещё тут у меня кое-что завалялось. — Из-под прилавка был извлечён пёстрый бумажный прямоугольник. — Передайте самому первому, который здесь был. И не забудьте — завтра я всех жду!

Голос звучал всё тише и глуше. Слова «жду» было уже почти не различить. Ну а чем ещё могла закончиться фраза «Завтра я вас всех…»? Гумир стоял на улице, прижимался спиной к двери букинистической лавки. В одной руке у него был список желаний, в другом — подаренная вышивка. И он видел, он чудесно видел сквозь сгущающийся вечерний сумрак каждую деталь фасада, каждую капельку на оконном стекле дома напротив.

Алиса вышла из «Феи-кофеи». Теперь она не искала «странных старух»: для нового эксперимента годился кто угодно. Вот женщина идёт, в руках — сумка с продуктами, в глазах — скука. Что может объединить Алису с этой женщиной, ради чего она натянет защитный тент над нею и собой?

— Бездельница! — вдруг сказала ей женщина.

— Вы мне? — удивилась Алиса.

— А кому же? Шляешься в рабочее время, руки белые, маникюр.

— Маникюр в рабочее время запрещён?

— Я тебя по телевизору видела. Родителей бы не позорила!

— Вы знаете моих родителей?

— Кто ж не знает! Газеты читаю, за новостями слежу. Давненько тебя не было видно. Наверное, от алкоголизма лечилась?

— Нет.

— Напрасно! Пока молодая и деньги родительские не прогуляла, легла бы в клинику, подлечилась.

— Да мне не надо. Я не пью.

Алиса сама не поняла, как начала оправдываться и защищаться. Она свернула во двор. Женщина — за ней.

— Замуж бы вышла, да кто тебя такую, с такой биографией, возьмёт? Ну разве что ради папашиных и мамашиных денег. Ты не тяни с этим! Совсем сопьёшься — поздно будет.

Алиса прибавила шагу. Женщина тоже прибавила шагу. В её авоське звякнули бутылки. Так вот почему она так настойчиво уговаривает Алису полечиться от алкоголизма!

«Она видит в нас что-то общее. Хоть этого общего и нет. Но она — видит. И это роднит нас в её глазах»

Женщина продолжала что-то говорить.

Алиса остановилась и попыталась представить, что же на самом деле роднит её с этой злыдней.

Женщина продолжала нести какую-то чепуху. Найдя благодарную — как ей показалось — слушательницу, она изливала на неё содержимое всех прочитанных бульварных листков. Мелькали имена — известные и не очень. Кого-то Алиса знала лично — и могла с уверенностью сказать, что «подвиги» этого человека, ну, как бы это сказать, несколько преувеличены народной молвой.

«Сколько достойных людей — и про каждого можно что-нибудь сочинить. А если уж ты дал повод хоть раз — всё, готовься. К тебе не зарастёт народная тропа».

— … на деньги жены содержал трёх балерин и одну массажистку! — продолжала делиться сплетнями женщина.

«А ведь и про неё саму, наверняка можно придумать что-нибудь в этом роде. Да и придумывать не надо: стоит один раз услышать, как в сумке звякнули бутылки. И возможно, речь тут вовсе не об одиноком женском алкоголизме. Может быть, у неё праздник скоро, гости придут. Или в бутылках — пепси-кола, такая вкусная, не то, что в пластике? Или — овощной полезный сок. Или вообще — детское питание, а дома любящую и непьющую бабушку ждёт румяный внук».

Алиса улыбнулась своим мыслям — вряд ли этакая злющая тётка может быть любящей бабушкой, но почему бы и нет? Она представила защиту — на этот раз, не в виде кисеи или дождя. Солнцезащитное зеркальное стекло. Только укрывает оно не от солнца, а от чужих домыслов. Алису и вот эту тётку. Вот они вместе — под защитным колпаком. Р-раз — ударить пальцем о палец.

Тётка продолжала бухтеть. Алиса ничего не почувствовала — разве что окружающий мир вновь стал слегка размытым. Но, быть может, ей просто хотелось, чтобы он таким стал, она это очень хорошо представила — и увидела.

Алиса и её собеседница стояли во дворе, неподалёку от мусорных баков. Ничего не происходило, не происходило, не происходило. Потом прибежала с пакетом мусора девушка в спортивном костюме и домашних шлёпанцах. Швырнула свою ношу в дальний бачок.

— Что не здороваешься-то? — накинулась на неё злющая тётка, — Я твоим родителям позвоню, скажу, что ты по утрам скачешь и радио включаешь! Я всё-о слышу!

— Здрасье, ВанВанна, — повернулась к ней девушка, — Как самочувствие?

— Когда по дому скачешь — скачи над двадцать пятой квартирой, там дед глухой живёт, ему всё равно. А я слышу!

— Ну, я рада, что всё хорошо. У нас тоже.

— Что хорошо? Что хорошо? Ты меня слышишь? Прекращай аэробику над моей головой!

— Хорошо, передам. Вы тоже своим передавайте привет!

И улыбнувшись лучезарно, девушка убежала.

Алиса, прекрасно знакомая с принципом действия защиты, поняла, что у неё всё получилось. Девушка в костюме не услышала того, что на самом деле говорила ей соседка. Она услышала то, что ожидала услышать: добрый вечер, как дела, передавай привет родителям. И отвечала соответственно. Чем ещё больше злила свою несдержанную собеседницу.

Алиса отпустила защиту. У неё получилось. Просто у неё — получилось!

Снова пошел дождь и прогнал любительницу сплетен. А Алиса всё стояла, и ей казалось, что теперь-то она сможет вообще всё. Надо только немного потренироваться.

Она повернула назад — выйти из этого двора можно было только обратно на улицу. Мельком взглянула в окно первого этажа. И увидела свою недавнюю собеседницу, ту самую злющую тётку. Улыбаясь и что-то приговаривая, она кормила с ложечки румяного внука. Внук в слюнявчике с вышитым синими нитками дирижаблем сидел на высоком стульчике и послушно открывал рот.

Дальнейшее помнилось смутно: Алиса выбирала человека, или нескольких людей, представляла, как все они устали от сплетен, выставляла защиту. Снимала. И искала следующих.

Под вечер, вымокнув и проголодавшись, Алиса вернулась в гостиничный номер. К приходу Анны-Лизы она уже успела поужинать, принять ванну и снять сливки с отзывов на своей странице. Особо интересных сообщений не обнаружилось, все комментарии были похожи на ученические переводы с иностранного языка: суть одна и та же, формулировки разные, часто — очень корявые. Только одна чистая душа призналась, что её заветное желание — научиться печь безе. И тут же получила пять предложений о помощи, причём одно исходило от трижды орденоносного московского кондитера: Алиса была близко знакома с ним… когда-то… в прошлой жизни.

— Маешь бездеятельность? — нестрого спросила Анна-Лиза и плюхнулась на кровать. — Я твоё желание исполнила. Завтра буду учить тебя защитой.

— Я уже научилась! — был ответ.

Не сходя с места, Алиса ударила пальцем о палец, предварительно представив, что укрывает от сплетен себя и свою наставницу по шемоборскому ремеслу.

— Так — правильно? — спросила она.

Анна-Лиза не спешила с ответом. Она словно пробовала защиту на зуб. Наконец, распробовав её как следует и, как видно, найдя пригодной, снизошла до ответа:

— Так правильно. Так могло случиться пораньше. Я чуть не лопнула от терпения твоей медлительности!

— Не всем же схватывать налету. А ты когда первый раз защиту установила?

— Через пятый месяц обучения! — самодовольно ответила Анна-Лиза.

Алиса стала загибать пальцы.

— Не хочу тебя расстраивать, — произнесла она, — но у меня сейчас тоже как раз пятый месяц обучения.

— Видишь! А ты копала землю на свой талант!

Анна-Лиза снова победила: её одарённая ученица сама справилась с трудностями, не понадобились даже Бойцы, а это значит, что можно снова сниматься с места и ехать куда-нибудь ещё. Вот только…

Эрикссон предупреждал её, что шемобор всегда будет один. Кроме тех случаев, когда он воспитывает ученика. Но ученик всему научится и уйдёт, и шемобор снова останется один. А Йоран, кажется, поверил, что она вернулась. Даже не так — не поверил, но уверился. Прекрасно зная, что разлуки не избежать, он жил сегодня ощущением того, что она вернулась навсегда. И был готов не расставаться с этим ощущением до тех пор, пока она снова не уедет. Вряд ли он предполагал, что это случится так скоро.

— Мы здесь больше ничем не обязаны. Пора! — скомандовала Анна-Лиза, не двигаясь с места. — «штучная пахлава» поднимает парус.

— «Хищная хохлома», — поправила Алиса. — Но нас же никто не гонит отсюда. Учиться можно везде. И Бойцов я так и не встретила.

— Учебных Бойцов лучше брать из десятки робких. В дорогу! Шемобор не даёт никому привязать своё сердце.

— Это такое правило? А как же главное правило Анны-Лизы: нарушать все правила, которые встречаются на пути?

— Это не на пути. Это и есть — путь. Если сердце уже не твоё, то пути не будет.

— А если сердце давно уже не твоё, но ты не хочешь себе в этом признаваться — каким будет твой путь?

— Твоими вопросами любая голова пойдёт по кругу!

— И всё-таки. Для того, чтобы учить меня, тебе не обязательно торчать рядом день и ночь. Видишь, я хорошо сегодня справилась. Дай мне задание, забудь про меня на какое-то время — а потом я похвастаюсь результатом. Или попрошу о помощи.

— Ты чего-то добиваешь до меня?

— Я думаю, мы можем остаться здесь и не мчаться сквозь ночь неизвестно куда. Я лично, устала и хочу спать. А завтра…

— А завтра я спрошу тебя, как чувствовать след носителя в толпе! — сказала Анна-Лиза, поднимаясь с кровати. — Отдыхай свой сон. Мой путь уходит к Йорану!

Шурик прихватил со стола папку с редактурой, которую непременно нужно было просмотреть до завтрашнего утра, спустился в метро, доехал до станции «Площадь Александра Невского», поднялся наверх — и тут только вспомнил, что ему предстоит обвести вокруг пальца хитроумного Мишу Ёжика, впарить ему тему «исполнение желаний», а он не готов. Ну и хорошо, что не готов. Чтоб Миша ещё с порога не понял, что у тебя на уме, ты сам не должен знать, что у тебя на уме. Импровизируй до абсурда, только тогда есть шанс добиться своего.

— Вы к кому? — строго спросил охранник у входа.

— Я в «Невские перспективы», — застенчиво улыбнулся Шурик и поправил воображаемые очки. — Я тут два месяца уже работаю, вы меня так и не запомнили?

И в доказательство протянул охраннику испещрённую карандашными пометками редактуру. От редактуры охранник отшатнулся и строго сказал:

— Запомнить-то я тебя запомнил. А почему ты опять пропуск забыл?

— Ну, вы же меня знаете… — промямлил Шурик.

— Ладно, проходи, и чтоб в последний раз мне, — великодушно кивнул охранник и нажал на кнопку. Зажглась зелёная стрелка. Турникет поплыл вперёд, увлекая за собой Шурика.

«Может, я и вправду тут уже два месяца работаю? — подумал тот, подходя к лифту. — Просто не замечаю. То-то уставать так стал!»

Лифт нежно звякнул и остановился на четвёртом этаже. Здесь уже ждала Шурика валькирия-практикант, она же — секретарь редакции. Секретарь-валькирия подправляла ногти хрустальной пилкой и раскладывала пасьянс на компьютере с монитором диагональю 27 дюймов. Монитор стоял спиной к посетителю, но на полированных зеркальных стенах отражалось всё. И даже стаканчик с недоеденным йогуртом, который валькирия спрятала в самом углу стола.

— Червонного короля налево, йогурт обветрился, — вместо приветствия, сказал Шурик. — А я — к Ёжику.

И снова показал редактуру.

Неизвестно, что именно сильнее всего подействовало на секретаря, но она уронила пилочку в йогурт, сорвалась с места и повела всевидящего гостя к начальству тайной тропой, известной лишь посвященным.

Шурик вошел в просторный кабинет Ёжика через мини-бар. Оказалось, что под бар как таковой была отведена лишь левая часть серванта, а правая, незастеклённая дверца вела в закрытый для посторонних коридор, через который главный редактор, в случае острого приступа депрессии или появления нежелательных, вооруженных до зубов посетителей, мог выбраться на улицу и, на ходу меняя облик, скрыться в неизвестном направлении.

— О, Шурик пришел! — почему-то обрадовался Ёжик, — Стой, где стоишь, сделай шаг вправо. Право — это там, где у людей право, а не где у тебя лево. Вот. Теперь присядь. Рядом с тобой ящик. Открой его. Что ты там видишь?

— Виски?

— Точно. Тащи сюда, я насчёт посуды распоряжусь.

Миша быстро «распорядился насчёт посуды» — вытащил из ящика стола большую картонную коробку, выбрал две чистые фарфоровые чашки, одну с поросёнком, другую — с четырёхлистным клевером, и поставил на стол. Выдвинул откуда-то из стены откидной стул, жестом пригласил Шурика присесть рядом.

Шурик сел на краешек и застенчиво придвинул к себе чашку с клевером.

Разлили, выпили. Шурик немного расслабился и заметил, что он сидит, неловко скособочась и левой рукой прижимает к себе редактуру. Расслабился, положил её на пол.

— А мы, понимаешь ли, открыли анонимное комментирование на сайте журнала, — пожаловался Ёжик и ткнул пальцем в монитор ноутбука. — Решили такой трюк сделать. Раз в месяц — приходи кто хочет, пиши что хочет. Ждали дельных советов.

— Написали дельное что? — с сомнением спросил Шурик.

— Да как же, жди больше. Написав что-то дельное, человек тут же стремится подписаться. Некоторые указывают адрес. А другие — банковский счет. Вдруг дельная идея пригодится и за неё положен гонорар? А эти, анонимы… Полюбуйся.

Миша передал ноутбук гостю, а сам поскорее наполнил чашки.

— М… — Шурик даже покраснел. — Ох, ничего ж себе завёрнуто! Ой-ой-ой. Ну, это банально. А вот тут не могу представить процесс.

— А ты и не представляй, — махнул рукой Ёжик.

— Неужели нет ничего цензурного?

— Есть одно! — с неожиданной гордостью сказал главный редактор, возвращая ноутбук на место. — Вот, сейчас… О. «Ёжик, когда же ты заткнёшься?»

— Хм.

— Когда заткнусь, когда заткнусь. — Миша отодвинул чашку и забарабанил пальцами по столу. — Гораздо раньше, чем вам кажется, глубокоуважаемый анонимный комментатор. Гораздо раньше. Все мы заткнёмся — и я, и вы. Сначала я, потом вы. А может, и наоборот. Желать кому-то заткнуться — всё равно что своими руками приближать тот день, когда заткнёшься ты сам. Очень неосмотрительно…

Он замолчал, потом очнулся, взглянул на Шурика. Во взгляде скользнул вопрос: «Как, тут кто-то есть?» Вопрос трансформировался в «Ты всё ещё здесь?», потом главный редактор «Невских перспектив» спросил напрямик:

— Ну а надо-то тебе что, а?

— А? — встрепенулся Шурик. Вот теперь следовало что-то придумать. Быстро, правдоподобно, лихо. Взгляд упал на последний номер журнала, в котором была статья о Шурико-Виталиковых указателях, они же — шедевр современного искусства, по мнению опрошенных редакцией экспертов.

— А вот! — он ткнул пальцем в сторону журнала. — Статья. Указатели.

— Думаешь, фуфло? Я тоже так считаю. Но я не искусствовед. А ты?

— И я — нет. Я просто автор этого… этого искусства. Мы с одним чуваком с работы сделали их… Чтоб на районе концептуальнее было.

В последний момент Шурик благоразумно решил не признаваться, для чего именно они с Виталиком украсили район указателями.

— Поздно, — сказал Ёжик и углубился в изучение комментариев на сайте. — Уже опубликовано. Ещё что? Или ты ради этого пришел?

— Да я хотел по телефону, — честно признался Шурик, — но у тебя…

— Знаю. Автоответчик. Нажимай в следующий раз так: звёздочка, 11021847, решетка.

— Ничего себе шифр. Как ты только его запоминаешь?

— Никакой это не шифр. Одиннадцатого февраля 1847 года Эдисон родился. По-моему, просто запомнить.

— Ну, если Эдисон… — протянул Шурик.

Раздался звонок стационарного телефона — видимо, о шифре, который никакой не шифр, знал не только Шурик. Миша снял трубку.

— Слушаю. Я. На какую вёрстку? Я тебе не готовый текст прислал! Я тебе прислал рыбу, а ты хотя бы нафаршируй её фактами. Не могу же я делать за тебя всю работу!

Повесил трубку. Залпом опустошил чашку, щёлкнул в пятачок изображенного на ней поросёнка.

— Вот, растим смену. Когда б вы знали, из какого сора мы её растим… Ну так что там у тебя?

— Тема, — собравшись с силами, сказал Шурик. — Может быть, даже тема номера.

Миша отодвинул чашку, поставил перед собой ноутбук и приготовился записывать. Не тут-то было. Без стука и предупреждения в кабинет, также через дверь серванта, вошел, вернее, втиснулся кругленький человек неопределённого возраста.

Не глядя на Шурика, он протянул Мише помятую и залитую кофе распечатку.

— Надо менять концепцию третьей полосы, — скорбно сказал кругленький.

— Зачем менять? — удивился Миша. — Хорошо ведь придумали. Где Белочкин?

— Ха! — трагически усмехнулся его собеседник. — Белочкин спятил. От сознания своей великой миссии. Пишет ритмизованную прозу на исландском. Но языка совсем не знает, то и дело лезет ко мне с глупыми вопросами, а на мне номер…

— Значит, его великой миссией было — спятить от сознания своей великой миссии, — жестко ответил Миша. — В назидание окружающим. Жаль, жаль. Я хотел отправить его в командировку в Рейкьявик. Ну, свяжитесь тогда с Амнезиной…

Кругленький довольно закивал, забрал листок и, на ходу перекраивая концепцию третьей полосы, удалился так же, как пришел.

— Вот, Саня, до чего вы, издатели, приличных людей доводите, — сказал Ёжик. — Был первоклассный репортёр — ну, ты должен его помнить. Потом выпустил книжку рассказов. И решил, что своими рассказами должен спасти мир, сделать его лучше и чище. Мир пока не спас, но всех нас уже очень крепко подвёл. Ну, ну, рассказывай, что там у тебя.

Шурик элегантно начал нагнетать интригу так, что Миша даже сделал пару заметок на исчирканном белом листе, покрывавшем часть его рабочего стола. Впрочем, может быть, он просто записал какие-то мысли на будущее. Шурик почувствовал прилив вдохновения. Запел июньским соловьём, расцвёл майской розой. Но тут звонок уже другого телефона вновь прервал его. Ёжик вцепился в трубку, бешено крикнул «Слушаю!». Трубка затрещала, завибрировала так, что главный редактор чуть-чуть отодвинул её в сторону, должно быть, чтобы не оглохнуть.

— Ты успокойся, я всё это уже прочитал, — ответил он, когда трубка затихла. — Отлично написано, только какое отношение к этому фестивалю имеет Виктория Бекхэм? Просто захотелось о ней порассуждать? Порассуждаешь в своём блоге. Пиши по делу!

Трубка легла на рычаг, и тут же затрезвонил первый телефон.

— Слушаю, — тихо сказал Ёжик. — Видел я это, ставим в номер. Ставим как есть. Да всем плевать вообще, что там написано, это же Вуди Аллен. Не хватает строк — разбей на абзацы, что вы как маленькие? Разбил уже? Картинку поставь. Поставил? Заголовок побольше… А, чёрт с ним, сделай как было и засунь в подвал рекламу. За соседство с Алленом — пятнадцать процентов сверху, скажи рекламному отделу, не забудь.

Миша повесил трубку, откинулся на спинку стула и, сделав нетерпеливый жест, проговорил:

— Ты почти дошел до сути. Давай без лишних соплей, уже вечер, я не соображаю ничего.

Шурик открыл было рот, чтобы произнести заветную фразу — «исполнение желаний» — но из мини-бара снова вылез знакомый уже кругленький человек.

— Миша, вы это видели? Видели? — Он швырнул на стол несколько листков бумаги.

Главный редактор быстро пробежал глазами первые несколько абзацев, полуикнул-полувсхлипнул, вчитался внимательно, зажмурился, брезгливо отшвырнул листочки в сторону и резко сказал:

— Исключено. Статью в шредер, автора…

Он не успел распорядиться насчёт автора, потому что потайная дверь снова распахнулась, и в кабинет вбежал невыразительный тип с сальными волосами и в мятом пиджаке на два размера больше.

— Что, я не понимаю, вас не устраивает в моём материале? Отличный, скандальный материал! — скандальным фальцетом выкрикнул он.

Миша посмотрел на него в упор и медленно, с расстановкой произнёс:

— Вы утверждаете в своей статье, что Лев Николаевич Толстой любил животных… несколько противоестественной любовью. Этого в нашем журнале не будет. И я бы вам чисто по-человечески рекомендовал оставить эту тему.

— Хэ! Да вы откройте любой поисковик и наберите там — Лев Толстой любил животных — и увидите массу подтверждений моим словам! Надо шагать в ногу со временем, если хотите, чтобы вас читали! Пора сорвать покровы и обнажить тайны!

Невыразительный подскочил к столу, повернул к себе ноутбук, набрал нужную фразу и продемонстрировал главному редактору результаты поиска.

— Вот, смотрите. Бывший руководитель ЗАО «Котлетная фабрика» в своей статье «Лев и собачка» убедительно доказывает…

— Как вас зовут, простите? — спросил Миша.

— Ермолай Телегин!

— Тэээк. «Ермолай Телегин любит животных», — вбил в поисковик Миша. — Хм, интересно.

— Это вы не смотрите! — замахал руками тот. — Туда не надо смотреть! Всё клеветники! Враги! Они ещё после выхода моей нашумевшей статьи про Лермонтова начали беситься от зависти.

— «Лермонтов любил», — тут же вбил в поисковик любопытный Миша. — О, господи… Ну у вас и фантазии. Знаете, если при подготовке статьи пользоваться материалами из Интернета, то можно найти подтверждение чему угодно. Вот, например, чтоб никому не было обидно. «Миша Ёжик когда ж ты заткнёшься» — 2045 ссылок. «Миша Ёжик идиот» — 124, не густо. «Миша Ёжик… продажный журналист» — 5034, о, уже хорошо. «Миша Ёжик — бездарь»… 2 ссылки. А если бездарность? Вообще ни одной. «Миша Ёжик любит животных»… 10 567. Вы понимаете, да? В два раза больше, чем у вас. А уж графу Толстому до меня, извините…

— Да кому интересны вы или я? — рассмеялся ему в лицо Ермолай Телегин. — Я проанализировал все тексты Толстого и нашел там неоспоримые доказательства…

— А вы зря анализировали. Надо было просто читать. Может быть, что-то в вашем мире изменилось бы.

— Так значит, не будете печатать? А то у меня ещё про Чехова и Лескова есть…

— Андрюша, мне очень некогда, — повернулся Миша к своему коллеге. — Подвергните его, пожалуйста, строжайшей редактуре. По самый заголовок. Чтоб неповадно было.

Словно только того и ожидая, кругленький Андрюша довольно энергично схватил Ермолая Телегина за хлястик пиджака и выдворил из кабинета через главный вход.

— Вот такие самородки иногда попадаются. Ну, рассказывай.

Пораженный открывшимися ему безднами Шурик скомканно выпалил то, ради чего пришел.

— Знаешь, дружище… — потянулся к бутылке Миша. — Ты пей, пей, у меня ещё есть. Знаешь, книги — это прекрасно, это просто замечательно. Ты редактируй их и дальше, у тебя здорово получается. А журналистика — дело такое. Уйдёшь на полгода — потеряешь хватку.

— Да ладно, интересная же тема! — вскинулся Шурик.

— Это даже не боян. Это не анекдот с бородой. Это откопанный из вечной мерзлоты вещий Боян с бородищей, которую два раза можно обмотать вокруг экватора. Я понимаю, осеннее обострение. К тому же из Германии недавно привозили экспериментальную постановку «Фауста», которая слегка потревожила некоторые нежные умы. Но про эту историю с исполнением желаний не написал у нас только ленивый. Ты ещё принеси мне «Мёртвые души» с обложкой из фильма Бёртона и скажи, что это свежак.

— А у нас, кстати, выйдет…

— Да кто бы сомневался. Но это — не повод для статьи, понимаешь?

— Значит, не видишь тут оснований для журналистского расследования?

— Оснований… — Миша покрутил в руке пустую чашку. — Основания вижу. Что-то тут есть. Я чувствую, что ты, например, не врёшь, и можно было бы… Белочкин, идиот, нашел время саги писать… Нет, расследование мы проводить не будем. Слишком много медийного шума вокруг этой темы. Затоптали поляну, следов не найти. Увы. Так что тема следующего номера — дуэт «Два весёлых Гуся». Осталось их найти и предупредить, что они — тема номера.

«Только не надейся, что я тебе в этом буду помогать!» — подумал Шурик и мысленно показал фигу.

Миша пододвинул к себе ноутбук, закрыл поисковик и снова открыл страницу с анонимными комментариями.

— Пока я время терял со всеми вами, ещё понаписали.

— Да не обращай ты на них внимания! — воскликнул Шурик. — Раньше, когда не было интернета, люди тоже думали и говорили друг о друге гадости. Но в голову им влезть было нельзя, и мы жили безмятежно. Теперь при желании можно узнать, что думает о тебе любой случайный встречный прохожий. Если, конечно, правильно задать поиск в Интернете.

— Неверная аналогия. В данном случае не я задаю поиск и не я лезу в чужую голову. Наоборот, эти люди сами лезут в мою голову и кричат в неё разные слова.

— А ты им запрети.

— Завтра запрещу. А через месяц — опять разрешу.

— Но зачем? Если в этом нет никакой пользы?

— Сегодня я полностью запрещу анонимные комментарии. Завтра — начну переписывать статьи, которые мне присылают проверенные авторы. Послезавтра — объявлю своё мнение единственно верным, и журнал можно будет закрывать. Нет уж. Для пользы общего дела я лучше оставлю себе анонимов для битья.

Миша свернул все окна, щёлкнул по ярлыку на рабочем столе и углубился в какой-то текст.

Шурик подобрал с пола редактуру и, не прощаясь, вышел из кабинета через главную дверь. В глубине коридора раздавался шелест работающего шредера и негодующие вопли Ермолая Телегина, подвергаемого карательной редактуре по самый заголовок.

В «Фее-кофее» было ещё достаточно народу, поэтому Джордж отдал Анне-Лизе ключи от квартиры и пообещал подняться наверх, как только у него появится возможность. Так естественно и непринуждённо, словно каждый день поступал подобным образом.

Анна-Лиза схватила ключи и решила, что приготовит какой-нибудь приятный сюрприз: поменяет местами занавески и простыни, например. Или развесит везде обувь, как ёлочные игрушки. Но в квартире Джорджа обнаружился Димсу, унылый, как забытый в кадке солёный огурец. Он разложил на кухонном столе карту города и пытался извлечь квадратный корень из притоков Невы.

— С поправкой на течение и глубину… А если наводнение? Вода — это одна часть, а гранит — другая. Если умножить сумму сфинксов на количество львов… — бормотал он себе под нос. Но, увидев Анну-Лизу, быстро свернул карту и отодвинул в сторону свои расчеты.

— Ха, вижу, что отель «Приют одинокого шемобора» снова полон гостей, — ухмыльнулся он, интонационно выделив слово «одинокого». — Мне кажется, Джорджу пора давать объявление. Что-то вроде: Хозяин Места, без вредных привычек, примет на постой шемобора, тоже без вредных привычек… Оплата… По договорённости.

Анна-Лиза посмотрела куда-то мимо и прошла в комнату.

— Эй, эй, невежливо уходить от разговора! — бросился за ней следом Дмитрий Олегович.

— Я ушла не из разговора, а из кухни.

— Отговорки! Современному человеку для того, чтобы решить проблему, проще не решать проблему, а уйти от её решения. Уйти, переехать, разорвать отношения, перебраться на другой сайт. Возможностей для этого много. Но человек перестаёт расти. Однажды он понимает, что бежать некуда, что проблему надо решать. А опыта решения нет, есть опыт убегания. А проблема большая-большая, огромная проблема. Что делать? Куда убегать? И человек убегает из жизни.

— Ты хочешь закончить себя? И для этого считал глубину речки?

— Я хочу, чтобы ты составила мне компанию. Есть один вопрос, над которым я работаю…

Чем Эрикссон не шутит, может быть, именно Анна-Лиза разгадает треклятый этот ребус: отсутствие высшего образования и непоколебимая уверенность в собственной правоте позволяет ей идти напролом, к верной цели.

— Обожаю состоять в твоей компании! — фыркнула Анна-Лиза и ощупала занавеску: может быть, всё же приладить на её место простыню? Повисла пауза, во время которой Дмитрий Олегович всерьёз рассматривал такой сценарий развития событий: он хватает диванный валик, несколько раз с силой наподдаёт старшей сестрёнке ниже поясницы и удирает. Потом ночует на чердаке или в подвале, потому что Джордж бегает неподалёку с каким-нибудь ржавым дуэльным пистолетом, дабы вступиться за честь прекрасной дамы.

В этот момент раздался стук в дверь. Потом чья-то неуверенная рука нажала на звонок, который с вопросительной интонацией произнёс: «И-и-и — и?»

— Мне кажется, что Бойцы нашли наш отель, — резко поднимаясь с места, сказал Дмитрий Олегович. — Я открываю дверь, а ты — окно. Пока они будут меня убивать, ты успеешь спуститься вниз. Тут широкий карниз, доберёшься до окна лестничной площадки. Там кто-то с утра выбил стекло, думаю, новое ещё не вставили. Ну а дальше ты знаешь, что делать. Убегать. Ты хорошо это умеешь…

— Я угадала — ты стремишься в смерть! — перебила Анна-Лиза, вскакивая с места вслед за ним.

Звонок повторился. Затем раздался тихий скрежет, словно нетерпеливый гость решил воспользоваться отмычкой — а может быть, просто дёргал за ручку.

Шемоборы, отталкивая друг друга, поспешили в прихожую. Дмитрий Олегович на всякий случай ощупал цепочку с охранным амулетом. Пока она при нём, Бойцы могут хоть из пушки по нему стрелять — только сами от этого пострадают. Глупая старшая сестрёнка! Бежала бы ты прочь, чем кидаться на мунговские ножи!

Звонок в дверь повторился опять, теперь он был настойчивым, как будто звонивший уже потерял терпение.

Анна-Лиза первой достигла прихожей и поглядела в глазок.

— Кто там? — спросил Дмитрий Олегович.

— Гады, откройте лифт!

— Это не лифт, это квартира! — хором крикнули шемоборы.

Анна-Лиза уже распахивала дверь. На пороге, покачиваясь, стоял помятый субъект. В руках он держал нечто цилиндрическое, завёрнутое в газету, вероятно, бутылку. Горлышко другой бутылки торчало из кармана его куртки.

— Мне на первый! — сообщил субъект и попытался втереться в помещение.

— Видите — лестница? — аккуратно развернул его лицом к выходу Дмитрий Олегович. — По ней вы медленно, с остановками, с привалами, топ-топ — дойдёте до первого этажа. А это — не лифт. Это — квартира.

— Понастроили квартир, а лифта нет нифига! — скорбно произнёс субъект и удалился.

— Боец! — насмешливо сказала Анна-Лиза, закрывая дверь.

— А хороша бы ты была на карнизе, по пути к разбитому окну лестничной площадки! И тут возвращается Джордж! — вообразил Дмитрий Олегович.

И тут в самом деле вернулся Джордж.

— Представляете, подхожу к парадной, а там стоит какой-то типус, нажимает на все кнопки домофона и твердит: «Я земля, вызываю лифт». Я его спрашиваю: «Мил человек, какой вам лифт?» А он: «Мне сказали — спустись по лестнице, и будет тебе лифт. А мне надо на лифте на первый этаж, чтоб идти домой!» Еле убедил его, что он уже на первом этаже и домой можно идти, не дожидаясь попутного лифта.

— Он уже искал лифт среди нас! Но Димсу заострил его лыжи на выход! — сообщила Анна-Лиза.

Джордж посмотрел на неё с восхищением, словно она только что высказала невероятно мудрую мысль. Потом перевёл взгляд на друга и нахмурился.

— Я пойду на кухню и буду пить там чай, — деликатно сказал шемобор. — Я так люблю сидеть на кухне и пить чай в одиночестве, и чтоб мне никто не мешал! А если у кого-то из вас есть плеер с наушниками, я буду пить чай и слушать музыку. И даже не смейте туда ко мне заходить!

Судя по выражениям лиц его собеседников, у них были другие планы на вечер.

Дмитрий Олегович кое-как приладил к ушам крошечные таблетки наушников. Для верности обмотал голову кухонным полотенцем, чтоб эти шайбочки не выпали, когда он, наслаждаясь музыкой, начнёт встряхивать головою в такт.

Нет, с Невой ничего не получается — слишком громоздкое вышло уравнение. И даже не уравнение, а попытка подогнать условие задачи под очередной абсурдный ответ. А ответ должен быть простым и изящным, как вспышка молнии.

Шемобор посмотрел в окно. Капли на окне, освещённые фонарём, задрожали и сложились в силуэт Эйфелевой башни, потом — новогодней ёлки, потом — Спасской башни Кремля.

Ещё в Москве, в прошлой жизни, когда он был студентом-психологом, Дмитрий Маркин подрабатывал в женском журнале — давал читательницам советы от имени доктора Эвелины. За эту работу платили какие-то невероятные по тем временам (и по его скромным запросам) деньги, так что он держался за это место. Вопросы от номера к номеру повторялись, и вскоре, чтоб как-то оживить свою страницу, будущий шемобор начал выдумывать их сам. Он доезжал до Белорусского вокзала, выходил на Тверскую и шагал в сторону Кремля, внимательно прислушиваясь к разговорам вокруг. Нужные вопросы обязательно находились, а ответы у него были наготове всегда. Может быть, завтра он просто выйдет на Невский и будет внимательно слушать то, что говорят люди? Люди так много говорят, что иногда, сами того не ожидая, произносят вполне разумные вещи.

Капли на окне дрогнули и покатились вниз. Вдалеке загорелся ещё один фонарь. Картина на стекле поменялась и теперь напомнила стразы на платье одной аппетитной джазовой певицы.

Дождь усилился, и стразы поползли вниз — певица снимает платье? А может быть, он очутился в Матрице и это никакие не капли, а знаки-символы, бегущие по экрану. Их надо понять, расшифровать и выйти вон. А чтобы выйти из Матрицы, надо проснуться. Или очнуться для начала.

Дмитрий Олегович очнулся. Всё это время он стоял возле окна в тёмной кухне и слушал одну и ту же мелодию. Он размотал полотенце, вытащил наушники, выключил плеер. В доме все спали. Где-то в соседнем дворе, усиленный эхом, раздался последний вопль утопающего: «Да где же этот чёртов лифт?»

Потом всё стихло. И только знаки-символы катились по окну, барабанили по карнизу, скатывались на асфальт.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

С утра на Санкт-Петербург решило поглядеть солнце. Поглядело — и ужаснулось. Там, где летом грелись и нежились на сухом сером асфальте ленивые коты, теперь зияли глубокие лужи. Вместо газонов — комья грязи вперемешку с гниющими листьями. Разноцветные люди стали чёрно-серыми. Только деревья принарядились, но их несвоевременные боа из рыжих и красных перьев, редеющие с каждым порывом ветра, выглядели особенно сиротливо посреди всего этого запустения. Солнце попыталось было прогреть землю, прожарить крыши, припечь непокрытые головы, но налетел ветер, припустил дождь, и лета не получилось.

Несмотря на капризы погоды, работа в Тринадцатой редакции кипела и пенилась. Хитроумный Константин Петрович решил сэкономить на уборке лестницы, а заодно и на очередном плакате. Сцапал студента, который пришел устраиваться на практику, поставил его на крыльцо и велел всех входящих приветствовать фразой: «Вытирайте ноги, оставляйте зонты внизу!»

«Понимаешь, дружок, это очень ответственная работа! — доверительно шепнул Цианид на ухо юноше. — Там, наверху, ценнейшие книги. Если хоть одна капля влаги попадёт на них — ты понимаешь, какая это будет трагедия? Вам ведь это на лекциях рассказывали?» — «Да, конечно, я понимаю», — закивал практикант, покрываясь красными пятнами: от сознания ответственности возложенной на него миссии и от стыда за то, что он не услышал на лекциях самого главного.

Пришел Денис, машинально дал новоявленному швейцару на чай. Пришли сёстры Гусевы. Ноги вытерли, а вот зонты оставлять отказались: не простые у них были зонты, а со смертоносным секретом. Пришел Лева, без зонта, в ярко-красной ветровке. «Мне что теперь — самому тут растопыриться, если у меня зонта нет?» — рявкнул он. Пришел Виталик. Стянул промокшие насквозь кеды, сунул в карман носки, присел на выступ в стене, вытер босые ноги шарфом, снова надел кеды и пошлёпал вверх по лестнице, оставляя за собой влажные следы.

Пришел Даниил Юрьевич, оглядел продрогшего парня с ног до головы, ничего не сказал. Через минуту вниз уже бежал Константин Петрович, а за ним осторожно, чтобы не расплескать горячий напиток, шла Наташа с чашкой кофе в руках.

— Извините за недоразумение, — глядя в сторону, сказал коммерческий директор. — Вас перепутали с курьером. Но вы нам подходите. Приходите через две недели, будете, так сказать, помогать помощнику редактора. Словом, занятие найдём. Всего хорошего.

Он по-хозяйски оглядел три сиротливых зонтика, покачал головой и устремился вверх по лестнице, на ходу вынимая из кармана мобильный телефон.

Практикант вжался в стену.

— Он со всеми такой, к нему просто надо привыкнуть, — улыбнулась Наташа, протягивая бедняге чашку. — Я сейчас расскажу, как поладить с этим человеком.

Тем временем в приёмной собрался весь цвет общества: Даниил Юрьевич отменил летучку, сославшись на срочную встречу «в верхах», и велел сотрудникам самостоятельно обсудить текущие дела. Разговоры о работе временно отложили — в центре внимания были сёстры Гусевы.

— Ну, каково это — быть звёздами Интернета? — с плохо скрываемой завистью расспрашивал их Виталик. — Небось у дверей уже очередь за автографами, да? Теперь уже с вами так запросто не поговоришь, наверное?

— Маринка, ты помнишь, чтобы этот клоун с нами хоть раз поговорил запросто? Он же вечно только кривляется, — повернувшись к сестре, спросила Галина.

— Во-во! Типичные признаки звёздной болезни! — прокомментировал Виталик. — Наши коллеги проснулись знаменитыми. Ну, поведайте, поведайте, каково оно — утро новой жизни?

— Утро каково? — переспросила Марина. — Утро ничего себе так. Мы на досуге прочитали книжку. Про заброшенную хрущовку. И проявили гражданскую бдительность. С утреца сходили в жилконтору и раскрыли тайну соседской квартиры!

— Какой квартиры? Что там? — встревожился Денис.

— Да мы тебе говорили, а ты не верил. Голоса, шум по ночам, — напомнила Галина. — Так вот! В этой квартире за деньги регистрируются разные приезжие. В основном строители. Но всякие бывают. Никто там не живёт. Но раз люди зарегистрированы, то какая-то их часть нет-нет да и вселится в помещение. А зарегистрировано-то их — по пять тысяч человек на квадратный метр. И такой всё славный народ, все — работники. Немудрено, что звуки то и дело раздаются. Тесно им, душенькам.

— И что теперь? — заинтересовался Константин Петрович.

— Всё теперь. Не будет больше шума, — хлопнула себя по бокам Галина. — И это, я считаю, гораздо важнее, чем частушки какие-то неприличные сочинять.

Вернулась с пустой чашкой Наташа, следом в приёмную просочился Шурик. Константин Петрович выразительно посмотрел на часы, но ничего не сказал, а только установил защиту: все в сборе, можно начинать.

Шурик кратко рассказал о своём визите к Мише Ёжику, причём личную неудачу оценил как общую удачу. У Ёжика первоклассное чутьё на сенсации. И если он говорит, что никого не удивишь историей о продаже душ и исполнении желаний, значит, об этом написано и сказано так много, что даже Миша, с его незаурядным талантом, не сможет найти здесь неисследованную грань. А если уж не найдёт он, то не найдёт никто. Значит, одно задание Кастора выполнено.

Константин Петрович сделал пометку в своём блокноте, потом велел всем повернуться к Лёве и аплодировать. Лёва скривился и остановил овацию. «Да знаю, знаю, что я молодец. Не надо хлопать. А то я решу, что сильно облажался, а вы меня как бы утешаете». Потом сёстры Гусевы, отвечая на просьбы трудящихся, лебёдушками выплыли на середину приёмной и, приплясывая, трижды исполнили свой знаменитый хит «Как на Ладожском вокзале». На третий раз им подпевали все коллеги. Где-то за окном припев подхватили школьники, их поддержал дворник из соседнего двора, по переулкам эхо докатилось до Невского проспекта, и к общему хору присоединились застрявшие в пробке серьёзные деловые люди, среди которых был даже один заместитель губернатора.

Разбудили Гумира, который мирно спал в своей каморке.

— Вы ополоумели — среди ночи так орать? — хмуро спросил он. Потом оглядел приёмную повнимательнее, и сразу стал значительно добрее. Чудесный подарок старика букиниста не исчез, и теперь можно было разглядеть каждый корешок на дальнем стеллаже, каждую букву на этом корешке и даже каждую пылинку, осевшую на эту букву.

— Прикиньте, мне вчерашний дед зрение починил. Я теперь в очках вижу на сто процентов. Надо будет без очков к нему смотаться.

— Ага, вот и на тебя он управу нашел, — кивнул Константин Петрович. — Совершенно неубедимый старик.

— Почему неубедимый? — удивился Гумир. — Мы с ним многие ситуации обсудили — есть контакт.

— В смысле? — переспросил Лёва.

— Станиславский ваш всему поверил — вот в каком смысле. Да ещё подарил мне… — Гумир пошарил в кармане жилетки и вытащил сложенную в несколько раз вышивку. Аккуратно расправил её и разложил на журнальном столике. — Вот что он мне подарил.

— Значит, поверил? — осторожно, чтобы не спугнуть удачу, спросил Цианид. — Во всё поверил или что-то осталось?

— Ой, не нравится мне это! — буркнул себе под нос Виталик.

— Да чего такого? — пожал плечами Гумир. — Задачки простые совсем были. Я даже заскучал немного.

— Мы тебе посложнее задачки найдём! И паёк увеличим! — пропел ему на ухо Цианид, — Молодец, какой же он молодец! Давайте поаплодируем этому молодцу.

— Давайте вот без этого, — отказался от чествования Гумир. А коммерческий директор сделал ещё одну пометку в своём блокноте: очередной метод, описанный в мировом бестселлере «Как легко и просто мотивировать персонал без помощи денег», не прошел проверку на практике.

— Всё равно мне это не нравится! — гнул своё Виталик. — Вы оцените сюжет этой вышивки! Перед вами — троянский коник!

— Обычная деревянная лошадь, чего сразу троянский, — рассмотрев вышивку, вынес вердикт Лёва. — Не завидуй давай.

— Какой там завидовать! Тут бежать надо, бежать и прятаться, да некуда бежать! — завывал Техник.

— Уберите кто-нибудь с глаз моих этого робкого нигилиста! — рассвирепел Константин Петрович.

Марина с Галиной выхватили откуда-то из-за спины свои смертоносные зонтики.

— Молчу! — сдался Виталик, и накрыл голову вышивкой, на которой и в самом деле было изображено нечто похожее на знаменитого троянского коня.

— Наверное, хозяин любит Гомера, — предположил Денис. — И вышивает сюжеты его бессмертных произведений.

— Хорошо, хоть не Стивена Кинга, — раздалось из-под вышивки.

— И Гомера, и Гумира, — весело сказал Цианид, словно не услышав этой реплики.

— Кстати, — Гумир пошарил в другом кармане жилетки и достал оттуда лотерейный билет, — Кто у книжного старика самый первый был? Ему он просил передать вот это.

— Я! Это мне!! — подпрыгнул на месте Константин Петрович. — Небось опять выигрышный. При всех клянусь — проставляюсь с этой суммы! Всех угощаю, эх!

Как с помилованного попугая, он снял с Виталика вышивку по сюжету Гомера и спросил:

— Ну? Теперь ты, скептик, веришь, что это — добрый дед?

— Как бы чего не устроил нам этот добродед, — отвечал упрямый Техник.

— А, ну тебя, — снова прикрыл его тряпочкой Константин Петрович и повернулся к главному герою дня: — Гумир, звезда моих очей, алмаз моей души, расскажи же, не томи. Что сказал этот прекрасный старец? Он готов с нами сотрудничать и дальше?

— Про сотрудничать не было ничего. Сказал — пусть завтра все ко мне приходят.

— Отлично, блестяще, он, наверное, решил сделать нам коллективный подарок! — начал фантазировать коммерческий директор. — Ну-ка! Боевая готовность номер три! Все по местам, доделываем текущую работу. Через час — выступаем! Да что выступаем! На такси поедем! Я плачу! Сейчас Маше позвоню, нехорошо, если она упустит такой праздник…

Он сорвался с места и умчался в коридор, на ходу диктуя в трубку адрес букинистической лавки.

— Даже билет проверять не стал. Совсем беда с нашим Костей, — покачала головой Галина.

— А скатёрка хорошая, — разглядывая вышивку, сказала её сестра, — добротная. Давай, парень, я тебе из неё чехол для монитора сделаю?

— Спасибо, бабуся, не надо. Только троянов мне и не хватало, — ответил Гумир и поплёлся к кофейному автомату.

— Саван, саван из неё надо шить, да маловата будет, — замогильным голосом сказал Виталик, снимая с головы «хорошую скатёрку».

Ане удалось усыпить бдительность родителей, и с утра она уже была в «Фее-кофее», на своём любимом месте, с которого открывался замечательный обзор. По залу сновали официанты, возле барной стойки толпились молодые клерки из соседних офисов. Знакомых лиц не было — даже охранника, который вчера совершенно неожиданно преподнёс ей мороженое, заменял его сменщик.

Аня достала из сумочки книгу, которую читала только здесь, в кафе. Обыкновенная история из заграничной жизни превратилась в роман абсурда. Аня не воспринимала целые страницы текста — когда ждала Его появления, и это ожидание слишком затягивалось. Она могла несколько раз перечитать один и тот же абзац, всякий раз понимая его по-новому — когда нужно было сделать вид, что она погружена в чтение. Она вдруг проваливалась в повествование, находила его интересным, но что-то отвлекало её. Вряд ли она смогла бы пересказать сюжет, но книга, тем не менее ей очень нравилась. Книга была сообщницей, она понимала и поддерживала Аню, как не могли понять и поддержать подруги. Они стали слишком взрослыми, слишком рациональными. Засмеяли бы, непременно засмеяли, признайся она в том, что влюблена в хозяина кафе, но вместо того, чтобы познакомиться и выяснить свои шансы на успех, ходит каждый день, тратит свои скромные сбережения, сидит, смотрит и фантазирует — и этого ей достаточно.

Обычно по утрам Он стоит тут, за стойкой, а теперь его заменяет та, с косицами. Не случилось ли чего? Слишком уж много подозрительных лиц было здесь в последнее время. Вот и охранник другой; а что, если кафе — это только прикрытие, а на самом деле… Аня задумалась — какую общественную язву может прикрывать кафе? Притон для международных преступников? Нелегальный бизнес? И вот входит Он, в ковбойской шляпе… к чёрту шляпу, в смокинге и с сигарой… нет, без сигары, но в смокинге и лаковых ботинках. Волосы напомажены, убраны в хвост. «Детка, — улыбается Он, — ты готова к приключениям, от которых у тебя захватит дух?» — «Готова!» — отвечает Аня. И они садятся в белый лимузин… нет, в чёрный «кадиллак»… и шофёр везёт их туда, где всю ночь танцуют танго… но Аня не умеет танцевать танго! Тогда — на яхту, пришвартованную рядом с крейсером «Аврора». И яхта плывёт по реке, перед ней почтительно поднимаются арки мостов… Он даст Ане пострелять из пистолета… Нет, это опасно, лучше покажет свою коллекцию оружия. Они будут пить виски со льдом… фу, виски — гадость… шампанское со льдом… или шампанское пьют безо льда? Нет, лучше они вообще ничего не будут пить, они же на яхте, и так голова закружится. От волн и от волнения. А потом…

Аня прикрыла глаза и погрузилась в мечты.

Открылась дверь, и в зал вошли — как два обычных посетителя — Джордж и Анна-Лиза. Они решили не будить Маркина, который вчера продемонстрировал все лучшие стороны своего характера и перевыполнил план по добрым делам на тысячу лет вперёд. «Проснётся и компенсирует вчерашнюю чуткость порцией первосортного гэ! Давай лучше позавтракаем внизу», — предложил Джордж.

Они спустились в кафе, сели за столик. Всё вокруг жило и дышало. К ним подошел официант и невозмутимо принял заказ.

«Вернулась, вернулась, она вернулась насовсем!» — ликовали постоянные верные посетители, и команда кофейни, и столы, и стулья, и сами стены, и приборы, и даже Елена Васильевна, которая, не изменяя традициям, с утра встала не с той ноги.

Как-то раз молчаливый кондитер Павел не выдержал и заметил, что ей, должно быть, очень трудно выбирать себе туфли — ведь у неё не те ноги. «Что ты себе позволяешь? Кто тебе дал право обсуждать мои ноги?» — взорвалась Елена Васильевна. «Ну как же, — отвечал Павел, — ведь вы каждое утро не с той ноги встаёте!»

После возвращения Анны-Лизы Павлу захотелось извиниться и признать, что хотя бы одна нога у Елены Васильевны — та.

Джордж почувствовал себя обманщиком: все эти люди радуются и не знают, что источник их радости снова уедет — может быть, даже сегодня. А он знает, но будет молчать, чтобы не испортить им праздник. И чтобы тень разлуки раньше времени не легла между ними на стол.

— Без тебя всё тикает, как часы, — заметил Анна-Лиза. — Можешь не спешить сюда каждым утром, как рабочий наёмник.

— Не могу, — покачал головой Джордж. — Стоит один раз проспать, другой раз залениться — и ты уже неделю спишь до середины дня. Потом до вечера не знаешь, чем заняться, ночью обнаруживаешь себя в каком-то клубе, все танцуют, мигает свет, и случайные знакомые, пытаясь перекричать музыку, зовут тебя поехать вместе в следующий клуб. Как в восемнадцать лет, только в восемнадцать всё это было важно — посетить за ночь все правильные клубы, это была жизнь. А теперь — имитация. Жизнь — здесь. Но это я понял не сразу. Всё налажено, уйди я — оно будет работать само и приносить мне прибыть. И возникает желание уйти. Так было, когда ты уехала. Я сидел дома две недели, и всё отлично вращалось без меня.

— И твоя голова тоже вращалась. С тобой.

— Ещё как! На исходе второй недели я выпил с утра последнюю рюмку — и поставил точку в алкомарафоне. Приготовил горячий завтрак и съел всё без остатка. Побрился, принял ванну, даже пятки пемзой потёр — и после обеда уже стоял на своём месте. И ощущение собственной значимости вернулось ко мне. Но двух дней, проведённых вне этих стен, достаточно для того, чтобы почувствовать себя снова ненужным. Когда я понял это — то понял, почему ты уехала. Для того чтобы чувствовать жизнь, тебе необходимо постоянно перемещаться с места на место… Не надо, не объясняй, я помню, что это тайна. У тебя есть своя жизнь, у меня есть своя жизнь. Но ты — часть моей жизни, и я — часть твоей. Когда накладываются друг на друга две окружности разного цвета, там, где они пересеклись, появляется третий цвет. Красный круг не становится желтым, желтый не становится красным. Только в области их соприкосновения возникает что-то совсем новое — оранжевый цвет.

— А почему бы красный круг не нашел себе красного?

— Так не бывает. Каждый цвет — уникальный, индивидуальный. Столько оттенков! Понимаешь, люди на самом деле разные. Такие разные, такие непохожие друг на друга, что иногда в этом калейдоскопе находятся две детали, идеально, но по чистой случайности друг с другом совпадающие. Это незапланированная природой редкость, но она возможна. Доказательство — перед нами.

Аня очнулась от своих грёз. Где-то у неё за спиной гудел скучный голос. «Красный круг, желтый круг. Художникам в такое время положено спать! И видеть цветные сны!» — с досадой подумала она и оглянулась.

Он сидел совсем близко. Спустился с Олимпа, перестал быть богом и оказался даже не героем — просто человеком. О чём он говорит? Какой калейдоскоп, какие детали? Неужели на самом деле он такой скучный? А где же благородный гангстер?

— Вы позволите присесть? — послышался рядом хриплый голос.

Аня повернулась на голос. Перед ней стоял знакомый охранник, сменивший джинсы и рубашку на костюм героя Джона Траволты в фильме «Криминальное чтиво».

— Ой, — отвечала Аня, — А… Ну да.

— Не, если не позволите… — Рокабилли-ковбой не закончил фразу, и Аня вдруг поняла, что не хочет, чтобы он уходил. Она закивала, и убрала сумочку со стула. Он уселся. Вот сейчас он скажет: «А что это за книга у вас?» А она ответит: «Да так, про жизнь, вообще».

— А что это за книга у вас? — спросил охранник.

— Да так, про жизнь вообще.

— А как вас зовут? Меня — Костыль. В смысле — Константин.

— А меня — Аня.

Молчание.

За соседним столиком — тоже молчание. Но там уже давно понимают друг друга без слов. А здесь пока ещё только подбирают слова, чтобы хоть как-то понять друг друга.

«Сейчас он скажет: «Давайте сходим куда-нибудь и хорошо проведём время!» А я отвечу: «Да, мой ковбой!» — и мы поедем на яхту!» — подумала Аня.

— Во-первых, я предлагаю перейти на «ты», — нарушил молчание Костыль. — Нет возражений? Отлично. Во-вторых, чем сидеть тут, предлагаю прошвырнуться. Лично у меня — выходной! А если шеф меня засечет, то пристроит к делу. Вон он сидит со своей тёлочкой и вешает ей лапшу на уши.

— А я учебу прогуливаю, — призналась Аня совсем не по сценарию.

Дождь лил, лил и лил, но Костыль принёс из подсобки огромный тяжелый зонтик-тент с надписью «Coca-cola». И, укрывшись под этим зонтом, они ушли в дождь. И гуляли по набережной, сворачивали в переулки, заходили в кафе, говорили, говорили, говорили — так, словно тоже были двумя деталями калейдоскопа, неожиданно, по чистой случайности, совпавшими друг с другом.

Маша не любила, когда звонок телефона отвлекал её от работы: потом так трудно собраться и войти в нужный ритм. Особенно, если звонила мать.

«И ведь знаешь за собой эту особенность, так могла бы выключать телефон!» — всякий раз корила себя Маша. Иногда выключала. В такие дни её никто не разыскивал. Но стоило только расслабиться, забыть про маленького жужжащего монстра — и он тут как тут. Напоминал о себе, требовал внимания, как голодный тамагочи.

На этот раз Машу отвлёк звонок Константина Петровича. Она даже не узнала его сначала: подумала, что кто-то из коллег завладел его телефоном и решил подшутить, уж больно звонкий и задорный голос раздался из трубки. «Не узнала тебя. Богатым будешь!» — «Буду, буду! — радостно подтвердил Цианид. — Все мы будем богатыми, знаменитыми и проживём долгую и счастливую жизнь. Записывай адрес».

Маша привыкла подчиняться: матери, учителям, просто старшим. Да вообще всякому, кто имел достаточно начальственный голос. Поэтому она послушно отложила работу, собралась и поехала в центр.

Она вышла из метро около Гостиного Двора. Шел тот же дождь, что и в Купчино, но здесь он казался более осмысленным. «Капли дождя прекрасно сочетаются с памятниками архитектуры, а глубокими лужами можно изящно декорировать трещины в асфальте», — машинально подумала Маша. Она уже неделю вычитывала книги по интерьерному дизайну и даже мыслить начала интерьерными клише.

У неё лучше получалось работать дома, в тишине, чем в весёлой суете Тринадцатой редакции. В самом начале она пыталась прижиться в кабинете Лёвы, но тот непрерывно говорил по телефону, да так говорил, что хотелось поскорее дать ему валерьянки. После Лёвы её приютил Виталик, но он постоянно требовал реакции на любые свои действия. «Смотри, как я здорово шрифт поменял! Ну, иди сюда, зацени!» — то и дело восклицал он. Или просто ни с того ни с сего врубал музыку и начинал подпевать. Сёстры Гусевы отказались пускать к себе посторонних, сославшись на то, что у них не просто кабинет, а режимный объект, а у Шурика с Денисом было так тесно, что третий стол не удалось втиснуть, как ни пытались.

Сидя дома, Маша постепенно отдалялась от остальных мунгов. И хотя в любой момент она могла приехать к ним — ко всеобщей искренней радости, она уже почти не принимала участия в исполнении желаний. Теперь у неё были друзья, такие, о которых она и мечтать не смела, но этим друзьям нравилось вместе работать, а ей хотелось с ними вместе отдыхать. Мать права: вечно у неё всё не как у людей!

Она нашла нужный дом, потянула за позеленевшую медную ручку, прекрасно дополняющую массив дуба… определённо пора отдохнуть от книг по интерьерному дизайну… и осторожно проскользнула в помещение.

Повсюду были стеллажи с книгами, книжные шкафы и полки. Маша вдохнула запах старых фолиантов, шагнула ему навстречу — и упёрлась в стремянку, преграждавшую путь. Откуда-то сверху послышалось старческое покашливание.

— Вам помочь? — крикнула Маша. Но полки словно поглотили её голос — крик превратился в шепот. Впрочем, наверху услышали.

— Изволь, — был ответ. — Очень обяжешь меня. Принимай книги, да смотри не клади на пол!

Маша подошла к стремянке, поднялась на несколько ступеней. Сверху, из темноты, словно из небесного облака, высунулась морщинистая рука, крепко державшая старинный том. Маша проворно спустилась вниз, отыскала на ближайшей полке свободный уголок и положила книгу туда. Потом поднялась за новой. Сделала девять или одиннадцать ходок, приноровилась, придумала, как рационализировать работу, и присмотрела свободное место на соседнем стеллаже.

— Всё, хватит, я спускаюсь! — сообщили сверху. Сначала появились коричневые ботинки на высоких каблуках. Потом — несколько мешковато сидящие брюки, потом — табачного цвета сюртук, и наконец перед гостьей предстал седовласый владелец лавки.

Маша придержала стремянку, хотела подать старику руку, но он отрицательно мотнул головой и спустился самостоятельно.

— Бери книг сколько сможешь и тащи на прилавок, а я лестницу унесу, — скомандовал он. Маша привычно повиновалась.

Книги были тёплые и чуть шершавые, как морская галька. Когда хозяин вернулся, задание было выполнено.

— Реставрировать буду, — сказал он, открыл первый том, провёл пальцем по форзацу, поцокал языком, обнаружив ему одному видимый изъян.

Время словно застыло здесь, пространство было не властно над этим помещением. Букинистическая лавка могла находиться в любой точке мира, сто лет назад, через двести лет, вчера или завтра.

— Ну, что тебе от меня надо? Тебе же тоже что-то надо? — спросил хозяин, испытующе взглянув на Машу.

— Не знаю. Мне позвонили и сказали, чтоб я была здесь. Наверное, надо вам помочь?

— Я не звонил.

— Не вы. Позвонил Костя… Вы его, наверное, не знаете. Или знаете. Я так поняла, что все наши к вам сегодня зайдут. И станут богатым и знаменитыми… — совсем смешалась гостья. — Нет, я всё не так поняла, наверное.

— Ах, все ваши, — ухмыльнулся старик. — Так тебе точно ничего от меня не надо?

— Нет… может быть… а разрешите зайти за прилавок? Одним глазком взглянуть оттуда. Я ничего не трону, обещаю!

— Думаешь, отсюда вид какой-то особенный? Ну, ступай сюда.

Старик открыл дверцу и впустил её к себе.

Маша осторожно шагнула на его территорию, огляделась. Под прилавком, в малых и больших ячейках, лежало, пылилось, хранилось множество посторонних предметов. Грязные тарелки стояли стопкой. Скомканные старые газеты занимали большой отсек. И всё было покрыто даже не пылью, а какой-то копотью, словно хозяин, наводя порядок в помещении, тщательно избегал этих мест.

Маша попробовала не смотреть туда, а взглянуть на книжные полки, на всё окружающее её богатство — и не смогла отвлечься. Заметила чугунную сковородку с остатками пригоревшей картошки, рядом с ней — грязный носок.

— Вам хоть кто-нибудь помогает с уборкой? — не выдержала она. — Знаете, у нас дома был такой человек — называется Космомакс. Он так ловко наводит порядок. Ему ничего не стоит…

— Так тебе точно ничего не надо от меня? — Хозяин интонационно выделил «тебе» и «от меня».

Маша пожала плечами.

— Тогда, если хочешь, можешь помыть посуду. Я это дело не люблю, — капризным тоном сказал старик. — Свернёшь за тот шкаф, там будет стена. Иди вдоль неё, дойдёшь до двери. Толкни дверь ногой, да не пинай, толкни легонько. Слева будут удобства. Там раковина, и даже есть хозяйственное мыло.

Маша взглянула на чугунную сковородку — одним мылом тут не управишься. Но, раз уж предложила помощь, отступать некуда. Она осторожно поставила тарелки одну на другую. Водрузила их на сковородку.

— А обещала ничего не трогать! — припомнил её слова старик. — Современные девушки держат слово не более двух минут. Так и запишем.

Записывать он ничего не стал, и Маша поняла, что хозяин шутит. И ещё поняла, что ему стало как будто легче в её обществе.

Осторожно шагая с пирамидой тарелок, она свернула за шкаф, прошла вдоль стены, толкнула дверь и по журчанию воды определила, где находятся «удобства». Помимо хозяйственного мыла на полке возле раковины обнаружились три бутылочки с гелем для мытья посуды, губка, щётка и скребок. А ещё — целая груда грязных тарелок, ложек, кастрюлек, плошек. Маша не смогла рассердиться на хитроумного деда: должно быть, нелегко одинокому старику самому управляться с целым магазином, да ещё и следить за хозяйством! Она принялась за дело. Вода уютно журчала, и никакие звуки с улицы или из лавки не доносились сюда.

Тут же позабыв про Машу, букинист снова поцокал языком, понюхал форзац, приложил к нему ухо. Так он стоял, должно быть, минут десять, словно книга тихим голосом жаловалась ему на здоровье, а он опасался её перебить.

За окном с визгом притормозил автомобиль. Раздались весёлые голоса, потом подъехал второй. Входная дверь грохнула — это сёстры Гусевы первыми ворвались в помещение и, крадучись, двинулись среди книжных полок, разыскивая противника. За ними — уже без звуковых эффектов — вошли остальные мунги. Впереди шагали Гумир и Константин Петрович. Последним брёл Виталик, вяло размахивая, как белым флагом, злополучной вышитой салфеткой.

Старик выделил глазами тех, кто уже был у него, потом внимательно взглянул на незнакомцев, кивнул, как бы говоря «Ну, я так и думал».

Гости надели бахилы (для этого сёстрам Гусевым пришлось крадучись вернуться по своим следам обратно к входной двери) и стали один за одним пробираться к прилавку.

Букинист аккуратно отложил книгу в сторону.

— Ну что, принесли мне ещё невыполнимых желаний? — весело спросил он у Цианида.

— Принесли немножко, — ответил тот. И замер. Откуда хозяин знает про невыполнимые желания?

Постепенно смысл фразы дошел и до остальных — до всех, кроме Гумира. Эта информация не была необходима ему для работы или выживания, поэтому его совершенный мозг просто не стал её обрабатывать.

— Узнали мой секрет и решили этим воспользоваться? — продолжал старик, убедившись в том, что до гостей дошел смысл сказанного. — Молодцы. Поздравляю. Воспользовались. А вы не подумали о том, что программой предусмотрена возможность взлома? А она предусмотрена. Я повторил своё «верю» сколько-то раз подряд — и вспомнил обо всём, о чём так хорошо и крепко позабыл.

— Мне кажется, праздник отменяется, — вполголоса сказал Константин Петрович. — Как хорошо, что Маша опаздывает. Кто там ближе всех к выходу? Виталик? Ну-ка запри входную дверь

— Стоять! — приказал хозяин. — Ваша подруга была здесь. Она единственная из всех вас, единственная, подумала о том, что нужно мне! Увидела во мне человека, а не игровой автомат! И предложила старику свою помощь!

— Где она? — шагнул вперёд Константин Петрович.

— В безопасности. Чего не скажешь о вас. Я сначала подумал, что незачем мне с вами разговаривать. Обрушу на вас стеллаж, скажу, что несчастный случай. Всех — разом. Мне не интересны ваши отговорки. Но потом пришла она, и я подумал — а что, если среди остальных тоже найдётся живая человеческая душа?

Букинист с ног до головы оглядел Лёву и сестёр Гусевых, покачал головой, задержался на Наташе, снова покачал головой, очень долго разглядывал Шурика, потом перевёл взгляд на Дениса.

— Не нравитесь вы мне. Маша — славная, а вы… нет, не нравитесь.

Старик сдвинул книги, расчищая место на прилавке и словно ожидая оправданий.

— Это я во всём виноват, — нарушил молчание Гумир. — Я вас хакнул. Меня наказывайте.

— А ты тут зачем? Ты — орудие взлома, но никак не его виновник. Можешь идти куда пожелаешь. Потом заходи ко мне, недельки через две, когда я снова всё забуду. Поговорим. Только снова взламывать не вздумай! Тогда не пощажу.

— Не пойду я никуда! Я вам не собачка.

— Я поддерживаю, — ледяным голосом произнёс Цианид. — Возвращайся в офис. Приказ начальства. И передай Даниилу Юрьевичу, что мы… в данный момент мы не можем исполнять свои служебные обязанности.

— Кстати, да, дорогие мои мунги, а что это вы без шефа? — издевательски спросил букинист, — Как же нам быть? Ну, хорош, видно, шеф, раз не пошел со всеми. Ладно. Я не изверг. Оставим шефа на расплод. Ему же придётся набирать новую команду. А ты, взломщик, почему всё ещё здесь? Ступай, ступай! Верю, что через секунду тебя отсюда как ветром сдует.

Узловатый палец указал на Гумира. Тот хотел возразить, но какая-то неведомая сила повернула его лицом к выходу и несколькими пинками выдворила на улицу. Шагая мимо Виталика, Гумир, как шарнирная кукла, протянул руку, взял злополучную вышивку с троянским конём и повязал себе на голову наподобие платка.

Пока остальные с некоторым ужасом наблюдали эту картину, Галина Гусева выхватила из-за пазухи молоток и сделала выпад в сторону застеклённого шкафа с редкими фолиантами. Но, не достигнув цели, словно наткнулась на какое-то препятствие да так и застыла. Марина бросилась к ней на помощь — и тоже попала в ловушку.

— Даже не думайте причинить вред книгам, — прогремел, эхом отразившись от стен, голос хозяина. — Я знаю, вы не боитесь умирать, потому что верите в загробную жизнь. Но смерти вы боитесь. Существует масса способов умертвить человека — постепенно, без спешки, вдумчиво. Чтобы он каждой клеточкой грешного своего тела почувствовал её. Смерть.

Букинист пододвинул к себе один из томов, приготовленных для реставрации.

— Вот, например, что говорил по этому поводу Томас Торквемада…

— Нам кранты, — прошептал Виталик на ухо Шурику. — Старикан может поверить во всё страшное сразу. И оно с нами тут же случится. Вот я предчувствовал, предчувствовал я!

— Иди-ка сюда, моя Кассандра, — поманил его пальцем старик. — Да, да, ты. Возьми пока в углу швабру, да наведи порядок. А то натащили с улицы грязищи. А в пыточной должно быть стерильно — как в операционной.

— Это вам тоже Торквемада сказал? — строптиво спросил Виталик.

— В его время были иные эталоны чистоты, — серьёзно отвечал букинист и указал на Дениса. — А ты, дружок, пойди и закрой жалюзи. Нечего им снаружи за нами подсматривать.

Словно против своей воли, Денис двинулся к окну, а Виталик побрёл в угол.

Старик углубился в изучение мыслей инквизитора Торквемады. А где-то совсем рядом ни о чём не подозревающая Маша азартно драила чугунную сковородку.

В «Фею-кофею» вошла очаровательная старомодная пара. Наверное, лет тридцать назад эти люди были настоящими модниками и неформалами: он в вельветовых клёшах, вельветовом пиджаке и клетчатой рубашке, она — в широкополой грязно-оранжевой шляпе, такого же цвета сапогах на платформе и вязаном пёстром пальто. У него за спиной — гитара, у неё в руках — тортик в круглой картонке.

— Слоник… — осторожно сказала женщина, подёргав за вельветовый рукав, — мне кажется, мы зря торт купили. Это же кафе. Тут же со своим нельзя.

— Да? Но мы родственники! Нам можно! Мы добродушная и щедрая родня из деревни! — отвечал Слоник. — Ты мне лучше скажи, почему мы никогда — ни единого раза — здесь не были?

— Потому что мы из деревни. Родня. Нам далеко.

— Давай-ка так. Всем нашим… Деревенским, значит… Другим родственникам… Расскажем о том, как нам тут понравилось, и будем здесь бардовские слёты устраивать.

— Ты погоди. Мы только что вошли. Надо осмотреться как следует.

Слоник осмотрелся. Потом полез в карман, достал мобильный телефон — совершенно неуместный в руках этого человека из прошлого, — набрал какой-то номер и проворковал в трубку: «Леночка! А мы уже тут!»

— Барбариска, айда столы сдвигать? — повернулся он к своей спутнице.

— Нас же трое! Зачем сдвигать? — опешила та. — И потом, это неприлично! На нас смотрят.

На них действительно поглядывали посетители — с восхищением и даже с некоторой завистью.

— Но сдвигать столы так приятно! Вспомни, как мы тогда в Москве — ночью, в студенческой столовой…

— Слоник, мы не в Москве, и мы не будем сдвигать столы. Мы должны произвести на эту женщину впечатление. И не шокирующее, а хорошее. Ну, ты же умеешь. Давай. А то Костя расстроится. Он и так весь на нервах, худенький совсем стал, в чём душа держится…

— Да у него плечи шире, чем у меня! — попробовал возразить Слоник.

— А ты щупал эти плечи? Всё кожа да косточки! Совсем заморили мальчугана!

— Барбариска, обожди-ка. Этот мальчуган — коммерческий директор, он сам кого хочешь заморит. Помнишь, он рассказывал, как штрафует за опоздания?

— Да это он так… Это он шутит. У него же доброе сердце. И он такой худенький!

Чудесная пара всё ещё топталась посреди зала — он с гитарой, она с тортиком, когда из служебного помещения вышла Елена Васильевна. Она бы, конечно, не стала разводить дипломатию с родителями негодяя, окрутившего её доверчивую дочь (наверняка — ещё большими негодяями!), но вернулась Анна-Лиза. А это — праздник.

— Ну, здрасьте, — неловко улыбнулся Слоник. — А это, так сказать, мы. Костины предки. Родаки. Пэрэнтсы. Черпаки. Шнурки в стакане.

— Слоник, молодец, стоп. Леночка уже поняла, — подёргала его за рукав Барбариска.

Родителей «негодяя» Елена Васильевна представляла себе совсем не такими. Они обменялись осторожными фразами, как бы прощупывая почву. Почву признали годной для взращивания цветов доверия, и переместились за стол. Мимо тенью промелькнул Джордж, убедился в том, что ситуация не требует его вмешательства, и скрылся в соседнем зале. Подбежала официантка и предложила поставить тортик в холодильник, чтобы он не испортился.

— А если мы этот тортик разрежем и тут съедим? Все вместе? И вы угощайтесь тоже! — повернулся Костин отец к молодому человеку с нетбуком, сидевшему поодаль.

Елена Васильевна поджала губы.

— Это очень хороший торт, — поспешно ввернула Барбариска. — Костя сказал, что вы знаете толк в кулинарии, поэтому мы не пошли в соседний магазин, а поехали в «Север» и там выбрали наш любимый «Космонавт».

— Как будто в юность вернулась, — озвучила свои ощущения Елена Васильевна. — У меня когда-то были друзья, как вы. И я, кажется, была такая. А потом стала — другая.

— Ой, Леночка, это мы рядом с вами такие! — доверительным шепотом признался Слоник, и поудобнее разместил гитару на отдельном стуле. — А сегодня утром знаете какие мы были другие? У нас в ванной на той неделе потекла труба. Так ходят, ходят водопроводчики, один другого пьянее, и всё только портят! Я прямо не выдержал, сам всё починил — вроде бы не течёт.

— Вот какой вы молодец! — с плохо скрываемой завистью протянула собеседница.

— Труба не течёт. Но и вода из крана не течёт, — наябедничала Барбариска. — Он воду перекрыл. Хорошо, если только у нас, а не во всём доме.

— Но ведь задача условно решена! Нам надо было, чтобы из трубы не капало!

Официантка тем временем принесла на подносе чайник, три чашки, нож и стопку тарелок, и хотела было разрезать торт, но Костин отец заявил, что это — его привилегия.

Елена Васильевна, как хозяйка, разлила чай. Повисла пауза, теперь следовало перейти к тому, ради чего затевалась эта встреча, — к разговору о детях. Но никто не знал, как подступиться к этой деликатной теме, поэтому пили чай, говорили о погоде, незаметно прикончили «Космонавта» (некоторые посетители поучаствовали в разъедании торта), заказали ещё чаю.

— Ну, давайте споём, чего так сидеть-то? — воскликнул Костин папа. — Ежегодный традиционный осенний съезд крыш прошу считать открытым.

Осторожно снял со стула гитару, проверил настройку. Ударил по струнам.

Немногочисленные посетители взглянули на него с интересом и вернулись к разговорам. Акустика в «Фее-кофее» была удивительная: как будто каждый столик был отделен от соседних стеклянным колпаком, так что звуки доносились едва-едва. Не только чужих разговоров нельзя было услышать — даже разгульные песни, то и дело раздававшиеся то тут, то там, не смущали покой тех, кто ещё в должной мере не разгулялся.

— А я еду, а я еду за туманом! — басил Слоник.

— За туманом и за запахом тайги! — подтягивала Барбариска.

Елена Васильевна разливала чай, оттопырив мизинчик.

— Нет, Леночка, так не годится! — остановился Костин папа. — Что вы такая грустная? Давайте подпевайте, вам же хочется петь. Ну-ка, дайте угадаю, ваша любимая песня — «Старинные часы»? А? Угадал? А я это тоже могу, в порядке исключения.

Спели про часы. Елена Васильевна тихонько подпевала.

— Ну, за Аллу Борисовну. Я, правда, не очень в её творчестве, у меня, как говорится, другие любимые авторы. Помнишь, Барбариска, как в семьдесят каком-то Кукин… царство ему небесное… а я ещё такой говорю ему…

— Ой, да ладно, вспомнишь ещё! На тебя если уж найдёт. — со смехом махнула рукой Костина мать.

Отец легонечко хлопнул ладонью по струнам, наклонился к Елене Васильевне и что-то прошептал ей на ухо. Та не выдержала — засмеялась.

— А вы говорите — барды! — подытожил Слоник, хотя о бардах говорил только он. — Жизнь так коротка, не надо, не надо хмуриться. А то вы как наш сын Костя. Я его называю молодой старичок. В кого он только такой?

— А в кого? — навострила уши Елена Васильевна.

— Да в прапрадеда своего, в купца. Больше не в кого. Тот тоже — выбился в люди и копил, копил, копил. Детей выгодно всех женил. Только младшенький, мой дед, отказался от выгодной женитьбы. И сочетался гражданским браком со своим боевым товарищем Зинаидой. И стал пламенным революционером. Грустно закончилась эта история. А бабушка Зинаида такая красавица была, одна фотография всё же сохранилась… Ну, что было, то было. О чём я? А, да. Сын его, мой отец, значит, напротив, человек смирный, тихий, незаметный. Потому и жив до сих пор. Знаете, он мне в старших классах волосы сам стриг. Сговорится, бывало, с соседями по коммуналке, поймают меня. Они держали — он стриг и приговаривал: «Не выделяйся, Петька, не выделяйся, дольше проживёшь!» А я орал: «Батя, пусти, я всё равно рыжий, куда мне ещё выделяться!» Ну, я раньше был рыжий, пока не полинял. Вот такие у меня были предки. А сам я — человек весёлый, музыкальный. Но, видно, история пошла по кругу. И у нас с Барбариской снова купец народился.

— Значит, Костин сын наверняка революционером станет, — поддержала его жена.

— Революционером? — вздрогнула Елена Васильевна. — Не надо нам революционеров. Надо Маше сказать, чтобы…

— Да успокойтесь вы. До революционеров в пелёнках нашим детям ещё очень далеко. Пусть живут, как живут, — примирительно сказала Костина мать. А отец уже ударил по струнам и затянул «Лето это маленькая жизнь». Елена Васильевна с удивлением поняла, что хорошо знает слова, и начала подпевать — сперва тихо, еле слышно, а потом всё громче и громче.

Дверь распахнулась, и в кафе, отряхивая с одежды капли дождя, ввинтилась съёмочная группа во главе с Порфирием Сигизмундовичем.

— Не то, не то, я вот с порога вижу — не то. Как мы тут эпизод будем снимать? — накинулся он на свою помощницу в кожанке. — Посмотрите на эти унылые бездарные ро…

Он замолчал и прислушался. В этот момент Костин отец, чтобы показать окружающим, какой он модный и современный, решил исполнить частушки из Интернета «Как на Ладожском вокзале». Порфирий Сигизмундович поджал одну ногу, обхватил себя руками за предплечья, склонил голову на бок. Постоял в такой позе. Съёмочная группа переминалась у него за спиной.

— Остаёмся! — решительно сказал гений. — Сдвигайте столы, да поближе к этим цыганам! Шампанского несите, и чтобы всем хватило!

Рядом с Порфирием Сигизмундовичем как бы случайно оказался Джордж.

— Слушай, парень, у вас владелец нормальный? Мне надо бы здесь пару общих планов снять. А бюджет — всё.

— Снимайте. Я владелец, — был ответ.

— Нормальный владелец, — хлопнул его по плечу режиссёр. — На премьеру приглашу! Эй, запишите мне его адрес, я ему личное благодарственное приглашение пришлю. В двух лицах. На два лица. Вот так надо жить! Широко. Я владелец, я разрешаю! А не то что считать копейки. Выгадывать. Экономить на жизни и тратить саму жизнь! Доставайте оборудование, несите, ставьте свет. Вот там и там. Борис здесь? Мне нужен свет, оператор и Борис. Любезные братья и сёстры, уважаемые посетители! У вас есть уникальная возможность принять участие в съёмках фильма. Кто хочет — остаётся на местах. Кто не хочет — милости прошу покинуть площадку.

Его то ли не услышали, то ли предложение устроило всех. Уже не только родители Кости и Маши, но и самые бойкие посетители кафе пели про шашку, которая казаку во степи подруга. Быстро поставили свет, достали камеры. Загримировали Бориса. Порфирий Сигизмундович метался по залу, размахивая незажженной курительной трубкой. Принесли ещё шампанского.

— Жизнь так коротка! — воскликнул режиссёр. — А я трачу её на вас, бездари. Завтра последний день съёмок. Как получится — так получится. Сворачиваемся, быстро монтируем, озвучиваем — и на слёт бардовской песни. Как давно я там не был!

— А вы бывали на бардовских слётах, Порфирий Сигизмундович? — удивилась его помощница.

— Нет. Не бывал. Очень давно. В смысле — никогда! Не перебивай меня, а записывай за мной, через тридцать лет в мемуар тиснешь.

— Почему через тридцать, Порфирий Сигизмундович?

— А раньше я не умру. И не надейтесь, халтурщики! Больше, больше энтузиазма, Борис. Это ты с утра в завязке, а не твой персонаж!

«Вместе весело шагать по просторам!» — пели уже почти все.

Анна-Лиза и Джордж стояли за барной стойкой и словно из вип-ложи наблюдали за этим зрелищным шоу.

— Я потом всё равно сделаю отсюда ногами, — упрямо сказала Анна-Лиза. — Но сегодня я остаюсь.

— Сегодня — это целая жизнь, — ответил Джордж.

Нужный эпизод сняли, и съёмочная группа присоединилась к общему ансамблю. Гитару передавали из рук в руки. Елена Васильевна обнимала за плечи своих новых друзей — Слоника и Барбариску. Час назад они уговорили её ехать автостопом в Европу. «Ты только детям не говори, что мы автостопом, а то они переживать будут!» — заговорщицки шепнула Костина мать. Елена Васильевна пообещала молчать и сказала, что её подруга поможет с визами.

Отпустит же её Джордж в небольшой отпуск! Жизнь слишком короткая и интересная штука, чтобы тратить её на тревоги о Машкиной будущности. Тем более, что тревожиться особо и не о чем. Этот проходимец, её избранник Костя — уж точно не такой чокнутый, как его родители.

Дмитрий Маркин шагал по Невскому — уже миновал Аничков мост, Гостиный Двор и Казанский собор. Он старательно прислушивался к разговорам, но ветер доносил до него только обрывки фраз на иностранных языках. Причём на каких-то экзотических, часто неопознаваемых.

Он шагал, не обращая внимания на то, что с неба постоянно что-то капало, то усиливаясь, то прекращаясь, а зонтик он то ли где-то забыл, то ли надёжно спрятал, но это не беда, ведь у куртки, которую одолжил ему Джордж прекрасный капюшон, закрывающий половину лица. Щегольское пальто — подарок Эрикссона — неплохо смотрится, но в поисковые экспедиции лучше ходить в чём-то более практичном.

Большие и малые Конюшенные, малые и большие Невки проносились мимо. Не стоит там даже и искать ответ на загадку. А вот и Малая Морская. Бывшая Гоголя. Почему-то сразу вспомнилась начальная школа, перемены в стране и целый вихрь переименований. Удивительное коллективное путешествие в пространстве и времени: весь город заснул в Ленинграде, а проснулся уже в Санкт-Петербурге. Потом ещё несколько лет горожане путешествовали районами, проспектами и улицами, и только-только выученные названия надо было переучивать заново. Один старшеклассник-буквоед с разрешения директора школы устраивал младшим обязательные краеведческие экскурсии по переименованным улицам, а потом с пристрастием допрашивал малышню на классном часе.

Димка не ходил на эти экскурсии — предпочитал отстать от толпы орущих одноклассников и бродить в одиночестве по дворам. Но классного часа было не избежать.

И вот однажды наступило возмездие: краевед-зануда велел злостному прогульщику культурных мероприятий подняться с места и рассказать всему классу, что он усвоил из экскурсии по «литературным и бывшим литературным» улицам. Димка помнил только про Горького, у которого отобрали целый проспект, но хотя бы оставили в утешение станцию метро, да про Гоголя, который остался без собственной улицы, тогда как Пушкина и Жуковского такая участь миновала. Но эту, проверенную, информацию он решил приберечь напоследок. А начал он свой доклад с потрясающего откровения: «В 1991 году Кировскому проспекту вернули историческое название — Каменноостровский. В честь Николая Островского. Который был камень, а не мужик.»

Одноклассники грохнули. Потом они даже пытались дразнить будущего шемобора «Каменный Островский» но, отведав его крепких, как булыжники, кулаков, отстали.

И вот теперь, на пересечении Невского проспекта с улицей, некогда совершенно несправедливо отобранной у автора «Мёртвых душ» и «Петербургских повестей», уже большой и умный мальчик Дима зачем-то вспомнил эту давнюю историю. Покачал головой, хотел было идти дальше, но тут его внимание привлёк необычный снаряд, с огромной скоростью несущийся по тротуару. Снаряд всё приближался, и вскоре стало понятно, что это просто человек, который очень быстро перебирает ногами. Человек промчался мимо, завернул на Невский, и, не сбавляя скорости, припустил в сторону Казанского собора. Дмитрий Олегович успел только заметить толстые очки на носу у бегуна, да какую-то вышитую косынку на голове. То был Гумир, силой и волей букиниста отправленный к Даниилу Юрьевичу.

«Это твой родной город. Тут всегда так», — привычно успокоил себя шемобор и в задумчивости свернул на Малую Морскую.

По левую руку шумела какая-то стройка из разряда бесконечных. Из модного кафе выходили сытые, гладкие клерки, откушавшие бизнес-ланча и готовые к новым подвигам на ниве бюрократии. На закрытой будке, в которой починяют обувь, висел клетчатый тетрадный листок, на котором от руки было написано: «Мастер болен».

«Бедный окровавленный Мастер», — почему-то вспомнилось шемобору. Он остановился, достал из кармана куртки одолженный у Джорджа блокнот и записал туда: «Две книжные ассоциации подряд, на М. Морской». Потом перечитал остальные заметки. Бред, бред и бред, ничего не связывает их, никакой зацепки. Так и придётся вечно бродить по городу или сидеть в архивах в поисках решения задачи.

Он прошел ещё немного вперёд. Его внимание привлекла вывеска «Букинистическая лавка». Славная вывеска, вкусная. Оформители использовали буквы того же типа, из каких в Димкином детстве делали вывески «булочная». Аппетитные, как свежие бублики, желтовато-румяные литеры висели над входом. Чуть ниже на деревянной дощечке было выведено название — прописными буквами, местами стёршимися. Следуя правилу, которое он сам для себя установил, — идти вперёд, ко всему прислушиваться и присматриваться, всё примечать и запоминать — Дмитрий Олегович спустился пониже, чтобы разобрать надпись на дощечке, которая была похожа на самодельную мемориальную табличку. Шемобор уже ожидал, что там будет написано что-то вроде «В этой лавке с 12.00 до 13.00 обедает её хозяин». Но там было написано совсем другое.

— «Миргород», — прочитал он. — Мир-город.

Программа, запущенная Эрикссоном, заработала, завертелись колёсики.

«Первая часть вмещает в себя всё. «Мир» вмещает всё. В том числе и город, любой город. «Город» — вторая часть. «Миргород» — целое. Это город, маленький такой городок. Но Петербург, например, больше, чем Миргород. Потому вторая часть, «город» зачастую бывает больше целого, маленького городка «Миргород». Букинистическая лавка. Значит, названа не в честь города, а в честь книги. «Миргород» — так вроде назывался сборник повестей Гоголя. Того самого, у которого улицу отобрали. Ну, хоть лавку оставили, и на том спасибо. А если лавка в честь книги названа, то уж наверняка внутри лавки хотя бы одна книга «Миргород» найдётся. А? Всё сходится, что ли? Нет, ерунда.»

Подумав так, Дмитрий Олегович взялся за дверную ручку. Дверь словно только этого и ждала. В одно крошечное мгновение вместилось сразу несколько событий: шемобор открывает дверь, дверь захлопывается у него за спиной, наподдав ему под зад, он летит вниз, падает на пол…

— Это ещё кто такой? — отразился от стен властный голос.

— Я — Каменный Островский… тьфу ты… Сим-сим, откройся… Простите, упал, все мозги растерял…

— Так собирай их скорее да ступай сюда.

Пытаясь казаться простым, понятным и бесхитростным парнем, гость сделал несколько осторожных шагов в том направлении, откуда раздавался голос. Выйдя из книжного леса на полянку, он увидел прилавок, за прилавком — похожего на колдуна старца, листающего древние фолианты.

— Слушаю вас, — ухмыльнулся колдун. — Огласите цель визита.

— Сбор подписей за возвращение улице Гоголя исторического названия! — брякнул шемобор и незаметно слямзил с ближайшей полки какую-то бумажку — будто на неё он подписи и собирал.

— А тебе это зачем самому нужно? — как будто даже удивился старик.

— Мне за Гоголя обидно! — признался посетитель (он снова почувствовал свою школьную обиду и был вполне искренним). — Чего у всех есть улицы, а ему — шиш?

И посмотрел такими ясными серыми глазами.

— Вот ведь как бывает в жизни, — почти растерялся колдун, — Тебе за него обидно. А самому Гоголю — наплевать.

— Ну да! Не наплевать ему! — вскинулся шемобор.

— И памятника просил не ставить — поставили целую дюжину. И табличек навешали. И целый бульвар. Переименовали хоть улицу, и тут доброхот нашелся, подписи собирает. — забормотал старик себе под нос, потом строго посмотрел в глаза собеседнику. — Волю покойного надо уважать.

Дмитрий Олегович покрутил в руках листок, который он сцапал с полки. Увидел заглавие — в дореволюционной грамматике — «Воля покойного». Выронил листок на пол. Но тут же поднял и положил на место, поймав тяжелый взгляд хозяина. Неужели это и есть суровый экзаменатор, которого обещал ему Эрикссон? Может, сразу попроситься на пересдачу и удрать за тридевять земель?

«Экзаменатор» закрыл книгу, которую листал, и поманил нового гостя пальцем.

Сделав ещё несколько шагов к прилавку, борец за возвращение Малой Морской исторического названия обнаружил, что в лавке, оказывается, немало посетителей. И среди них даже какие-то знакомые лица имеются.

— Шемобор! Студент! Подлюга! — вразнобой закричали сёстры Гусевы и забились в невидимых сетях.

«Оп! Мунговские Бойцы! Снова. Неужели Эрикссон замутил всю эту историю с шарадой только ради того, чтобы в очередной раз повторить старый трюк с бесноватыми старухами? А может быть, это не простая букинистическая лавка, а мунговское логово? Название такое многозначительное — с них станется. И я его нашел, да. А они мне никакого вреда причинить не могут — покуда на мне амулет. Славно, славно. Старик за прилавком вполне тянет на шефа, или как там у них называется главарь шайки? Разберёмся потом, а пока надо выбираться отсюда и звать подкрепление. А потом — город свободный от мунгов, и я один — весь в белом. Спасибо, учитель».

— Я всё понял про волю покойного. Был неправ. Я пойду тогда? — раскланялся Дмитрий Олегович и сделал шаг назад. И словно упёрся спиной в давно знакомую стену своей тюрьмы.

— Выйти отсюда без моего позволения будет затруднительно, — усмехнулся старик.

— Вы бы и вход закрыли. А то придут какие-нибудь ни в чём не повинные книголюбы, — вмешался Виталик.

— Ага! — потирая руки, произнёс букинист. — Значит, свою вину вы уже признали? Как прекрасно! Вот только шемобора я ну никак не ждал. Может, в расход его? А?

Сёстры Гусевы дёрнулись было вперёд, но невидимая ловушка держала их крепко.

— У меня амулет! — напомнил Дмитрий Олегович и потряс цепочкой.

— Я не верю в этот амулет, — усмехнулся старик.

— Дедушка, миленький, а теперь отпусти нас! — взмолилась Галина. — Мы только убьём его — а дальше делай с нами, что хочешь.

— Нет, мы так не договаривались! — капризно сказал старик. — Лучше уж я сам с вами всеми разделаюсь. И с шемобором — тоже. Извини, бедняга, попал ты сегодня мне под горячую руку.

И снова углубился в чтение старинного фолианта.

Дмитрий Олегович посмотрел на сурового букиниста. Потом — на своих заклятых врагов мунгов. И полушепотом сказал:

— Предлагаю временно заключить перемирие. Как животные на водопое.

— От животного слышу! — не удержалась Марина.

— Нас больше, нам это невыгодно, — отвечал за всех Константин Петрович. — Простите. Ничего личного.

— Мне кто-то говорил, что у всех мунгов очень доброе сердце, — ни к кому не обращаясь, произнёс Дмитрий Олегович. — Я и представить не мог, что они могут отказать в помощи утопающему! Пусть это враг, но…

— Мне кто-то говорил, что шемоборы не тонут, — буркнул себе под нос Лёва.

Букинист, не обращая внимания на эти разговоры, продолжал листать старинные книги. Вот он отложил один фолиант, вот подвинул к себе другой. Под потолком словно сгущались тучи. Где-то в соседнем помещении прокатился раскат грома: это Маша уронила на пол большую алюминиевую кастрюлю с крышкой, а в кастрюле той лежали три оловянных миски и целая дюжина серебряных ложечек.

— Ничего, не помешаю? — на прилавке, аккурат рядом с букинистом, материализовавшись прямо из воздуха, уже сидел Кастор и болтал ножками. — Как тут миленько!

— А ну брысь! — замахнулся на него старик. С громким, очень натуральным обиженным мяуканьем, мунг второй ступени скатился с прилавка и растянулся на полу, стеная и выкрикивая что-то вроде: «Пощадите, барин, не губите жизнь молодую, дайте слово молвить!»

— Умолкни, — приказал хозяин и за шиворот вытащил из-под прилавка полупрозрачного незнакомца, в котором Дмитрий Олегович с удивлением опознал своего учителя, Эрикссона. Встряхнув его, как старую кофту, букинист швырнул и этого гостя на пол, рядом с Кастором и строго сказал:

— Подглядывать вздумал? Покажи себя, соглядатай.

Пойманный с поличным шемобор без движения лежал на полу, неловко подвернув под себя правую ногу.

Живые посочувствовали мёртвым. А потом пожалели себя: если уж этот дед так расправляется с начальством, то с подчинёнными точно церемониться не будет, и все его угрозы — правда.

— И стоила ли эта игра свеч? — тихо спросил букинист. Наверное, он мог бы перенести эту беседу на неосязаемый, невидимый уровень — туда, где общаются друг с другом свободные духи. Но, как видно, решил произвести впечатление на всех присутствующих.

Эрикссон угрюмо молчал. Он незаметно изменил положение своего воображаемого тела в пространстве и уже не лежал, а полусидел, опираясь спиной о книжный шкаф.

— Вообще стоила, — поглядев на него, ответил Кастор. — Если бы не роковое стечение обстоятельств, всё могло бы получиться. И у него, и у меня. Всё время забываю, что живые ни в чём меры не знают. И вечно на этом прокалываюсь.

— Ты не сожалеешь о своём проступке. Ты жалеешь о том, что у тебя ничего не вышло. Напрасно, — покачал головой букинист.

— «Сожалеть» — это слишком здешнее понятие, — парировал Кастор. — Слишком человечье. Вы долго были среди них, забыли, как оно у нас. Была почти неразрешимая задача. Нашлась элегантная возможность её решить. Кто бы не воспользовался такой возможностью?

— Невзирая на то, что за подобный проступок грозит наказание? — нахмурился букинист.

Кастор снова посмотрел на Эрикссона, как бы спрашивая у него разрешения говорить от имени двоих.

— Так уж вышло, что на второй ступени информация циркулирует свободно. Если о наказании знает один — знают все. Узнав о нём, я задумался крепко. Ведь наказание нам с коллегой светит нешуточное: взаимодействовать с живыми, привязать себя вновь к этому миру и утратить часть свободы, которая есть у каждого духа!

— Как будто мы с ними не взаимодействуем, — подал голос Эрикссон. — Получается, что мы уже без вины наказаны.

— И мы, не сговариваясь, решили провернут этот трюк, — закончил Кастор. — Но просчитались. И теперь готовы нести заслуженное наказание. То есть и дальше общаться с этими живыми несмышлёнышами, которые способны запороть даже самое верное дело!

Кастор поднялся с пола и раскланялся. Полупрозрачный Эрикссон, как дырявый надувной матрас, продолжал полулежать там, куда его швырнул букинист.

В лавке было тихо-тихо. Тикали невидимые часы. А, нет, не часы. Кто-то постучал в дверь. И перед этим «кем-то» она нехотя открылась. И даже не пнула его под зад, как Дмитрия Олеговича.

На сцене появились новые персонажи: Даниил Юрьевич в сопровождении Трофима Парфёновича.

— Ну, теперь все как будто в сборе? — отодвигая книги, сказал букинист. И стал выше ростом, шире в плечах. — Ну-ка, ну-ка, идите сюда, любезнейший. Вы, вы. Шеф, стало быть. Мунгов, стало быть. Ближе, ближе. Ай да шеф. А он точно живой? Да ну, не верю я в это. Падай, тело.

— Нет, я не живой, — ответил Даниил Юрьевич, и не думая падать.

— Осечка, — покачал головой букинист. — Ладно. С вами после, а пока — эти двое. Да поднимись ты, ветошь.

«Ветошь», он же — Эрикссон нехотя принял горизонтальное положение и перестал просвечивать. Превратился в обычного неприметного человека средних лет. Если бы кто-то заглянул сейчас в букинистическую лавку, он не увидел бы ничего необычного: сидит за столом хозяин, и, как видно, рассказывает что-то интересное, потому что все покупатели, все, сколько их было в лавке, собрались и слушают его внимательно-внимательно. Некоторые, быть может, и не стали бы его слушать, да выхода не было. Не только Бойцы и шемобор Маркин, но и все мунги угодили в ловушку: даже подумать о бегстве не могли, не то что сделать какое-либо движение, предвосхищающее побег.

— С вашего позволения, я продолжу, — напомнил о себе Кастор, кланяясь ещё учтивее прежнего. — Итак, убедившись в том, что мне это ничем не грозит, я решил воспользоваться вашим могуществом в мирных целях. Если коротко, то вот эти чистые и невинные дети… шемобор, отойди в сторону, я тебя не знаю и не хочу за тебя отвечать… вот эти дети, за исключением шемобора, который не хочет отходить в сторону и делает вид, что я не с ним разговариваю, исполнили в городе все желания, какие только можно было исполнить. Остались одни невыполнимые.

— Значит, внешность обманчива. На вид эти ребята не очень сообразительные, — отвечал старик. — Идею уловил, умолкни. Следующий. — Узловатый палец указал на Эрикссона.

— Мой ученик совершил проступок. Очень серьёзный. И был наказан. Я был так зол на него, что наказание продлилось дольше, чем положено. Я всё никак не мог его простить. А когда простил, решил компенсировать тяжесть наказания. И подготовил ему подарок.

— Подарок — это я? — уточнил букинист. — Ты только не стесняйся.

Эрикссон развёл руками — мол, да, так получилось, что подарок — это вы, надеюсь, вы не в обиде.

— Знаете, если бы у меня был ученик… И я его простил. То я бы ему хорошую книгу подарил. А если бы я был мунговским надсмотрщиком и мои холопы выполнили все желания в городе, я бы им подарил несколько месяцев отдыха. Они, наверное, заслужили. Но уж никак не лез бы в чужую жизнь, непонятную мне, болвану. Как это сделали вы оба!

— Мы рассудили так, — снова вмешался Кастор, — что от вас не убудет, а в мире прибудет. Скажите, ваша умудрённость, что мы, болваны, сделали не так?

— Ничего не появляется из ничего и не исчезает никуда, — отвечал старик, — Будто не знаете. Я не для того отправился на покой, чтобы какие-то взломщики возвращали мне память. Я не для того забыл всё, что умел, чтобы кто-то пользовался моими умениями втихаря. Быть в мире и не означить своего существования — это такое наслаждение! А вы хотели лишить меня этого!

— Но вы же потом всё забудете, ваше превосходительство! — продолжал лебезить Кастор.

— Забыть-то забуду. Но для убедительности придётся неделю полежать в коме. Так себе удовольствие. Да ещё и лавку закрыть на это время.

— На время вашего отсутствия здесь останется кто-то из них, — наконец вступил в разговор Трофим Парфёнович и указал на притихших мунгов.

— Не доверяю я им! Нет в них живой человеческой души! — сварливо отвечал старик.

— Есть. Есть и у каждого. Вы слишком строго спрашиваете.

— И в первую очередь — с себя! С себя строго спрашиваю! Имею право строго спросить и с вас. Но что с вас просить, а? Как глупо, как нелепо, я почти прожил достойную жизнь. Не идеальную, но хотя бы достойную. При жизни я наметил контуры многих жизней. Теперь проживаю их, одну за одной. Отметаю непригодное, радуюсь удачному. Хочу распробовать все до единой. А на этот раз взял книжную жизнь, чужую, вынул из неё все тяготы и сомнения, оставил только книги и печку, да подвал, да шаги за окном. Без любви, безумия, хоровода странных встреч. И жизнь получилась! Без грехов и гордыни, главное — без гордыни. Невидимая миру жизнь. Я не искал после этой жизни покоя, но мог бы найти его. Если бы не вы.

— Жизнь ещё не кончена. Вы сможете всё забыть и дожить её, — напомнил Трофим Парфёнович. Со стороны жутковато было наблюдать этот диалог мёртвого с ещё более мёртвым.

— Это уже не будет достойная жизнь. Ведь мне придётся уничтожить их всех, — кивок в сторону первой ступени.

— В этом нет необходимости, — возвысил голос Трофим Парфёнович. — Можно устроить…

— Я так хочу! — был ответ. — Раньше надо было устраивать.

— А как же старое доброе правило о помиловании? Последняя соломинка, за которую цепляются все утопающие? — встрял Кастор.

— Свободный дух, недавно отпущенный в вечность, который попросит помиловать живых? — глумливо поинтересовался старик. — Хоть раз эта соломинка кого-нибудь спасала? Видели вы когда-нибудь свободного духа, которому есть дело до чего-то, кроме своей свободы?

— Видели, — неожиданно хором ответили Даниил Юрьевич и Кастор. Последний немедленно запустил руку в ближайший книжный шкаф и извлёк из его недр бледную тень, совсем как незадолго до того букинист вытащил Эрикссона.

— Сколько фокусов нам перед смертью показали, — протянул Лёва. — Прям помирать расхотелось.

Тень, вызванная Кастором, принадлежала Андрею, который не сдержал революцию. Да, истёк срок его заточения в материальном мире. Да, он вылетел из Дома Мёртвого Хозяина, в котором пытался остаться навсегда, вылетел яркой искрой, свободной птицей, и, казалось бы, навсегда присоединился к сонму других свободных духов. Но видно что-то он недопонял, видно, зря Даниил Юрьевич укрыл его в своём доме и накормил ответственностью своих подчинённых. Андрей не чувствовал себя до конца свободным. Отмотав жизнь к началу, пересмотрев всё, он понял, как виноват перед Мёртвым Хозяином. Тот приютил его, поддержал, когда, казалось, поддержки и приюта было неоткуда ждать. И как же отплатил за доброту Андрей? Что он сделал? Да просто-напросто попытался отобрать у благодетеля его собственный дом!

Чувство вины росло и росло, притягивая его к миру живых. Недолго ему оставалось быть свободным духом: ещё немного, и чувство это вернуло бы бедолагу на землю, где он начал бы проходить новый столетний круг искупления в образе призрака.

— Не знаю такого и знать не хочу, — едва взглянув на того, кто был когда-то Андреем, объявил букинист. — И не очень-то этот дух похож на свободного.

— Пока ещё он свободный, — возразил Кастор, — Но надоел всем ужасно. Зануда.

Андрей не сразу понял, что его опять вытащили в материальный мир. А когда сообразил это, покорно опустил голову и произнёс:

— Я заслужил наказание. Я виноват. Я должен быть наказан.

— А сейчас-то что не так? — не выдержал Даниил Юрьевич. Вообще-то он надеялся, что этот тип честно отработал своё наказание и давно уже забыл обо всём земном: перед ним открылся такой простор, такая воля, что иначе и быть не могло. А он — снова тут и требует себе какого-то наказания.

Увидев Мёртвого Хозяина, Андрей просветлел лицом и воскликнул:

— Я так виноват перед вами. Я должен быть наказан. Я попрал законы гостеприимства. Я…

— Знаешь, дружочек, для свободного духа ты слишком часто произносишь это странное слово «Я». Попробуй без него, — перебил Кастор.

— Я…

— Вторая попытка. — Кастор был неумолим.

— Все вы, — Андрей обвёл рукой сотрудников Тринадцатой редакции, не замечая, что в их компанию вклинился посторонний. А может быть, он не помнил всех в лицо. — Все вы помогли мне освободиться от моей ноши…

Надо отдать ему должное: он умудрился внятно изложить свою проблему, извиниться и спросить, может ли он как-то искупить свою вину, ни разу не «якнув». «Может, когда захочет», — гордо подбоченился Кастор, так, словно ради этого он Андрея и вызывал. Тем временем в разговор вступил Трофим Парфёнович:

— Тебе известно правило о помиловании? Ты готов попросить за этих людей? Ты можешь попросить так, чтобы тебе поверили?

Андрей вскинулся, словно в него швырнули медузу, и неуверенно кивнул. Когда же до него дошло, что просить он будет не о своём помиловании, что у него есть шанс спасти от смерти вот этих милых ребят, у которых он ещё совсем недавно воровал ответственность, что для этого только-то и надо — быть убедительным и перестать уныло твердить «я виновен, я достоин наказания», — как его словно подменили. Перед букинистом стоял не дух-невротик, кандидат на столетнее терапевтическое пребывание в мире живых, но молодой, решительный, уверенный в себе человек. Да, он был старомоден. Он был многословен. Он был несовершенен. Но он был свободным духом, который попросил о помиловании для других, не для себя. И букинист, как бы ему ни хотелось расправиться с восьмью мунгами и одним шемобором, уже не мог сделать этого без того, чтобы не нарушить каких-то важных устоев. А он был не из таковских.

— Ура? — тихо сказала Наташа. До этого момента лично для неё всё происходящее было очень страшным сном: и вот теперь, кажется, пришло время просыпаться.

— Прямо сейчас я вас всех не буду рвать на мелкие кусочки, — сказал старик. — Жизни свои вы спасли. Кыш отсюда, ты свободен, дух. И не вздумай придумать себе очередную какую-нибудь вину — а то найду, и тогда…

Андрей испарился, как снежинка, угодившая на раскалённую сковородку.

— Ура! — чуть увереннее и громче повторила Наташа.

— А чему вы радуетесь? — удивился букинист, хотя никто пока не радовался. Даже Наташа не радовалась: она почву прощупывала. Надо же как-то привлечь к себе внимание, чтобы понять — пора просыпаться, или кошмар ещё не кончился?

— Сейчас перепланирую наше с вами будущее, — пожевав губами, сказал старик. — Оно и хорошо, что не придётся вас мучить: очень бы я пожалел об этом впоследствии, хотя мимолётное удовлетворение мне бы это принесло. Я по-прежнему очень, очень недоволен. Я в ярости, если можно так сказать. Но против правил не пойду. Я обещал оставить вам жизни — и я сделаю это. Но я не гарантирую, что всё обойдётся бескровно. Нам всем придётся утратить какую-то часть воспоминаний. Ну-ка напомните, когда вы, ротозеи, узнали обо мне?

— В понедельник, ваша милость, — подсказал Кастор.

— А ты? — кивок в сторону Дмитрия Олеговича.

— Сегодня, вот только сейчас, когда ваша чудесная дверь дала мне пинка под зад.

— Ничего не поделаешь. Будешь страдать вместе с остальными. Итак, вы пришли ко мне. Сюда, прямо в лавку.

— Неделю назад? — уточнил Денис.

— Нет, зачем же. Сегодня. Когда пришли — тогда пришли. Минута в минуту. Но вот беда — три стеллажа, такие на вид прочные — взяли и рухнули. И погребли под собой вас. Очень, очень больно. Но не смертельно, как я и обещал. Вас, конечно, соберут по кусочкам, вернут к жизни, по одному выпустят в мир. Воспоминания о последней неделе вы утратите, да это и к лучшему. В остальном… будете люди как люди. К сожалению, такой город, как наш, пустот не терпит. И покуда вы будете лечиться, тут уже возникнет другая команда. Новые мунги будут постигать премудрость ремесла. Старый-добрый шеф станет их воспитывать. А вы… вам придётся вернуться к своим прежним занятиям. Да, шемобора это тоже касается. Вы будете помнить, кем были раньше, но потеряете все знания и умения. Вас спишут с корабля. Навсегда. Ну а я… я, пожалуй, выйду из подсобки на шум, увижу кровь, пойму, что мои изумительные стеллажи стали причиной трагедии, успею вызвать скорую… После чего меня хватит какой-нибудь удар. Лавку, так и быть, закрою. На две недели. Ну а потом вернусь к делам. Хороший план?

— Чудовищный, — тихо произнёс Даниил Юрьевич.

— Зато все, кто на данный момент жив, останутся живы, — возразил хозяин.

«Хищная хохлома» затормозила на перекрёстке. Надо было соблюдать правила движения. А ещё надо было понять, с чего начнётся урок.

Анне-Лизе с трудом давалась роль учителя, но она помнила слова Эрикссона: кто не воспитал ученика, тот после смерти не считается.

Ей не хотелось уйти в небытие, не хотелось посмертной скуки, растянутой на сотню, если не более, лет. Чтобы избежать этого, надо было стиснуть зубы и учить Алису шемоборским премудростям. Вот почему она покинула «Фею-кофею» сразу после того, как там начался спонтанный бардовский слёт и съёмка последнего эпизода великого фильма Порфирия Сигизмундовича. Просто исчезла, оставив Джорджу надежду и сомнение. Надежду на то, что она вернётся. Сомнение в том, что стоит надеяться.

Она заехала за Алисой и в первый момент не узнала ученицу. От нечего делать та решила слегка изменить имидж и «оделась» Анной-Лизой: попросту воспользовалась её косметикой, нацепила фальшивые драгоценности, без спросу вынула из шкафа алую с золотом блузку, которая на Алисе смотрелась как туника. Тунику пришлось перетянуть серебряным пояском. Поясок попросил прихватить серебряную же сумочку с фальшивым бриллиантом, больше похожим на перегоревший электрический фонарик, и серебряные ботфорты на платформе.

— Красиво и ярко! — одобрила Анна-Лиза. — Пойдёшь на улицу этим.

И достала из чемодана просторную и тёплую розовую кофту с нашитыми там и сям золочёными бусинами. Алиса запахнулась в неё, как в шубу, и льстиво сказала:

— Волшебно! Теперь я похожа на настоящего шемобора. То есть тебя!

На самом деле ей просто захотелось послать подальше правила, которым она следовала всю жизнь, когда подбирала одежду и макияж для выхода в свет. Можно ведь хоть раз наплевать на эти условности? Анна-Лиза плюёт каждый день, и ничего, жива, здорова.

Итак, «хищная хохлома» остановилась перед светофором.

— Куда едем-то? — спросила Алиса.

— Куда глаз упадёт, — ответила Анна-Лиза и в поисках подсказки включила радиоприёмник. Покрутила ручку настройки. Прогноз погоды, новости, биржевые сводки — всё не то. Музыку давайте. Музыка — лучший советчик. А вот, кстати, и музыкальный канал. «Как я и обещал, — бодро затараторил диджей, — после рекламной паузы, которая пролетела незаметно, нас ждёт встреча со жгучим, горячим, обжигающим хитом, только на днях сошедшим со стапелей, едва, так сказать, обновившим такелаж. Этот хит подарил нам загадочный дуэт «Две весёлых Гуси», и я надеюсь, что вам сейчас будет так же весело, как и мне! Как вы помните, наша радиостанция проводит конкурс кавер-версий этой песни и победитель, а может быть, победители, если это будет целая группа, получат путёвку на "Евровидение"!» Диджей замолчал. Загорелся зелёный свет. «Хищная хохлома» помчалась вперёд, куда глядели глаза её капитана. В радиоприёмнике зашуршало, ухнуло, зазвенело, грохнуло. Вступили трубы. Тенькнули бубны. Три задорных, будто слегка подвыпивших, тенора затянули нестройно, но гармонично: «Как на Ладожском вокзале всем желанья исполняли».

— А поехали на этот вокзал? — предложила Алиса, доставая из бардачка атлас города, — Будем, как в песне исполнять всем желания.

Лихо развернувшись там, где разворачиваться было строго запрещено, Анна-Лиза направила свой расписной корабль по указанному курсу. Когда понятно, что будем делать сейчас, можно включить автопилот и задуматься о том, что случится потом. А не думать об этом не получается. Непринятое решение напоминает о себе каждое мгновение.

Алиса плохо понимает, когда ей объясняешь словами. Может быть, это сама Анна-Лиза не умеет объяснять — ведь на наглядных примерах ученица всё схватывает сразу. А город большой, пример в нём найдётся для любой темы. Учиться можно ещё хоть целый год, и всё это время быть здесь, рядом с Джорджем. Не принимать решение. А потом? Однажды придётся отпустить Алису в свободное плаванье и снова выбирать: счастье или призвание? Формально Анна-Лиза уже обезопасит себя: шемобору, воспитавшему ученика, посмертная скука не грозит, а всё остальное как-нибудь можно перетерпеть. Даже если она снова откажется от своего ремесла, не произойдёт ничего непоправимого: и без неё желания будут исполняться, как исполнялись всегда. Есть другие шемоборы, есть, в конце концов, мунги. Вот только сама Анна-Лиза перестанет исполняться. Потеряет смысл.

— Поворачивай, поворачивай! — выдернула её из размышлений Алиса. — О чём задумалась?

— Я не хочу потерять свой смысл! — ответила Анна-Лиза, нарезая лихой вираж.

Алиса промолчала: сытый голодного не разумеет. Ей бы найти для начала свой собственный смысл, чтоб было, что терять. Ведь, несмотря на кое-какие успехи в шемоборском ремесле, Алиса всё ещё сомневалась в том, что занимается своим делом. Вернее, дело-то было вполне подходящее, вот только учитель… мог быть построже. В том числе, и к себе. Нет, вы не подумайте, Алиса очень рада, что Анна-Лиза и Джорджио, кажется, снова вместе. Вот только в её представлении учитель — это такой взрослый, мудрый человек, который никогда не спрашивает у ученика советов о том, как ему лучше поступить. И уж конечно не обсуждает с ними свою личную жизнь! Вот такая эта Алиса консервативная, такая несовременная. Что делать!

Но незаданный вопрос требовал ответа, и она выдала очередную домашнюю заготовку — утешительную фразу, которую сочинила сегодня утром, за завтраком:

— Я подумала — когда твой учитель сказал, что у шемобора не может быть семьи, это было не правило. Он оправдывался перед тобою за то, что у него нет семьи. А может быть, это его учитель оправдывался перед ним. Так что ты вполне можешь остаться с Джорджио, а в свободное время учить меня хоть чему-нибудь.

В последнем предложении сквозило раздражение. Ну да, да, давайте уже учиться, а не топтаться на месте, как начинающий шахматист: «А можно так? А нельзя сяк? А если пойти сюда, то он как ответит?» К счастью, Ладожский вокзал был уже рядом. А это давало надежду на то, что лирика закончится и вот-вот начнётся урок.

Задача сегодня: отличать желания истинные от обычных хотений, — объявила Анна-Лиза. — За хотения деньги не платят. Вокзал — это хорошо, многолюдство играет на нашей руке. Я буду показывать — как вычуивать носителей, а ты — подмечай!

И она стала показывать. Вернее, ей казалось, что она показывает. Алиса шла рядом и не понимала, почему её учитель вдруг замирает, словно прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, и потом, указав на очередного, самого обыкновенного пассажира, ставит ему диагноз: «Здесь было желание и сгорело», или «Здесь что-то растёт, но пока — не наше», или даже «Здесь нашу дорогу перешли: его желание уже исполнилось».

— А как ты поняла, что у того, с синим чемоданом, было желание и сгорело, а у этого, с рюкзаком, оно только будет? — спросила Алиса.

— Ты смотришь за мной или за чем? — рассердилась и даже остановилась Анна-Лиза. — Для кого я показываю??

Но она ничего не показывала. Она прекрасно умела чувствовать в людях следы желаний, но делала это скорее интуитивно и разложить процесс по полочкам не могла. А Алисе нужно было именно — по полочкам. «Может, я никогда и не была особо толковой? — задумалась ученица. — Всё это было иллюзией? Мне все поддавались: и в шахматы, и вообще, по жизни? А тут наконец нашелся человек, который не будет мне льстить и повышать самооценку».

— А можно на примере посмотреть? — тихо спросила она. — Хотя бы поговорить с этими людьми. Вглядеться в них. Может быть, тогда я научусь отличать?

— Здравствуй, желание, я шемобор, — даже не потрудившись установить защиту, или хотя бы понизить голос, гаркнула Анна-Лиза. Семейство с тюками, чемоданами и мяукающим в переноске жирным котом шарахнулось в сторону.

— Да нет, нет, не напрямую, конечно, — растерялась Алиса. — Поговорим с людьми, а для вида…

— Здрасьте, люди. Мы пришли говорить с вами для виду! — продолжала издеваться Анна-Лиза. Семейство с котом, отойдя на безопасное расстояние, уже проводило среди детей воспитательную беседу на тему «Так себя ведут люди, которые не слушаются родителей, катятся вниз по наклонной и кончают свою жизнь под забором, не будьте как тётя». Дети, которые не собирались раньше катиться вниз по наклонной, внимательно присмотрелись к большой, яркой, шумной, весёлой тёте. Храброй и не замороченной. Быть как она — не так уж плохо. Может быть, стоит для начала перестать слушаться родителей, которые, следуя заветам своих родителей, шарахаются от каждого куста?

— Я серьёзно, — не сдавалась Алиса. — Например, мы проводим опрос пассажиров. Они приехали, а мы вопросы задаём, у нас такая работа. Вполне правдоподобно. Мы же не предлагаем что-то купить.

— Мы предлагаем что-то продать, — ввернула Анна-Лиза.

— Для начала — просто ответить на вопрос. Можно даже так: вы слышали песню про желания? А у вас есть желание? Мы работаем для…

Анна-Лиза скептически поджала губы: опрос про желания! Не проще ли повесить на грудь табличку «Одинокий шемобор с кучей вредных привычек познакомится с мунговским Бойцом»? Алиса огляделась по сторонам в поисках поддержки. Семейство с котом, кафе, пункт обмена валюты, закрытый киоск с прессой, журнал «Невские перспективы».

— Мы проводим опрос для журнала «Невские перспективы»! — ухватилась за подсказку Алиса. — А? Ну хотя бы попробуем!

Попробовали. Подошли к семейству с котом — и, на удивление, не испугали их. Опрос — это дело хорошее. Рассказав о своих желаниях, родители как будто чуть-чуть расслабились. А дети как будто по-новому на них взглянули. А когда о своих желаниях поведали дети, родители словно бы что-то очень давнее вспомнили, грустно переглянулись и вдруг перестали сутулиться и затравленно озираться по сторонам. Тут о своём желании выбраться наконец из тесной переноски, поспать и съесть две миски корма для толстых, наглых, невоспитанных и самых любимых на свете питомцев напомнил кот, и семейство поторопилось к выходу. А на вопросы отвечали уже другие люди.

Анна-Лиза почти не коверкала фразы. Алиса виртуозно поддакивала собеседникам, словно её учили этому на сертифицированных курсах поддакивания. Всё было так хорошо, что шемоборы даже забыли о цели своего опроса. Опрос сам по себе был целью, радостью, восторгом. Словно они вдвоём очутились в пустой школе, из которой ушли все учителя и другие ученики, и можно было спокойно играть, бегать по лестнице, не опасаясь завуча или старшеклассников, которые придут и помешают. Можно было даже выкрасть классный журнал и исправить в нём отметки, только вот бесцельно играть и бегать было интереснее. Вопрос — ответ. У вас есть желание? Спасибо, всего хорошего.

В Санкт-Петербурге действительно не осталось исполнимых желаний — так, по крайней мере, было пять дней назад, на момент визита Кастора в офис Тринадцатой редакции. Но каждый день в город приезжали новые люди. И приезжали они на вокзал.

Шемоборы самовольно захватили столик, за которым обычно стоял распространитель сим-карт: сегодня его отправили на более бойкое место, а стол унести забыли. Организаторы фальшивого опроса разрезвились не на шутку: не только скрываться перестали, но ещё как будто нарочно старались привлечь к себе побольше внимания. Алиса достала из сумки ноутбук, поставила на столик и делала вид, что фиксирует все ответы. Узнать её сейчас было невозможно, даже защита не понадобилась. А если кто-то и думал про себя: «Надо же, как эта девица с опросом похожа на ту светскую курицу из Москвы», то тут же останавливал себя: «Ну да, станет такая спускаться со своего олимпа к нам, простым смертным».

— Как будто мунговских Бойцов посадил в мешок и унёс к себе в пещеру тролль, — озвучила свои мысли Анна-Лиза.

— Опрос, опрос, не проходите мимо! — зазывает людей Алиса. Вот она тянет за рукав какого-то помятого бедолагу: — У вас есть желание? — И даже без подсказки Анны-Лизы понимает, что желание у этого человека есть. — Ну-ка, покажите билет на поезд. О, билет выигрышный! Плацкарт, верхняя боковая полка напротив туалета! Туалет, говорите, в первый же час пути засорился? Тем более. Это компенсация. Значит, желание такое…

И Алиса уже вбивает нужные фразы в форму договора и распечатывает три экземпляра на портативном принтере.

— Вот, подпишите тут, тут и тут. Да, как в песне.

Телефонный автомат — совсем рядом. Позвонить куратору, похвалиться достижениями — и продолжать веселье. Всем, всем исполним желанья, не спешите, в порядке очереди. Знали бы мунговские Бойцы, кто воспользуется в корыстных целях их весёлой песенкой, закусили бы своими локтями.

Схлынул поток пассажиров, а до прибытия следующего поезда оставалось ещё около трёх часов.

— Обеденный антракт! — объявила Анна-Лиза. Но Алиса мотнула головой и указала на человека, который вроде бы никуда не ехал и никого не встречал. Или встречал? Человек стоял возле закрытого газетного киоска, то смотрел на свежий номер «Невских перспектив», то вглядывался в даль, вытягивая и без того длинную шею.

— В нём есть желание! — наудачу сказала Алиса. Анна-Лиза повернулась к человеку, сложила руки так, словно он кидал ей большой надувной пляжный мячик. «Поймала» мяч. И прямо заурчала от удовольствия! Алиса никогда такого не видела.

— Здравствуйте, — подходя к тревожному человеку, сказала Алиса. — Мы проводим опрос. Про желания.

В последний момент она почему-то решила не говорить, что опрос проводится для журнала «Невские перспективы».

— А, желания. На Ладожском вокзале. Всем желанья исполняли. Это рекламная акция? — без особого интереса спросил человек. Он был весь погружен в свои мысли.

— Может, и исполним, — загадочно сказала Анна-Лиза. — Какое оно у вас?

— Я бы хотел снова быть журналистом, хорошим корреспондентом, в достойном издании. У меня это лучше всего получается! — вырвалось у человека. Он даже сам растерялся: ну не собирался говорить об этом первому встречному. Да вдобавок сам не мог сформулировать это желание уже неделю. И вдруг.

— Уволили? — с сочувствием спросила Анна-Лиза.

— Я ушел сам. Против судьбы не попрёшь. Я теперь — всем известный писатель и должен оправдывать ожидания. Писать, писать и писать великое, вечное.

— А как вас зовут? — спросила Алиса. Вот бедняга этот знаменитый писатель. Может, научить его ставить защиту? Неудивительно, что так озирается: ждёт, что поклонники налетят, на сувениры разорвут.

— Моя фамилия — Белочкин. — представился человек.

— Не знаю такого, — растерялась Алиса, — Вы, наверное, под псевдонимом пишете?

— Нет, я так и подписываюсь — Белочкин, — совсем не обиделся, а немного воспрял духом тревожный человек. — А вы — слышали про меня?

— Никогда! — ответила Анна-Лиза, которая путала Шекспира с Шекли, а на вопрос о любимом писателе гордо отвечала: «Гюго Дюма», полагая, что это имя и фамилия одного человека.

Белочкин перестал озираться по сторонам.

— А спросите, спросите вот их… Посторонних людей, — он указал на посторонних людей, делавших заказы в кафе, — Просто вы ведь уже и так опрашиваете. У вас опыт…

— Эй! Эй, люди! Посторонние! — весело крикнула Алиса. — Человек, вот вы, который обернулся — знаком вам такой писатель — Белочкин?

Человек, который обернулся, помотал головой. Очередь повторила его жест.

— Детский писатель? — спросила продавщица.

— Взрослый! — храбро ответил уже сам Белочкин.

— Взрослый мне не нужен! У меня дети! — ответила продавщица. — Не отвлекайте от работы.

Тревожный Белочкин сразу перестал быть тревожным. Напротив того — он заулыбался, разрумянился, расцвёл, как майский тюльпан.

— Вы так радуетесь тому, что не знамениты? — удивилась Анна-Лиза. Как часто попадались ей люди, мечтавшие прославиться! И с каким удовольствием она организовывала им момент славы — чаще всего новость в хронике происшествий: «Попал под велосипед гражданин N».

— Заметно, что я радуюсь? — ещё больше обрадовался Белочкин. А вот Анна-Лиза, наоборот, помрачнела. По всему было видно, что у человека только что само собой исполнилось желание. Даже не само собой, а при её участии. Но договор не подписан! Пропало дело!

Желание — вновь стать журналистом, не тащить тяжелое бремя известного писателя, который должен нести людям истину, — перестало тяготить Белочкина. Он поблагодарил Алису, поклонился Анне-Лизе и побежал из здания вокзала на улицу, на ходу набирая тайный номер Миши Ёжика.

— Теперь и я поняла, как выглядит желание! — обрадовалась Алиса. — Давай до конца дня ты мне не будешь подсказывать?

— Не буду, — буркнула Анна-Лиза. Упустить желание! Которое она сама же и раскрутила! Какой позор. Ну что ж, будем считать, что оно было хорошим наглядным примером для её ученицы.

Ермолай Телегин, смелый разоблачитель графа Толстого, тоже был на Ладожском вокзале. Он как раз искал Белочкина. Через его протекцию хотел снова подкатить к редактору «Невских перспектив». «Пообещаю никогда не писать исследовательскую статью о его творчестве. Он, как писатель и живой классик, оценит! И всё для меня сделает в благодарность», — размышлял Ермолай. Но Белочкин был уже далеко — Миша принял его назад с радостью и теперь ждал в редакции в надежде, что лучший автор поможет ему спасти один безнадёжный материал.

Телегин бродил по этажам в поисках Белочкина. От него фонило исполнимым желанием. А ещё пахло каким-то очень неприятным стиральным порошком: было ясно, что его неглаженные брюки и рубашка только утром извлечены из стиральной машинки. Он хотел произвести на Белочкина благоприятное впечатление.

— Вон тот, да? — ещё издали заметила неприкаянного Ермолая Алиса.

— Повезло тебе. Не упускать! — скомандовала Анна-Лиза, и они снова развернули свою опросную лавочку.

— Желание? — спросил Телегин. — Да, есть такое. Смотрите, какой у меня план завоевания мира.

И начал расписывать. Как его разоблачительные статьи — сперва о классиках, потом о современниках, о их тайных, обнаруженных им одним, страстишках, — покоряют читателей. Все читают, передают друг другу зачитанные журналы. «Ты слышал? Ты читал! Вот Телегин-то, а! Голова! Вот это открыл нам всем глаза!» Телегин заливался соловьём. Потом — токовал тетеревом. Он слышал уже только себя.

— Слушай, я не хочу исполнять это желание, — сказала Алиса. — Оно слишком гадкое. Так можно?

— Я тоже не хочу, — призналась Анна-Лиза. — Он ведь и про Гюго Дюма может придумать!

— Давай просто уйдём. Он и не заметит.

— Уйдём — а кто-то его найдёт и исполнит. Лучше мы перегорим его желание!

Существует в арсенале шемоборов и мунгов такой несложный трюк. Действует только на исполнимые безопасные желания. Их можно запускать на полную мощность: пять минут — и желание перегорело. Каждый такой случай надо непременно обсуждать с высшим руководством и, только получив одобрение, приступать к делу. Но это по правилам. Вообще-то руководство совершенно не обязательно тревожить по такому пустяковому вопросу.

— Научу тебя и этому, — сказала Анна-Лиза. Телегин продолжал токовать.

— Да нет, план всё-таки хороший, — помолчав, сказал букинист, — даже слишком хороший, гуманный и продуманный. Для таких обормотов, как вы. Взяли и вмешались не в своё дело, будто своих дел вам было мало.

— Простите нас! — неожиданно вступил Шурик.

— Что-что? — прищурился старик.

— Простите. За то, что мы вмешались, — повторил Шурик. — Мы не хотели причинить вам зла.

— «Мы хотели причинить всем добра!» — передразнил его букинист. — Молодец, хоть один извиниться додумался. Но нет. Не принимается. Вот смотрю я на вас, и такое у меня возникает чувство, будто в прошлой жизни я вас сам придумал. А в этой забыл, как вернуть туда, откуда придумал. Да это бы все проблемы решило!

— Вы придумали нас из головы, — осторожно подсказал Виталик. — Хотите, мы сей же час вернёмся на своё место?

Старик в некотором испуге прикрыл руками голову, будто ожидая, что мунги и шемобор уменьшатся до размера ос и влетят в его черепную коробку, как в гнездо.

— Ладно, оставайтесь тут, — милостиво сказал он. — Вы определённо мне удались. Собственной жизнью живёте. От меня почти не зависите.

— Почти? — удивился Лёва.

— Почти. Потому что я ведь в любой момент могу передумать. Или вспомнить, как убрать вас отсюда, не травмируя мою старую голову.

— Вы же обещали свободному духу! — напомнил Даниил Юрьевич.

— Обещать-то я обещал. Только вы всё равно ходите по тонкому льду. Один неверный шаг — и я позволю себе поверить, что никому и ничего не обещал.

Все стихли. Букинист поднялся с места, вышел из-за прилавка. От него инстинктивно отпрянули. Каждый в этот момент малодушно молил: «Только не меня, пожалуйста!»

— Я вас оставлю, поговорите тут друг с другом. Свыкнитесь с мыслью о скорой госпитализации. А мне надо прежде завершить одно дело.

Он прошаркал через помещение, открыл дверь в дальней стене и скрылся за ней.

Оставшиеся переглянулись: мунги, шемоборы, живые, мёртвые — все они были сейчас как крупно нахулиганившие школьники, ожидающие решения педагогического совета. Даже сёстры Гусевы, которых уже не сдерживала невидимая паутина, не предпринимали попыток разделаться со своим старым врагом, Студентом.

— Мне кажется, что кое-кто тут лишний, — прервал молчание Кастор. — Вот один лишний, а вот — второй. — Он ткнул пальцем в Даниила Юрьевича, а затем — в Трофима Парфёновича, — Зря вы вообще сюда явились, уходите.

— А разве мы не в ловушке? — удивился Денис.

— Живые — в ловушке, остальные могут убраться, когда захотят, — пояснил Эрикссон.

— Будто не доверяете мне, — продолжал Кастор. — Ну хорошо, посмотрели, убедились, что ничем помочь не можете — и отправляйтесь по делам. А я останусь. Это моя блестящая идея. Меня за неё блестяще накажут. И я буду честно отрабатывать наказание! Буду вот каждый день навещать своих маленьких подопечных мунгов. Так что кыш, кыш отсюда. Я бы и сам смылся, да интересно, чем тут всё кончится. Кстати, а как вы вообще узнали, что дело запахло жареным?

— Я вернулся в офис, — припомнил Даниил Юрьевич. — Никого на месте. Даже Константина Петровича. Я решил подумать об этом через полчаса, если ситуация не изменится, и взялся разбирать документы на своём столе. Не прошло и десяти минут, как примчался Гумир с выпученными глазами, с тряпкой какой-то на голове. Начал бессвязно что-то объяснять, схватил со стола проект договора, начертал на нём замысловатую схему и умчался к себе — воплощать идею в жизнь, вероятно. Из его монолога я понял только одно: все отправились сюда, и дела пошли не так, как предполагалось.

— Он обратился ко мне, — добавил Трофим Парфёнович. — Чтобы разобраться в ситуации, мы явились сюда. И останемся здесь до конца.

Он так произнёс это «до конца», как каменной плитой припечатал. На живых дохнуло могильным холодом.

— А меня он, натурально, за ухо сюда вытянул! — пожаловался Кастор. И показал карикатурно распухшее правое ухо. — Нет, за другое, — и показал левое, обычное.

Дальше следовало бы Эрикссону пожаловаться на обстоятельства, чтобы первой ступени стало понятно: в данной ситуации мёртвым не позавидуешь. Но тот промолчал. А потом вдруг невпопад обратился к Кастору:

— Приглядишь за моим мальчиком, чтоб его твои бабушки не зарезали?

— Непослушный ученик, загубивший команду, от которой я сам не знал, как избавиться?

Сёстры Гусевы синхронно сделали шаг вперёд. Казалось, они были готовы и на Кастора с ножами кинуться. Тот остановил их взглядом и виновато пояснил:

— Бывает такое, со всеми. У каждого врача есть своё кладбище — слышали такую поговорку? У меня тоже своё есть. Знаете, как-то увлёкся, запустил дело. Команда-то моя, бывшая. Можно доверять, как себе. Забыл, что все, кому можно было доверять, как себе, уже давно на повышение ушли, задолго да меня. А я доверял, доверял безоговорочно, не проверял, не вмешивался. Народ давно сменился и как будто выродился. Только Бойцы — гордость моя, ну так вами я занимался, не пустил дело на самотёк.

— Ты поняла что-нибудь? — спросила Марина.

— Мы его гордость. А остальные выродились. Или что-то вроде, — ответила Галина.

— Нехорошо так о мёртвых! — одёрнула её сестра.

— Вам — нехорошо. А мне — нормально. — возразил Кастор, — Вы бы дослушали прежде. Словом, вышло так, что в большом городе, да каком городе — у меня совершенно посредственная команда. Я уже собирался её распустить: всех по разным городам, а тут с нуля организовать мунговскую ячейку. Но пока я собирался, искал для всех места, пришли шемоборы и решили проблему. И Бойцов моих любимых не тронули.

— Не стоит благодарности, — раскланялся Дмитрий Олегович. — Вы обращайтесь. Если где-то ещё есть никудышные мунги, я помогу переправить их на ваше личное кладбище.

Сёстры Гусевы неуловимо вооружились. Только что стояли, разинув рты, и вот уже у каждой в руках поблескивает что-то острое и опасное.

— Побережешь мальчика? — снова спросил у Кастора Эрикссон. — Мне срочно нужно удалиться. У меня нет своего кладбища. Но, кажется, моя первая, послушная ученица собирается прямо сейчас нарушить шемоборские правила.

Кастор был уже рядом с «мальчиком», гладил его по голове, как маленького. Приняв это за положительный ответ, Эрикссон исчез.

— Шемобору приспичило! — прокомментировал Лёва.

— Сейчас и второго приспичим! — пообещала Галина. Но Кастор загородил собой Дмитрия Олеговича, невозмутимо пересчитывавшего корешки на ближайшем стеллаже, и заявил:

— Кыш на место! Это моя игрушечка! Я буду в неё булавочки втыкать!

— Как хорошо, что Маша не видит всего этого, — тихо сказал Константин Петрович.

Букинист открыл дверь в свою каморку. Надо бы сперва отпустить милую девушку, которая взялась навести порядок в его берлоге. Хоть она и из этой бесчестной компании, но ей он не хочет причинять никакого вреда. Да и свидетелем ей быть не нужно.

Маша продолжала мыть посуду. Оттирала металлической мочалкой дно закоптившейся сковородки. Рядом стояли три стопки чистых тарелок и чашек, высилась башня из кастрюль.

— Хватит, милая, хватит! — даже растерялся старик. Он не ожидал, что запачкал так много. Ему даже стало неловко — запер постороннего человека у себя в клозете, среди немытой посуды, как будто в заложники взял.

— Я очень плохая хозяйка, — потупившись, произнесла Маша. — Поверьте, я старалась, мне хотелось вам помочь, но, видно, такая уж я… непрокая.

Мамино словечко!

Букинист по-настоящему растерялся. Пришла добрая, славная такая девочка. Помогла старику, от которого всем чего-то надо. Не просит ничего взамен. И вдобавок извиняется! Ну почему, почему есть вещи, недоступные и могущественным духам? Даже он не может поверить в Машу вместо неё самой. И никто не может.

— Если ты не веришь в себя, никто со стороны не придёт, чтобы в тебя поверить, — строго сказал хозяин, — Напротив, им, тем, кто со стороны, выгодно, чтобы ты в себя не верила. Им не надо отталкивать тебя локтями от счастья, благ и удовольствий, которые, как им кажется, выделены всем обитателям этого мира в ограниченном количестве, — ты сама себя оттолкнула. Ты даже не встала в хвосте очереди, ты отошла в сторону. Нескончаемый пир, вечная раздача даров как будто происходят не рядом с тобой, а за толстым стеклом, сквозь которое ты всё видишь, но не смеешь пройти. Одолеть это стекло поможет только вера в себя. Тебя воспитали так, чтобы ты думала о себе «Я пустое место»? Тебя неправильно воспитали. А это значит — воспитывай себя сама. Тебе говорили — "неприлично быть слишком самоуверенной"? Ты — никогда не станешь такой. Неприлично совсем не верить в себя. Даже не так — преступно совсем в себя не верить. Ты — преступница. Ты преступаешь против себя. Зачем? Ведь ты даже не извлекаешь из этого выгоды.

Эти слова могли бы убить Машу, пронзить, как молния, но тон, которым они были сказаны, всё менял. Это был не яд, а противоядие. Это было разрешение поверить в себя, разрешение, которого она ждала так долго и которое получила теперь из самых надёжных рук.

— Пове-ерить. — протянула она, — Вот было бы хорошо. Но самоуверенные люди выглядят со стороны очень глупо!

— Все люди выглядят со стороны глупо. Но одни радуются жизни, а другие едят себя поедом. Угадай, кто из них умнее? А?

— Я знаю, знаю, что я глу… — быстро закивала Маша.

Букинист крякнул с досады. Экая неубедимая попалась! Он попытался зайти с другой стороны:

— Представь, что ты идёшь по улице. И у тебя, как и у всех людей, есть проблемы. Но ты же не вываливаешь на голову первому встречному все свои неприятности? Это нелепо и неприлично. Спокойный и уверенный вид при скверных картах — норма поведения.

— То есть я нарушаю приличия, если… — Маша схватилась за голову. Мало того что она не верит в себя! Мало того что она глупая! Так вдобавок она ещё и ведёт себя неприлично! Как можно быть настолько никчёмной?

— Есть такое полезное изобретение века сегодняшнего, — продолжал букинист, — Называется «смайлик». Веди себя так, словно веришь в себя. Но всегда представляй, что после каждой фразы рисуешь смайлик. Так ты будешь помнить, что всё это — просто игра. Ты не превращаешься в высокомерную гранд-даму. Ты убедительно изображаешь её перед малознакомыми людьми и теми, кто делит людей на две категории: либо я его, либо он меня. Но при этом ты знаешь, что не выглядишь глупо. Ведь ты же нарисовала смайлик — и первая над собой посмеялась.

— А друзья… Костя?

— В кругу тех, кому можно доверять, ты по-прежнему — ты. Без всяких смайликов и фиг в кармане. Быть нежным и искренним — великая драгоценность. Но эту драгоценность надо беречь от дурных глаз. Ты же не будешь гулять по тёмным переулкам в колье из бриллиантов?

— Не буду, — засмеялась Маша. — Ну, я продолжу?

И повернулась к раковине.

— Нет, всё, не надо больше.

— Плохо помыла, да? Я переделаю! — пообещала Маша. — Просто не привыкла к такому средству, и посуда давно копилась, всё засохло…

— Плохо? Смеёшься! Отлично, превосходно! Ну-ка, теперь нарисуй мысленно смайлик и переведи эту фразу на язык уверенного человека.

Маша задумалась ненадолго, потом сказала:

— Посуда долго стояла грязная, всё засохло. Неплохо было бы замочить её в горячей воде хоть на полчаса. И ваше средство не очень подходит. Я узнаю у знакомого специалиста, у Космомакса, что тут поможет, и всё перемою… Смайлик.

— Вот! Молодец. Видишь, какая польза нарисовалась? Узнай, узнай для меня средство от Федориного горя! А то, чувствую, скоро от меня посуда убегать начнёт.

Грязная вилка, лежавшая на самом краю, звякнула о кафельный пол.

— «Чувствую» я сказал. А не «верю»! — сурово поглядел на неё букинист и продолжал, обращаясь к Маше, — Я бы тебя расцеловал за то, что ты сделала, но это так себе награда. Я… желание вот тебе исполню, хочешь?

— Нет! — быстро сказала Маша. — Я ничего подписывать не стану.

— Живая человеческая душа, — улыбнулся старик. — Почему всё живое в этом мире так редко верит в себя? Ничего подписывать не надо. Я дарю тебе одно желание. Только тебе, тебе одной, и желание — только одно. Ты скажешь — я в это поверю. Обещаю поверить ради тебя в любую невозможную вещь. Только не наглей. Да ты и не станешь. Тебе надо, тебе очень надо, я вижу. Сразу будет легче.

— Это как психотерапия? — встрепенулась Маша. Отмывая кастрюли и ложки, она как раз думала о том, чтобы тайно записаться к психотерапевту. Но можно ли мунгам посещать их? И не нарвётся ли она на очередного «прекрасного вампира»? Много вопросов скопилось.

— Да, да, как терапия. Сядь, подумай. Можешь даже записать. Я пока посуду расставлю.

Маша взяла протянутые ей бумагу и карандаш, положила их прямо на кафельную стенку. Задумалась. В голове было пусто, как на экзамене в первые мгновения после того, как ты сел на своё место с билетом в руках. Букинист шаркал туда-сюда с тарелками, мисками и ложками.

— Только не смей просить за других, — предупредил он. — Проси для себя. Я тебе просто приказываю.

Это меняло дело: она ведь уже подумала, что для себя лично просить стыдно, надо подумать о маме, о Косте, о ребятах с работы, наконец. Но раз дедушка приказывает…

Маше не надо было долго размышлять над желанием — она хотела работать среди старых книг, как здешний хозяин.

Только… За исполнение желаний надо платить. Она подумала, какую цену не готова заплатить за исполнение этого желания. И тоже стала записывать: «Чтобы команда без меня обошлась. Никто не обиделся и мы остались друзьями. Чтобы Костя остался со мной. Чтобы команда не распалась и ни с кем ничего плохого не случилось. И можно было приходить к ним после работы и сидеть в приёмной, как сейчас. Чтобы…»

Машу не зря хотели определить в отдел к Гусевым: она была аккуратной, ничего не забывала, всё записывала по порядку. А поработав с мунгами, поняла, как важно чётко сформулировать своё желание.

— Я вижу, ты вошла во вкус, — улыбнулся букинист, принимая из Машиных рук листок с желанием. — Так-так, посмотрим.

Маша следила за выражением его лица. Он улыбнулся ещё шире, прочитав первые строчки. Потом нахмурился. Сдвинул брови. Прикусил нижнюю губу.

— Я слишком много хочу? — быстро подсказала ему выход Маша.

«Да! Слишком!» — захотелось ответить старику. Но он не мог позволить, чтобы милая девушка снова вернулась в недоверие к себе и своим силам. Она ему правда понравилась! И взять её в лавку продавцом было бы очень недурно. Да он бы сам сочинил именно такую помощницу, если бы не встретил Машу. Но для этого придётся пощадить её никчемных дружков мунгов.

— Хорошо, — после тяжелого раздумья сказал хозяин. — Верю.

Маша огляделась по сторонам. Ничего не произошло. Может быть, она думала, что букинист, как фея, взмахнёт волшебной палочкой и изменит мир вокруг?

— С завтрашнего дня будешь работать здесь, у меня, — распорядился старик, снимая с гвоздя связку ключей. — Вот запасной комплект. Если меня не будет — откроешь дверь. Это — ключ от входной двери. Вот этим откроешь стеклянную витрину слева, придут люди за энциклопедией. Ну и решай по обстоятельствам. Я — не Синяя борода какая-нибудь, разрешаю тебе везде ходить, подбирать ключи ко всем дверям. Средство от Федориного горя только не забудь.

— Работать — здесь? — Маша указала на стопку оставшейся грязной посуды. Да, недоформулировала она желание. И попалась. Мать, конечно, скажет: «С высшим образованием — нанялась в прислуги!» Но мыть посуду в букинистической лавке — это всё-таки…

— Встанешь за прилавок. Старый я очень. Что случится — подменить некому.

— Да вы совсем не старый… — начала было Маша и замолчала. Паззл сложился. От затылка по всему телу распространялось приятное, ленивое тепло. Не хотелось спорить, возражать, оправдываться. Теперь она будет на своём месте.

— Жду тебя завтра. Первые две недели поработать придётся без выходных. Справишься?

— Конечно, справлюсь! — с жаром воскликнула Маша, позабыв даже мысленно нарисовать смайлик.

— Верю, что справишься. Это такая форма речи. А теперь — распрощаемся. Я тебя провожу тайной тропой. Должна же ты и про неё знать.

Они наконец-то вышли из закутка, служившего букинисту и туалетом, и ванной, и мойкой. Прошли сквозь жилую комнату. В стене, на уровне пояса, обнаружилась дверь, очень похожая на дверь стенного шкафа.

— Мой тайный лаз, — пояснил старик. — Работает только на выход. Однажды мне понадобилось сбежать от незваных гостей, очень опасных. Ночью было дело. Пришли эти гости и решили прежде, чем заведение обнести, вынести меня вперёд ногами. Ты не вздрагивай, теперь у меня под столом кнопка тревоги. Нажимаешь — через пять минут приезжают орлы из ЧОП. А тогда не было у меня такой кнопки, и я поверил — ну есть же ещё какой-то выход отсюда! Надо было, конечно, подумать — «какой-то вход и выход», но мне было не до того. Очень спастись хотелось, спастись и вызвать поскорее милицию, чтобы бандитов повязали. Поверил я в дверь, увидел её тут же. Дверь ведёт в закрытый двор. Выходишь, подходишь к воротам. Нажимаешь кнопку в стене — калитка открывается. А снаружи обратно уже не попасть, нужна магнитная карта. Но выйти может любой желающий. Раз — и ты уже на Малой Морской. До метро «Адмиралтейская» рукой подать. Её я, кстати, тоже поверил. Однажды зимой, в конце года, проснулся и вспомнил, что мне куда-то ехать, что-то заверять. Какие-то никому не нужные хлопоты и документы. Ну там, положим, пара минут от метро, книгу с собой — и день прожит не зря. Но идти пешком до канала Грибоедова, который наверняка закрыт, то есть — до самого Гостиного Двора? И тут, натурально, я понимаю, что на моей улице есть метро. Вчера не было — а сегодня есть. Выйдешь — убедишься сама.

Букинист придвинул к стене табуретку с тремя ступеньками, поднялся, открыл дверь. Напомнил, чтобы завтра — без опозданий. И не удержался, чмокнул Машу в щёчку.

Она вышла во двор. Дверь за спиной закрылась — как будто её и не было. Но в кармане была целая связка ключей. Приятное тепло окутало уже всё тело.

Маша набрала номер Кости — телефон оказался вне зоны действия. «Наверное, на складе, пересчитывает книги», — подумала она. Со всеми этими чудесными хлопотами она напрочь забыла о том, что привело её в лавку. Набрала sms, стёрла. Нет, такое надо сказать лично. И отметить!

Она дошла до станции метро «Адмиралтейская» и решила: «Поеду в «Фею-кофею»! Давно там не была, а маме тоже полезно узнать о переменах в моей жизни. Она, конечно, начнёт ворчать: «Всё у тебя не как у людей!» А я отвечу на это: «Пусть люди, у которых не так, завидуют мне!» А Косте буду время от времени перезванивать. Не поселился же он на складе?»

— …и тогда, раскрыв миру все тайные страстишки Вильяма нашего Шекспира… — взмахнул рукой Ермолай Телегин. И вдруг замер в нерешительности. — А что — тогда? Бред и ещё раз бред. Что-то на меня нашло, девушки. Фу, стыдобища. Забудьте, что я вам тут наговорил.

Алиса и Анна-Лиза кивнули.

— Приятно было познакомиться, но мне пора. Работать надо! — продолжал разоблачитель тайных страстишек. — Я вообще газетами торгую. Сидишь, бывало, читаешь свой товар и думаешь: да я тоже так писать могу, эка премудрость! Но как посмотришь на жизнь бедных журналистов — не-а, я лучше буду на свежем воздухе сидеть, от сих до сих. А потом — свободное время, и голова ничем не забита! Как раз хватит на то, чтобы с нуля испанский выучить. Страсть как хочется съездить в Бразилию, на родину великого футбола!

— Тогда учите португальский, — посоветовала Алиса. — Не прогадаете.

— И до португальского доберусь! — пообещал Телегин. — Счастливо, куколки!

Он удалился уверенной походкой человека, ненадолго потерявшего, но потом вновь нашедшего смысл своей жизни.

— Так кончаются желания, которым мы не хотим исполнения! — сказала ему вслед Анна-Лиза.

— Никакой разницы не вижу, — заметила Алиса, — исполнить желание или пережечь его. И тот был рад, и этот. Как будто проснулся. Абсолютно одинаковая реакция, по крайней мере, с виду.

— С виду — одинаково. А по факту — против правил, — раздался у неё за спиной незнакомый голос.

Алиса поспешно выставила защиту, но из-за этой поспешности, накрыла колпаком не себя и Анну-Лизу, а столик и ноутбук.

— Бесполезно, — остановил её незнакомец. — От меня не спрячешься. Позвольте представиться — Ингвар Эрикссон.

— Ага, — сказала Алиса вместо того, чтобы в ответ назвать своё имя. Почему-то она решила, что перед ней стоит создатель «Икеи». И неожиданно растерялась. Вот он — человек, занятый своим делом. И как отлично сохранился, несмотря на то, что лет ему должно быть немало.

— Ты всё-таки нарушила правила, — обратился Эрикссон к Анне-Лизе. — Пережгла желание, которое легко могла исполнить. Вот если бы он отказался подписать договор, а рядом кружили мунги — дело другое. А здесь у тебя какой резон?

— Мне оно показалось невкусным. Гюго Дюма в опасности.

— Разве профессионал скажет такое? — возмутился учитель. — Нравится тебе желание или нет — ты должна сделать всё, чтобы перехватить его и подписать договор! Без рассуждений! Ты исполнитель, а не стратег! Даже новичку подобное не сойдёт с рук.

Анна-Лиза стояла рядом с невидимым столиком, вытянув руки по швам, опустив голову.

— Дело в том… — поспешила ей на помощь Алиса. Теперь-то до неё дошло, что никакой это не создатель «Икеи», а шемоборский начальник высокого ранга. Но Эрикссон её словно не замечал и продолжал пропесочивать Анну-Лизу:

— Ты, такая разумная, такая правильная во всём, что касается работы! Не то что наш непутёвый младшенький! И вдруг — нарушаешь правила! Без всякой выгоды для себя или дела. Пустая трата сил, распыление желания, исполнимого на раз-два-три. Как ты объяснишь свой проступок?

— Я очень бестолковая! — Алиса вновь попыталась привлечь к себе внимание.

— Это видно, — удостоил её тяжелого взгляда Эрикссон. — Иначе бы не вмешался в чужой разговор.

Вот номер! Обычно мужчины говорили ей: «Да ладно! Такая хорошенькая не может быть бестолковой. Давай я всё тебе объясню!»

— Совершенно не вникаю, когда мне что-то растолковывают, — продолжала Алиса. Надо было взять на себя хоть половину вины — ведь извести желание Телегина они решили вместе. — Чтобы я хоть что-то поняла — учителю приходится показать на примере. И вот как раз мы проходили тему — как пережечь желание, чтобы оно не досталось конкурентам.

— Мне-то хоть не ври, — отмахнулся Эрикссон.

— Значит, я буду отвечать за самовольство? — спросила Анна-Лиза.

Алиса съёжилась: кажется, она опасную профессию выбрала. Может, как говорит её наставница, пришла пора «бежать, стрекоча»?

— Ты никуда не беги, — остановил её Эрикссон. — А ты не будешь отвечать. Спишем это на усталость. Я подам рапорт о том, что разрешил тебе с этим желанием разделаться — и замнём дело. Вторая ступень не умеет врать, нет потребности. Мне поверят. Видно, я в самом деле ещё слишком от мира сего.

— Вы тоже — безумец до нарушения правил? — обрадовалась Анна-Лиза. Значит, она похожа на учителя даже в том, чему он её не учил!

— Правила не стоит нарушать целенаправленно. Но в некоторых случаях имеет смысл их просто не замечать.

— Вот я то же самое своим родителям говорила, когда они в тринадцать лет тащили меня к подростковому психологу! — припомнила Алиса. — Что я не специально нарушаю правила приличия всякие. Мне просто наплевать на них.

— Зря они тебя к этому психологу не отвели. Может, научилась бы хоть старших не перебивать, — покачал головой Эрикссон и вновь вернулся к своей ученице: — Ты такой превосходный работник. И на что тратишь себя? На кого? Из тебя-то уж точно не получится подросткового психолога для переростков. А сколько всего ты успела бы сделать за это время!

Анна-Лиза аж зубами скрипнула: в самом деле, не раз и не два мимо проносились непростые носители и интересные желания, с которыми можно было поработать. Но ей нельзя было отвлекаться. У неё была, разорви её медведь, ученица!

— Я же не знала, что ей звёзд с неба не хватает.

— Так оставь её, — посоветовал Эрикссон. — Иди и работай! Я разрешаю. Как и прежде — одна и свободна!

Анна-Лиза провела по горлу ребром ладони, указала большим пальцем на Алису и вопросительно взглянула на Эрикссона — мол, а её прикончим, да?

— Твоего ученика буду дальше воспитывать я! — успокоил тот.

— можно так? Ученика ведь должен живой шемобор учить. Чтоб потом его в ад не упихали.

Эрикссон улыбнулся такой простодушной трактовке.

— Почему бы и мёртвому не попробовать? Это не запрещено. Просто никто раньше этого не делал. Вот если бы у меня при жизни не было учеников и я попытался сейчас перехватить у тебя готового — да, было бы скверно. И не получил бы я посмертного избавления всё равно. А так — двоих я уже выучил. Сколько шишек с вами набил! С третьим будет проще, надеюсь.

— С третьей! — поправила Алиса.

— Так ты девчонка тоже? Ну, бывает, — пожал плечами Эрикссон и потянулся за сигаретами, которых, конечно, при себе у него не было.

Теперь Алиса была готова идти за этим дядькой в огонь и в воду. Вот это мужик! Настоящий шемоборище, прожжённый тип! Не только не повёлся на её эффектную внешность, но ещё и пожалел её за то, что она, не парень. Значит, не будет поблажек, не будет неловкостей, не будет флирта. Только учёба настоящему интересному трудному ремеслу, тому самому, ради которого она появилась на свет.

— Мне вообще неинтересны женщины. С тех пор, как я мёртвый, — пояснил Эрикссон. — Так что не надо строить глазки — это глупо и пошло. Я и при жизни был однолюб.

Когда-то, очень давно, едва закончив шемоборское обучение, он встретил единственную любовь своей жизни. «Ещё успеется, ещё сотня таких у тебя будет!» — заверил его учитель. И посоветовал уехать в другой конец страны, чтобы не было искушения бросить всё и жить лёгкой жизнью обычного человека.

Таких, как та девушка, Эрикссон больше не встречал. Конечно, он не из железа был сделан и время от времени позволял себе лёгкий необязательный романчик. И когда в его доме жила Анна-Лиза — чувствовал определённую неловкость. Но уже легко мог контролировать себя — стоило вспомнить, как он уезжал от той, самой первой.

Гнать, гнать от себя эти воспоминания. Может быть, неслучившаяся любовь привязывает его к миру живых? Фу, как стыдно! Только бы не догадался никто.

Стыд, секретики — откуда такое у мёртвого шемобора? Того и гляди — оживёт, и уж тогда ни о какой учёбе не будет и речи: девица эта ведёт себя, словно красотка-сердцеедка, должно быть, такая она и есть.

— Ну, чего стоишь? — сварливо спросил он у Анны-Лизы. — Езжай, работай.

Старшую и любимую ученицу что-то удерживало. Вроде бы всё решилось удачно. Она ещё раз посмотрела на учителя, на Алису. Представила, как прыгнет сейчас в джип и поедет вперёд, вперёд и вперёд, с той скоростью, к которой привыкла, и не будет останавливаться и объяснять неловкими фразами каждое своё действие.

— Так, стоп, — вдруг дошло до неё. — А чей она считается как бы ученик?

— Как бы твой, конечно, — легко сказал Эрикссон, — Кто ученика завербовал, тот и учитель. Не знала? Есть и такое правило. Так что можешь рисковать жизнью — последователя ты на Земле, считай, уже оставила. А мне, ничего не поделаешь, придётся повозиться. Я тут кое-что нарушил и должен понести наказание: продолжать работать с живыми. Но никто не запрещает мне самостоятельно выбрать того живого, с которым я буду работать. Попробую вырастить из неё нечто среднее между тобой и нашим непослушным гением.

— Говорите, что делать. Я готова! — снова напомнила о себе Алиса.

— Для начала сними защиту с ноутбука, — ухмыльнулся учитель.

Защита была торжественно убрана. Ноутбук отправился в сумку.

Анна-Лиза не трогалась с места. Вот так всегда: стоит ей встретить учителя, как он поглядит на неё, похвалит, что-то подскажет. Потом убедится, что она без него справляется, и займётся каким-нибудь недотёпой. Который не ценит, не понимает своего везения.

— Что, не хочешь сразу вот так расставаться? — почувствовал её нерешительность Эрикссон. — Тогда подвези нас куда-нибудь на своём зверском скакуне.

— «Хищной хохломе»! — хором поправили Алиса и Анна-Лиза.

Разлука неизбежна, но она откладывается. Все трое двинулись к выходу из вокзала. Тем более, что на табло высветилось время прибытия очередного поезда. Вот сейчас он приедет, всё заполонят пассажиры и ринутся, обгоняя друг друга, ловить такси.

— Считай, что обучение началось. Вернее, продолжается. Только лектор другой, — наконец-то снизошел до Алисы Эрикссон. — Можешь пока задавать вопросы. Тебе ведь многое непонятно?

— Не то, чтобы очень многое! — уязвлённо ответила Алиса. — Давайте для начала поговорим о правилах. Должна же я знать, что мне следует игнорировать!

Эрикссон и Анна-Лиза молча переглянулись:. «Кажется, она всё-таки думает, что "игнорировать" и "нарушать" — это одно и то же», — читалось в их взглядах.

— Значит, шемобор не может иметь семьи? — не замечая этого, продолжала Алиса, — У меня есть семья: родители и брат. Я сразу, как стала шемобором, написала им, что живу в глухой деревне, изучаю древние языки и развожу кроликов. Меня пока не трогают. Если надо, я напишу им, что умерла.

— Не нужно. Успеется. Когда умрёшь, тогда напишешь, — заверил её Эрикссон. — И вообще, откуда ты взяла, что шемобор не может иметь семьи? Может. И чтобы с прошлым порывать — нет такого правила. Просто обычно шемоборы сами отдаляются от родни: то, что знаешь ты, и то, чего не знают они, разделяет вас как железобетонная стена. Семьи не иметь, надо же, какая глупость. Да некоторые шемоборы заводят по несколько семей. Как у моряка — в каждом порту. Конечно, на пороге дома, в котором ты часто бываешь, тебя могут подкараулить. Это опасно. Очень не рекомендуется. Но не запрещено. Тебя предупредили — дальше решай сам. Главное — не отказываться от призвания ради какой-нибудь из своих семей, а так…

— Но вы же меня так учили! Я помню это правило! — закричала Анна-Лиза. — Нельзя семью, нужно свободное одиночество!

— Я солгал. — после секундного колебания сознался учитель, — Для твоей же пользы. Я сам придумал это правило, для себя. Когда вынужден был выбирать между любовью и делом. Я не мог ограничить себя тремя встречами в месяц, как другие шемоборы, я хотел быть рядом с нею каждую минуту жизни. И тогда решил — всё или ничего. Кинул монетку. Выпало дело. Я до сих пор не уверен, что выбрал правильно. Теперь-то мне понятно, кто вертел монетку. И я пообещал себе: когда у меня появятся ученики, им не придётся так терзаться. Я скажу им сразу, что отношения невозможны. Нельзя — это проще, чем мучительный выбор. Наверное, я ошибся.

— А если вы опять обманываете, как невторая ступень? — тихо спросила Анна-Лиза.

— Поразительным образом устроены люди. Пока ты врёшь им в глаза, они верят тебе на слово. Стоит стать с ними честным и признаться в прежней лжи — и доверие пропадает.

— Значит, нет такого правила? — ухмыльнулась Анна-Лиза и подбросила две монетки. Потом, не глядя, опустила их в кошелёк. — Всё или ничего мне не надо. Я возьму всё и всё!

Пассажиры прибывшего поезда всё-таки догнали их, разлучили, запутали — даже попрощаться не дали. Эрикссон и Алиса оказались на улице, Анна-Лиза непостижимым образом обнаружила себя на платформе. Но уже ничто не могло её сбить. «Всё и всё, — весело повторяла она, шагая к парковке. — И то, и то. А не одно в пожертвование другому!»

Проводив Машу, букинист тщательно запер тайную дверь и поспешил вернуться к нелюбимым гостям. «С них ведь станется как-нибудь напоследок набедокурить», — запоздало подумал он. Открыл дверцу, отделявшую его апартаменты от магазина. Прислушался.

— И ещё разок, на бис! — лихо выкрикивала одна из старух. — Три-четыре! Я не вижу ваших рук!

— А-а-а! — отозвалась молодёжь.

— Так-то лучше! — одобрила старуха и заголосила: — Как на Ладожском вокзале …

Это было ужасно. Букинист сразу поверил в то, что он в одно мгновение способен преодолеть расстояние от двери до прилавка.

— Молчать! Что ещё! За! Какофония! — выкрикнул он и вперил свирепый взгляд в сестёр Гусевых.

— Решили, как на «Титанике», — ничуть не испугавшись этого взгляда, пояснила Марина, — Уходить на дно под музыку. А поскольку оркестра нет, пришлось нам отдуваться.

— На дно отменяется, — ответствовал старик. — Вместо «Титаника» будет «Летучий голландец».

— Отлично! Давно мечтала улётно курнуть в Амстердаме! — потёрла руки Галина.

— Я слыхал, что под старость люди иногда впадают в детство. Но чтобы в отрочество… — покачал головой хозяин. Больше ему было нечего сказать. Он вернулся за прилавок и стал наводить порядок: медленно, тщательно протёр столешницу, расставил по местам книги.

— Интересно, он нас всех одним шкафом придавит или каждому индивидуальный подберёт? — тихо спросил Шурик.

— Я бы хотел, чтоб на меня стеллаж с фантастикой упал, — так же тихо ответил Виталик. — А вы, народ?

— А мне вон тот нравится, — Лёва указал на этажерку с тонкими книгами в мягкой обложке. — А ты, Костя?

— Я бы предпочёл сейф, — Константин Петрович оставался верен себе.

— А я хочу домой, — сказала Наташа.

Букинист не обращал внимания на эту болтовню. Наведя идеальный порядок, он театрально откашлялся и сообщил всем заинтересованным лицам, что произошло некое событие. Это событие повлияло на его планы, но ситуацию только усложнило. Кто знает, сколько времени уйдёт на то, чтобы разрешить этот парадокс. Поэтому радушный хозяин сейчас закроет лавку, а гостям предлагает переместиться в его каморку. Там хоть присесть можно.

— На электрический стул, — закончил мысль Дмитрий Олегович.

— Прищемил бы тебя шкафом, но неохота разбрасываться по мелочам, — беззлобно сказал ему букинист.

— А и не утруждайтесь, дяденька! — выскочили вперёд сёстры Гусевы. — Прищемить эту гадлу мы и сами могём!

«Дяденька» как будто всерьёз задумался над их предложением. Сверился с листком, на котором было записано Машино желание. Покачал головой.

— Нет, не получится. Придётся и для него что-то придумать.

— Так мы пойдём? — осторожно спросила Наташа. — Раз щемить вы нас не будете…

— Куда пойдёте? Вам уже нельзя уйти. За мной, и не отставайте.

Нестройной колонной, на негнущихся ногах гости-пленники последовали за хозяином на жилую половину. Вторая ступень, казалось, полностью очеловечилась: даже Кастор перестал ухмыляться, даже Трофим Парфёнович шагал, ссутулившись, втянув голову в плечи.

Открылась дверца, закрылась дверца. Замерли стрелки часов. Всё вокруг словно погрузилось в сон, из которого можно было проснуться разве что в другой сон — но не в реальность.

Горел в печке огонь, и букинист размеренно кидал в него обрывки газет и рекламных объявлений. Он уже не был грозным, властным, страшным. Просто старик, больной старик. Но если присмотреться повнимательнее, да, если взглянуть на стопку бумаг в его руках, можно было заметить, что она не иссякает. Как будто хозяин жестом опытного шулера в последний момент спасал листок от огня и подкладывал его вниз, под остальные листы, чтобы через какое-то время снова достать и снова в последний момент выхватить из пекла. Он перебирал ненужные бумаги, как чётки.

Только что-то всё же сгорало в печке — огонь сыто потрескивал, мгновенно съёживались и чернели обугленные листы. Жутковато было думать об этом.

Букинист установил вокруг «безвременье» — создал в своей каморке небольшое ответвление от основного временного потока, так, чтобы за пределами помещения не прошло и секунды, а внутри могли свободно сменять друг друга годы, века, тысячелетия. Пока решение задачи не будет найдено.

Свободный дух позаботился о том, чтобы все остались живы, Маша — о том, чтобы никто не пострадал и команда не распалась. Но быть просто мунгами и просто шемобором они уже не могли, и не только потому, что узнали друг друга в лицо. Они увидели и услышали нечто такое, что невозможно видеть и знать существу, стоящему на первой ступени. Но всем им была гарантирована жизнь. И вот теперь они сидели в каморке букиниста: кто на полу, кто на диване, кто на связке с книгами. Лёва ловко вспрыгнул на порог перед тайной дверью, вообразив, что это окно, наглухо закрытое ставнями. Кастор змеёй обвился вокруг торшера, сообщив, что ему так удобнее думать. Даниил Юрьевич и Трофим Парфёнович прислонились к стене по обе стороны от входа, как уснувшие на посту часовые, и время от времени словно просыпались, глядели друг на друга — и снова погружались в сон. Видимо, безмолвно обсуждали очередной выход из ситуации — и отвергали его.

В головах мунгов и шемобора было пусто, метались испуганными птицами не соответствующие ситуации фразы, обрывки песен, воспоминания о незначительных событиях.

Тревожное безмолвие и бездействие сохранялось долгое время. Наконец хозяин поднялся с места, отошел к книжному шкафу и снял с полки потрёпанную книгу, на обложке которой значилось: «Справочник медицинской сестры». Открыл его наугад, перелистнул пару страниц, поморщился. Поставил книгу на место.

— Вы, значит, в целости будете пребывать. Ну и мне тогда никаких ударов не надо — решил он — я буду жить, помня о своих возможностях. Не подпущу к ним никого. И ненароком не поверю в то, во что верить не следует.

— Трудно придётся, — заметил Трофим Парфёнович.

— Зато весело! — жизнерадостно ответил старик.

Огонь продолжал пожирать листы бумаги, хотя никто его уже не подкармливал.

— Да кто же вы такой? — не выдержал Шурик. — Может быть, мы просто должны догадаться, с кем имеем дело? Назвать ваше имя? Так подскажите!

— Я — никто. — каким-то потусторонним голосом ответил букинист. — Обычное, несовершенное существо третьей ступени. И вы такими станете… однажды. Я забыл все свои умения, для того чтобы ещё раз побыть человеком. Но из-за вашего наглого вмешательства в мою неприметную, тихую жизнь — снова всё вспомнил. И теперь сдерживаю себя, как могу, чтобы не натворить необратимого.

— Вы — сдерживаетесь? — с сомнением спросил Лёва.

— Сдерживаюсь. На это, к счастью, уходят почти все мои силы. Вы и представить себе не можете, что бы сделалось с этим городом, если бы существо третьей ступени, облаченное в человеческую шкуру, нашпиговавшее себе голову людскими привычками, условностями и комплексами, развернулось в полную мощь.

— Я думал, вы умеете только материализовать то, во что поверите, — тихо сказал Денис.

— У него богатое воображение, — заметил Кастор. — Одного этого вполне достаточно для того, чтобы уничтожить несколько миров.

— Дедушка букинист! — подал голос Виталик. — Если у вас такое богатое воображение, может быть, вы вообразите, что у нас тут всё закончилось хорошо, а? И мы разойдёмся по домам, а вы пойдёте к книжкам своим обратно?

— Я и так вообразил для вас больше, чем вы заслуживаете, — зыркнул на него хозяин — Вы живёте в мире. А у мира есть правила. Глупо разрушать весь мир, только для того, чтобы преступить одно малюсенькое правило, вы не находите? Первая ступень не может знать то, что теперь знаете вы. А единым махом перевести вас всех на вторую решительно невозможно — ведь я поверил, что всё разрешится бескровно.

— А почему бы не оставить всё как есть? — спросил Константин Петрович. — Я, признаться, не очень понимаю, что мы такого узнали, чего не знали раньше? Давайте мы спокойно все вернёмся к своим делам и сделаем вид, что ничего не произошло. Вы будете помнить о своём могуществе. Мы тоже будем о нём помнить. Но никому не скажем. Мы умеем хранить тайны.

— Костя-Костя, — вздохнул Даниил Юрьевич. — Конечно, вам бы поверили на слово, если бы дело было только в этом. Нельзя оставить всё как есть, понимаешь? Потому что долго вы не продержитесь. Вы шагнули от первой ступени ко второй. Даже не шагнули ещё — стоите на одной ноге и готовитесь занести другую для того, чтобы шагнуть. Шаткое положение.

— Скажите, а на какой ноге стоял я, когда был в услужении у своего учителя, того самого, который так поспешно покинул это благородное собрание? — спросил Дмитрий Олегович. — Положим, он называл меня рабом. Но при этом я был живым рабом и частенько оказывался там, куда живым доступ заказан. А значит…

— Не следует зацикливаться на формальностях, — прервал его Трофим Парфёнович, — Дело ведь не в том, что кто-то жив, а кто-то мёртв. А в знаниях, которые может вынести отдельный человек. Считается, что живым людям некоторые знания в тягость.

— Что значит — в тягость? Мы что-то узнаем — и тут же умрём? — переспросила Галина.

— Не умрёте. — поправил её Трофим Парфёнович, — а лишитесь рассудка. Говоря доступно, тронетесь умом. Узнавать такие вещи проще после основательного потрясения, каким принято считать полное угасание физической оболочки.

— Да мы давно уже умом все тронулись! Нам не страшна вторая ступень! — воскликнула храбрая старушка. — Берите нас к себе прямо в оболочке.

— Так значит, вторая ступень — не обязательно смерть? — удивлённо переспросил Денис.

— Нет, конечно. — ответил Даниил Юрьевич, так словно Денис спросил у него, действительно ли дважды два равняется четырём, — Все мертвецы попадают на вторую ступень, это правда. Но не все, кто достиг второй ступени, мертвы.

— Значит, мы можем… — тихо, чтоб не спугнуть удачу, произнёс Шурик.

— Все вместе? Вот такой компанией? — Трофим Парфёнович критически оглядел их всех, притихших, замерших в ожидании чуда.

— Третья организация, — подсказал Кастор.

— Время ещё не пришло. Люди ещё не готовы. Мир ещё не готов.

— Если ждать, пока все люди будут к этому готовы, придётся забыть о Третьей организации вовсе.

— На третью ступень? — переспросил Константин Петрович. — Нас всех? Минуя вторую?

Он думал о Маше и упустил нить разговора.

— А отчего же сразу не на пятую? — хмыкнул букинист. — Сколько людям ни дай, им всё равно мало. Вы правы: мир не готов. И в первую очередь — не готова эта вот человеческая мелюзга.

— Это будет моя ответственность, — сказал Трофим Парфёнович и выпрямился, как будто ещё одна взваленная на плечи ноша делает существование второй ступени легче, — Стоило бы подождать ещё как минимум лет тридцать. Но придётся рискнуть. Сделай им какой-нибудь спецэффект. — Это уже Кастору.

Кастор послушно открутился от торшера, сгруппировался и мячиком выпрыгнул на середину комнаты.

— В одну шеренгу — становись! Можно не по росту! Шемобора не отталкивайте! — принялся распоряжаться он.

Потом носком ботинка провёл на полу черту. Черта занялась голубоватым газовым пламенем.

— Для наглядности, — нараспев сказал Кастор, — вот вам граница, дети. Граница между первой и второй ступенью. Вы перешагнёте её и станете другими. Вернее, она сама вас перешагнёт. Для ещё пущей наглядности.

Пламя вздрогнуло, оторвалось от пола и перелетело через головы мунгов и шемобора.

— Ну вот, — Кастор хлопнул в ладоши, и огонь исчез. — Свершилось. Теперь вам не отвертеться, да и нам тоже. Слабонервных просим упасть в обморок прямо сейчас. Нет слабонервных? Тогда открываю вам страшную правду. Поняли вы или нет, но мир, наш мир, питается энергией искренней радости. Искренняя радость — топливо жизни. На ней всё держится: озоновый слой, магнитные полюса и прочие побрякушки. А вы, мунги и шемоборы, нужны в мире для того, чтобы преумножать искреннюю радость.

— То есть какой-то дурак просто радуется на пустом месте — и тем самым мир спасает? — картинно заломил бровь Дмитрий Олегович.

— Практически. — не моргнув глазом ответил Кастор. — Только для того, чтобы найти, чему радоваться на пустом месте, надо быть, как минимум не дураком. В любом случае, радоваться жизни полезнее и для самого человека, и для всего мира.

— Чем что полезнее? — не сдавался шемобор.

— Чем идти в мир и бездумно его спасать, разумеется, — был ответ.

— Как мы раньше делали? — спросил Константин Петрович.

— Вы? — повернувшись к нему, разыграл удивление Кастор. — Разве вы пытались спасать мир? Неужели? А я в это время где был? Помнится мне, в ваши обязанности входило только одно — исполнять желания. Радовать людей. Вот вы исполняли и радовали.

— А души тем временем куда девались, укупленные шемоборами? В топку мира? Чтоб совсем радостно? — не удержалась Галина.

— Никто несовершенный, маленький, живой никаких душ не покупает. Неужели сами не догадались? — с некоторым разочарованием в голосе произнёс Даниил Юрьевич. — Это невозможно чисто технически. Костюм не может продать тело, на которое он надет.

— Тогда зачем этот карнавал с договорами? — спросил Дмитрий Олегович.

— Для вашего спокойствия, — любезно пояснил Кастор. — Есть люди, наделённые талантом к исполнению желаний и добрым нравом. А есть люди, наделённые талантом, огромным талантом. И очень скверным характером. Они умны и расчетливы. Они не верят в бескорыстие и везде ищут подвох. Зачем совершенному инструменту ржаветь без дела? Кто-то из старших придумал прекрасную шутку с договорами. Шемоборы так же, как и мунги, исполняют желания просто так. Но обставляется всё… ну, вы знаете. К сожалению, для поддержания этой чудесной шутки приходится содержать штат работников, добывающих средства для оплаты труда господ шемоборов. Но так ведь ещё смешнее, верно?

— И когда шутка раскрывается? — мрачно спросил Дмитрий Олегович.

— На второй ступени, — отвечал Кастор. — Вы как раз уже на ней. Дети, милые, неужели вы и вправду думаете, что ваша борьба в песочнице имеет хоть какой-то смысл? Это отвлекающий манёвр. Способ аккумулировать всё дурное, что есть в вас. Человеку, живому человеку, всегда нужен противник, враг, чётко прописанный. Некий «иной», который «не я» и каким становиться нельзя ни в коем случае. Иначе человек будет воевать со всем миром разом и надорвётся, захлебнётся, задохнётся, сойдёт с ума. А вы воюете друг с другом — правда, остроумно? И при этом делаете одно общее дело.

— Но жертвы… — начал было Шурик.

— Жертв нет, — перебил его Трофим Парфёнович, — Всё предначертано. Чья-то жизнь обрывается раньше, чья-то — позже.

— Убиваем-то мы друг друга по-настоящему! — воскликнула Марина.

— По-настоящему никого невозможно убить, — возразил «верховный экзекутор». — Можно только прервать существование тела. Но поверь, когда ты достаёшь из упаковки новенький калькулятор, ты не убиваешь упаковку. Ты позволяешь калькулятору исполнить своё предназначение.

— Мы — заодно с ним? — с сомнением протянула Наташа и неприязненно взглянула на Дмитрия Олеговича. — Но чем же тогда добро отличается от зла?

— Добро — и зло… — ухмыльнулся Кастор, — Добро и зло — в каждом из вас. Если выдавливать из человека добро по капле или зло по капле, человек потеряет форму, станет походить на амёбу, большую такую амёбу, ползающую в питательной среде в поисках пищи. Добрую или злую амёбу. Но совершенно бессмысленную. Весь смысл в том, что добро и зло есть в каждом. Мыслительный процесс — это бесконечный диалог добра и зла в голове отдельно взятого человека. Когда диалог прекращается…

— Человек умирает? — мрачно закончил Константин Петрович.

— Нет, — возразил Кастор, — он переходит на третью ступень. При жизни.

— Даже не на вторую? — уточнил Денис.

— Посмотрите на меня! — воскликнул Кастор и раздвоился, — Я — классическое олицетворение внутреннего диалога.

— Значит, шемоборы, выражаясь поэтически, творят добро, желая вечно зла? — поинтересовался Дмитрий Олегович.

— Ты желаешь зла своим клиентам? — удивился Кастор и от удивления даже перестал двоиться.

— Нет. Мне на них наплевать.

— А ты уверен, что исполнение желаний для них — это благо?

— Для кого-то — может быть. Кому-то лучше было бы и без этого.

— То есть и добра ты не творишь, и зла не желаешь?

— Вот такое я… — шемобор проглотил окончание фразы.

Получалось, что не склонная к рефлексиям Анна-Лиза, просто исполняющая желания, чтобы получить за это деньги, после смерти окажется в более выигрышном положении? Она работает с удовольствием, с удовольствием живёт и не воображает себя демонической личностью.

— Оставьте в покое добро и зло, иначе нам не хватит безвременья, — остановил его Трофим Парфёнович. — Не существует двух войск, вечно сражающихся, пока стоит мир. Это удобная аллегория. Придуманная для того, чтобы людям было легче понять себя. Но они, как обычно, поняли всё не так. Мир стоит, пока и добра, и зла в мире достаточно. Но вот в чём загвоздка — люди легко и без принуждения научились производить зло в промышленных масштабах. Задолго до того, как изобрели промышленное производство. А вот с добром дело обстоит хуже. Добро невозможно штамповать, так оно устроено. Энергия чистой радости стала покидать мир, близилась катастрофа. Чтобы предотвратить её, в разных уголках земли были созданы тайные организации — прототипы современных мунговских команд.

— Ха! Теперь мы точно знаем, кто был первым! — не удержался Виталик и показал шемобору язык.

— Постепенно мир менялся, — продолжал «верховный экзекутор», — желания людей становились всё более сложными. Мунги справлялись лишь с частью из них. И тогда решено было создать конкурирующую организацию. Конкуренция подхлестнула мунгов. И позволила нанимать в шемоборы слишком умных, слишком циничных, слишком взрослых для своего времени людей…

— Теперь мы точно знаем, кто был лучшим, — констатировал Дмитрий Олегович, презрительно взглянув на Виталика.

— …удивительным образом человеческий ум, желавший зла, а иногда и разрушения мира, удавалось использовать во благо, на поддержание равновесия…

— Всё-таки я угадал с цитатой, — надулся от гордости шемобор. Рядом с ним тут же возник Кастор, погладил по голове, сунул в рот вкусную конфетку, ещё раз погладил по голове — и вернулся на своё место.

— …после смерти этих людей ждало жестокое разочарование, — не обращая внимания на этот цирк, продолжал Трофим Парфёнович. — Но смерть — хорошее мерило всего. Ведь, благодаря этому грандиозному обману, многим шемоборам удавалось ещё при жизни реализоваться так, как они не реализовались бы ни в одной другой области.

— Отличная шутка! — воскликнул Дмитрий Олегович. — Сам бы не смог пошутить лучше! Всю жизнь работать ради денег и чувствовать себя пособником зла. А на выходе оказаться бессребреником, который служит во имя какой-то там искренней радости.

— Сколько сил уходит впустую, — покачал головой Константин Петрович. — Вечные подозрения и опасения. Бойцы и защита. И всё это — обыкновенная игра в солдатики?

— Таковы уж вы, люди. Без этого не поверите в то, что играете по-крупному. Но пришло время для новой игры. Для Третьей организации. Вернее, не пришло ещё. Но мы рискнём, и это будет наилучшее решение нашей задачи. У Третьей организации ещё нет названия — вы сами придумаете его. У неё нет структуры — вы сами почувствуете, как будет лучше. Она не зависит от помощи свыше — да и не будет больше никакого «свыше». Вы — вторая ступень, мы — вторая ступень. Мы будем приходить к вам на помощь, как друзья. Или — обращаться к вам за помощью, как к друзьям. Но находить и исполнять желания вы будете сами. И никто, никто не будет выплачивать вам за это баснословные гонорары.

Смолк голос «верховного экзекутора». Слышно было, как потрескивает в камине огонь.

— Когда-нибудь, в будущем, люди, имеющие особые таланты, сами, без подсказки свыше, будут объединяться в команды и помогать желаниям исполняться, — нарушил молчание Даниил Юрьевич. — И борьба мунгов с шемоборами останется в прошлом.

— Во всяком случае, мы очень на это надеемся, — добавил Кастор. — А пока люди не доросли до такой простой и очевидной мысли, мы создадим Третью организацию искусственно. Ваша команда будет экспериментальной площадкой. Если наши расчеты верны — то у вас всё получится.

— А если не верны и не получится? Тогда — в расход? — жалобно спросил Виталик.

— Зачем же. Распустим организацию. Мунгов раскидаем по разным командам, без права общения. Шемобора отправим вечным подмастерьем к его учителю.

— Подождите, — вдруг осенило Константина Петровича, — но если эта Третья, как вы говорите, организация должна работать сама, без помощи свыше, то мы, значит, переходим на самообеспечение? И если «Мегабук» откажется от нас, то придётся самим искать дополнительные средства к существованию?

— Если откажется — придётся, — отвечал Кастор. — Но ты ведь сделаешь всё, чтобы вашим филиалом по-прежнему дорожили? Вот уж для этого тебе точно не нужна помощь свыше.

— Вы хотите сказать, что я буду работать с мунгами? — дошло до Дмитрия Олеговича. — А не боитесь запускать пиранью в свой игрушечный аквариум?

— А ты не боишься оказаться бок о бок с Бойцами, которые имеют на тебя зуб? — напомнил Кастор.

Шемобор посмотрел на сестёр Гусевых.

— У нас уже другой план! — объявила Марина. — Зачем нам его убивать? Мы его мучить будем.

— Он же, дурак, думал, что он страшное злое зло, которое такое ходит по городам и скупает души, — пояснила Галина. — А оказалось, что его обманули, а он — поверил. Неужели мы откажем себе в удовольствии постоянно напоминать ему об этом?

— Смотрите не надорвитесь, — огрызнулся их бывший враг.

— А что ты думаешь? Можно ли принять шемобора в вашу команду? — Трофим Парфёнович в упор посмотрел на Костю.

— Можно, — не отводя взгляда, ответил тот. — Всё, что было в прошлом, остаётся в прошлом. Третья организация начинается с чистого листа… Но если мунг с шемобором друг другу такие братья, то зачем нужна защита?

— А, защита, — мечтательно улыбнулся Кастор. — Да это вообще чистое искусство. Прекрасное изобретение древних аскетов. Доведённое до совершенства, идеальное. Оно передаётся из поколения поколение, потому что мир многое потеряет, если этот навык уйдёт навсегда.

— Бесполезный навык… — с горечью произнёс Константин Петрович.

— Многие навыки бесполезны. Но далеко не все столь же прекрасны, — утешил его Даниил Юрьевич.

— А как насчёт кровавой сечи? Мы будем одни против всех — против мунгов и шемоборов этого мира? — поинтересовалась Галина. — Будем резать и тех, и других без разбору?

— Вы будете, как выражается наш гостеприимный хозяин, жить невидимой миру жизнью, — пояснил Кастор. — Ни мунги, ни шемоборы, ни кто-либо ещё из живых людей не увидит и не почувствует вашей силы. Вам не нужно будет бороться ни с кем. Война окончена.

— Так, сестрёнка, мы можем сматывать удочки, — констатировала Марина. — Придётся ехать на «Евровидение». Потом вести унылую и предсказуемую жизнь рок-звёзд.

— Написал хит. Продал диск. Напился. Подрался. Попал на деньги и в скандальную хронику. Протрезвел. Написал хит… Тоска! — всхлипнула Галина.

— Вам решать. С вас начинается новая эра. Как скажете, так и будет, — равнодушно отвечал Трофим Парфёнович.

— Мы, конечно, жить хотим. И это. Бороться, чтоб всем радость, — быстро сказала Марина.

— В знак чего сдаём оружие! — добавила Галина. И вытянула откуда-то из рукава свой смертоносный зонтик. Бросила его на пол. Следом полетел убийственный маникюрный набор. За ним — портативный складной тесак. Галина не отставала: вскоре на полу высилась целая гора невинных с виду вещиц, превращённых хитроумными бабками в грозное оружие.

— Вот спасибо, милые, — поклонился букинист. — Верю, что всё это добро как-нибудь пригодится мне в хозяйстве. В крайнем случае в металлолом сдам.

— А если мы не справимся? — осторожно спросил Шурик. — С нами-то понятно, а как же ваши планы?

— Отложим ещё лет на пятьдесят, до подходящего случая, — спокойно сказал Кастор. — У нас ещё много времени, но чем раньше начнётся эксперимент…

— А что будет с Машей? — вдруг спросил Константин Петрович. — Она сейчас не с нами, но она — одна из нас.

— Проворонил ты свою Машу, — ухмыльнулся букинист. — Теперь она будет работать у меня, а это получше ваших детских игрищ в тайные организации. В последнее время я совсем перестал верить в людей. И люди — естественно — всё чаще подтверждают это. Но Маша — она другая. Она — человек, в которого веришь.

— Ну да. Она — такой человек, — грустно кивнул Константин Петрович.

— Ой, не кисни, только не кисни! — ткнул его кулачком в предплечье Кастор. — Не будет вас никто разлучать, была охота! Вы такие скучные, когда скучаете друг без друга, хватит, я уже на триста лет вперёд насмотрелся. Для вас двоих всё останется как было — только каждый будет брать свою высоту. Но так оно всегда было и всегда будет в жизни каждый проходит свой лабиринт, даже если при этом он идёт с кем-то рука об руку.

— Так что с нашим-то лабиринтом? — напомнил Лёва. — Вот станем мы Третьей типа организацией. А что для этого надо сделать? Как-то ведь мы должны измениться?

— Вы изменитесь, — пообещал Трофим Парфёнович. — Самостоятельно. Когда каждый из вас найдёт свою силу.

— Мы что же, научимся колдовать? — обрадовалась Наташа.

— Для начала, — мягко поправил её Кастор, — мы научимся называть вещи своими именами. Невозможно научиться колдовать, потому что нет такого явления, как колдовство.

— Так вы же… — растерялась Наташа.

— Мы скоро расстанемся, и при следующей встрече будем общаться на равных, — напомнил Трофим Парфёнович. — Вы научитесь сами — без посторонней помощи — доверять той силе, которая заложена в вас. Кстати, будет любопытно за вами понаблюдать. Все люди от рождения до гробовой доски пытаются найти свою силу, не понимая, что же они ищут. А вам повезло. Вы получили грандиозную подсказку. Забавно поглядеть, как вы ею воспользуетесь.

— Вы сказали — «забавно»? — потрясённо переспросил Лёва.

— Конечно! — подтвердил Кастор. — Развлечение — это то, что питает мир почти так же хорошо, как искренняя радость.

— Тогда давайте поскорее вашу подсказку, и мы с удовольствием начнём вас развлекать! — закричал Виталик.

— А, собственно… — переглянувшись с коллегой, проговорил Трофим Парфёнович, и бывшее верховное начальство стало таять на глазах у будущих сотрудников Третьей организации. — Вы всё уже знаете. Подсказка заключается в том, что вы ищете не зря. В каждом из вас действительно есть сила. Как и в любом другом человеке, впрочем.

— Да, но как найти в себе силу? И как развивать? Подождите, не пропадайте! — взмолился Шурик.

— Думайте. В этом и состоит главное развлечение. И для вас. И для нас, — отразился от стен голос невидимого Кастора. Затем в воздухе повисла его улыбка. Улыбка превратилась в смешную гримасу и показала язык. Потом исчезла совсем.

Начинался дождь, с неба падали первые капли-парашютисты, но весёлая компания, высыпавшая из букинистической лавки на Малую Морскую, их не замечала.

— Ну, ребзо, дёшево отделались! — сказал Лёва. — Все целы, все вместе, да ещё и сила какая-то у каждого появится.

— Дешево??? — возмутился Константин Петрович. С того момента, как они выбрались на свободу, он набирал Машин телефон, но на том конце было занято. — Со всеми этими силами, переменами, новыми организациями — грядут расходы! Предлагаю штрафовать каждого, кто спросит: «В чём сила, брат?»

— Предлагаю штрафовать каждого, кто предложит штрафовать, — ввернул Виталик.

— Итого, двое уже оштрафованы, — констатировал шеф. — Гуляем, ребята.

— А в самом деле, почему не гульнуть? — поддержала идею Галина Гусева. — Там у кого-то в кармане лотерейный билет был…

— Тихо все! — махнул на неё рукой Константин Петрович. — Дозвонился! Маша, ты? Всё в порядке? В «Фее-кофее»? Хм… там ведь не очень дорого, да? Тогда знаешь… да, на улице, тут все наши. Решили после работы заехать куда-нибудь закусить. Закажи нам… один, пять, десять… столик на двенадцать мест. — И, повернувшись к своим, пояснил: — Едем в «Фею-кофею». Нет возражений?

— Два лишних места, — сказал Денис. — Нас десять, а не двенадцать.

— Не лишних. Маша уже там. А по дороге за Гумиром заедем. — пояснил Константин Петрович и снова прижал ухо к трубке. — Слушаю, слушаю. Пятница, вечер, и что? Совсем, что ли, мест нет? У тебя же мать там работает! Воспользуйся родственными связями. Почему неприлично? В пятницу вечером всё прилично!

Константин Петрович нажал отбой и взмахнул трубкой:

— Нет мест! А просить она не хочет. Давайте думать, где ещё мы можем посидеть — душевно и недорого.

— Ничего без меня не могут, как дети малые, — вздохнул Дмитрий Олегович и чуть не силой выхватил телефон из рук коммерческого директора. Набрал номер, дождался ответа и заговорил официальным тоном: — Здравствуйте. Соедините меня с Хозяином Места. Да свои, свои, расслабься, Джордж. Организуешь мне двенадцать стульев? Почему книгу? А, нет, не книгу. Хорошо, мест. Двенадцать мест. Хоть где. Вы что, парник во дворе разобрали? И парник занят? Ну, проверь, проверь. — Он повернулся к мунгам и лениво пояснил: — Хозяин «Феи-кофеи» обещал сделать для меня всё возможное.

Скрипнула дверь и на улице появился букинист. В длинном чёрном плаще, в ботинках, поверх которых были натянуты калоши, с расписным зонтиком в руках.

— Как Оле-Лукойе, — тихо сказала Наташа. — А мы — хорошие дети.

Но голос её дрожал. Что ещё придумал грозный старикан? Вдруг решил всё переиграть, пользуясь отсутствием верховного начальства мунгов?

— Хорошие, хорошие, — приветливо произнёс старец и даже улыбнулся, от чего на его лице напряглись мышцы, которые, кажется, никогда не знали работы. — Утомили вы меня. Не могу делом заниматься. Подозреваю, что вы едете в какое-то злачное заведение, как и положено всяким молодым шалопаям. Верю, что там найдётся местечко не только для вас, но и для меня.

Сказавши это он, стал прилаживать на дверь табличку с надписью «Закрыто по неуважительной причине. Уехал пить кофе с друзьями». Тут Джордж, надо полагать, вернулся из экспедиции по заведению, потому что Дмитрий Олегович прижал трубку к уху и энергично воскликнул:

— Слушаю! Что, совсем нет? И не предвидится? Поздравляю! Когда бизнес начинает процветать, о друзьях тут же забывают.

Нажал отбой и отдал трубку Константину Петровичу.

— Всё занято? — сочувственно спросил Шурик. Он-то знал, как трудно в «Фее-кофее» найти в пятницу вечером хотя бы одно местечко, чтобы скромно перекусить после рабочей недели порцией блинчиков с черничным вареньем, тремя «Наполеонами», корзиночкой с кремом, овсяным пирожным и, конечно, профитролями с двойным эспрессо вприкуску.

— Занято! — рявкнул в ответ шемобор. — Какая-то дрянь перехватила два стола у нас перед носом, а этот м… хозяин уважает клиентов и не стал давать дряни отбой.

— Какие страсти! — восхищённо сказал букинист. — Как в опере! Ну, продолжайте, продолжайте.

Но продолжить не удалось. У Константина Петровича зазвонил телефон.

— Да-да… — ответил он, — Правда? Вот молодец! Держи, не упускай! Мы мигом. — И уже вытянув вперёд правую руку, чтобы остановить машину, крикнул остальным: — Едем в «Фею-кофею»! Ушли какие-то киношники, а Маша не растерялась и перехватила их места! Будет нам двенадцать стульев и тринадцатая табуретка, если захотим.

— Захотим, — кивнул букинист. — Мне эта девочка сразу понравилась.

— «Дрянь» — это высший комплимент у шемоборов, — на всякий случай пояснил Дмитрий Олегович.

— Отвыкай от старых привычек, салага. А то бить будем! — посулила Галина.

А Константин Петрович уже сговаривался с водителем о цене.

В первой машине — почти совершенно даром — уехал он сам вместе с Наташей и сёстрами Гусевыми. Во второй, подошедшей почти сразу же, с ветерком умчались Лёва, Шурик, Денис и Виталик.

На третьей машине, не спеша, не скупясь, отбыли Даниил Юрьевич, Дмитрий Олегович и букинист.

— Заедем в офис за ещё одним нашим как бы сотрудником, — пояснил шеф. — Вы его знаете: он был у вас сегодня утром. Вот для кого ничего не изменится, даже если мы все внезапно решим стать вампирами или превратимся в обыкновенных офисных служащих. Его занимает только его операционная система.

Три автомобиля мчались в сторону «Феи-кофеи».

— Приедем, займём лучшие места, а на остальные кнопок подложим! — предложила Марина.

— Лучше хлопушек! — возразила сестра.

— Дешевле просто отодвинуть стулья, когда остальные соберутся присесть, — автоматически отреагировал Константин Петрович. Он смотрел за окно, на проносящиеся мимо дома, улицы, мосты.

На светофоре автомобиль затормозил, и коммерческий директор увидел своих родителей в компании Елены Васильевны Белогорской, неуловимо изменившейся, помолодевшей и даже похорошевшей. Все трое стояли на тротуаре и по очереди с глубокомысленным видом прыгали в самую середину лужи. Рублёв-старший делал в блокноте какие-то пометки. «Плюх!» — настала очередь Елены Васильевны. Она засмеялась, и Костины родители тоже засмеялись — одобрительно. Что было дальше, неизвестно, загорелся зелёный свет и автомобиль тронулся.

— Обгоним и перегоним вон ту машину! — тем временем подзуживал водителя Лёва. — Двести рублей сверху дам!

— Приедем и займём лучшие места! — размечтался Виталик. — А на остальные положим таблички с надписью «Мест нет!».

— Лучше — «Зарезервировано для неудачников!» — предложил Лёва.

— «Места для черепах, которые не ломанулись!» — высказал свою версию Шурик.

Денис молчал и потрясённо смотрел в окно. Под дождём, без зонта и накидки, шагал старый шемобор, назвавшийся учителем бывшего доктора Психеоса. Шагал небыстро, как будто вышел погулять возле дома, а за ним едва поспевала сестрица Алиса, которая вроде бы разводит кроликов где-то в глуши. Кроликов нигде не было видно. Саму Алису было не узнать: и вовсе не из-за непривычно яркого наряда, который она на себя нацепила. Она словно стала самой обычной девушкой, внезапно вытянувшей самый необычный жизненный жребий. Шемобор-учитель что-то рассказывал, Алиса кивала, безуспешно пыталась догнать его и как будто повторяла за ним по слогам.

Флагманский автомобиль с Константином Петровичем, Наташей и сёстрами Гусевыми на борту уже почти достиг цели, но вновь затормозил на светофоре. Галина и Марина пересчитывали кнопки и хлопушки, которые они, как оказалось, всегда носили с собой.

— Двух не хватает, — сказала Марина.

— Значит, шеф и этот колдун из книжной лавки останутся без сюрпризов, — констатировала её сестра.

Наташа с самого начала устранилась из дискуссии и смотрела в окно. Прямо сейчас по тротуару проходила невероятно смешная парочка: знаменитый вышибала из «Феи-кофеи» нёс огромный зонтик над какой-то незнакомой, неяркой девушкой. Это Костыль и Аня, позабыв обо всём, продолжали прогулку по городу.

Второй автомобиль всё-таки догнал, но не перегнал первый: Виталик, Лёва и даже Денис умоляли водителя нарушить правила, но тот был непреклонен.

— Не успеем, не успеем написать и разложить таблички! — восклицал Техник. — А только для шефа и этого книжного старикашки такие гадости писать боязно!

Шурик не принимал участия в разговоре: он любовался открывшейся ему удивительной картиной. На балконе второго этажа, там, где летом была веранда модного антикафе, под моросящим дождём сидели за пластмассовым столиком Миша Ёжик и знаменитый репортёр Белочкин и что-то обсуждали, размахивая руками. Должно быть, планировали очередной номер «Невских перспектив».

Третий автомобиль сильно отстал от двух первых: он должен был заехать в офис за Гумиром, но перед этим угодил в пробку на Невском.

Здесь никто не планировал весёлых розыгрышей: каждый из пассажиров ушел в свои мысли.

У Даниила Юрьевича зазвонил телефон, и он словно проснулся, включился в мир живых.

— Слушаю. Да, хорошо. Передам, — он повернулся назад, к Дмитрию Олеговичу: — Это мой заместитель. Ему перезвонил хозяин кофейни, ваш друг. Сказал, что мест не прибавилось, но он может предложить для вечеринки свою квартиру. Он там сегодня не ночует. У него романтическое свидание с некой известной вам особой. Ключи у бармена.

Дмитрий Олегович кивнул и снова уставился в окно. Сквозь витрину модного бутика он увидел Анну-Лизу, которая выбирала платье для романтического свидания. Через два стекла и шум проспекта, конечно, было не слышно, что она говорит. Но, судя по жестикуляции, она требовала пришить к подолу стразы и блёстки — для нарядности.

— Придумал, — сказал букинист Даниилу Юрьевичу. — За вашим одарённым компьютерным мальчиком мы заедем вдвоём. А вы метнётесь туда, в кафе. И тогда сможете опередить всю эту молодёжь и занять для нас лучшие места.

— А на остальные подложить кнопки, хлопушки и таблички «Места для неудачников»! — оживился шеф.

Маша сидела в «Фее-кофее» одна за большим пустым столом. Скоро приедут друзья, а пока что надо держать оборону — пятница, вечер, много желающих. Джордж носился туда-сюда, чтобы всё успеть и умчаться на свидание с «одной известной особой». Он остановился рядом с Машей, взглянул на неё сочувственно — и жестом фокусника, словно из воздуха, достал и поставил на стол яркую, заметную табличку «Стол зарезервирован». Маше сразу же стало не так стыдно перед теми, кто не успел занять места и, зло поглядывая на неё, топтался возле входа в надежде, что совесть у неё проснётся и она перестанет одна занимать целую дюжину стульев и одну табуретку.

По залу пронёсся восхищённый шепот — кондитер Павел приготовил свой фирменный торт. Маша поспешила к прилавку, чтобы перехватить его, но её опередили более опытные гурманы. Только один ломтик и удалось заполучить.

Маша вернулась к своему зарезервированному столу. «Сейчас приедут наши и полчаса будут с воплями рассаживаться», — подумала она. Стульев в кабинете Даниила Юрьевича всегда хватало, но мунги каждый раз умудрялись устроить потасовку. На предпоследней летучке шеф уже не выдержал и рассадил всех в алфавитном порядке: Виталик, Галина, Денис, и так далее… «Они ведь и здесь цирк устроят», — подумала Маша. Достала из сумочки блокнот, ручку и сделала рукописные таблички, которые потом положила на стулья: «Место зарезервировано для (имя)». Кому предназначаются оставшиеся три стула она не знала. Поэтому для Гумира, Дмитрия Олеговича и букиниста сделала одинаковые таблички: «Место зарезервировано для хорошего человека». Сама она сначала из скромности хотела занять табуретку, но передумала. Табуретка, в порядке жребия, досталась Шурику (Шурик, прости — и получи в утешение кусок вкуснейшего торта), а Маша выбрала себе мягкое полукресло с резными подлокотниками. И мысленно прикрепила к нему табличку «Первое место. Зарезервировано для победителя:)».

Но и остальные тоже оказались не в проигрыше. Потому что каждый теперь действительно был на своём месте.

Ольга Лукас

Тринадцатая редакция. Книга 5. Неубедимый

НЕДЕЛЕЙ РАНЕЕ

Конец сентября, когда в Питере наступает осень или, вернее сказать, когда Питер вступает в осень, — не самое весёлое время. Совсем недавно по этим улицам гуляло лето. Прохожие ещё помнят его, на ощупь, на слух и на вкус. Помнят очень хорошо. Это придаёт им уверенности в себе и своём завтрашнем дне: всё не так ведь и плохо, если ты помнишь, как выглядит лето. И люди самонадеянно думают: «В этом году не будем ныть из-за плохой погоды или менять образ жизни. Подумаешь, дождь, ветер. Разве это проблема? Ничуть не бывало. На этот раз всё по-другому. Мы будем гулять, делать вид, что вовсе нам и не холодно, и вообще, это такое приятное разнообразие из жары в прохладу окунуться.» Они храбро гуляют, некоторые даже прогуливаются. Но им не обмануть ни осень, ни город: плечи уже ссутулились, как будто на них осыпались целые вороха мокрых опавших листьев, глаза стали тусклыми, как подёрнутые первым льдом ноябрьские лужи, один покашливает, другой сморкается, третий в шарф кутается. Только гордыня заставляет этих упрямцев неприкаянно бродить по улицам. Но пройдёт ещё немного времени — может быть, две недели, может, — и того меньше, и генерал Осень получит ключи от Санкт-Петербурга в полноправное пользование.

Дом Мёртвого Хозяина, старый мудрый особняк, крепко вросший в землю, не сопротивлялся смене времён года. Осень — так осень, пожалуйста. Константин Петрович решил сэкономить на отоплении, и потому по коридору носились наперегонки сквозняки. Виталик заказал несколько упаковок экзотических согревающих чаёв, их принесли в большом пакете из обёрточной бумаги, и пакет этот стоял в приёмной и распространял запах увядших листьев и поздних цветов. Лёва, вопреки всем запретам, продолжал курить в кабинете, проветривая его перед уходом. Всего-то на час он открывал настежь окно и дверь, но листьев, желтых, красных, оранжевых и бурых, нанесло в коридор столько, что можно было устраивать фотосессии для девочек, которым срочно нужна осенняя аватарка в социальную сеть.

Поздний вечер заполнял опустевшие кабинеты, тишина клубилась под потолком. Свет горел только в кабинете у шефа. Все подчинённые давно разошлись по домам, а Даниил Юрьевич, не зная устали, разбирался с делами, которые уже нельзя было откладывать на завтра. Он закрыл файл с предварительным планом продаж на квартал, потянулся к папке с документами, которые следовало рассмотреть и подписать ещё на той неделе, — и замер на полпути. В кабинете явно находился кто-то, кому там быть не следовало.

Прозрачная тень, которую не заметил бы ни один живой человек, даже измученный недельной бессонницей, обнаружилась в торце переговорного стола. Ощущение было такое, будто некий незваный дух по собственной воле явился на летучку.

Даниил Юрьевич взял в руки папку с документами, поднялся с места и шаркающей походкой направился к дальнему стеллажу. Но, проходя мимо прозрачной тени, которая совсем замерла и почти слилась с воздухом, внезапно утратил осязаемость и одним точным движением пленил гостя, вынудив его принять человеческий облик. Этому фокусу давным-давно обучил его Кастор — «на всякий случай, потому что случаи бывают всякие». И вот «всякий случай» наступил.

Шеф Тринадцатой редакции снова обрёл материальность, поднял с пола документы, бросил папку на стол и присел за переговорный стол, жестом приглашая гостя последовать его примеру.

Незнакомец озирался по сторонам, как будто впервые видел этот кабинет.

— Это мне… померещилось? — глухим голосом спросил он.

— Нет. Тебе сейчас мерещится, — отвечал Даниил Юрьевич, с интересом его рассматривая. — Ты подпитаться от меня хотел? Не вышло.

— Я… нет… вреда вам я бы не причинил! — неловко развёл руками дух. — Всего лишь хотел разделить с вами ответственность.

— Нет у меня ответственности, — отчеканил Даниил Юрьевич. — Чести и совести тоже нет. Промашка вышла. Я смотрю, ты у нас уже с недельку пасёшься. Да или нет?

— Пасусь, — не стал отпираться гость.

— То-то я чувствую — Костю как подменили. Не больше часа сверхурочно — на него это совсем не похоже. Кто ты такой и зачем жрёшь ответственность моего заместителя? Ты ведь не с меня начал, а? А?

Эхо этого последнего «А?», как эхо выстрела, гулко отразилось от стен кабинета. Дому Мёртвого Хозяина тоже стало любопытно — зачем к нему пожаловал этот новый призрак.

Все, кто знал Даниила Юрьевича достаточно хорошо, могли бы догадаться, что он никого не собирается пугать. Для того, чтобы у собеседника пробежали по коже мурашки, он предпочитает говорить тихо, вкрадчиво, но так, чтобы воздух вокруг дрожал и вибрировал. Но незнакомец об этом не догадывался, поэтому вздрогнул, уронил на стол руки и произнёс:

— Я Андрей. Я не сдержал революцию.

— Да-а? И кем же ты был, что не сдержал её? — откинулся на спинку стула шеф.

— Был кем? Обывателем. Просто обывателем. Но мог сдержать и не сдержал. Как любой другой. Я потом от чувства вины застрелился.

— От страха ты застрелился.

— Нет. Я не ведал страха. Я не знал, что будет страшно. Я видел только, что стало непоправимо. И я этого не сдержал.

— Получается, я тоже мог сдержать революцию?

— Конечно, мог. Любой мог. Но тебя тогда не было. А я — был. Ты ведь живой, только обучен всякому.

— Я-то? Да не живее тебя. Ты в каком умер?

— В девятнадцатом… Тысяча девятьсот.

— Ну и я тоже.

Андрей, не сдержавший революцию, недоверчиво посмотрел на собеседника.

Даниил Юрьевич ударил его по плечу, освобождая от плена материальности, а затем для удобства сам переместился в неосязаемый мир.

«Ровесники!» — почувствовал он удивление духа. А потом, чтобы развеять все сомнения, показал ему последние кадры своей жизни, не вдаваясь в подробности посмертного существования в облике Мёртвого Хозяина. В ответ Андрей поделился своими предсмертными видениями и даже продемонстрировал документ, воспрещающий ему быть полноправным представителем второй ступени до тех пор, пока он не искупит вину за самоубийство. А для этого ему всего-то и нужно — разделить непосильную ответственность с десятью тысячами человек. Девять тысяч девятьсот девяносто семь ответственностей уже проглочено. Осталось всего три — и уставший скитаться дух решил задержаться в уютном особнячке и подкормиться за счёт здешних работников.

Убедившись, что злых намерений у Андрея нет, Даниил Юрьевич вернулся в материальный облик.

— Понимаю тебя. Но здесь, кроме Кости, полакомиться нечем. Хотя он у нас троих стоит.

Прозрачная тень встрепенулась. Даниил Юрьевич вспомнил, как он сам, ожидая прощения, метался по этому дому, не имея права выйти за его пределы, туда, к свободе, к вечности. А этот-то поболее его мучается от неупокоенности.

— А ведь Костя и в самом деле сойдёт за троих. У него непосильной ответственности на плечах — как звёзд на небе. Оставайся у меня, отдохнёшь немного от своих скитаний. Если Костиной ответственности будет мало — всегда можешь уйти. Но я на твоей стороне. Знай. Этот дом всегда открыт для тебя.

Дух как будто вздохнул с облегчением, по поверхности прозрачной тени словно солнечные блики пробежали. Потом гость удалился, а Даниил Юрьевич вернулся к своим делам.

Но вскоре опять отвлёкся: под потолком блеснуло северное сияние. Потом оптический эффект спустился по стене, пробежал по полу. Да-да, именно пробежал: из переливающегося разными цветами светящегося облака уже торчали две ноги в кирзачах. Ноги притопнули, подпрыгнули, хлопнули подошвой о подошву. Сияние исчезло. Приземлился на пол уже Кастор собственной персоной.

— Ага! — сказал он и выдержал театральную паузу. — Ага! А собираешься ли ты посвятить в подробности вышеслучившегося разговора своего верного заместителя Костю Цианида? Или пусть этот голодный дух обгладывает его, как свинья — арбузную корку?

— Косте эта процедура пойдёт на пользу. Отбери у него ответственность — его работоспособность только вырастет.

— Предположим. А скажем ли мы об этом Трофиму Парфёновичу?

— У меня нет секретов. Но я не мог не помочь этому… этому Андрею. Ты ведь тоже когда-то помог мне.

— Я тебе помог из корыстных побуждений. А ты вмешался не в своё дело. Какая защита? Какое покровительство? Скитаться и искупать вину — вот его путь. Я бы тебя на пару сотен лет в вечную мерзлоту упрятал за такое самоуправство. Но он — Троша, значит, — Кастор свёл глаза у переносицы и воздел к потолку руки, — сказал — пусть идёт как идёт.

— Ну, просто как добрый и злой полицейский.

— Троша не добрый. Он равнодушный полицейский. И всегда был равнодушным. А я — и злой, и добрый разом. Просто мало кто понимает мою доброту.

Кастор вспрыгнул на стол, скрючился, шмыгнул носом и изронил на пол слезинку размером с вишню. Там, где она упала на пол, линолеум зашипел и обуглился.

— Мудрено понять. Прекращал бы ты уже корчить из себя опереточного Мефистофеля, — проворчал Даниил Юрьевич.

— Не могу. Пробую — не могу! Искушение слишком велико!

— Так смени внешность на более демоническую. Чтобы вверенные тебе мунги при встрече корчились от страха и теряли волю.

— О нет, о нет, — соскочил со стола Кастор и хлопнул себя по бокам. — С этим костюмом я почти породнился.

— Может быть, возьмёшь другое имя? Эта античная двусмысленность совершенно ни к чему.

— Ты скучный и пошлый, как человек из присутствия. Чем больше противоречий — тем больше размышлений. Чем больше размышлений — тем неожиданнее выводы. Люблю, когда милые детушки, вот хоть твои к примеру, делают про меня неожиданные выводы.

— Зачем тебе их выводы? К чему? Ты выше их, ты несравнимо выше.

— Зачем? Чтобы понять себя, конечно.

— Но ты же…

— Только не пытайся меня убедить, будто прекрасно понимаешь о себе всё.

— Хм… Мне кажется, понимаю.

— Тогда у меня для тебя, друг, плохие новости. Тебе больше нечего делать в мире живых. Только тот проводит в мире живых слишком много времени, кто хочет понять о себе что-то ещё и чуть более.

Даниил Юрьевич вздрогнул. Дом заскрипел угрожающе. Кастор изобразил на лице испуг, хлопнул в ладоши и бабочкой вылетел на улицу, сквозь закрытое окно.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Начало октября выдалось тёплым, не дождливым. Каждый вечер жители города, как завороженные, брели в ближайший парк, чтобы сосредоточенно, с полной отдачей, ворошить ногами сухие листья. Не было в эти дни занятия важнее. Дела забыты, привычные удовольствия отошли на второй план, выяснение отношений отложено на сезон дождей. Только нежное, не жгучее солнце, прозрачный воздух и шорох листьев.

Каждое утро ждали перемены погоды — ждали, надеялись и мечтали, чтобы этого не произошло. Жизнь в городе остановилась, дома, улицы и реки выглядели как старинные гравюры, переложенные палевой папиросной бумагой шуршащих листьев.

Конечно, однажды непременно пойдёт дождь. И он будет идти до тех пор, пока не станет снегом. Но пока этого не случилось — жизнь можно поставить на паузу. И слушать тишину, в которой то и дело раздаётся тихий шелест.

Аня проснулась, когда было совсем темно. Посмотрела на часы — вставать ещё рано, а спать уже не хочется. Вчера весь день она батрачила на родительской даче, но сегодня — сегодня понедельник. И она, теоретически, должна учиться. Она и будет учиться: прибежит к середине второй пары, сядет за стол и нарисует на полях тетради знакомый профиль. И тут же зачирикает или снабдит деталями-обманками, чтобы подружки не догадались, о ком она мечтает.

Она лежала, закрыв глаза, и представляла дождливое утро (ведь когда-нибудь дождь всё равно пойдёт!), пустую кофейню, где только она — за столиком и он — за стойкой бара. Неприятный охранник вышел покурить. Все люди куда-то исчезли, наверное, тоже вышли покурить. Весь мир стоит на крыльце и курит. И тут он подходит к ней…

Аня всё-таки заснула — автоматически включилось радио и сообщило, что в Санкт-Петербурге восемь утра, погода по-прежнему прекрасная, так что…

Теперь — пора. Аня не стала слушать, что — «так что», нажала на кнопку «off». Жизнерадостный крик диджея сбивал лирический настрой.

Когда до «Феи-кофеи» оставалось не больше пятидесяти шагов, она всегда чувствовала себя так, словно у неё неделю была высокая температура, которая внезапно понизилась. Слабость ещё есть, она сковывает руки и ноги — но телу легко и беззаботно, оно предчувствует полное выздоровление и стремится к нему.

В зале было многолюдно — минус. Неприятный охранник стоял у дверей и глядел на каждого входящего, как на моль. На Аню он посмотрел, как на личинку моли. «Только бы не догадался!» — привычно подумала она и юркнула за свободный столик.

Осмотрелась. Вот рисунки на стенах, вот люди в зале… Как гурман, знающий, что в конце его ждёт обязательное лакомство, она медленно обводила взглядом помещение. Наконец как бы случайно поглядела в сторону барной стойки. И тут же опустила глаза — ей показалось, что он смотрит прямо на неё, что он всё понял.

Она стеснялась делать заказ у стойки и всегда ждала официанта. Но сегодня — решено. Она подойдёт и заговорит с ним. Ну в самом деле. Она ходит сюда уже почти месяц — как изменилась жизнь за это время, — а всё ещё не перекинулась с ним даже парой слов. Только сидит и смотрит. А чаще — опускает глаза, чтобы никто не догадался.

Ей казалось, что напряжение, как грозовая туча, повисло над её головой и стало осязаемым для прочих посетителей. Но они завтракали — поспешно или не очень, расплачивались, отвечали на телефонные звонки, обсуждали погоду. Для них это было обычное утро понедельника. Ну, не совсем обычное — с учетом солнца за окном, но всё-таки — понедельника и всё-таки — утро.

Джордж стоял за стойкой, как всегда по утрам с тех пор, как уехала Анна-Лиза. В тот летний день почти ничего не изменилось, только все работники кофейни, даже новенькие, внезапно стали очень деликатными и предупредительными. Каждый — начиная с Елены Васильевны и заканчивая Костылём — обходил в разговоре темы, которые могли расстроить хозяина. Его смешила такая трогательная, совершенно ненужная забота о его душевном спокойствии. Неужели они в самом деле думают, что он забудет Анну-Лизу, если они перестанут упоминать её имя в разговорах с ним? И неужели они думают, что он хочет её забыть? И неужели они не понимают, что ему хорошо оттого, что ей хорошо, что она есть на свете? Нет, наверное, не понимают. Обладать, брать, копить, хватать — в природе человека. Где-то очень-очень глубоко в подкорке зашито. Едва только первая амёба, одноклеточное бесформенное нечто, сделала первое движение, она протянула ложноножки в сторону потенциальной добычи — пылинки какой-то, схватила её и поглотила. С этого началась эволюция. На каждом этапе развития — всё более совершенные органы хватания и поглощения. Транснациональные корпорации — вершина такой эволюции.

Джордж вздохнул и провёл рукой по лбу — нелегко быть первой инфузорией-туфелькой в стае амёб.

Неподалёку, не решаясь сделать заказ, маячила посетительница, которую он, кажется, уже видел здесь. У «Феи-кофеи», как у спортивной команды, были свои болельщики. Но эта, скорее, не из них. Настоящий болельщик чувствует себя частью команды. Он лихо подходит к стойке, кладёт на неё локти и заговорщицким шепотом спрашивает: «А что нового сегодня Павел приготовил? Какое настроение у Елены Васильевны? Не возобновилась ли доставка?» Болельщики знают всё и всех — непонятно, откуда, но знают и передают эти знания друг другу. И уж конечно они делают заказ, не рассматривая витрину, не листая меню, — они всё прочитали на сайте и выучили наизусть.

Аня тоже прочитала меню на сайте и тоже выучила его наизусть. Но она нарочно медлила. Сейчас — вот именно сейчас — перед ней раскинулась целая сеть разбегающихся в разные стороны тропинок, она стояла на перепутье. Каждый шаг к нему, каждое слово будут стирать тропинку за тропинкой, пока в её распоряжении не останется всего одна. А может быть — не в её, а в их распоряжении? Ради этого «их» стоит, пожалуй, рискнуть.

Казалось, он не обращает на неё внимания — а может быть, и в самом деле не обращал. Аня ещё раз посмотрела на него со стороны. Такой красивый и такой грустный!

«Ну хватит пялиться, овца!» — мысленно прикрикнула она на себя. Обращение «овца» казалось ей очень обидным — куда обиднее многих грубых ругательных слов, и Аня сделала шаг, словно дёрнула ручку игрового автомата. Тропинки замерцали, переливаясь всеми цветами, — сейчас будет сделан случайный выбор, и она уже ничего не сможет изменить.

— А можно мне… кофе… просто кофе… И… а что вы посоветуете? — храбро спросила она.

— Что посоветую? — Джордж уже манипулировал маленькой джезвой. — Завтрак или десерт?

— Нет, я завтракала уже! — ляпнула Аня и покраснела. Вот она и проговорилась. Если человек позавтракал перед тем, как идти в кофейню, — значит, всё с ним ясно. Пришел он не для того, чтобы есть-пить. Ох, шляпа!

— Давно встали? — не заметил её оплошности Джордж. — Тогда штрудель возьмите. Штрудель — это для тех, кто встал очень рано и успел сделать много полезных дел.

— Я ничего полезного сегодня не сделала.

— Да? И что же вас так рано сегодня разбудило? Солнце? Или соседская дрель?

Он мог бы уже догадаться, в самом деле. Но вместо этого — расставлял на подносе молочник, сахарницу, стопку с холодной водой, раскладывал салфетки.

— Не знаю. Может быть, несчастная любовь… — загадочно сказала Аня. И тут же мысленно обругала себя за эту фразу: а вдруг подумает, что эта любовь — не к нему, а к кому-то другому? Но он вообще ничего такого не подумал.

— Любовь не бывает несчастной, — ответил Джордж. — Несчастным бывает человек, который… ну просто он неправильно понимает значение слова «любовь».

— А вы? Вы — понимаете? — наклонилась к прилавку Аня.

— Я? Без малейшего вообще представления.

Он поставил поднос на специальную полочку, выбил чек.

Аня молча расплатилась и вернулась за свой столик. Странный разговор — ничего не изменил, все тропинки мерцают перед ней, как и прежде. Наверное, у него есть какая-то роковая тайна и вот так, первому встречному, он её не откроет. Она ковыряла вилкой штрудель, мысленно перекраивая выдуманный образ.

Тем временем Джордж, сдерживая смех, читал sms от Анны-Лизы: «Я перераскрасила джип и потеряла диагноз с названием рисунка. Напиши мне?что это по-русски.» Затем она прислала фотографию. На чёрном поле — золотые цветы и красные ягодки. Джордж увеличил рисунок: а ягодки-то не простые. У каждой — маленькие злые глазки и зубы острые, да и многие цветы уродились с глазами и клыками. «Хищная хохлома», — ответил Джордж. И снова улыбнулся, представляя, как Анна-Лиза будет произносить это название.

Чтобы все могли насладиться последними ясными днями, Наташа раздвинула жалюзи на единственном окне в приёмной. Пучок солнечного света, как луч прожектора, осветил и вывел на первый план стеллаж с книгами. Потом переместился чуть левее, чтобы внимательно рассмотреть затейливый танец пылинок. Каждый, кто входил в приёмную, менял стиль и направление этого танца. Даниил Юрьевич прошел через освещённую солнцем сцену незаметно, неслышно — вальс сменился менуэтом. Прошмыгнувший к кофейному автомату Виталик превратил менуэт в брейк-данс. Сёстры Гусевы добавили к нему элемент гопака. Лёва сосредоточенно прошагал к двери, ведущей в коридор, и пылинки, выстроившись в колонны, принялись маршировать за ним следом. Вошел Денис и, взглянув на часы, ускорил шаг — полки смешались, вернулись на исходную позицию и освоили аэробику. Наконец в приёмной появился Константин Петрович. При виде его танцоры сначала замерли, а потом попрятались по углам. Солнечный луч вздрогнул и переместился в сторону.

Вслед за Константином Петровичем через порог шагнула Маша.

— Но ведь вчера было вкусно, правда? — застенчиво спросила она, видимо продолжая разговор, начатый ещё на лестнице.

— Очень! — прижал к груди руки коммерческий директор и вымученно улыбнулся.

Маша Белогорская, дочь знаменитой кулинарки, готовить не умела, хотя и не оставляла надежды когда-нибудь понять секрет этого мастерства. Иногда, когда ей хотелось порадовать Константина Петровича, она находила в Интернете особо заковыристый рецепт, долго колдовала на кухне и наконец выносила на дрожащих вытянутых руках поднос с лакомым блюдом. Как правило, оно оказывалось более чем не лакомым — это можно было понять с первой же ложки. Но чтобы порадовать Машу, Цианид мужественно съедал не только свою порцию, но и половину её доли.

Оба понимали, что ужин не удался. Но после неудачного ужина в их распоряжении был целый вечер. Который удавался всегда. Даже в те редкие дни, когда Маше случайно удавалось приготовить что-нибудь вполне съедобное.

— Просто мне стыдно, что чужая тётя, может быть старенькая, будет за нами убирать, — помолчав, сказала Маша. Видимо, тоже продолжая какой-то начатый ранее разговор.

— А ты представь, что мы дадим этой тёте работу. Мы ей деньги будем платить, между прочим. Я даже готов переплатить. Могу расписку составить хоть сейчас. С таким текстом: «Готов переплатить, если это будет нормальная тётя или нормальный дядя». Или нормальный робот-трансвестит, или, не знаю, кто угодно. Но чтобы в доме стало уютно.

Раньше Константин Петрович не задумывался о том, что в его доме должно быть уютно. И это сказалось на общей обстановке. Когда Маша поселилась у него, он понял, как далёк его быт от идеала. Костя двигал мебель и прибивал какие-то полочки, Маша прилежно чистила, драила и скребла, но общее ощущение заброшенности, какое бывает в квартире, в которой слишком часто меняются жильцы — не проходило.

— Вам, я слышал, нужен человек, который превратит пещеру коллекционера бытового мусора в домик с картинки? — как чёртик, выпрыгнул откуда-то сбоку Виталик. Константин Петрович чуть не уронил на пол Машин плащ.

— Ты ведь не себя имеешь в виду? — осторожно уточнил он.

— Что вы! Для подобных целей в мире существует такой нарочно придуманный человек — Космомакс. Уборщик нового поколения. Приезжает на скутере, сам весь в гаджетах. Своими руками составляет средства для очистки различных загрязнений. Химик дипломированный. Ваша квартира будет блестеть, как бриллиант. Бонус — Космомакс готовит вегетарианский ужин. Хозяева возвращаются в чистую квартиру и, наслаждаясь экологической чистотой, едят экологический ужин.

— То есть, пока нас нет дома, он там будет на моей кухне хозяйничать? — нахмурился Константин Петрович.

— Космомакс снабжен веб-камерой. Владелец квартиры может наблюдать за ним в режиме онлайн. Он также поддерживает разговоры на интересные темы, если хозяин дома.

— Да? И почему он такой умный — и на такой работе? Почему не в офисе сидит?

— Во-первых, ему нравится наводить порядок на планете. А во-вторых, ни в одном офисе он столько денег не заработает.

— Молодец, — одобрительно кивнул Цианид. — Мне уже нравится этот парень. А тебе?

— Меня немного пугает вегетарианский ужин, — призналась Маша. — Виталиковых вегетарианцев нам в прошлый раз хватило.

Техник строптиво мотнул головой, не желая признавать былую ошибку.

С тех пор как Маша вернулась в родной город, её мать, Елена Васильевна, ни дня не давала ей передохнуть. «Когда свадьба? — интересовалась она, — А крестины когда? Ты с этим не тяни, а то поматросит — и бросит, и останешься в старых девах никому не нужная».

Константину Петровичу и Маше всегда было стыдно после таких разговоров. Они чувствовали, что не оправдали доверие, и уже были готовы на всё, включая свадьбу. Пару недель назад они сидели на диванчике в приёмной и перебирали варианты возможного решения проблемы. И тут появился Виталик. «Я всё устрою! — сказал он. — Свадьба — завтра. Крестины — в пятницу. Просто скажите это вашей мучительнице, остальное я беру на себя».

Заинтригованная Елена Васильевна пришла к загсу в назначенное время и увидела целую толпу людей в свободных разноцветных одеждах. Все они пели, приплясывали, многие были обриты налысо, и совершенно непонятно было, кто здесь жених, а кто — невеста.

Ни дочери, ни её сомнительного кавалера видно не было. Зато к ней с поклоном подрулил какой-то смутно знакомый субъект — кажется, Машин коллега.

— Что это за… секта? — задыхаясь, спросила Елена Васильевна.

— Это просто свадьба. Веганская свадьба, — любезно пояснил Виталик.

— Хулиганская свадьба?

— Никакого хулиганства. Это мои приятели. Они вегетарианцы. Решили вот, шутки ради, расписаться.

— Шутки ради? Это не шутки!! А где моя дочь?

— Дома. Я так понял, что вас давно не приглашали на свадьбу, а вам хочется погулять, попить шампанского. Шампанского, правда, не обещаю, но скоро станет очень весело!

Елена Васильевна побагровела и, развернувшись на каблуках, зашагала прочь.

— А на крестины вам тогда не надо идти, — крикнул ей вслед Виталик. — А то пожелаете ребёночку веретеном уколоться.

После этого инцидента Елена Васильевна стала относиться к Константину Петровичу и вовсе скверно.

— А точно за этим твоим Космонавтом можно через видеокамеру следить? Он не сжульничает, раз такой умный? — спросил Цианид. — А скидку за дружбу с тобой он нам сделает?

— Его зовут Космомакс. А цены приятно вас удивят. Соглашайтесь, друзья.

Вернулась Наташа с маленьким портативным пылесосом — видимо, она решила внести коррективы в танец пылинок и существенно сократить балетную труппу.

— Через час — летучка. — взглянув на часы, сказал ей Константин Петрович. — Позвони Шурику и напомни, что сегодня — рабочий день. — потом, повернувшись к Маше, добавил: — Ну, ты решила? У меня сейчас будет разговор с Москвой.

— Нет. Наверное, всё-таки нет, — ответила та.

— Подумай ещё. Ты же этого хотела. Я пока поставлю этот вопрос на паузу… — и, поймав любопытный взгляд Виталика, коммерческий директор углубился в изучение утренней корреспонденции. Или сделал вид, что углубился. В надежде получить объяснения, Виталик посмотрел на Машу. Но объяснений не предвиделось и на этом фронте.

А дело было вот в чём. В Москве в кои-то веки задумались о расширении питерского филиала. Ну, не то чтобы о расширении. Просто спустили Константину Петровичу приказ — нанять ещё одного сотрудника в отдел продаж, в помощь сёстрам Гусевым. Не потому, что они не справлялись с делом. Скорее — наоборот. Грозные бабульки работали так хорошо, что им уже нужен был помощник — чтобы исполнять простую бумажную работу, не требующую особенных умений.

Вот этим-то помощником Константин Петрович и видел Машу. А что же? Она аккуратная и ответственная, все счета-фактуры будут у неё в полном порядке, подшиты в папки по месяцам, и не надо будет носиться по всему зданию в поисках важной бумажки, без которой может сорваться долгожданная отгрузка товара на несколько сотен тысяч.

Только Маша не спешила из внештатного корректора превращаться в штатного помощника. До сих пор положение вещей её вполне устраивало. Она была здесь, со всеми вместе, — и в то же время в любой момент могла отправиться куда угодно: гулять по крышам, покупать продукты к ужину, кататься на роликовых коньках или сесть в автобус и уехать на целый день в Хельсинки. Ей нравилось то, чем занимаются мунги, — это было действительно то, о чём она мечтала всегда. Но вот издательская рутина — это совсем иное. Корректор — он ещё хоть какое-то отношение к книгам имеет. А секретарь-помощник в торговом отделе? Чем отличается эта должность от работы секретаря-помощника в торговом отделе любой другой компании?

«Так с тобой всегда, — думала она, а в голове звучал голос матери: «С тобой так всегда. Нашла работу своей мечты. Поработала. И всё, спеклась? Так и будешь всю жизнь мыкаться. И мужик тебя потом бро…» Э, нет. Перебор, мамуля.»

Но что делать, что делать, если она распробовала свою новую работу, почувствовала вкус и поняла, чего ей хочется на самом деле.

Быть рядом с книгами. Листать их, читать. Но не воспринимать книги как товар. Ведь на самом деле книга — это не товар. Кто-то что-то перепутал, всех запутал, или обдурил — и книги скоро будут продавать на развес, как бывшие в употреблении вещи.

Бывшие в употреблении книги. Это ведь совсем иное дело!

«Ну-ну. Размечталась. Надо было оставаться в районной библиотеке — на первой работе».

Это — снова голос матери.

«Я бы осталась, мамочка, — подумала Маша в ответ, — но ты так убедительно притворилась умирающей, что мне пришлось уволиться, чтобы ухаживать за тобой. И ты чудесным образом выздоровела. Не сразу я поняла, как устроена эта игра. А когда поняла, в библиотеке мне уже нашли замену».

Разворошив аккуратную папку с корреспонденцией, Константин Петрович кивнул каким-то своим мыслям и вышел в коридор.

— Ну что там с Космомаксом моим? — догнал его Виталик.

— Мы подумаем. И сообщим о нашем решении. Ещё вопросы?

— Ага. Вот такой вопрос у меня назрел. Кто спасает мир, пока вы там… это самое? — брякнул Виталик. И даже отскочил на шаг назад, испугавшись собственной наглости.

— Что??? — побагровел коммерческий директор.

— Ну, кто защиту держит, пока вы с Машей заняты друг другом. Мир-то беззащитный в этот момент. Его может любой злодей обидеть.

— А защиту в это время держишь ты! — с неожиданной веселостью ответил Константин Петрович и скорчил зловещую гримасу: — Повелеваю. И заклинаю. И насчёт двойной скидки спроси у своего этого КосмоМопса.

— Да, сэр… — промямлил ему вслед Виталик.

День клонился к вечеру. А может быть, ночь уже давно вступила в свои права. Или наступило утро, какое-нибудь обычное серое утро. Где-то люди спускались в метро, скользили по рекам и каналам катера с туристами, дети уходили из дому, плыли по небу облака. И все они были свободны! Пусть возможный маршрут пассажира метро ограничен существующими ветками. Пусть катер плывёт только по реке и каналу и не смеет взгромоздиться, например, на трамвайные рельсы или вырулить на шоссе. Пусть ребёнок, ушедший из дому навсегда, возвращается, как только почувствует голод. Пусть облака двигаются по небу, послушные дуновению ветра. Всё это чепуха по сравнению с жизнью, очерченной четырьмя стенами камеры да коридором, в котором вновь появилась невидимая прочная стена.

Эрикссон, казалось, вовсе позабыл про своего раба. Прежде заваливал делами, не давал отдохнуть, внезапно появлялся в камере и постоянно тормошил, требовал и вечно был недоволен результатами работы. И вдруг всё затихло. Проходили дни, последнее задание давно уже было выполнено, но учитель и не думал возвращаться. Блеклый персонаж — Дмитрий Олегович прозвал его «синтетический человек» — исправно появлялся в камере и приносил еду — где-то примерно два раза в день. Но день это был или ночь — неизвестно.

Летом Эрикссон расщедрился и выпускал своего раба попастись на травке в любое время. Но в какой-то момент — безо всякой причины — эти прогулки закончились. Потом в коридоре вновь появилась стена. А теперь исчез учитель, исчезла связь с миром.

Где находится эта светлая сухая комната без окон, день и ночь освещаемая лампой дневного света? В недостроенном здании на окраине Петербурга? Или в космическом корабле, несущемся сквозь пространство? Или глубоко под землёй? Или в специальном каком-нибудь субвремени и субпространстве?

Дмитрий Олегович отковырял в туалете кусок кафеля и выцарапывал на оштукатуренной стене не то завещание, не то поэму. Писал, зачеркивал. Снова писал. Когда он засыпал, приходил, вероятно, синтетический человек и убирал следы его творческой активности, а заодно и орудие письма. Но пленник упрямо находил тот самый кусок кафеля, наскоро приделанный к стене туалета в третьем слева ряду, ближе к сливному бачку, и всё повторялось.

А может такое быть, что Эрикссона без предупреждения перевели, например, на третью ступень? И он забыл всё, что было раньше? И забыл выпустить на волю своего раба. На волю выпустить, или убить, или распорядиться им более рационально.

Годы будут сменять друг друга, а он, всеми забытый, останется тут. Зарастёт бородой, как узник замка Иф. Истлеет его одежда, но кого стесняться, если никого здесь нет? Синтетический человек — не в счет. А однажды он всё-таки умрёт. Умрёт, так и не воспитав ученика, и будет наказан, в соответствии с шемоборскими правилами.

Испытание бездельем оказалось самым страшным наказанием. Одиночество — вовсе не одиноко, если тебе есть чем себя занять. Любое дело, пусть вымышленное, пусть мелкое, объединяет человека с теми (или с тем), кто, может быть, воспользуется результатами его труда — пусть со скуки, от нечего делать, но воспользуется же, и словно протянет ему руку. Теперь единственным результатом существования были иероглифы на ошт