Ведьмина звезда. Книга 2: Дракон Памяти

Елизавета Дворецкая

Дракон памяти

Краткое изложение предшествующих событий

Любезный читатель, начинающий эту книгу прямо со второй части! Не хотелось бы утомлять тебя множеством подробностей, в которых так легко запутаться, но во второй части продолжаются линии, начатые в первой, и без знакомства с ними будет нелегко что-то понять. Итак, кто из героев чего хочет от жизни?

Хагир сын Халькеля, последний из знатного квиттинского рода Лейрингов, всей душой мечтает освободить Квиттинг от фьяллей, которые уже пятнадцать лет собирают здесь дань. Когда его вождь, Стормунд Ершистый, попал в плен к полуоборотню Вебранду, Хагир освободил его и даже добыл из кургана Дракон Памяти, старинный кубок, принадлежавший его роду, но потерянный после пожара Острого мыса.

В этом ему помогали Гельд Подкидыш и Фримод ярл с Квартинга. У матери Фримода, фру Гейрхильды, живет воспитанница, Хлейна, девушка неизвестного происхождения. Фримод хочет взять ее в жены, но она полюбила Хагира и мечтает о новой встрече с ним. При этом ей не дает покоя дух давно умершей колдуньи Йофриды, которая непременно хочет передать Хлейне свою премудрость и сама принесла ей чародейный жезл.

В усадьбе Ревущая Сосна Хагира и Гельда поджидало неожиданное открытие – среди рабов здесь живет женщина, в которой Гельд узнал Даллу, вдову квиттинского конунга Стюрмира, и ее сын, которого здесь называют Свартом. Но этот юноша на самом деле сын Стюрмира, Бергвид, а значит, единственный законный наследник квиттинских конунгов. Узнав об этом, Хагир и Гельд забирают Бергвида с собой, чтобы попытаться вернуть ему звание конунга и освободить Квиттинг из-под власти фьяллей.

Вернувшись домой, в усадьбу Березняк, Стормунд и Хагир застали там Ормкеля ярла, от имени Торбранда конунга собиравшего дань. В битве Ормкель был разбит и вместе с остатками своей дружины взят в плен. Гельд увозит пленных, собираясь продать их на торгу Ветрового мыса.

В конце книги помещен Пояснительный словарь и Указатель имен и названий (персонажи, события и так далее).

Глава 1

Близился йоль, но ожидание священного праздника в этот раз вызывало в усадьбе Роща Бальдра гораздо меньше суеты и радостных ожиданий, чем обычно. И раньше случалось, что Фримод ярл отмечал Середину Зимы в другом месте, а в его собственном доме праздник без шумного, веселого, гостеприимного хозяина выходил тихим, бледным, каким-то половинчатым и почти ненастоящим.

Все домочадцы ходили вялые, и Хлейна тоже грустила. Фру Гейрхильда приписывала ее угнетенное состояние тому, что дух мертвой колдуньи не хочет оставить девушку в покое. Отчасти это было верно: почти постоянно Хлейна чувствовала на себе немигающий взгляд, тайком следящий за нею из-за какой-то невидимой грани. Каждую ночь Хлейне снились сны, из которых утром вспоминались только неясные, отрывистые видения. Например, будто какой-то великан, низенький, толстенький, круглолицый, с черной бородкой и хитроватыми глазками, несется в темной пустоте с живым медведем в руках, который кажется не больше кошки. Великан с медведем летит вдоль ствола огромного дерева, как будто падает, но не вниз, а вверх, и у дерева на ветках вперемешку с зелеными листьями растут белые подснежники. Ствол приводит его к какой-то женщине, что сидит на пороге дома, тоже висящего в темной пустоте. Женщина неестественно улыбается, показывая множество зубов, и нос у нее длинный и острый. Нелепые, дикие сны! Хлейна не могла взять в толк, что они означают, но приписывала их Йофриде.

Главная же причина ее тоски крылась в другом. Первые дни она обижалась на Хагира за то, что он предпочел ей Фримода ярла с дружиной, но постепенно обнаружила, что обида вовсе не уменьшила привязанности к нему. По-прежнему она не представляла жизни без него и досадовала лишь на отсрочку, приключившуюся, как ей казалось, по его вине, но главная ее цель оставалась неизменной – быть с ним, и как можно скорее! Ничего она так не желала, как его скорейшего возвращения, и пока ждала с нетерпением хотя бы Фримода ярла, который сможет рассказать ей о Хагире.

Когда у моря закричали, что по фьорду идет Фримод ярл с тремя кораблями, Хлейна выронила веретено и вскочила. Три корабля? Три, как и уходило! Кто же третий? Мелькнувшая догадка тут же превратилась в уверенность, в душе вскипело ликование – Хагир! Он вернулся! Это счастье было и невероятным, и естественным одновременно – в хорошее всегда так легко и охотно верится! Мало ли что там случилось – Хлейна приветствовала бы любое несчастье, любое поражение, если плодом его окажется возвращение Хагира в Рощу Бальдра! Еще миг – и он будет с ней рядом! То, что она в мечтах относила к отдаленному будущему – может быть, только к весне, – свершится прямо сейчас! Они будут вместе, и больше никакие новоявленные конунги и доблестные ярлы не оторвут их друг от друга!

Вместе со всеми Хлейна прибежала на берег. Но, едва бросив взгляд на третий корабль, Хлейна сразу увидела, что это не «Волк», и вскрикнула, как от боли, от горького чувства разочарования. Бежавшие рядом с ней оглянулись, и Хлейна сделала вид, что неудачно ступила на ногу – страдание, отразившееся на ее лице, было самым неподдельным. Дальше она брела еле-еле, с трудом сдерживая слезы жгучей обиды на судьбу. Сейчас она почти ненавидела «Златорогого» с Фримодовыми людьми на веслах и связанными пленниками на днище, и прибытие ярла, которого она еще сегодня утром ждала с таким нетерпением, показалось чуть ли не несчастьем.

Сразу все стало пустым и бессмысленным, захотелось повернуться и со всех ног бежать прочь отсюда, забиться в темную девичью, уткнуться лицом в подушку и спрятаться от всего гадкого света.

Хорошо, что Фримод ярл не успел увидеть ее лица до того, как она справилась с собой: он был бы, пожалуй, оскорблен, что его дорогостоящая и славная победа встречена с таким пренебрежением именно той, которую он так хотел удивить и порадовать.

А сейчас ничто не мешало ему с гордостью показывать добычу, рассказывать снова и снова сагу о битве четырех кораблей и расписывать пышные пиры, которые задавал Стормунд Ершистый у себя дома. Острый мыс и жертвоприношение тоже не были забыты, так что Фримод ярл мог с полным правом считать, что съездил на Квиттинг не зря.

Теперь пиры зашумели и в Роще Бальдра. «Златорогий» стоял в корабельном сарае, но каждый день в усадьбу приходили жаждущие на него посмотреть, и Фримод ярл каждый раз излагал все подвиги заново. И каждый раз, когда он принимался рассказывать, Хлейна откладывала шитье, садилась поближе и не сводила глаз с рассказчика. Ее занимала каждая мелочь, каждое сказанное слово. Фримод ярл млел от такого внимания и не замечал того, что очень быстро заметил Гельд: Хлейну волновали деяния отнюдь не самого Фримода, а только Хагира сына Халькеля.

Рассказы о походе и сражении с фьяллями перевернули душу Хлейны. Она поняла, как опасен был поход Хагира на родину и как трудно ему пришлось бы без помощи Фримода ярла. Он сам-то, конечно, знал это и раньше, потому-то и сделал без колебаний тот выбор, который так ее обидел. Он-то знал, что не может везти ее прямо на клинки фьяллей, что сначала он должен обеспечить мир и покой тому дому, в который приведет ее. Он был прав, безусловно прав в своем решении, и только она, глупая, избалованная, не знающая жизни девчонка, могла обидеться!

Теперь Хлейна жаждала рассказать Хагиру, как она раскаивается в прежней обиде, как понимает его, как жалеет, что не проводила его как следует. Теперь она даже готова была ждать «сколько угодно», поняв неприемлемость спешки, но, вопреки этим мысленным зарокам, желание быть с Хагиром разгоралось в ней сильнее прежнего. Ведь теперь фьялли изгнаны, опасности нет, их счастью больше ничто не мешает!

Гельд не хотел кормить пленных фьяллей слишком долго и поэтому сразу, как только Фримод ярл похвастался ими перед всей округой, собрался ехать дальше, к конунгу кваргов Рамвальду. С ним отправлялся и Бергвид сын Стюрмира на своем «Златорогом», для которого Фримод ярл дал гребцов. Среди разговоров об отплытии фру Гейрхильда упомянула, что Гельду неплохо бы взять с собой и Хлейну, чтобы она пожила немного у конунга.

– Она не слишком здорова, ее тревожат дурные сны! – намекнула фру Гейрхильда. В открытую о Йофриде старались не говорить. – Ей будет полезно какое-то время пожить в другом месте. Может быть, до весны, а может быть, и дольше.

– Нет, я не хочу! – воскликнула Хлейна.

Мысль о ее отъезде, уже всплывавшая раньше, теперь показалась просто ужасной. Может быть, до возвращения Фримода и Гельда, пока она была обижена на Хагира, она и могла бы желать отъезда (назло себе и ему, как иногда делают капризные и упрямые дети). Но сейчас, когда она поняла его правоту и ее любовь засияла еще ярче, когда она дышала этой любовью и надеждой на встречу, уехать в такую даль Хлейне казалось хуже смерти. Ведь Хагир должен приплыть сюда весной, к Празднику Дис – Фримод ярл уверял, что взял с него клятву явиться в Рощу Бальдра к этому сроку, чтобы отметить с друзьями весенний праздник и узнать, к чему привели встречи Бергвида с Рамвальдом конунгом. Ах, как долго ждать до Праздника Дис! И она еще должна благодарить судьбу, что сроком встречи не выбрана Середина Лета! С какой же непростительной беспечностью люди не торопятся жить – можно подумать, что они бессмертны, как боги! Три с лишним месяца ждать слишком долго, и еще не хватало, чтобы к приезду Хагира она оказалась в Серебряном Шлеме, в такой дали! Ни за что!

– Нет, нет! – твердила Хлейна, стараясь скрыть, как напугало ее это нестрашное само по себе предложение. – Я не хочу ехать в Серебряный Шлем. Я хочу остаться здесь!

– Но, дочь моя…

– Я ничего не боюсь! – Хлейна не хотела и говорить об отъезде и не побоялась даже перебить приемную мать. – Ведь теперь Фримод ярл дома, а разве с таким защитником я должна чего-то бояться?

Конечно, Фримод ярл выразил полную готовность защитить ее хоть от целого полчища великанов (после пива эти самые великаны виделись ему расплывчато и не вызвали ничего, кроме презрения). Лишиться общества Хлейны именно сейчас, когда ему было чем гордиться, Фримод особенно не хотел. И замыслы его простирались дальше, чем защита ее от великанов и мертвых колдуний.

В тот же вечер Хлейна в этом убедилась. Когда она подошла к Фримоду с кувшином пива, чтобы наполнить его кубок, он поймал ее за руку.

– Ты знаешь, Хлейна, как я рад с тобой свидеться! – говорил он, глядя на нее с пьяноватой ласковостью, и все старался подтянуть к себе поближе. – А ты мне рада… то есть рада, что я вернулся?

– Может, да, а может, и нет! – загадочно покачивая головой, ответила Хлейна. – Я рада вестям, которые ты привез, но еще больше радовалась бы, будь они иными!

– Не очень-то это по-дружески, тебе не кажется? – Фримод ярл сейчас был не в состоянии доискиваться до смысла этих загадочных речей.

– Не очень по-дружески дергать меня за руку, чтобы я пролила пиво на свое новое платье! – со снисходительным упреком отвечала Хлейна, упираясь. Она стояла на верхней ступеньке его высокого сиденья, Фримод ярл все пытался ее обнять и подтянуть к себе, а она отбивалась свободной рукой и с трудом сохраняла равновесие. – Сейчас я упаду к тебе на колени и оболью пивом нас обоих!

– Нечего жалеть платья, я подарю тебе новое! – Фримод ярл улыбался, глаза его блестели размягченно и счастливо. – Хоть десять, хоть двадцать новых платьев! Сколько ты захочешь! У кюны слэттов, у новой жены Хеймира конунга, и то не будет столько платьев, сколько у тебя! Я все это смогу! Я привез столько добычи! Ты помнишь, сколько золота я подарил тебе! И подарю еще! А как же насчет того, о чем мы говорили?

– О чем?

– Ты обещала, что выйдешь за меня, если я помогу освободить Стормунда Ершистого. Я освободил его и от Вебранда, и даже от фьяллей. Я совершил два подвига вместо одного. Я дважды выполнил твое условие.

– Никакого условия не было! – возразила Хлейна, сразу перестав улыбаться. Этого еще не хватало! – Я этого не говорила!

Она плохо помнила, что именно они сказали друг другу в то утро в роще Бальдра, но была уверена, что никак не могла дать такого обещания. Ее сердце и мысли уже тогда заполнял Хагир, и она не могла пообещать выйти за Фримода, даже если бы он у нее на глазах повторил все подвиги Сигурда Убийцы Дракона!

– Говорила! – Фримод ярл тоже плохо помнил, что именно она ему сказала, но не сомневался, что желанное обещание от нее получил. Он сел прямо и настойчиво заглянул ей в глаза, хмурясь и стараясь соображать получше. – Я хорошо помню! Я спросил: что я должен сделать, чтобы ты меня полюбила? А ты сказала: освободи Стормунда. Я еще подумал, на кой тролль тебе сдался этот Стормунд, раз мы его в глаза не видели. Но, я думал, ты хочешь, чтобы я побольше прославился прежде, чем свататься к тебе. Вот, я прославился. И я вызову на поединок всякого, кто скажет, что этого мало! Назови мне хоть одного, кто сделал бы хотя бы половину этого!

«Хагир сын Халькеля!» – так и рвалось с языка. Хлейна лихорадочно искала предлог, чтобы сделать дальнейшие посягательства невозможными или хотя бы отодвинуть их, вспомнила даже о предложенном отъезде… вот что!

– Если тебе так нужны подвиги, так вот что: сделай так, чтобы Йофрида Шептунья больше никогда не тревожила меня! – воскликнула Хлейна.

Конечно, он не колдун и этого не сможет, зато отстанет от нее… на некоторое время.

Она соскочила со ступенек сиденья, да так неловко, что толкнула кого-то из гостей и уронила кувшин с остатками пива. Фримод ярл устремился за ней: хотел то ли подхватить, думая, что она падает, то ли удержать. Но не успел: Хлейна устояла на ногах и, не оглядываясь ни на Фримода, ни на кувшин, вылетела из гридницы. Она убегала, как от величайшей опасности, как смерти боясь, что ее поймают, крепко возьмут за руку, поставят между двух очагов и потребуют внятное и принародное обещание. А дать его она не согласилась бы ни за что на свете.

Отплытие Гельда и Бергвида на двух кораблях было назначено на раннее утро, и Хлейна вышла проводить их. Вернее, Гельда, потому что о Бергвиде она совсем не думала. Конечно, его судьба очень напоминает начало саги о Сигурде и прочих великих героях, но Хлейну занимала сага только о ней самой и о Хагире. Предстоящие встречи Бергвида с Рамвальдом конунгом и все, что может за ними последовать, сейчас не вызывало у нее даже любопытства, но расставаться с Гельдом ей было очень жаль. Она ничего не сказала ему о своей важнейшей тайне, но он мог понять ее любовь и потому казался Хлейне самым близким сейчас человеком. Вот он уедет – и ей будет не с кем поделиться, даже если очень захочется…

Дожидаясь, пока корабли вытащат из сарая и перенесут приготовленный груз, Хлейна побрела по берегу, по холодному, морозно скрипящему песку. В воде маленького заливчика плавала серая снеговая каша. Возле берега осталась промоина чистой воды, вроде проруби, с темной, притененной водой. Хлейна остановилась, заглянула в промоину.

Ей навстречу из воды потянулось отражение. Хлейна любила на себя смотреть, но сейчас, в плохом настроении, вяло глянула лишь по привычке… Ой, что это у нее на голове…

И вдруг Хлейна вскрикнула: из воды на нее смотрела Йофрида, такая же, как тогда в роще. Ее фигура находилась там, где полагается быть отражению, их ноги сливались там, где вода сливается с песком, и Хлейна чувствовала себя связанной, сращенной с колдуньей, как с собственным отражением. Внутри похолодело, Хлейна в ужасе рванулась, хотела бежать отсюда, но не смогла двинуться. Вода была спокойна, без волн и ряби, она как будто вообще исчезла; колдунья смотрела на Хлейну через открытую дверь и могла легко схватить ее – только протянуть свою костлявую темную руку…

– Ты хочешь уйти от меня! – говорила Йофрида, пронзительно глядя на Хлейну, и та изнемогала от желания бежать от этого темного взгляда, от этого морщинистого лица, этого говорящего рта, которые так крепко держат ее. – Ты хочешь уйти от своей судьбы. Люди обманут, но мудрость никогда. Любовь и надежда обманут, но судьба останется верна. Ты – моя, ты отдана мне твоим рождением. Кровь твоя ведет тебя ко мне. Твой дед был волком-оборотнем. Твой отец унаследовал многое из его силы, но истинная сила сказывается в третьем поколении, передается от деда к внуку. Ты унаследовала истинную силу твоего деда. Он умел переходить из человеческого мира в звериный, из живого в мертвый. Теперь он убит, и сила его рассеяна в пространстве. Она ищет новое воплощение. Она ищет тебя. Доверься мне, и я помогу тебе собрать эту силу, овладеть ею, подчинить твоим желаниям. Ты научишься принимать облик любого зверя, любой птицы, любого человека. Ты сумеешь найти тропку в любой из девяти миров. Ноги твои способны ходить по ним, так пусть разум ведет их, а они несут его!

У Хлейны отчаянно кружилась голова, она смотрела прямо перед собой, но уже не видела ни промоины с темной водой, ни колдуньи с оленьими рогами на голове. Перед ее взором разворачивались, пролетали и мгновенно сменяли друг друга широкие неясные картины. Бушевало пламя, огромное дерево росло в черной пустоте, и над кроной его, над зеленой листвой, расстилалось сияющее облако из белых капелек росы. Она видела бег ручья по черной, зернистой, едва оттаявшей земле, и прозрачная вода тянула взор все дальше и дальше, вытягивала из нее душу. Чувства восторга и ужаса мешались, кипели, рвали ее на части; Хлейна ощущала, как по лицу катятся горячие слезы, и только это ощущение еще привязывало ее к земной жизни и собственному телу. Это те самые миры, которые ждут ее, потому что ее дед… Оборотень-волк… Кто он? Кто ее отец? Как это все было? Хлейна хотела спросить об этом, но не помнила слов.

– Твой отец – Вебранд Серый Зуб, ты слышала о нем! – произнес голос, идущий отовсюду. – Он прославлен своей силой и доблестью, но слава его смешна рядом с тем, чего можешь добиться ты. Ты – женщина, ты – дорога из небытия к жизни, которую проходит всякая живая тварь. Ты сможешь все… Доверься мне…

– Эй! Хлейна, что с тобой?

Хлейна не сразу услышала голос и не поняла смысла слов, но какая-то сила вдруг толкнула ее и отбросила назад. Она очнулась рывком, как будто провалилась из темноты в свет. Она стояла на берегу, а Гельд обнимал ее за плечи и с тревогой смотрел ей в лицо.

– Что с тобой? – обеспокоенно спрашивал он. – Ты чуть не упала в воду! Ноги не промочила? Что случилось? Ты меня слышишь, девочка моя?

Охнув, Хлейна прижалась к Гельду, уткнулась лицом в густой мех его куньей накидки и разрыдалась. Гельд гладил ее по волосам, с облегчением видя, что она пришла в себя, и с тревогой вспоминая то, что наблюдал перед этим. Она стояла над самой промоиной, с окаменевшим лицом, устремив в воду застывший взгляд, и, казалось, вот-вот готова была упасть. Какая-то невидимая сила тянула ее, и Гельд благословлял то мгновение, когда обернулся и увидел это. Не то Хлейну утянуло бы под воду… Что? Но спрашивать девушку он не торопился: она так горько рыдала, так отчаянно цеплялась за него, будто ей грозила смертельная опасность. За все годы ее жизни Гельд не помнил, чтобы Хлейне приходилось так плакать.

А Хлейна все рыдала и никак не могла остановиться: горе, ужас и отчаяние лились из ее груди непрерывным потоком, источник не иссякал, облегчение не наступало. Нестерпимо жутко было вспоминать свою беспомощность перед той силой, что тянула ее на тропы девяти миров.

Но одно оказалось хуже всего. В мыслях ее стучало имя, которое раньше почти ничего для нее не значило. Вебранд Серый Зуб! Совсем недавно это был всего лишь один из врагов Хагира, с успехом побежденный. А теперь оказалось, что он и есть ее таинственный отец, имя которого фру Гейрхильда так упорно скрывала от нее! Во всем Морском Пути никого нет хуже, ни одного человека, которого Хлейна меньше желала бы видеть своим отцом.

Хлейна пыталась оттолкнуть от себя новое открытие, но не могла убедить себя, что Йофрида сказала неправду. Имя Вебранда заняло место в раскладе, где только его и не хватало. Он украл ее мать, потому что по доброй воле ему никогда бы ее не отдали… И Гейрхильда говорила то же самое, что сказала сейчас Йофрида: сама кровь Хлейны располагает ее к занятиям колдовством! И Гейрхильда скрывала от Фримода эти обещания насчет двух застежек: она не хотела, чтобы ее сын оправился сражаться с таким человеком, полуоборотнем!

Но Хагир! Если он узнает, что она – внучка того самого оборотня, гадкого мертвеца, с которым он бился в подземном срубе… Что она – дочь Вебранда, его ненавистного врага… Взяв ее в жены, он породнится с человеком, которого ненавидит… Он будет чувствовать к ней одно омерзение, больше ничего! Можно постараться скрыть это от него, но как жить под вечным гнетом этого ужаса – разоблачения! Йофрида может и ему явиться во сне или наяву, открыть тайну, чтобы он бросил ее, Хлейну, и никто уже не мешал колдунье завладеть добычей! Он возненавидит ее, если узнает! Они разлучены, они разорваны, навсегда!

Хлейна чувствовала себя как на льдине в море, и все ее радостные надежды на будущее оказались разом погублены. Жгучие слезы уже измочили накидку на груди Гельда, мех стал мокрым и холодным. Хлейна жмурилась, словно пыталась таким путем спрятаться от боли, сквозь ее рыдания прорывались стоны. Одно слово, одно имя – и вся ее жизнь рухнула. Это не Фримод с его неуемной доблестью, не временное препятствие, которое можно обойти или переждать. От своей крови не уйдешь, прошлого не переменишь.

Наконец она понемногу успокоилась и вытерла лицо платком, который нашелся у запасливого Гельда. От слез ее лицо стало ужасным, веки так распухли, что глядеть сквозь узкие щелочки было трудно.

– Ты… подожди… немножко… – низким, ломким голосом попросила она. – Я поеду… с тобой… к конунгу… Куда угодно… Хоть куда… Только подальше… подальше отсюда. Она меня съест! Немножко… Я не долго буду собираться. Но сегодня, обязательно сегодня! Скорее… Подальше отсюда!

Погода для путешествия выдалась не самой удачной: часто шел снег, и иногда два корабля плыли через сплошную белую пелену. На поверхности волн колебалась снежная каша. Море Небесный Блеск замерзает очень редко, но все же мореходы волновались: если сейчас вдруг ударит мороз и снежная каша в воде замерзнет, путешествие прервется на неопределенный срок. И неизвестно, где придется праздновать Середину Зимы.

Но все же, хотя порой Хлейне по целым дням не удавалось высунуть носа из кожаного шатра на корме «Кабана», путешествие развлекло ее и оттеснило грустные мысли. Ей нравилось воображать, что это не Гельд увез ее из дома, а Хагир. И с ним она вот так же плыла бы мимо скалистых берегов, и так же чувствовала бы себя свободной от всего, что осталось позади, и перед ней разворачивалась бы какая-то совсем новая жизнь…

Не в силах выдержать тяжести открытия, она на первом же ночлеге рассказала Гельду о своем видении на берегу. Отчасти ее толкнула на это надежда, что старая колдунья ее обманула, но Гельда открытие не удивило: он услышал именно то, что знал и сам.

– Теперь тебе понятно, почему мы не хотели, чтобы ты об этом знала, – сказал он, когда она окончила.

– Я – внучка оборотня! – со слезами на глазах шептала Хлейна.

– Выходит, что так! – со вздохом согласился Гельд. – Ничего тут не поделаешь, от себя не убежишь. Но я на твоем месте не стал бы плакать. Тебе не грозит однажды проснуться волчицей. Четверть крови оборотня – не так уж много. Вспомни, ты ведь всю жизнь жила спокойно и не чувствовала в себе ничего такого, ведь верно? А твои дети смогут и вообще об этом забыть.

– Мои дети! – Тут слезы Хлейны полились ручьем, потому что мысли об этом причиняли наибольшее мучение. – Кто захочет взять меня в жены, если будет знать, что я внучка оборотня!

– Вот уж о чем не стоит плакать! Желающие найдутся, и еще как найдутся! Твой отец – не самый приятный человек в Морском Пути, но уж в его доблести и удаче никто не сомневается. У тебя родятся сыновья и станут великими воинами – и именно потому, что ты внучка оборотня! Очень многие мужчины захотят, чтобы это были их сыновья, и мужчины самых знатных родов! Гейрхильда с большой охотой женила бы на тебе своего сына. Только из-за этих проклятых застежек она до сих пор этого не сделала. Она не очень-то хочет, чтобы он отправился на поединок с твоим отцом и один из них убил другого!

– Но ведь так все и вышло! – со слезами воскликнула Хлейна. Это было даже хуже, чем волчья кровь в ней самой. – Он убил его… Хагир убил его, моего… моего деда! А теперь выходит, что он должен убить еще и моего отца! Богиня Фригг! Я вовсе не люблю этого отца, но это все так страшно! Я не хочу!

На миг у Хлейны мелькнуло искушение: рассказать обо всем (то есть о Вебранде) Фримоду ярлу и снова послать его на врага. С тех пор Вебранд наверняка вернулся домой; если нет, его можно там подождать. Может быть, Фримод убьет его, а потом…

Но все же совесть не позволила Хлейне остановиться на этом соблазнительном решении. Что ни говори, Вебранд – опасный человек, и послать Фримода ярла на поединок с ним не слишком хорошо по отношению к приемной матери. Да и самого Фримода пришлось бы сознательно обмануть – пообещать то, чего не собираешься исполнить. Гельд когда-то просил ее никогда так не делать, а Гельда Хлейна уважала и старалась слушаться.

Значит… Значит, выхода нет. Как раньше Хлейна непоколебимо верила в свою счастливую судьбу, так теперь предавалась безудержному отчаянию. Сама смерть казалась ей лучше, чем бесконечно-длинная, пустая, тоскливая жизнь без того единственного человека, который был ей нужен.

– Ну, уж тут я тебе ничего не могу посоветовать! – Гельд вздохнул. – Дальше все зависит от Хагира.

– Если он вообще захочет на меня смотреть!

– Об этом не беспокойся! – Гельд тыльной стороной ладони стер слезы со щеки Хлейны и отвел намокшую прядь волос. – Если бы я узнал, что моя невеста – внучка оборотня, это ничуть не помешало бы мне любить ее. Конечно, не хотелось бы, чтобы оборотень-дедушка часто ходил в гости, но тебе этого можно не опасаться. Он из своей могилы больше не выйдет.

– А отец? Вебранд?

– Вот это… – Гельд опять вздохнул. – Вот это самое трудное. Понимаешь, как трудно приходилось твоей приемной матери все эти восемнадцать лет? Постоянно ждать и думать: а что он придумает? Он ведь такой человек… непредсказуемый. Но, раз уж мы ничего не можем сделать, нам остается надеяться на лучшее. Знаешь, если надеяться на лучшее, то удача придет. Только надо очень-очень верить. Чтобы это лучшее грело тебя изнутри каждый день.

Говоря все это, Гельд смотрел на Хлейну и одновременно видел перед собой Тюру дочь Сигмунда. Она была тем самым «лучшим», что поселилось в его сердце и грело, как будто этой снежной, ветреной зимой он носил на груди маленькое солнышко. При воспоминании о ее миловидном лице с мягкими ямочками на щеках на него веяло душистым и ласковым ветром раннего лета. Кажется, совсем обыкновенная женщина и в то же время замечательная: она знает, что жизнь трудна и неласкова, но и в трудностях сохраняет бодрость и надежду на лучшее. Гельд с удовольствием воображал, чем она сейчас может быть занята: утром хлопочет по хозяйству, присматривает, как кормят скотину, считает яйца, отмеривает муку и сама ставит хлебные квашни, днем прядет у очага с другими женщинами, посадив с двух сторон от себя Асту и Кайю. И вечером смотрит в огонь и думает… Гельду хотелось, чтобы она думала о нем, и в нем жила твердая и радостная уверенность, что так оно и есть. В его жизни появилась новая точка притяжения, новое сердце его мира – дом, где ждет его Тюра. И даже грядущие битвы Бергвида сына Стюрмира, которого он сейчас провожал к Рамвальду конунгу, волновали его не больше, чем будущее возвращение в этот дом.

Когда «Кабан» и «Златорогий» приплыли на Ветровой мыс, здесь уже было полным-полно кораблей. Вокруг гостиных дворов сновал народ, из-под крыш множества землянок, рассеянных по всему мысу, тянулся дым. Народ уже съехался к Середине Зимы, когда конунг кваргов Рамвальд устраивает богатые пиры, а вокруг его усадьбы собирается единственный во всем Морском Пути зимний торг.

Рамвальд конунг встретил их хорошо: даже спустился со своего места и пошел навстречу. Гельда Подкидыша он знал не только как давнего друга сестры Гейрхильды, но и как родича слэттенландского конунга Хеймира. Сам Гельд при взгляде на Рамвальда конунга сразу вспоминал Фримода ярла: дядя и племянник очень походили друг на друга и лицом, и нравом, только волосы у конунга были светлыми, а годы – ему уже исполнилось пятьдесят – остудили его горячий и увлекающийся нрав и сделали осторожнее.

– Я не ждал тебя здесь, Гельд сын Рама, но я всегда тебе рад! – говорил конунг, встретив Гельда в середине гридницы. – Я ждал, что увижу тебя в Роще Бальдра, у моей сестры Гейрхильды.

– Я надеюсь, что ты увидишь меня там: если ты не передумал навестить фру Гейрхильду после йоля, то мы поедем к ней вместе! – отвечал Гельд. – А я поторопил нашу с тобой встречу, потому что у меня появились тут кое-какие дела.

– Может быть, тебе нужна помощь? Ты можешь смело на меня рассчитывать в любом достойном деле, а недостойных за тобой не замечалось. Такому доброму и доблестному человеку я всегда буду рад помочь!

– Благодарю тебя, конунг, я счастлив найти в тебе такое дружелюбие, впрочем, я ничего другого не ждал. Однако мои дела не так трудны, чтобы я не справился с ними сам. Твоя дружба будет нужна другому человеку.

Гельд обернулся и показал на Бергвида, стоявшего позади. До того все взгляды были устремлены только на Хлейну: для встречи с конунгом она надела красивое зеленое платье с вышитым подолом, перевязала лоб лентой, усаженной мелким жемчугом, а на ее запястьях, видных из-под дорогой собольей накидки, блестели витые золотые обручья. Она с любопытством глядела по сторонам и приветливо улыбалась знакомым и незнакомым; рядом с этой красотой темноволосый, сдержанный и скромно одетый Бергвид поначалу ничьего внимания не привлек.

– Этот человек – Бергвид сын Стюрмира, единственный сын последнего конунга квиттов, – продолжал Гельд. – И рассказ о его судьбе стоит того, чтобы к нему подойти обстоятельно. Даже самому привередливому слушателю он не покажется скучным.

– Сын Стюрмира Метельного Великана! – воскликнул Рамвальд конунг.

До этого он радостно улыбался Хлейне, но сейчас застыл в изумлении. Все здесь, конечно, знали историю жизни и необыкновенной гибели Стюрмира конунга, но для всех ныне живущих события квиттинской войны семнадцатилетней давности стали не более чем красивым рассказом, чем-то вроде «Сигурд-саги». Увидеть живой остаток этой саги в своем собственном доме даже конунгу кваргов казалось столь же невероятным, как и квиттинскому рыбаку.

Но конунг с детства был приучен ничему не удивляться, быстро брать себя в руки и не забывать законов гостеприимства.

– Садитесь! – Рамвальд конунг указал гостям на скамью и сам повел Хлейну к женском столу. – Сейчас вы мне все расскажете, и я буду рад вас выслушать! Такие новости не каждый день услышишь!

Начало рассказа ему и в самом деле очень понравилось. Рамвальд конунг с жадностью расспрашивал Гельда обо всех мелочах – о том, как его ограбили Бьярта и Хагир, о том, как потом он встретил их в усадьбе Фримода ярла, как они втроем ездили к Вебранду и особенно обо всем, что с ними случилось там, у мыса Ревущей Сосны. Про курганы, оборотней, мертвецов и сокровища люди всегда любят послушать, а Гельд умел рассказывать. Рамвальд конунг ловил каждое слово, издавал восклицания, и на лице его было написано явное сожаление, что не ему, а другим достались эти увлекательные дела. Сейчас он походил на своего племянника Фримода, как никогда.

Продолжение ему понравилось меньше. По мере того как Гельд рассказывал о буре у мыса Ревущей Сосны и о тех решениях, которые после того были приняты в домике Ярны, Рамвальд конунг уже не смеялся и все пристальнее и серьезнее вглядывался в лицо Бергвида.

– Твой родич Фримод ярл надеется, что ты, конунг, не оставишь без помощи сына Стюрмира конунга, – продолжал Гельд. – За его происхождение я ручаюсь, да и боги его подтвердили. Конечно, это очень важное дело, его не решишь за один раз. Но я попросил бы тебя подумать об этом.

– А чего именно вы хотите? – спросил Рамвальд конунг, задумчиво пощипывая свою густую рыжевато-желтую бороду. Было видно, что в нем это предложение не вызвало той восторженной готовности, как в его племяннике.

– Люди рассудили так. Всю эту зиму дружины фьяллей будут ходить вдоль о квиттингских побережий на западе и юге и собирать дань со всех, до кого смогут дотянуться. Было бы хорошо, если бы ты, конунг, дал Бергвиду войско, с которым можно было бы преградить дорогу фьяллям. А за зиму, видя такую поддержку, сами квитты соберут свое войско на тот случай, если по весне или летом Торбранд конунг опять приведет людей отстаивать свое право грабежа.

– А кто мне поручится, что это квиттинское войско действительно будет собрано?

– Хагир сын Халькеля из рода Лейрингов дал мне право поручиться за него, если потребуется. Думаю, ты слышал о роде Лейрингов. Он в родстве и с родом Птичьих Носов, хёвдингов Квиттингского Востока.

– А… – Конунг хотел еще что-то спросить, но передумал. – Конечно, такого дела не решишь за один день. Но многие скажут, что ссориться с фьяллями не очень умно. Я и так опасаюсь, что подвиги моего родича Фримода навязали мне ссору с Торбрандом Троллем. Вмешиваться в дела фьяллей, когда они собирают дань… Если бы какой-нибудь морской конунг вздумал собирать дань с подвластных мне земель и бить моих ярлов, я бы не ел и не спал, пока не расквитался бы с ним. И я очень ошибаюсь, если Торбранд конунг оставит это без последствий.

– Торбранд конунг далеко! – заговорили хирдманы. Они внимательно слушали своего конунга, но не казались слишком встревоженными. – Он не посмеет явиться сюда. Не посмеет, конунг. Он ведь тоже не захочет ссориться с тобой. Ты всегда можешь сказать, что ничего не знал об этом. Ведь правда, Фримод ярл не делился с тобой своими замыслами.

– Не делился. И это плоховато. – Рамвальд конунг качал головой. – Конечно, мой родич Фримод ярл взрослый человек и вправе распоряжаться собой и своей дружиной, но если в отместку фьялли придут грабить Северный Квартинг, мне же придется вмешаться. Я не смогу так оставить это дело.

– Может быть, это не так уж и плохо! – заметил Гельд. – Фьялли уже пятнадцать лет живут грабежом Квиттинга. А это с каждым годом все труднее и труднее. Все доступные им области уже разграблены, а все, кто мог, ушли на восток и в Медный Лес. С пустырей и пожарищ много не возьмешь. Не удивлюсь, если однажды услышу, что какой-нибудь фьялльский ярл, не найдя ничего подходящего на пустых скалах у Острого мыса, «заблудился в тумане» и «собрал дань» с побережья Квартинга. Сам знаешь, через пролив Двух Огней неполный день пути.

– Не будет! Этого не будет!

– Они не посмеют!

– Не сумасшедшие же они!

– Мы не позволим!

– Этого не может быть!

Гридница возмущенно зашумела. Гельд спокойно переждал и продолжил с самым миролюбивым видом, как будто и не думал идти против общего мнения:

– Это все так, да вот беда: они-то не знают, что вы им не позволите! Уже пятнадцать лет им на Квиттинге почти все позволяется, так не мудрено им вообразить себя сильнее всех! Недолго подумать, что во всем Морском Пути нет силы, способной им противостоять. А раз это не так, им нужно показать это на деле. То, что вы говорите здесь, Торбранд конунг у себя в Ясеневом Дворе не слышит. А когда несколько квартингских усадеб сгорит, вразумлять его будет не совсем поздно, но поздновато. Лучше сделать это заранее. Силу можно остановить только силой, и лучше сделать это на чужой земле, чем на своей. А если ты, конунг, помог бы сыну Стюрмира конунга укрепиться на Квиттинге, ты мог бы быть уверен, что между тобой и неукротимой драчливостью фьяллей стоит надежная преграда. Ведь нет никаких оснований надеяться, что во Фьялленланде вдруг потеплеет и ячмень будет там хорошо родиться чаще чем раз в пять лет.

– А ты как будто очень хочешь, чтобы я ввязался в эту войну? – Рамвальд конунг пристально глянул на Гельда.

– Странно мне было бы этого не хотеть. Если ты помнишь, конунг, я и сам квитт.

– Ах, да! – спохватился Рамвальд конунг. – Да, конечно.

На самом деле он этого не помнил. Выговор Гельда указывал скорее на племя барландцев, среди которых он вырос, а держался он так, будто родиной его был весь Морской Путь целиком. Он казался настолько причастен к делам любого племени, что каждое, куда он попадал, считало его за своего. Но сам он тем сильнее чувствовал свою связь со своей настоящей родиной, чем больше приходилось ему наблюдать ее несчастья. И не зря, пожалуй, судьба свела его сначала с последним из Лейрингов, потом с сыном погибшего конунга квиттов… а потом и с женщиной из этого племени. И каждый раз, когда на ум ему приходила Тюра, Гельд облегченно вздыхал, словно после долгого путешествия увидел вдали свой берег.

На другое утро Гельд занялся делами. За время славных походов он изрядно подзапустил свои собственные занятия, и теперь ему много предстояло наверстать, но в первую очередь он хотел избавиться от пленных. После утренней еды он отправился к Корабельным Сараям. Так называлась местность, лежавшая над самым берегом, в некотором удалении от усадьбы конунга. Когда-то там и правда стояло лишь несколько корабельных сараев, но потом к ним постепенно прибавились два или три гостиных двора и множество землянок, больших и поменьше, где торговые гости останавливались и хранили товары.

Один из просторных бревенчатых домов, построенных по говорлинскому образцу – не на земле, а на высоком подклете, где хранились товары и жила челядь, – принадлежал Сэбьёрну Говоруну. Рода он был низкого, земельных владений не имел, но считался одним из самых богатых торговцев Морского Пути. В числе прочего Сэбьёрн торговал и рабами. Судя по хвостикам дыма, которые тянулись из маленьких окошек подклета, живой товар имелся там и сейчас.

Приближаясь, Гельд заметил и самого Сэбьёрна – невысокого, толстоватого, но проворного человечка в огромной меховой шапке. Шапка эта спускалась на самые брови, так что встречные удивлялись, как Сэбьёрн ухитряется что-то из-под нее видеть. «Я чую носом, хи-хи! – смеясь, отвечал Сэбьёрн. – Особенно если есть хорошая пожива, я учую через три перехода!» Завидев высокую фигуру Гельда, он на мгновение замер, подслеповато щурясь из-под меха своей шапки, потом подпрыгнул и радостно поспешил навстречу с таким видом, будто именно Гельда Подкидыша он и ждал тут последние три зимы и даже нарочно вышел навстречу.

– Приветствую тебя, Гельд сын Рама! – кричал Сэбьёрн на ходу.

Румяный и веселый после еды, он имел вид нагловатый, но дружелюбный, его щечки над жидкой светлой бородкой ярко розовели, зубы скалились в усмешке. Гельд его не любил, но вести с ним дела считал вполне возможным.

– Драгоценнейшее качество человека – постоянство! – приветливо ответил Гельд. – Как приятно знать, что, даже если Ворота Рассвета сдвинутся с места, Сэбьёрн Говорун останется возле своих владений у Корабельных Сараев!

– А куда я поеду, если меня и здесь находят такие замечательные люди! – отозвался тот, чуть ли не подпрыгивая, чтобы оказаться поближе к высокорослому собеседнику. Зная, что Гельд Подкидыш в родстве и с нынешним, и с будущим конунгом слэттов, он держался с ним не только дружелюбно, но почти подобострастно. – Пойдем, выпьем пива! – восклицал Сэбьёрн и осторожно, будто боялся порвать хорошую одежду, за рукав тянул Гельда к своему высокому крыльцу. – Или, может быть, тебе нужна молодая красивая девчонка? Тогда, конечно, пойдем, я покажу, что у меня есть! – Он хитро подмигнул и махнул рукой на подклет. – Товара не слишком много, но есть кое-что такое… Эльг Длинноногий привез с запада. Есть две хорошенькие говорлинки и две-три наших – все молоденькие, чистенькие…

– А Эльг Длинноногий здесь? – Гельд невольно огляделся. – Ты давно его видел?

Это имя, достаточно известное в Морском Пути, внезапно вызвало у него необычное любопытство. Именно Эльг Длинноногий, собственно говоря, сделал Тюру дочь Сигмунда вдовой. Нельзя сказать, чтобы Гельд сознательно испытывал к нему благодарность за это, но взглянуть на доблестного фьялля теперь было бы по-новому интересно.

– Нет, он отплыл как раз вчера. Собрался в Ясеневый фьорд. А зачем он тебе? – настырно спросил Сэбьёрн, будто боялся, что лишится выгоды, если эти двое столкуются напрямую.

– Да так… Ну, если ты не пошутил насчет пива, то пойдем, я расскажу тебе о моих подвигах.

Слушая о пленении Ормкеля сына Арне и его людей, Сэбьёрн даже не хихикал, а только кивал с самым серьезным видом. Поглядывая на его деловитое лицо, Гельд мысленно отмечал, как по-разному оценивают одни и те же вещи конунг и торговец: уж Сэбьёрн Говорун не побоится поссориться с фьяллями и охотно купит хоть самого Торбранда конунга, если отдадут по сходной цене. Но ведь и спрос с торговца и конунга совсем разный.

– Я отдам их тебе за марку серебра каждого, – окончил Гельд. – Все здоровы и вид имеют самый бодрый, какой только можно иметь в таком положении. Конечно, ты можешь сперва сам на них посмотреть. Они сидят в малом сарае у конунга.

– По марке – это много! – тут же отозвался Сэбьёрн. – Я сам продам их разве что по марке.

– Это здоровые молодые парни. От двадцати до сорока лет, старше ни одного не найдешь. Сильные, как лоси.

– Сильные-то сильные, но что они умеют делать? Ты сам умный человек и знаешь, что умеет делать хирдман благородного рода! Сражаться и пить пиво, да врать о своих подвигах! Сочинение стихов и игра в тавлеи среди рабов не очень ценится! А ходить за скотиной или вертеть жернова они не умеют и не хотят! Сколько кнутов надо будет истрепать об их спины, пока они научатся хотя бы кормить свиней!

– Зато когда научатся, им цены не будет. Я прошу марку, потому что мне пришлось хорошо их кормить в пути. Каждый из них проел чуть ли не целый эйрир!

– Зато теперь их придется кормить мне!

– Но не так уж долго! Здесь столько народу, ты еще до Дня Поминания[1] распродашь не меньше половины. Во фьорде Бальдра у меня купили шестерых, да по пути сюда я на стоянках продал пятерых, и везде мне без споров давали марку. Это же настоящий товар, не увечные какие-нибудь, не чахоточные! А потом… ведь могут найтись люди, которые заплатят и больше за удовольствие иметь среди рабов людей такого знатного рода!

Гельд помолчал. Судя по задумчивому лицу Сэбьёрна, стрела попала в цель. Опытный торговец знал, что пленников продают не обязательно в рабство, но и наоборот – на свободу. Родной отец охотно заплатит за сына не одну, а десять марок серебра.

– Знатный род ценится только для женщин, – протянул Сэбьёрн, отвечая Гельду, а думая о своем. – Кстати, у меня есть одна уладка… Не слишком молодая, хотя еще ко всему пригодная и очень красивая. Говорят, она дочь уладского конунга… по крайней мере, такая же рыжая, как он сам…

– Пойдем, я тебе их покажу! – Гельд поднялся. – И ты сам решишь, сколько они стоят.

Через некоторое время они уже входили в сарай, где сидела под замком «добыча» Гельда. Почти у всех руки были связаны, угрюмые и замкнутые лица почти не повернулись на шум и голоса. Вид сильных и мрачных пленников полностью подтверждал слова Сэбьёрна, что справиться с ними будет непросто.

На некоторых лицах мелькнул какой-то проблеск: кое-кто здесь его знал. Кому-то, возможно, в прошлом приходилось сбывать ему свою живую добычу, и вот теперь такой добычей стали они сами. А Гельду вдруг сделалось страшно: измени однажды удача ему самому, привези кто-нибудь его самого сюда со связанными руками, и разговорчивый Сэбьёрн, только что угощавший его пивом, точно так же купит и его. Будет отчаянно торговаться с продавцом, что, дескать, человек старше сорока лет должен стоить всего полмарки как старик, а сам высчитывать в уме, сколько даст за своего родича конунг слэттов. А что поделать: законы мира одни на всех, и никто не сделает для тебя исключения потому, что ты хороший!

– Волчья стая! – объявил Сэбьёрн, при свете факела оглядев фьяллей.

– Подожди, эта стая еще тебе глотку перервет! – хрипло пригрозил кто-то из гущи сидевших на земле пленников.

Ормкель сын Арне, оборванный, с грязными повязками, исхудалый от злобной тоски и заросший клочковатой бородой, смотрел на Гельда и Сэбьёрна с такой неистребимой ненавистью, что Гельд отметил: тут никакой кнут не поможет, вырвать из Ормкеля его упрямство можно будет только вместе с жизнью. Правда, это уже забота покупателя. Он опасливо покосился на Сэбьёрна: не возьмет. Но Сэбьёрна злые взгляды и угрозы не смущали: он всю жизнь прожил среди них и отрастил на своей душе шкуру не хуже, чем у любого дракона.

Не вглядываясь в лица, он считал по головам: десять, одиннадцать, двенадцать…

– Надо их вывести наружу – тут темно, я не вижу. – Он обернулся к Гельду. – Пожалуй, я возьму… десяток-другой…

Гельд усмехнулся: Сэбьёрн говорил о людях, как о яйцах или треске.

Со своими помощниками, захваченными из Корабельных Сараев, Сэбьёрн выводил фьяллей на воздух, осматривал, торговался, но в конце концов согласился взять всех. Гельд уступил по эйриру с человека, как и собирался с самого начала, и к вечеру Сэбьёрн при свидетелях передал ему серебро.

Несколько следующих дней Гельд занимался своими торговыми делами, не забывая, однако, и о делах Бергвида. На Ветровом мысу царило оживление: начался йоль, пировали у всякого очага, от усадьбы конунга до каморки Сэбьёрновых рабынь, хотя веселье, конечно, было несколько разное. У конунга с Бергвидом сыном Стюрмира обходились как с почетным гостем: его сажали на хорошее место, Рамвальд конунг сделал ему несколько подарков и однажды провозгласил кубок в память его доблестно погибшего отца, но о деле с ним не заговаривал и прямо ничего не обещал. Гельд не сомневался, что разговоры об этом идут: не зря Рамвальд конунг на пирах собирал вокруг себя знатных кваргов, в изобилии гостивших на Ветровом мысу в праздники.

Дружина Рамвальда, с которой Гельд ненавязчиво беседовал время от времени, не слишком приветствовала мысль о помощи квиттам. Весело сходить на богатые земли, где есть что взять, а не на такие, где все давным-давно взято. Гельд не был мечтателем и не ждал, что люди захотят жертвовать жизнью ради бескорыстной помощи чужому племени. Так не бывает. Вот если бы пообещать им последующий поход на Фьялленланд, где можно будет отобрать все награбленное ранее… Но так много Гельд не мог на себя взять: он ведь не конунг и даже не его сын.

Пообещать что-то существенное мог бы сам Бергвид, но он не проявлял склонности к разговорам, а Гельд не лез с советами, помня, как холодно были встречены его предыдущие попытки. Надменное лицо Бергвида как бы говорило, что кварги должны считать за честь, раз уж им позволено помочь в его делах. Гельд вспоминал рассказы брата Дага: пятнадцать лет назад у него на глазах Стюрмир конунг в Эльвенэсе вел себя примерно так же. Что и привело к самым печальным последствиям. У говорлинов, которых здесь на Ветровом мысу множество, есть пословица: яблоко падает рядом с яблоней, то есть сын бывает похож на отца. А в Морском Пути говорят: из дурного зерна не вырастает ничего хорошего. Ах, Квиттинг! У тебя же есть в запасе так много добрых, здоровых зерен, почему же прорастают в первую очередь дурные? И живешь среди одного чертополоха, взывая к богам: за что вы так наказали мою родину!

Но Гельд старался гнать мрачные мысли. В конце концов, Бергвид еще толком не показал себя, и ничего нет удивительного, если в обществе таких знатных людей он теряется и молчит. Этот надменный вид есть первый признак неуверенности в себе: кто в себе не сомневается, тот не пытается всем что-то доказывать. Он повзрослеет, и все наладится… Если не будет поздно.

вернуться

1

День Поминания умерших – 7 января, последний день празднеств Середины Зимы.

Зимние праздники понемногу проходили, миновал День Поминания, движение вдоль южных берегов снова оживилось. Кто-то из гостей Ветрового мыса трогался прочь, на смену им приплывали другие. Однажды в полдень к Сэбьёрну Говоруну явился знатный гость.

– Кто ко мне пришел! – Торговец ликовал и даже сдвинул немного повыше свою шапку, так что его серые глазки, немножко косящие наружу и радостно блестящие, стали хорошо видны. – Хрейдар Гордый! Да хранит Тор на море твой корабль,[2] да пошлет тебе Один победы во всяких битвах, куда поведет тебя твоя доблесть! Какое бы дело ни привело тебя ко мне, ты можешь рассчитывать на меня, как на собственную ногу!

Хрейдар Гордый, хёвдинг северной трети Фьялленланда, снисходительно принимал эти хвалы. За пятьдесят с лишним лет жизни он успел прославиться далеко за пределами подвластной ему области. Его вытянутое бесцветное лицо с длинным острым носом производило какое-то режущее впечатление, взгляд узких глаз непонятного серо-зеленоватого цвета был ехидным и неприятным, а при виде его густой темно-рыжей бороды возникало удивление, как он ухитряется донести ложку до рта, не запутавшись в этом дремучем лесу. Голову он держал высоко, что помогало его прозвищу, шагал широко и двигался размашисто, будто силы переполняли его и плескали через край.

– Ладно, я к тебе пришел не за льстивыми словами! – сказал Хрейдар, когда Сэбьёрн умолк. – Мне нужно другое. Говорят, у тебя есть молодые девчонки. Показывай.

– Всего одна! – Сэбьёрн с видом крайнего ужаса всплеснул руками. – Было пять или даже шесть, но на праздник каждому хочется сделать подарок себе или доброму другу… Осталась всего одна, и не скажу, честно говоря, что она по-настоящему достойна тебя. Так, для какого-нибудь мелкого хорька, у кого жена состарилась… Но зато, доблестный вождь… – Сэбьёрн подмигнул сам себе, – у меня есть для тебя еще кое-что занятное. Может быть, тебе понравится. Пойдем! Пойдем!

Было раннее утро, над западным побережьем Квиттинга висел зимний туман, и корабль, шедший вдоль обрывистого берега, пробирался через белесую стылую пелену медленно, ощупью. Сквозь слоистые облака неясно просвечивала то мокрая скала, то оголенный лес из березы и дуба, да изредка сосна, дымчатая и серая, качала лохматой макушкой на каменном выступе. Змеиная голова с оскаленными зубами, высоко поднятая на переднем штевне, казалось, щурилась, высматривая дорогу.

Хозяин корабля, стоявший на носу возле штевня, тоже щурился, вытягивал шею вперед, прислушивался к шуму волн, бьющих о камни.

– Теперь должно быть близко, – бормотал он. – Близко до вонючей норы, где сидит эта лиса с моим награбленным добром… Больше-то он не будет лазить в чужие дома, пока хозяев нет… Осторожнее, «Змеюга»! Не сядем же мы на камни за полперехода до места! После всего это будет совсем обидно!

Постепенно светлело, туман помалу рассеивался. Уже стала видна вода с мелкими сердитыми волнами, где качалась ледяная крошка, мелкие островки и камни позади них, возле самого берега. Впереди между скалами обозначился вход во фьорд.

– Должно быть, это здесь! – крикнул он, обернувшись к гребцам. – Давай, ребята, мы уже на месте!

Со всей осторожностью продвигаясь в незнакомой воде, «Змей» вошел во фьорд и ползком крался по самой середине, подальше от берегов, где ждали добычи подводные камни. Вебранд и прочие свободные от весел вглядывались, выискивая тропинки или другие признаки жилья: в таком тумане за близким лесом не трудно пропустить даже золотую крышу Валхаллы.

– Вон, похоже… – начал Вебранд, но рядом с ним молодой хирдман радостно крикнул:

– Вижу сарай! Вон он, на отмели!

– Сам вижу! – оборвал его вожак. – А ты не ори, курносый, а то хозяева услышат. Пусть им будет нечаянная радость!

Сейчас он даже не хихикал по своему обыкновению, а на лице его отражалась некая возбужденная сосредоточенность. Вебранду Серому Зубу было не до шуток: наконец-то его долгий путь к смертельному врагу подошел к концу.

Подкравшись к берегу, «Змей» выполз на песок. Гранны побежали к корабельному сараю и легко открыли дверь: она оставалась не запертой. Вебранд распахнул створку во всю ширь и шагнул внутрь. Сарай был пуст, если не считать старой лодки, сетей, драных рыбных корзин и прочего в таком роде, наваленного по углам.

– Нет корабля, – огорченно воскликнул курносый Лэттир. – Он же должен быть тут! Я бы его сразу узнал – с волчьей головой!

– Может, их тоже нет дома! – хмыкнул кто-то за спиной.

– Может, они так расхрабрились, что сразу после йоля пошли в новый поход! – сказал Вебранд. – Ну, ладно. Начнем с дома, как они начали. И уж я дождусь хозяев, хоть бы они прятались от меня целый год!

День был пасмурный, но в Березняке скоро заметили, что над берегом моря поднимается густой столб черного дыма.

– Будто… пахнет гарью! – Старая Гуннхильд принюхалась к ветру, обернулась к морю, прищурила слабые глаза. – Эйк! Дубина! Погляди – что-то горит!

– Сарай! Корабельный сарай!

Двор усадьбы мигом наполнился криками: на берегу моря с таким огромным столбом черного дыма могло гореть только одно: корабельный сарай!

– Скорее, скорее! – Бьярта полотенцем гнала из кухни челядь, которая в суете искала шапки, накидки и пояса. – Скорее! Хагир! Стормунд! Эгдир, берите топоры, крючья! Ломайте, а то дальше пойдет! Заливать уже поздно!

– Ничего, в лесу много снега, на лес не перекинется! – утешал ее Хагир, торопливо завязывая пояс. – Построим новый – этот сарай ровесник святилищу Тюрсхейм!

Эгдир в это время крепко держал Коля, который вырывался и тоже собирался мчаться на пожар.

– Как хорошо, что Ульвмод забрал корабль! – приговаривала Бьярта. – Он бы с нас тройную цену содрал за свою кучу гнилых дров… Отчего же могло загореться? Какие-нибудь бродяги ночевали! Я говорила тебе, Стормунд, запирай дверь!

Вооружившись топорами, ломами и баграми, толпа челяди и хирдманов в беспорядке высыпала со двора. Впереди бежали Эйк и Хёрд, размахивая ломами и вопя, как берсерки перед битвой.

Но едва лишь они добежали до обрыва, откуда можно было глянуть вниз и увидеть берег, как их воинственные крики сменились испуганными. Корабельный сарай горел, весь объятый пламенем, стоял оглушительный треск, и языки огня лизали небо. А вверх по склону поднималась толпа чужих вооруженных людей самого грозного вида. Казалось, орава злобных троллей выскочила из-под земли и вот-вот столкнется с людьми нос к носу.

Эйк и Хёрд замерли на миг, потом выронили свои орудия, повернулись и еще быстрее помчались обратно. Лом и багор остались лежать на тропе.

– Э-а-а! Люди! Чужие! На нас напали! – вопили пастухи, на бегу сталкиваясь со своими. – Напали!

Их не понимали, им не верили. Еще один, двое, трое с Хагиром во главе добежали до обрыва и увидели пришельцев, позади которых яростно пылал корабельный сарай. Быстрый шаг, полное вооружение, суровые лица гостей не оставляли сомнений, что те пришли отнюдь не с миром и дружбой. Брошенное снизу копье свистнуло мимо плеча и без слов принесло вызов. Домочадцы Березняка в едином порыве отхлынули назад: щитов ни у кого с собой не было, равно как и настоящего оружия.

– Фьялли, фьялли! – закричал кто-то.

И тогда все побежали обратно.

– Назад! В дом! В усадьбу! – орал Хагир, задержавшись на тропе и подгоняя отставших. – Женщины, все в дом! Коль, домой! Убью!

В считаные мгновения вся толпа ввалилась назад за ворота, и Хагир втянул назад открытую створку. Ворота заложили засовом.

– Что там? Кто там? – Стормунд, увлеченный общим потоком и ничего не понявший, с ломом в руках стоял у ворот, больше удивленный, чем встревоженный. – Хагир, кто там? Что вы побежали? А сарай? Надо разобраться!

– Пока будем разбираться, нас перебьют! Решетку! Решетку тащите, тролли! – кричал Хагир, не отходя от ворот, как будто сам поддерживал их крепость. – Хринг, решетку!

В последние годы в усадьбах квиттов завелось приспособление: в случае большой опасности ворота прикрывали сзади высокой решеткой, собранной из железных полос. Если нападающие прорубали или сжигали сами ворота, решетка еще некоторое время мешала им прорваться во двор. В Березняке тоже имелась такая решетка, и по странной случайности Бьярта помнила, в каком амбаре она пережидает спокойные времена.

вернуться

2

Как ни странно, корабли во время бури находятся под покровительством именно Тора, а не морских богов.

Двор был полон суеты. Благополучное течение сытой зимы нарушилось слишком внезапно: упавшие с неба враги казались дурным сном.

– Они узнали! Они пришли мстить! – кричали и челядинцы, и хирдманы. – Это Асвальд Сутулый, да? Это Асвальд?

– Это не фьялли! – крикнул Хагир. – Это Вебранд!

На фьяллей нежданные гости совсем не походили, зато Хагир узнал корабль на отмели: это был тот самый «Змей», который полгода назад выплыл им навстречу и которому Стормунд так обрадовался. Это Вебранд Серый Зуб. Занятые мыслями о фьяллях и Бергвиде, они совсем забыли о нем, а зря. Слишком увлеченные своим торжеством над старыми врагами, они забыли, что обзавелись еще одним, не менее опасным. И глупо было бы надеяться, что он их не найдет.

Эти мысли молниями вспыхивали в голове Хагира, и казалось удивительным, что эти простые соображения не явились раньше. Ни единого мгновения он не должен был упускать Вебранда Серого Зуба из ума. Можно было подготовиться к встрече получше. Не распускать дружину… Выставить дозоры… Тьфу, что теперь вспоминать! Теперь надо рассчитывать только на тех, кто здесь, и как-то обойтись этими!

С лязгом, грохотом и воплями, когда железные прутья и углы задевали чьи-то конечности, решетку приволокли и привесили к скобам. Женщины и прочие неспособные к битве спрятались в хозяйский дом, хирдманы вооружились и встали полукругом на дворе. Стормунд стоял впереди у самых ворот, в полном вооружении, в блестящем шлеме. Жаль, что гранны сквозь ворота не видят, до чего грозно он выглядит!

Хагир считал глазами хирдманов: десять, одиннадцать, двенадцать… пятнадцать… восемнадцать… Все здесь, и больше взять негде. Из сорока человек, которых «Волк» принес из похода, большинства тут уже не было: Ульвмод Тростинка и Торвид Лопата забрали своих людей, у Стормунда остались только его собственные да те, кого Хагир спешно набрал перед походом в округе. Удачный поход укрепил в рыбаках, охотниках и сыновьях бондов желание служить в дружине, и они остались в Березняке. Всего двадцать один человек, считая самих Стормунда и Хагира. Против… Хагир лишь мельком видел толпу, растянувшуюся по склону, но был уверен: там не меньше сорока или пятидесяти человек. И помощи ждать больше неоткуда. Гельд Подкидыш и Фримод ярл далеко, усадьба Березняк осталась со своим врагом один на один.

Сквозь лязг устанавливаемой решетки на дворе не расслышали приближения врага и первых ударов в ворота. А когда услышали, то близость врагов ужаснула.

– Наконец-то я до тебя добрался, Стормунд по прозвищу Ёрш! – закричал снаружи знакомый хрипловатый голос, и по спине Хагира пробежала тонкая прохладная дрожь. Он еще не одолел первого потрясения, и голос Вебранда показался ему голосом самой судьбы, которая достанет даже за морем и нанесет удар уже тогда, когда ты о ней забыл. – Долго же ты меня ждал! Какой-то мерзавец послал меня было на восточный берег, а там живет какой-то Стормунд Ёж, чтоб ему провалиться! А не то я был бы тут уже месяц назад!

– Наконец-то ты явился! – рявкнул Стормунд в ответ. Он держал меч в руке, с нетерпением ожидая, когда пора будет пустить его в ход. – Я был у тебя в гостях, теперь ты побудешь у меня! Только недолго – мы тебя тут же и закопаем! Где сходится вода с землей, как раз для тебя подходящее место![3]

– Да уж конечно, не для такого труса, как ты! – съязвил в ответ Вебранд. – Ты-то умеешь грабить чужие дома, только пока хозяев нет! Но теперь-то я тебя подвешу на дубу кверх ногами!

– Попробуй! От тебя-то и вешать будет нечего!

– Ну, хватит разговоров! Вся твоя дружина уже успела пустить лужу в штаны от страха! Давай!

Все время этой беседы в отдалении от усадьбы слышались глухие удары по дереву, потом раздался треск и громкий шорох: так падает подрубленное дерево. Одна из больших елей на опушке, отметил Хагир. Хоть бы придавило кого-нибудь… Но теперь ель, наспех очищенную от ветвей, принесли к воротам, и раздался первый гулкий удар.

Ворота содрогнулись, но стояли прочно. Железная решетка дрожала и грохотала, гранны били и били в ворота стволом, что-то неразборчиво за шумом кричал Вебранд, подбадривая своих. Кто-то из граннов пытался лезть через стену усадьбы, но их сбрасывали назад копьями. Створки полуразбитых ворот раскрыли наружу, кто-то из граннов хотел броситься в щель, но наткнулся на решетку. Разом к нему устремился десяток клинков изнутри, звякнуло железо прутьев. Красные кровавые брызги упали на землю двора, гранны заревели.

– Сюда, сюда! – вопил Вебранд. – Вдарь сюда, великаньи дети!

Бревно застучало измочаленным концом в стену возле ворот. Квитты со двора стреляли в нападающих из луков, те отвечали тем же, хотя через решетку большого вреда это не причиняло. По-прежнему гранны сразу во многих местах пытались перелезть через стену, так что вся дружина Стормунда была вынуждена следить за двором и держать копья наготове.

Одно бревно частокола с треском провалилось во двор, в проеме немедленно появилась фигура в кольчуге. Удар копья в горло вытолкнул ее назад, но тут же кто-то из граннов спрыгнул-таки со стены во двор. Квитты метались: новички кидались в каждое место, где замечали нападающих, и почти не помогали опытным хирдманам, следившим за каким-то определенным участком ворот или стены.

Теперь враги лезли сразу и поверх стены, и в пролом. Постепенно внутри двора их оказывалось все больше, и убитых, и живых. С криками и звоном оружия битва вползала во двор, как железный многоглавый дракон, и никак нельзя было ее остановить, вытолкнуть наружу, закрыть ей лазейки.

Никто не заметил, как сам Вебранд попал во двор; как его отец-оборотень, он выскочил прямо из-под земли, с мечом в одной руке и щитом в другой, злой, как тролль, и готовый к беспощадной драке. В его лице и во всем облике было нездоровое дикое оживление: он давно мечтал об этой схватке и наконец-то до нее дорвался. Хагир зацепил беглым взглядом темное обветренное лицо полуоборотня, широкий нос, седые прядки в бороде возле углов рта, эти серые глаза под тяжелыми веками, холодные, как у змеи, и отвернулся. Было жутко: судьба уже здесь, и отступать некуда. На него бежали сразу двое граннов. Лицо курносого парня показалось знакомым: осенью оно мелькало среди челяди Вебрандовой усадьбы. Тоже в дружину захотел, герой!

Стормунд, ревя что-то устрашающе-ликующее, устремился к Вебранду, размахивая мечом. Для него эта встреча стала не менее желанным случаем расплатиться за позорное поражение полугодовой давности.

Покосившаяся железная решетка еще держалась, но несколько бревен сбоку было выбито, и вся дружина граннов уже ворвалась внутрь усадьбы. Вебранд и Стормунд бились перед самыми воротами, там же, где встретились. Схватка заняла весь двор. Квитты стояли полукругом у стены хозяйского дома, отбиваясь от наседающих граннов. В тесноте двора гранны мешали друг другу, и многие из них были вынуждены бездействовать: спины товарищей мешали им дотянуться до противника.

Хагир помнил, что у него за спиной дверь хозяйского дома, и сама память о ней делала его всегдашнюю твердость нерушимой: сейчас, не как в морской битве на кораблях, было действительно некуда отступать. Он не думал ни о чем определенном: воин в нем дрался самостоятельно, делая главное дело своей жизни. С самого детства он рос и воспитывался как воин, и привычка к мысли о возможной гибели не оставляла места страху и сомнению. Эта битва главная и последняя; этот дом за спиной он должен защитить, а ничего другого для него сейчас не существовало. Он только помнил, что к нему за спину гранны не должны пройти и не пройдут. Гранны падали ему под ноги, их тела лежали тут и там, везде попадались на глаза, он спотыкался об их вытянутые руки, но живых противников не становилось меньше. Серые и одинаковые, как волки, они лезли и лезли, и снова перед глазами мелькал чей-то клинок, как голодная змея, жаждущая человеческой крови.

Из середины двора долетел странный звук: какой-то неясный вскрик, и гранны вдруг отступили. Многие из них мельком оглядывались, предусмотрительно держа перед собой изрубленные щиты.

вернуться

3

В линии прибоя хоронили разбойников.

Хагир бросил взгляд через раздавшуюся толпу и сразу увидел перед самыми воротами чье-то крупное тело на земле. Стормунд лежал, как-то нелепо откинув голову, руки и ноги бесцельно шевелились, скребли землю. Мелькнуло дикое опасение: он лежит, его сейчас зарубят! Но порыв броситься вперед тут же угас: взгляд зацепился за ярко-красное пятно, быстро разливавшееся по земле возле шеи Стормунда. На его всклокоченной бороде виднелась блестящая кровь. А на лице было такое изумленное выражение, точно Стормунд хотел спросить: что это такое? Как это меня угораздило?

Все это ярко, до последнего волоска, отпечаталось в сознании Хагира, а выводов оно делать не стало. Неосознанное внутреннее чувство толкнуло его не вперед, а назад: сейчас так надо.

– В дом! – крикнул он, торопясь, пока гранны не опомнились.

Через незапертую дверь квитты устремились внутрь хозяйского дома. Гранны бросились за ними, лихорадочно вопя при виде убегающей добычи. Хагир заскочил последним, топором в левой руке ударил прямо по чьему-то бородатому лицу и захлопнул за собой дверь.

Снаружи немедленно застучали. Но выбить эту дверь будет не так просто: толстая дубовая доска и косяки были прочно окованы железом.

– Что? Где? Где Стормунд? – истошно кричала Бьярта, толкаясь среди хирдманов, как в лесу, распихивая людей и все пытаясь найти среди них мужа. – Хагир! Где же он?

Хагир не отвечал. Тяжело дыша, он стоял, прислонившись спиной к двери и чувствуя, как она содрогается под ударами снаружи, и пытался пересчитать оставшихся хирдманов. Краем глаза и еще тем непостижимым чувством, которым вожак связан с дружиной, он замечал, что со двора вошло в дом меньше людей, чем стояло перед воротами в самом начале. Два, три, четыре… Стейн Уголёк, Грют… Человеческое мельтешение в кухне мешало подсчету: женщины вопили и плакали, хирдманы бранились, раненые требовали помощи. Альмунд, Бьюр, Хёрд… Шесть, семь, восемь… Хринг кузнец с перекошенным лицом зажимает локоть левой руки правой ладонью, между пальцами обильно капает кровь. Эйар, Лейг, второй Стейн, Молотильщик… десять, одиннадцать, двенадцать… Хагир шарил взглядом по кухне, но дальше натыкался только на женские покрывала. Аудвин… Эгдир… Вместе с Эгдиром – тринадцать человек. Хагир никак не мог вспомнить, сосчитал он самого себя или нет, почему-то это казалось очень важным. Такой заботой сознание пыталось отодвинуть страшную истину – что больше считать некого, это все.

– Ну, что ты? Ты не ранен? – Хагир вдруг увидел перед собой лицо Тюры и ковшик с водой у нее в руках. – Сколько их там осталось? Богиня Фригг! Ты меня слышишь?

Хагир вцепился в ковшик и стал жадно пить.

– Наших – половина, – хрипло выдохнул он, когда вода вдруг почему-то кончилась. – Я – нет, вон, Хринг…

– А это что? – Тюра показала на его предплечье, где на рубахе виднелся широкий разрез. Ни стегач, ни кольчугу он в суматохе не успел надеть, и чудо, что этот порез на нем единственный.

– Не… – начал Хагир и глянул на плечо.

Тюра вцепилась в оторванный клок ткани: на коже краснела длинная царапина. Но Хагир тут же вырвался, шагнул куда-то в сторону вместе с царапиной и не дал рассмотреть, нужна ли перевязка.

Все это время в дверь стучали.

– Где вы там, трусливые крысы? – кричал Вебранд, но поначалу в доме ничего не слышали. – Попрятались? И никто не хочет полюбоваться на вашего дурака вождя? Вот он валяется, такой же глупый, как при жизни! Не нужен? Дешево отдам!

– Стормунд! Где он? Где? – Бьярта кидалась то к хирдманам, то на дверь, будто хотела телом выбить ее и выскочить во двор. – Где мой муж?

– Он погиб! – бросил Хагир, наконец уловив ухом ее крики.

То зрелище, которое он успел отпечатать в памяти перед отходом в дом, имело только одно значение, и больше он не мог загонять вглубь эту жестокую правду.

– Вы бросили его! – Бьярта, кажется, не поняла его слов. – Вы бросили его во дворе! Откройте! Откройте сейчас же!

– Отойди! – Хагир повысил голос. Безумный вид Бьярты внушал тревогу: она казалась способна снести стены собственного дома. – Он убит! Я видел!

– Вы бросили его с этими!

– Он мертв, ты понимаешь? Ему уже не поможешь!

– Нет!

– Перестань, не кричи, прошу тебя! Дети, дети, пойди к ним, им же так страшно! – умоляла Тюра и пыталась отвести сестру от двери.

Сама-то она сразу поверила Хагиру: возвращение в дом без Стормунда открыло ей правду. Они не бросили бы его, если бы он был жив.

Но Бьярта ничего не слышала и отталкивала всех, кто пытался к ней подступиться. В нерассуждающем, темнящем разум порыве отчаяния она колотила кулаками в дверь, отделившую ее от мужа, и никак не понимала, что преграда между ними гораздо крепче и неумолимее, чем даже дверь, окованная железом.

Тюра перевязывала сначала Бьюра, потом Аудвина, потом Хринга, потом Стейна Молотильщика, дрожащим от потрясения голосом просила у женщин то полотна, то воды. Ее лицо в мелькающем свете факелов казалось совсем бледным, между бровей появилась морщинка, губы были плотно сжаты, а руки слегка дрожали, но она не останавливалась ни на миг. Все существо ее стремилось что-то делать, чтобы своей работой сделать ужасное положение хотя бы чуть-чуть менее ужасным.

– Эй, кто еще хочет погибнуть как положено и попасть в Валхаллу? – кричал за дверью Вебранд, и теперь они, опомнившись, стали слушать его слова. – Выходи! А не то мы подожжем дом, и вся ваша крысиная стая сгорит!

Прислушиваясь, все в доме постепенно затихли, теперь слышалось только тяжелое дыхание и сдержанные всхлипывания женщин. Темнота кровли давила на головы: надежный родной дом теперь казался могилой. Привыкнув находить здесь покой и защиту, они оказались в ловушке, где ждет страшная, мучительная смерть. Хагир мельком подумал: не надо было уходить в дом, лучше погибнуть в бою во дворе, под открытым небом… А женщины и весь дом?

– Уже поджигаем! Слышите? Или оглохли? – вопил во дворе Вебранд.

– Ты мог бы выпустить хотя бы женщин! – крикнул через дверь Хагир. Так принято… если для полуоборотня имеют значение хоть какие-то человеческие обычаи. – Они-то не грабили твой дом!

– Конечно! – тут же откликнулся Вебранд. – Женщины и рабы могут выйти. И ты можешь выйти, если сдашься. Это же ты, длинноволосый? Чего же ты от меня спрятался? Опять перепутал море и берег? Но уж больше ты меня не обманешь!

– Когда это я тебя обманывал? – почти безотчетно огрызнулся Хагир.

– А когда отпросился за выкупом, а вместо того ограбил мой дом!

– Я не отпрашивался! Ты сам меня отправил. И я привез тебе выкуп, ценой значительно больше десяти марок! Я не виноват, что тебя не оказалось дома! Поверь, я об этом очень жалел! Уж если бы ты тогда оказался дома, то сейчас ты уже прижился бы в Хель!

– Вот видишь: судьба на моей стороне! Я жив, а твой горлопан уже стучится к Сестре Волка! Так что – сдаешься?

– Не дождешься. Отойди от дома и отведи твоих людей. Я выпущу женщин. Ты должен поклясться не причинять им вреда.

– Я сам разберусь, что я должен! Пусть выходят. Хотите верьте, хотите нет.

– Быстрее! – Хагир шагнул от двери к очагу. – Выходите!

Несколько женщин попятилось от него к дальней стене: на бледных лицах отражалось убеждение, что он собирается вытолкнуть их во двор на съедение чудовищу.

– Берите детей, хватайте побыстрее что ближе лежит – собираться некогда! Одевайтесь! Еды сколько унесете, шевелитесь же! – распоряжался Хагир.

Их страха он не понимал: ему виделся короткий и узкий путь к их спасению, как мостик в ломающемся льду, который надо пробежать как можно скорее, пока не поздно!

Плача и причитая, женщины стали напяливать накидки, закутывать детей; бестолково снуя по дому, они хватали то одно, то другое, снова роняли, пытались что-то свернуть и завязать непослушными руками, натыкались друг на друга. Иные цеплялись за мужей, все не веря, что сейчас приходится расстаться навсегда, уйти и оставить мужа на верную гибель. Сигрид, вдова Ранда Башмака, столбом стояла у стены, мертвой хваткой прижав к себе своего полуторамесячного младенца и пустыми глазами глядя в пространство. Старая Гуннхильд толкнула ее на ходу, пытаясь пробудить от оцепенения и заставить собираться, но Сигрид ничего не замечала. Смерть, за морем сожравшая ее мужа, в том же самом обличье пришла за сыном, за новым Рандом, за последним и драгоценнейшим сокровищем ее жизни!

– Дымом! Пахнет дымом! Мы горим! – кричал кто-то, и все уже ощущали слабый запах дыма, ползущий снаружи.

Из дверей гридницы показалась Тюра; в одной руке она тащила большой узел, в другой Кайю. Девочка ревела. Сзади ее подталкивала Аста, тоже с узлом и котелком, хмурая и сосредоточенная.

– Подожди! – Хагир взял Тюру за локоть. – Где мой кубок, что я привез? Дракон Памяти?

– Там, в сундуке. – Тюра кивнула на гридницу.

– А ключ?

– У нее.

Хагир глянул на Бьярту и понял, что требовать от нее ключа бесполезно. Тогда он схватил с лавки секиру и ушел в гридницу. Вскоре он вернулся с Драконом Памяти.

– Возьми! – Он сунул кубок в руке Тюре. – Спрячь как следует. Не знаю, но, может быть, вы и вырветесь. Если сможешь, постарайся, чтобы кубок попал к моей сестре Борглинде. Она замужем за Дагом сыном Хельги и живет на восточном побережье, в усадьбе Тингваль. Там рядом поле тинга. Постарайся! Он должен к ней попасть!

– Да, да, я постараюсь! – Тюра вытащила из узла какую-то рубаху и стала заворачивать в нее кубок. – Может быть…

Она понятия не имела, что будет с ней самой и как она доберется в такую даль, даже если избавится от Вебранда. Но это было все, что она сейчас могла сделать для Хагира, и она пообещала.

Засунутый в узел Дракон Памяти глухо звякнул еще о какой-то металлический предмет. Старый бронзовый котелок на трех овечьих копытцах тоже находился в том узле. Тюра почти бессознательно выбрала его среди всех домашних пожитков. Почему-то он казался ей более драгоценной вещью, чем все серебряные кубки, привезенные мужчинами из похода. Старый котелок сотни лет копил тепло домашнего очага и той кашки, которой выкармливались поколения и поколения героев. Перед лицом гибели Тюра безотчетно стремилась унести и сберечь его, сохранить в нем дух живого дома. Так в Века Великанов женщины хранили в священных сосудах негаснущие угольки, сохраняя тепло и жизнь рода сквозь темные ночи и холодные зимы…

Старая Гуннхильд пыталась напялить накидку на Бьярту, но та отталкивала старуху и кричала:

– Уйди! Оставьте меня! Я не пойду! Я умру! Я лучше умру с ним, я не буду… Отстань! Уйдите от меня!

Хагир схватил ее за руку, сильно сжал и встряхнул:

– Замолчи! Ты помнишь, что у тебя двое детей? Других уже не будет! Позаботься хотя бы об этих! Другого хозяина теперь нет! Ты слышишь?

Бьярта смотрела на него безумными блестящими глазами и тянула на себя свою руку.

– Иди! – Хагир толкнул ее к двери. – Где Коль? Его выпустят, он еще мал! Стормунда уже не поднять, за него надо мстить! Береги сына – он это сделает, когда вырастет! А ты позаботься о нем, и хватит причитать!

Эгдир вытолкнул вперед Коля; в руках воспитатель держал длинный нож, отобранный у мальчика только что, судя по его обиженному и насупленному лицу.

– С оружием не выпустят! – сказал ему Хагир. – Через два года ты получишь право мстить,[4] а этот долг на тебе уже теперь! Ты понял? Ты должен вырасти и справиться с делом как следует, а не делать детских глупостей сейчас! Иди и слушайся Тюру, понял! В ближайшие два года она лучше знает, что тебе делать! Ты понял?

Он присел на корточки перед мальчиком, взял его за плечи и тряхнул. Коль зажмурился: смотреть в лицо Хагиру было страшно. Черты его ожесточились, глаза остро блестели и пронзали насквозь. Взгляд казался напряженным и отстраненным, как будто Хагир, глядя на Коля, в то же время внутренним взором держит что-то совсем другое. Он уже вступил на ту дорогу, куда они с ним не пойдут.

– Иди! – Хагир поднялся на ноги и толкнул Коля к дверям. – Помни, что я тебе сказал!

Тюра не отрывала от него глаз; одной рукой она прижимала к себе руку ревущей Кайи, а второй держалась за горло, будто пытаясь разгладить давящую судорогу. Она знала, что видит Хагира в последний раз. Эта яростная обреченность была открытым приговором судьбы. Он совершит великий подвиг, он убьет Вебранда, но за этот подвиг заплатит жизнью и никогда, никогда им больше не увидеться на земле. В ее груди колом стояла острая боль и не давала вдохнуть. Все кончилось: усадьба Березняк, род Стормунда Ершистого, их недолгое благополучие. Она не жалела о доме, в котором прожила почти пять лет: бревна и дерновая крыша не много значат без людей. Хагир был последней опорой этого дома; дом устоял бы с ним и без Стормунда, но без Хагира все рухнет, все. И напрасно он пытается спасти их, женщин и детей: без него они не смогут жить, они рассыпятся в пыль, как шелуха, что остается на земле, когда самого ствола уже нет.

А Хагир уже откинул засов, и тяжелое кованое железо в его руках сейчас казалось не тяжелее соломы. Он распахнул дверь, и кто-то из граннов отскочил от нее назад. Хагир встретил взгляд Вебранда – тот стоял в пяти шагах перед дверью.

– Я выпускаю женщин, – почти спокойно произнес Хагир, остро и непримиримо глядя прямо в глаза своему врагу. – Но если с ними что-нибудь случится, я клянусь, что приду к тебе из мертвых миров не хуже, чем твой старый волк.

Вебранд задержал взгляд на его лице и медленно кивнул. Сейчас в его чертах не было и следа прежнего злобного ехидства: в Хагире он увидел достойного противника и верил, что это не пустая угроза.

Тюра первой шагнула за порог, ведя за руку Кайю и прислушиваясь, идут ли за ней Аста и Коль. Она хотела обернуться, но не смела; прямо перед ней, как волчья стая, стояли гранны. Ей было жутко видеть их, как восставших мертвецов, но она не могла оторвать от них глаз. Каждый шаг давался ей с усилием, земля знакомого двора казалась ненадежной, как весенний лед: еще шаг – и в пропасть. Это был совсем не тот двор, к которому она так привыкла, совсем не то пространство, что она пересекала по двадцать раз на дню, а чужое и страшное – часть мира мертвых. Мертвые, темными грудами лежащие здесь и там, захватили землю и не отдадут.

Немолодой, плотный, седоватый вождь с широким носом стоял впереди граннов, положив руки на пояс и пристально рассматривая выходящих. Это Вебранд Серый Зуб. Тюра легко узнала человека, о котором столько слышала.

– Послушай! – обратилась она к нему, судорожно ловя последние мгновения, пока присутствие женщин еще сдерживает клинки. – Вебранд! Я понимаю, что ты зол из-за твоего отца, но поверь, это не наши, это не Хагир хотел его смерти! Этого хотел Фримод ярл, это он настаивал на том, чтобы ограбить курган и забрать ваши сокровища! Хагир хотел только освободить Стормунда, это нельзя ему ставить в вину! Ты сам поступил бы так же на его месте!

Еще от порога она заметила краем глаза что-то такое, что настойчиво притягивало внимание. И вот взгляд сам собой соскользнул вниз, и Тюра задохнулась от ужаса: она увидела тело Стормунда. Одно дело слышать среди невнятных криков, что «Стормунд убит», а совсем другое – увидеть это своими глазами. Во внезапную смерть всегда труднее верится. Он лежал неподвижно, чего никогда не бывало с живым Стормундом, и пятно крови уже засохло, и на лице его застыло нелепое выражение, удивленное и дикое… Казалось, настоящий Стормунд где-то не здесь, куда-то спрятан, а тут какая-то нелепая, даже недостоверная подделка, как тяжкое оскорбление человеческой природе…

Рядом раздался крик, и Бьярта кинулась к мужу. Она упала на колени прямо в кровавую лужу, приподняла его голову и тут же снова выпустила: подрубленная шея казалась тонкой и ненадежной, а остывающая голова – тяжелой и страшной.

– Стормунд! Стормунд! – кричала Бьярта и теребила тело за одежду на груди. Это был совсем не ее Стормунд, и она кричала, стараясь разбить этот страшный сон, вернуть прежнего, живого мужа, не понимая, что из такой дали не возвращаются.

– Послушай, ведь он мертв! – Тюра снова заставила себя посмотреть на Вебранда и шарила взглядом по его лицу, точно хотела все же высмотреть в нем человека, способного ее услышать. – Ты сам убил его, ты отомстил за твоего отца. Если мы отдадим тебе все то, что взято нашими людьми из твоего дома, может быть, ты сможешь с нами помириться?

вернуться

4

В возрасте двенадцати лет мальчик получал права взрослого мужчины, в том числе право мести.

Вебранд молчал, спокойно глядя на нее. В глазах его не было ни злобы, ни ненависти, а только холодная решимость делать то, что он считает нужным. Несколько месяцев он шел к цели, и сейчас ничто не смогло бы его остановить. Тюре хотелось отвести глаза, спрятаться. Но она заставляла себя смотреть и лихорадочно выискивала еще какие-нибудь доводы. Пусть он зол и жесток, пусть он непримиримый враг, пусть просить его бесполезно – но она должна пытаться, должна биться тем единственным оружием, использовать единственное средство, которое у нее есть. Богиня Фригг, да слышит ли он ее?

– Не бойся, Фрейя золота, я тебе не сделаю зла, – ответил наконец Вебранд. – Ты хочешь мира, и в моем доме ты найдешь мир и покой. И даже богатство. Я верну себе прежнее и добуду новое. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

– Чтоб ты провалился, волк проклятый! – хрипло крикнула Бьярта. Она все еще сидела на земле возле тела Стормунда, но разговор Тюры и Вебранда разбудил ее. Теперь она все понимала, ее блестящие глаза были полны осознанной и горячей ненависти. – Чтоб ты подавился! Чтоб тебе зарезаться своим же оружием, чтоб тебя повесили вниз головой, чтоб тебя расклевали вороны и растерзали волки, чтоб кости твои валялись сто лет непогребенные, чтоб твои дети зарезали друг друга и род твой исчез без следа! Ты, подлец, волчий выродок, мерзкий оборотень! Ты узнаешь! У меня есть сын, и он отомстит тебе! Я сама отомщу тебе! Я не буду знать покоя, пока ты ползаешь по земле, серая сволочь! Чтоб все твои дети кончили дни в рабстве, в свинарнике, чтоб имя твое забыли, а если вспоминали, то с проклятием!

– Я тебя продам на Квартинге Сэбьёрну Говоруну, – спокойно ответил Вебранд на ее горячую речь. – Вместе с твоим мальчишкой. А хочет мстить – пусть попробует. Веселее жить, когда есть враги. Без них я заскучал бы. Ну, что, все вышли? Среди вас нет мужчин в женском платье?

Тюра пошла вперед, волоча за руку Кайю, за ней потянулись прочие, старая Гуннхильд вела Бьярту, которая все оглядывалась на Вебранда и сквозь рыдания бросала еще какие-то угрозы. Они отошли от двери, и толпа граннов сомкнулась за ними. Хмурясь и отворачиваясь, женщины проходили мимо убитых и даже не всегда могли отличить своих от чужих; иные с плачем тянулись к мужьям и родичам. Бьярта спотыкалась о мертвые руки и ничего не замечала.

Не оглядываясь, Тюра первой спешила прочь: протиснулась через пролом в стене, выбралась со двора и побежала к лесу. Никто из граннов не пытался их задержать, все наблюдали за домом.

На опушке Тюра обернулась: никто их не преследовал. Она ждала увидеть облако дыма над двором, но его пока не было.

– Скорее! – задыхаясь, заговорила она и остановилась, пропуская остальных вперед себя. – Скорее бежим отсюда, пока им не до нас! Потом они вспомнят… Пойдемте к Ульвмоду, до него ближе всех!

– Он не примет нас! – Гуннхильд качнула головой. – Зачем ему наживать врагов? Разве что одну тебя, и то едва ли: этот волк сказал же, что возьмет тебя к себе!

– Он что, будет бегать по округе и искать меня во всех домах? Можно собрать людей: у Ульвмода, у Торвида есть дружины. Они ведь не захотят, чтобы после нас он поджег и их усадьбы, а они же знают, что за человек Вебранд! Надо их предупредить! Не за нас, так хоть за себя и Ульвмод будет биться! Идемте скорее!

– Я сама буду биться! – сквозь рыдания выкрикивала Бьярта, все время оглядываясь на пригорок позади, где стоял ее дом. – Пусть мне дадут меч, я сама перерублю ему глотку!

– Идем, идем! – умоляла Тюра. – Иначе будет поздно! Он вспомнит о нас! Ты помнишь, что он обещал продать тебя как рабыню? Подумай о детях! Они уже лишились отца, ты хочешь лишить их и матери? И сделать рабами?

– Чтоб ему подавиться!

– Скорее, скорее! – Тюра помахивала свободной рукой, призывая всех двигаться быстрее. – Мальдис, иди же, иди! Бьёрн, дай матери руку! Мы должны скорее уйти отсюда, укрыться, чтобы не делать им лишних трудностей! Скорее, не оглядывайтесь! Коль, показывай дорогу! Сигрид! Бренна, возьми у деда Кнотту, он не может один нести сразу все! Идемте, идемте! Мы спасемся, не бойтесь, только шевелитесь, умоляю вас! Альв, подними рукавицу! Смотрите под ноги!

Подгоняя служанок и детей, Тюра повела всю причитающую стайку в глубь леса, по скользкой тропке, усеянной бурыми листьями со снежным налетом. Она старалась не думать о том, что осталось позади. При мысли о доме и Хагире ноги подгибались и душу заполняло отчаяние, доходящее до безразличия, но она бросала взгляд на детей и вспоминала: они должны выжить и спастись! Однажды, почти пять лет назад, она уже была в таком же отчаянии: когда получила весть о гибели мужа, когда осознала, что в одиночку и без дружины не может отстоять свой дом и добро. Тогда она выдержала, добралась с дочерью и кое-каким имуществом до родичей, и жизнь снова наладилась, хотя стала уже совсем не такой, как прежде. Душа Тюры уже встречалась с горем и чувством безнадежности и теперь справилась с ними легче. Думать не надо, бояться и горевать не надо, теперь главное – передвигать ноги и тащить за собой остальных. Каждый должен биться до последнего. Хагир говорил: надо использовать все возможности, и тогда даже поражения нечего стыдиться.

Глава 2

Начало темнеть, но все оставалось по-старому: гранны все так же стояли во дворе, а квитты сидели в доме. Хирдманы точили оружие, урывками пили воду и остатки пива. Все напряженно прислушивались, ловили каждый отзвук со двора, каждый миг ждали приступа или треска подожженного дерева, не снимали рук с оружия. Эта постоянная напряженная готовность изматывала, казалась хуже самого сражения.

– Как в кулаке у дракона! – ворчал Альмунд. – Сидишь и думаешь: вот-вот сожмет!

Но «дракон» почему-то медлил: время тянулось долго, но проходило, воздух в дымовом отверстии посерел, но слабый запах дыма так и оставался слабым: он шел от костра, который гранны разложили во дворе, чтобы погреться.

– То ли они чего задумали, то ли… – бормотал Эгдир и озабоченно качал головой.

– Им же неохота жечь дом, где полно всякого добра! – разъяснял всем вокруг Аудвин Долговязый. – Вебранд-то не дурак: он хочет получить назад свое добро, а не угольки от него!

– Серебро не горит, – бурчал кто-то в ответ.

– Зато меха горят, полотно горит, зерно обугливается. Да и серебро из пожара на стол не поставишь: все расплавится, почернеет… Ну, я думаю, он дом-то хочет целым получить.

– Пусть попробует! – пожелал Хагир. – Он собирается нас осаждать до весны?

– А куда ему спешить?

– Думает, мы тут через недельку с голоду загнемся и он тут все голыми руками возьмет!

– Эгдир! Посмотри, какая тут есть еда!

– Только что здесь! – Эгдир кивнул в сторону очага, где стоял большой котел с остатками овсяной каши на дне. – Тут еще Тюра горох для похлебки замочила… Готовила-то на всех…

«Всех» теперь стало втрое меньше, но это не радовало, а угнетало еще больше.

– Ни одна крыса не выползет, чтобы нам помочь! – злобно бормотал Хринг кузнец. – Эта толстая сволочь Ульвмод только и умеет брать седьмую долю чужой добычи за свой паршивый корабль. А как запахло дымом, так он засел на своем насесте и носа не высунет!

– Так ведь Вебранд этого не знает! – ответил Хагир. – Он в нашей округе в первый раз, никого не знает. Он не знает, много ли тут людей и какие из них бойцы. Он не может ждать неизвестно сколько. Вот-вот полезет опять. Он ждет, что мы перестанем ждать и заснем.

– Тихо! – Бранд Овсяный вскинул руку. – Уже пошли!

Хирдманы похватали свое оружие, положенное рядом, под рукой, и кинулись к дверям. Со двора и правда доносился шум, но к дверям с той стороны никто не приближался, возле самых стен дома тоже никого не было слышно. Шумело в отдалении, у ворот.

– Куда они? Ульвмод… Торвид… – Настороженные хирдманы перебрасывались неясными восклицаниями и ничего не понимали.

Хагир передвинул к дымовому отверстию стол, взобрался на него и кое-как выглянул из-под самой крыши. Во дворе горел костер, все было хорошо видно.

– Корабль! Они захватят корабль! Скорее, на берег! – слышался где-то возле ворот голос Вебранда, и гранны по одному поспешно протискивались в проем разломанной стены.

Для корабля граннов возникла какая-то опасность? Кто ему угрожает? Хагир не знал, верить ли своим ушам и глазам. Мерещились Торвид и Ульвмод с грозными лицами во главе дружины, но эти видения казались нелепыми и неправдоподобными. А чего еще могут испугаться многочисленные гранны на нашем пустом берегу?

Может, Вебранд затеял какую-то хитрость… какую? Ясно было одно: все гранны до одного высыпали со двора усадьбы и скрылись в темноте. На дворе остались только мертвые, рядком сложенные под стеной. Только они и остались охранять запертых в доме квиттов. Больше никто.

На самом деле никакой хитрости Вебранд Серый Зуб не задумывал и по доброй воле никогда не оставил бы для охраны своей добычи только покойников. От берега прибежал хирдман с тревожной вестью: во фьорде появился корабль! Из-за сумерек его заметили не сразу, но теперь он был уже близко. Дозорные разглядели красный щит на верхушке мачты и высоко задранную голову рогатого дракона на переднем штевне. Похоже на фьяллей!

– Они приплыли за моей добычей! – ворчал Вебранд на бегу, торопясь во главе своих людей к берегу. – Они же ползают по здешним местам, собирая дань! Мою добычу они считают за свою дань! Жаль мне их!

– Фьялли, фьялли! – кричал знакомый голос спереди. – Они захватили «Змея»!

Когда дружина граннов добежала до вершины откоса, уже было поздно: фьялльский «Дракон» причалил, и весь берег был полон фьяллями. Они окружили и «Змея», вытащенного на берег. Трое дозорных, задыхаясь от бега, поднялись снизу и присоединились к дружине.

Завидев над откосом множество вооруженных людей, фьялли выстроились, держа оружие наготове, но остались на месте. По узорам на щитах и по гривнам на шеях они видели, что перед ними не квитты, а какое-то из племен южного берега.

– Кто вы такие? – яростно рявкнул Вебранд, встав над откосом. Сверху было видно, что врагов очень много, но, возвышаясь над ними, Вебранд чувствовал себя больше и сильнее всех. – Чего вам здесь надо? Кто посмел захватить мой корабль? Я – Вебранд Серый Зуб, сын Ночного Волка, и плохо будет тому, кто встал у меня поперек дороги!

– Я – Хрейдар Гордый, хёвдинг северной трети Фьялленланда! – ответил ему снизу уверенный и надменный голос. – И сыну ночных волков и ночных лисиц не стоит путаться у меня под ногами! У меня свои дела на этом берегу! Если будешь умным, то получишь свой корабль, и проваливай куда хочешь! Что ты тут делаешь?

– Я пришел сюда по моим делам!

– Если ты что-то взял в той усадьбе, то все это наше! – крикнул ему в ответ молодой и злобный голос. – Я – Ормкель сын Арне, и у меня свои счеты с Стормундом и его дружками!

– За Стормундом отправляйся в Хель! Я убил его, и вся его усадьба – моя добыча! Видит Отец Ратей!

Фьялли загудели.

– Вот поганец, чтобы его тролли драли! – яростно кричал Ормкель. – Стормунд и его дружки поубивали у меня половину людей! Я просто так не уйду! Я возьму здесь все, что мне причитается, хоть все волки и лисицы Среднего Мира будут мне мешать! Все, что тут есть, наше! И ты, троллиный сын, лучше уходи с дороги, если хочешь быть целым!

– Я пришел первым и никуда не уйду! Никто еще не пользовался добычей, которую захватил Вебранд Серый Зуб, и не будет пользоваться! Хочешь владеть чем-то, мальчишка, добейся сам! Попробуй отними у меня! Я уж если вцепился зубами, так живым не выпущу!

– Так мертвым выпустишь! Я не уйду просто так! Я возьму свое взамен того, чего я лишился!

– Погоди, Ормкель! – остановил его Хрейдар Гордый. – Не трать силы на перебранку, прибереги для битвы. Послушай, ты, Вебранд Серый Зуб! – крикнул он гранну. – Если уж мы оба хотим взять наследство Стормунда Ершистого, то нам тут не разойтись. Сейчас уже ночь, а утром мы померяемся силой дружина на дружину, и победитель возьмет усадьбу и все, что сумеет. Ты принимаешь условия?

– Уговор не хуже других! – согласился Вебранд. – Я ничего еще не отдавал просто так! И не бойся, что я сбегу – никогда я еще не бегал от хорошей драки! Клянусь именами Гери и Фреки! На рассвете поднимайтесь сюда – тут хорошее просторное место.

Вместо корабельного сарая на берегу дымило еще горячее пожарище; раздув угольки, фьялли устроились на ночь прямо на песке возле своего «Дракона». Ормкель сын Арне был угрюм и зол на весь свет: судьба опять обманула его, да как подло! Там, на Ветровом мысу, едва лишь он увидел Хрейдара Гордого, входящего в подклет вслед за Сэбьёрном, как сразу поверил, что боги не оставили его. Хрейдар не слишком обрадовался, узнав среди рабов своих соплеменников и особенно Ормкеля, которого встречал еще в дружине Торбранда конунга и Асвальда Сутулого. Между ними не имелось родства и не водилось дружбы, но сага о пленении «Златорогого» не могла оставить Хрейдара равнодушным.

– Хорошо, я выкуплю тебя! – пообещал он в ответ на беспорядочные горячие просьбы Ормкеля, больше похожие на требования. – Квиттам нельзя давать распускаться! Хотя ты сам виноват!

Радуясь, что нашел такого выгодного покупателя, Сэбьёрн Говорун запросил полторы марки серебра за человека. Сколько-то он продал еще до того, за время праздников, и в подклете вместе с Ормкелем оставалось всего семнадцать пленников, но теперь они принесли ему доход, за который он должен был благодарить Гельда Подкидыша.

Но если долг благодарности люди помнят не всегда, то долг мести лежит на душе пылающим углем.

– Один из этих гадов здесь – Гельд Подкидыш! – настойчиво твердил Ормкель Хрейдару, едва лишь выбрался из темной и душной рабской каморы и снова почувствовал себя человеком. – Он здесь, я слышал, он собирался пробыть тут все праздники! Надо найти его! Дай мне меч, я сам его убью!

– Тебе что, все еще натирает шею рабский ошейник? – презрительно осведомился Хрейдар Гордый. – Остынь! Только раб мстит сразу, ты забыл? Нечего кидаться на первого, кто тебе подвернулся! И нечего смотреть на Гельда Подкидыша! У меня всего сорок человек, я плыл сюда не для драки! У меня четыре торговых корабля и всего один боевой. Я не так глуп, чтобы ссориться с конунгом кваргов на его земле, имея свои корабли и товары в его сараях! А Гельд – любовник его сестры, и непохоже, чтобы Рамвальду конунгу это не нравилось. Они вместе обделывают торговые дела, и Рамвальд так просто его не отдаст. А еще умный человек вспомнил бы про Хеймира конунга…

– Очень надо про него помнить! – В запале ярости Ормкель не желал быть умным человеком. – Он за морем!

– Я и говорю: про него подумал бы умный человек, а не такой разгильдяй, как ты! – прямо определил Хрейдар. Его, как видно, прозвали Гордым не только за посадку головы, а еще и за то, что никому другому он быть гордым не позволял. – Впрочем, как хочешь. Ты теперь свободный человек, и я не скоро забуду, в какую сумму ты мне обошелся. Половину я обещал отдать железом, да по такой цене, что это и есть грабеж, хотя и без мечей! А теперь ты можешь драться хоть со всеми конунгами Морского Пути, но только у тебя будут твои семнадцать человек, ваши драные вонючие штаны и те палки, которые вы себе выломаете в лесу. Я вам больше помогать не намерен. Помогать дуракам – только зря ввязываться в неприятности.

Выслушав все это, Ормкель принудил себя остыть. Ему стало стыдно за свой порыв: только раб мстит сразу, верно, есть такая пословица. Но было слишком нестерпимо знать, что один из обидчиков так близко, сидит за столом у конунга, мысленно пересчитывая серебро, полученное за него, Ормкеля, и его людей, и пьет пиво, которое ему подносят красивые девушки. Человек, владевший Ормкелем как рабом, не имел права ходить по земле, но вспоминать об этом вслух не слишком приятно.

– А Фримод ярл уже сидит у себя дома и хвастается на пирах моим кораблем! – буркнул он чуть погодя.

– А ты хотел бы, чтобы он стыдился твоего корабля? Кстати, Гельд Подкидыш собирается плыть с конунгом на юг. Я слышал, они вчера на пиру говорили об этом.

– И что же – позволить им веселиться по всему Морскому Пути и хвастаться своими победами?

– Пусть похвастаются, – невозмутимо позволил Хрейдар. – Почему бы им не похвастаться – на это каждый свободный человек имеет право. Ты по себе помнишь… А чем больше человек хвастается, тем больше потом его позор. Пусть пока пьют пиво, их черед еще придет. А мы, если тебе уж так не терпится, можем навестить по дороге домой твоего Стормунда Ерша. Все равно нам плыть в ту сторону. А там я верну вашу стоимость. Если что-то останется, можешь взять себе. Со временем построишь новый корабль и наберешь новых людей. Только я не уверен, что Асвальд Сутулый доверит тебе свою дружину еще раз. Зато потом ты будешь мстить, кому пожелаешь. Надеюсь, ты наберешься со временем ума, и если погибнешь, то не хуже, чем твой отец. Подумай о нем – он пал в битве в Пестрой долине, на самом перевале, и память о нем всегда будет дорога фьяллям! А ты чуть было не кончил жизнь в свинарнике!

– Никогда! – пылко восклицал Ормкель. – Никогда я не стал бы делать рабскую работу! Клянусь Отцом Павших!

– Клянись осторожнее, он ведь все слышит! Он тоже видел, как ты сидел в рабской каморе в вонючих штанах и выл от голода и злобы! Не знаю, как бы ты выбрался оттуда без моей помощи!

И Ормкель умолк, поскольку кроме непримиримой решимости у него в запасе ничего не имелось. Две попытки к бегству, предпринятые еще по пути сюда, кончились смертью трех фьяллей и раной самого Ормкеля; то, что при этом погиб один человек из дружины Гельда, а самому торговцу пришлось заплатить за разломанную крышу сарая и за испуг хозяев там, где в тот раз ночевали, не слишком помогало пленникам.

И вот такая досада! Стормунд Ершистый уже убит, убит каким-то подлецом из племени граннов, который лишил его возможности отомстить! В ярости Ормкелю хотелось вцепиться зубами в кромку щита, как делают в ярости берсерки.

Вебранд Серый Зуб был полон решимости отстоять свою добычу и свое право мести, но, вернувшись к Березняку, обнаружил, что последнее от него ускользнуло. Двери дома оказались открыты, дом стоял пустой, как скорлупа от съеденного ореха. Во всех постройках остались лишь раненые гранны, которых сам Вебранд еще днем приказал там устроить.

А в гриднице на почетном хозяйском месте сидело тело Стормунда Ершистого, прихваченное веревкой к спинке, чтобы не упало. На коленях мертвый хозяин держал один из лучших кубков, привезенных из похода, и Вебранд без труда узнал свое прежнее имущество.

– Тролли вас дери! – вскрикнул он, при свете факелов разглядев, кто это так вольно развалился на хозяйском месте в покинутом мертвом доме.

Зрелище было жуткое. «Посадим его! – решил Хагир, когда квитты перед поспешным уходом занесли тело хозяина в дом. – Пусть встречает, кто бы ни пришел». Ни на достойное, ни даже на недостойное погребение времени решительно не оставалось, но нельзя же оставить славно погибшего воина лежать на земле у дверей.

– Надо бы наших посадить за стол! – Помолчав, Вебранд оценил замысел, хмыкнул и кивнул в сторону двора, имея в виду своих погибших, оставленных снаружи. – Будет тут чистая Валхалла!

– Двенадцать человек одними убитыми! – мрачно сказал один из его хирдманов, Морд, острым лицом и быстрыми темными глазками и правда похожий на куницу.[5] – Да раненых пятнадцать человек. Еще двоих непонятно за кем считать. Блир едва ли до утра дотянет. А этих козлиных голов там полсотни.

– Да хоть сотня! – Вебранд сразу перестал ухмыляться. – Собираем все, что в доме есть подходящего. Вынести все из дома и сложить в лесу! Завтра отобьем «Змея» и поплывем отсюда. И пусть фьялли глодают кости этой усадьбы! Можно и поджечь напоследок. Но не сейчас, а то сами без крыши останемся. Давайте шевелитесь!

Гранны принялись обшаривать дом. Все ценное увязывали, укладывали в мешки и выносили во двор. Дозорные стояли у обрыва, сторожа, чтобы фьялли не заперли граннов в усадьбе так же, как те совсем недавно заперли квиттов. Об участи исчезнувших хозяев Березняка никто не знал, да о них сейчас и не думали.

– Напрасно мы собираем столько всякой дряни! – ворчал Трёг, один из старых хирдманов. – Это если будет попутный ветер и никто не будет за нами гнаться! У нас едва наберется по человеку на весло! Мы так не далеко уплывем! А до дому нам и вовсе не добраться! Мотаться на весле целый день – у нас таких великанов нет! А если буря! Дрянное дело ты придумал, Вебранд! Надо бросать всю эту дрянь и валить отсюда! Ну, сожги, чтоб никому не досталось! Мы это не увезем и только пропадем задаром!

– Помолчи! – оборвал его наконец Вебранд, за шумом сборов не сразу разобравший, о чем тот ведет речь. – Чтобы я отдал мою законную добычу каким-то вонючим козлам? Плохо ты меня знаешь, старый лентяй, а ведь полвека знакомы! Ничего я им не отдам! И двадцать человек на весла хватит! Нам бы уйти отсюда, а там можно людей и нанять! Тут есть чем расплатиться! Мое серебро… Мировая Змея, где же мое золото? Или они так хорошо его спрятали, или взяли с собой! Чтоб вас тролли драли! Ночью искать еще и тех подлецов, что сбежали отсюда с моим золотом… Эх, умей я превращаться в волка, как мой отец, я бы им всем показал, как стоять у меня поперек дороги!

Вебранд не знал тогда, что искать квиттов ему долго не пришлось бы. Когда гранны выносили мешки с добычей на опушку леса и складывали под первой-второй елью, их отлично видел Хагир, стоявший за соседним стволом. По пустырю перед усадьбой разливался лунный свет, но в лесу было темно, а зажигать факелы гранны не хотели, чтобы не привлечь к своим делам взгляды фьяллей. Но Хагир без труда понял, что они делают. Он слышал разговор Вебранда с Ормкелем и Хрейдаром и теперь напряженно размышлял, что делать.

Квитты ждали его неподалеку на поляне. Зажигать огонь не стоило, лунный свет сюда почти не проникал, и едва ли самый зоркий глаз высмотрел бы среди деревьев неподвижно стоящих людей. Хагир, выходя на поляну, не столько видел своих товарищей, сколько угадывал, где кто. Когда знаешь каждого не хуже родного брата, то и осколок блика в нагрудной пряжке скажет, что это Лейг, а в смутном пятне лица чуть выше твоего собственного узнаешь Аудвина Долговязого. Другое дело, попади сюда кто-то чужой – решит, лесные тролли… Вспомнилось почему-то сказание о конунге Гюльви, который тоже обнаружил в лесу поляну, а на ней – двенадцать асов на престолах… Двенадцать есть, только безо всяких престолов. Люди – не боги, им приходится стоять на своих ногах и даже самой малой удачи добиваться тяжким трудом.

В ожидании Хагира квитты вполголоса спорили. Выйдя из усадьбы, некоторые предлагали сразу искать помощи у соседей, но Хагир удержал людей: сначала следовало выяснить, что за корабль пришел и чего теперь стоит ждать. Весть о появлении фьяллей одних испугала, других обрадовала.

– Пусть они колотят друг друга, нам только лучше будет! – возбужденно твердил Хринг кузнец, даже повеселевший от таких новостей, и для наглядности молотил кулаком одной руки о ладонь другой, с повязкой возле локтя. – Пусть колотят, а потом мы добьем оставшихся!

– Зачем добивать, пусть сами! – отвечал ему осторожный Эгдир. – Нам боги послали фьяллей! Пусть они разобьют Вебранда!

– А потом? – наскакивал Альмунд. – Ну, разобьют они Вебранда, допустим, хотя я не уверен. А потом? Думаешь, они помашут ручкой нашему Березняку и поплывут домой к маме? Что-то не верится!

– Мне тоже не верится! – поддержал его Хагир. – Ормкель приплыл не за Вебрандом, а за нами. Он знает, что Стормунд убит, но едва ли это его успокоит. Насколько я его знаю, он не успокоится, пока от Березняка не останутся угли, а мы с вами не будем висеть на всех прибрежных дубах вверх ногами! Даже если он разобьет Вебранда, потом он примется за нас!

– Вот я и говорю! – поддержал Эгдир. – Надо отсюда двигаться. Пока не поздно.

вернуться

5

Слово «Морд» означает «куница».

– Куда двигаться, куда двигаться? – возмущался Хринг кузнец. – В какую-нибудь лисью нору? Да лучше погибнуть с честью…

– С честью, но и с толком! – сказал Хагир. – Если мы просто выйдем навстречу фьяллям и дадим себя перебить, это будет не слишком славный подвиг.

Тут уже все замолчали и вопросительно посмотрели на него.

– Удивляет, что такие речи ведет потомок Лейрингов, – осторожно обронил Лейг, намекая, что неплохо бы разъяснить. – Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что у нас остались женщины, дети, старики и раненые. Если нас перебьют, куда они денутся? Куда денется вдова Стормунда с маленькими детьми? У нее больше нет родни. Что она будет делать, если все добро до последнего горшка будет увезено, а дом сожжен? И ваши, если помните, матери и жены вместе с ней останутся без крова и без куска хлеба. Никто, я полагаю, не думает, что Ульвмод или Торвид будет счастлив взять их на попечение?

– Ну, это да… Ульвмод – дожидайся… Это верно… – негромко загудели мужчины. – Так чего делать-то?

– Мы должны сохранить хоть что-то. Мы не можем одолеть двух противников. Мы даже не можем ждать, пока один одолеет другого. Фьялли сильнее, у них больше людей. Их вожак знатнее и удачливее. Вебранд будет побежден, а одолеть фьяллей мы с вами не сможем. Нас всего тринадцать человек, и даже после битвы с Вебрандом у Ормкеля все равно останется больше. А если дать ему победить, он все равно будет нас искать. И не успокоится, пока не найдет. Он перевешает кого угодно, лишь бы отомстить нашим местам. Если он не поймает меня, то повесить на дубу Торвида ему тоже будет приятно. А меня это не устраивает. Те самые мои предки, о которых ты, Лейг, говорил, мне не позволят с этим примириться. И выход я вижу только один. Мы должны помириться с граннами и вместе с ними выйти против фьяллей.

«Ты с ума сошел!» Кажется, никто не произнес этих слов вслух, но они прямо-таки висели в изумленной тишине.

– Ты хочешь помириться с Вебрандом? – изумленно произнес наконец Эгдир, и по голосу его было слышно, что он считает это совершенно невозможным.

– Не могу обещать, что у меня это получится, но попытаться я должен. Брат моей матери Ингвид Синеглазый говорил: надо использовать все возможности, и тогда не будешь винить себя даже за поражение. Стыдиться надо только малодушия. А искать славной бесполезной смерти сейчас – малодушие. Мы должны не погибнуть, а спасти своих домочадцев и округу, раз уж по нашей вине на нее набросились такие волки!

– Скорее Тор помирится с Мировой Змеей![6] – нервно хихикнув, добавил Бранд Овсяный.

– Почему? – убеждающе произнес Хагир. Он уже все обдумал, и ему этот выход вовсе не казался невероятным. – Наша вражда не такая уж старая и непримиримая. Он обидел нас, когда захватил в плен Стормунда, а мы обидели его, когда ограбили его дом. Я убил его отца, который, кстати сказать, и без того был мертв, а он убил моего вожака. Мы с ним в расчете. И я думаю, он сможет это понять! Он – не самый приятный человек в Морском Пути, он порядочный гад, если сказать прямо, но далеко не дурак! Он должен понять, что лучше нам с ним потерпеть друг друга, чтобы всем выжить, чем гордо погибнуть поодиночке! Нам же с ним не обязательно всю оставшуюся жизнь ходить в обнимку! Нам бы только разобраться с фьяллями и выбраться отсюда, а там я надеюсь всю жизнь его больше не видеть!

– Он на это не пойдет! – Эгдир покачал головой, и озадаченный Хринг кузнец тоже мотал головой вслед за ним. – Не согласится! Да разве он будет мириться? Да никогда!

– Посмотрим! Он не хочет умирать.

– Да он скорее помирится с фьяллями, чем с тобой!

– Не думаю. Я слышал, как они между собой учтиво беседовали.

– Увидишь!

– Но попытаться стоит.

– А как? – спросило сразу несколько голосов.

– Я пойду к нему, – просто сказал Хагир. – Я сам с ним поговорю.

– Ты с ума сошел! – повторил вслух Хринг кузнец то главное, что вертелось у него в мыслях. – Да он зарубит тебя без разговоров, как только увидит! Он же знает, что это ты убил его папашу-оборотня!

– Ну, если так, я ведь тоже могу его зарубить, – заметил Хагир. – Это ведь Стормунд ему два раза уступил. А я с ним еще ни разу не дрался.

Больше никто не возражал, и Хагир шагнул прочь с поляны. Его провожали молчаливыми взглядами, тревожными и уважительными разом. Это безумное с человеческой точки зрения решение могло быть подсказано богами. Пусть идет, если так уж верит в свою правоту. Лучше делать хоть что-то, чем ничего.

На поляне перед воротами усадьбы несли дозор двое граннов. Время от времени они окликали товарищей, стоявших на тропе к морю. По небу бежали облака, через их темные косматые обрывки порой проливалось немного лунных лучей, но чаще на поляне царила тьма. Внимание дозорных было направлено в основном в сторону моря, и они не сразу заметили, что из темноты леса выдвинулось что-то живое. Высокая темная фигура обозначилась уже совсем близко, шагах в пяти перед воротами. Один из дозорных вскинул копье, а второй отшатнулся назад.

– Тролль! – охнул изумленный голос, и второй гранн тоже отступил, держа копье острием к ночному гостю.

– Ты кто такой? – гневно крикнул он, сердясь за свой испуг. – Тролль? Разбей тебя молния, вон отсюда!

– Мне нужен Вебранд Серый Зуб, – ответил ему спокойный человеческий голос. – Позовите его.

– Кто ты такой? Зачем тебе Вебранд?

– Я – Хагир сын Халькеля. Он будет рад меня видеть.

Острия копий склонились в руках изумленных граннов к самой земле. Появление настоящего тролля показалось бы менее невероятным.

– Уж это точно! – проворчал тот, который поначалу испугался. – Ты же сквозь землю провалился, а теперь вылез. Я же говорю, тролль.

Он скрылся в проеме разломанных ворот. «Что? Где? Не врешь? Мировая Змея!» – довольно скоро закричал знакомый голос по ту сторону стены. В проломе заблестел огонь, и сам Вебранд с факелом в одной руке и мечом в другой проворно пролез между изрубленными бревнами.

Хагир стоял в пяти шагах от стены, опираясь на копье с древком из остролиста, со следами звериных зубов на острие. Неясная высокая фигура с блестящим копьем казалась нечеловеческой, похожей скорее на какого-то альва ночных небес, если такие бывают.

– Это правда ты? Хагир сын Халькеля? – Сделав шаг от ворот, Вебранд остановился и прищурился, стараясь рассмотреть ночного гостя. На чужой земле, в окружении врагов, он ждал от людей и нелюдей каких угодно пакостей. – Ты, последний из Лейрингов? Я не обознался? Жалко было бы ошибиться в такой радости! А я уж огорчился, что ты опять от меня сбежал. Думал, так и будешь от меня бегать, как солнце от волка,[7] а ты все-таки сам пришел!

Вебранд шагнул еще раз, и Хагир с трудом сдержал желание попятиться назад во тьму леса. Он сам не мог разобраться, какое чувство вызывает в нем убийца Стормунда; Хагир видел в нем единственное средство возможного спасения, а все прочее оказалось отодвинуто как менее важное. Преобладало чувство острого, мучительного недоверия, но Хагир принудил себя прийти сюда и намеревался довести сомнительное дело до конца. Надо использовать все возможности…

– Зачем же ты пришел? – расспрашивал Вебранд, и Хагир слышал в его мнимо-ехидном голосе призвук того же тревожного недоверия. – Присмотреть, не обижаем ли мы твоего хозяина? Хе-хе! Напрасно! Напрасно ты так плохо обо мне думаешь! От меня нет покоя моим врагам, пока они живы, но мертвые могут меня не опасаться. Будь уверен! Вот буду я малость посвободнее, так даже сам позабочусь о погребении. Правда, правда! Как у вас принято: жечь или сажать в сруб? Под землю или под насыпь? Или, может, в ладье пустить по волнам? Ты скажи, я все исполню! Хе-хе! Вот только малость разберусь с делами… Мне тут малость досаждают мухи, хе-хе! Ну, что ты молчишь? Или ты призрак? Так сразу и скажи!

Хагир молчал. Чем больше болтал Вебранд, выдавая тем самым свое беспокойство, тем спокойнее становился он сам. Все надуманные страхи, жившие в нем уже полгода, сейчас растаяли; вдруг стало очевидным, что Вебранд Серый Зуб – не зверь, не великан, даже не оборотень, а такой же человек, как и все, человек, который не знает, доживет ли до завтрашнего дня, но безусловно хочет дожить.

вернуться

6

Змея Мидгард – противник бога Тора и его убийца в великой битве перед гибелью мира.

вернуться

7

В мифологии древних скандинавов солнце преследует волк, жаждущий его сожрать, поэтому дева Суль, везущая солнце в колеснице, должна спешить изо всех сил.

– Нет, я не призрак, – ответил наконец Хагир, когда Вебранд умолк. – Я пришел поговорить с тобой, как человек с человеком.

– Да ну? – Вебранд изобразил изумление, заморгал и широко развел руки с мечом и факелом, отчего на виду остался только факел, а вся фигура утонула во мраке. – Надо же, до чего я дожил! – продолжал голос из темноты. – А то куда ни приду, так сразу: «Проваливай, проклятый оборотень!» Неужели последний из славных Лейрингов удостоит меня дружеской беседы?

– Не пригласишь ли ты меня в дом? Мне не хотелось бы, чтобы нашу беседу услышали те ребята внизу. – Хагир кивнул в сторону моря.

– Не волнуйся, здесь далеко, а мои ребята сторожат на обрыве… Впрочем, если хочешь ко мне в гости, я очень рад! Я-то тебя еще когда приглашал… Правда, немножко не в этот дом… Хе-хе!

Вебранд приглашающе взмахнул факелом в сторону ворот. Его очень забавляла мысль по-хозяйски провести в дом того, кто был здесь хозяином лишь сегодня днем.

– Вы-то не хотели открыть мне ворота! – обиженно ворчал Вебранд, пропустив Хагира вперед и вслед за ним протискиваясь в пролом. – И дверь-то не хотели…

Хагир молчал. Он никогда не отличался склонностью к шуткам, а сейчас был по-особому сосредоточен. Вот это и называется – ходить по лезвию меча. Сейчас этот дом, где Хагир прожил восемь лет, казался совершенно чужим и опасным. Бревна остались те же, но с приходом чужаков сам дух дома стал чуждым и враждебным.

Вебранд шел за ним; Хагир всей спиной и затылком ощущал его присутствие, но удара не боялся: даже полуоборотень не посмеет предательски, да еще и ночью, убить пришедшего с миром, не посмеет так разгневать богов перед завтрашней битвой.

– Ну, садись! – В гриднице Вебранд ткнул рукой в сторону скамьи. – Уж не знаю, где тут было твое место!

Гранны, окружив их кольцом, настороженно смотрели на своего вожака и гостя-квитта. Многие узнавали его в лицо после двух предыдущих встреч в море. Круглолицый курносый парень смотрел мрачнее прочих, помня тот страх и унижение, которых натерпелся, пока дружина Хагира хозяйничала в Ревущей Сосне.

Мельком оглядевшись, Хагир заметил тело Стормунда на хозяйском месте, где они его оставили. То ли у Вебранда не хватает смелости его снять, то ли, наоборот, хвастается отвагой, что не боится сидеть в одном покое с мертвецом. Что он подумает о нем, Стормунд, видя, как его товарищ сидит за дружеской беседой с его убийцей? «Так надо!» – мысленно твердил Хагир, обращаясь и к Стормунду, и к самому себе. В памяти мелькнуло искаженное лицо Бьярты с безумно блестящими глазами; ради спасения домочадцев вожака приходилось отказаться от немедленной мести за него, и Хагир верил, что его выбор оправдан. Бывают случаи, когда мнимая трусость требует наивысшей смелости.

– Пива нету! – доложил Вебранд, усевшись рядом с Хагиром. – Вы его выпили сами, да еще и мои кубки уволокли!

– Мы мало что взяли! – Хагир пожал плечами. – Нам было некогда собираться.

– Но самый лучший взяли! Драгоценный серебряный кубок из наследства Фафнира!

– Дракон Памяти?

– Да, говорят, его так звали. Где мое сокровище?

– Это мое сокровище, – миролюбиво, но твердо ответил Хагир. – И никакого он не из наследства Фафнира. Это родовое достояние Лейрингов, я знал его с детства.

– Не надо было упускать из рук! Теперь он мой!

– Ты, заметь, его тоже упустил из рук. Теперь Дракон Памяти принадлежит тому, кто им владеет.

Вебранд пристально посмотрел ему в глаза, и Хагира пробрала дрожь: несомненно, сейчас тот вспомнил, что кубок упустил не он, а его отец-оборотень…

– Все-таки это был ты! – глухо пробормотал Вебранд. – А я-то все гадал… Ты!

– Я! – так же тихо подтвердил Хагир. Лгать он не мог даже ради такого случая: если они все же сговорятся, то лишь с открытой душой. – Но ведь ты убил Стормунда. У меня осталось мало родичей, и последние восемь лет он был моим ближайшим другом. Его можно приравнять к отцу. Я бы сказал, что мы с тобой в расчете.

Вебранд не отвечал, глядя ему в глаза со странным чувством: не то изумления, не то ненависти… недоверия… зависти… Хагир не мог понять смысла этого тяжелого взгляда, но от него пробирала дрожь, точно змейка с жесткой чешуей ползет по самому позвоночнику, и он снова поверил, что кровь оборотня – не пустой звук. В глазах Вебранда появилось что-то нехорошее; какой-то зверь заворочался в нем, готовясь к прыжку. Хагир невольно напрягся, уже проигрывая про себя то движение, каким выхватит меч, чтобы защищаться, если «зверь» все-таки прыгнет.

– Не думал я, что найдется человек, способный его одолеть, – пробормотал Вебранд, и Хагир не понял, надеялся сын оборотня на непобедимость Ночного Волка или боялся ее. – Так где мой кубок?

– Сдается мне, что мы делим добычу фьяллей! – намекнул Хагир, с облегчением чувствуя, что «зверь» не прыгнул и опасность отступила: если уж полуоборотень заговорил о кубке, значит, вопрос о мести посчитал решенным. – Что толку нам с тобой спорить, если к Празднику Дис этим кубком будут хвастаться Ормкель сын Арне или Хрейдар Гордый?

Вебранд промолчал: увлеченный появлением Хагира, он почти забыл о фьяллях.

– Я пришел к тебе из-за этого: чтобы предложить тебе союз против фьяллей, – продолжал Хагир. – Конечно, нас с тобой нельзя назвать друзьями, но оставаться врагами сейчас нам было бы глупо. Ты убил Стормунда, и даже я, хотя я клялся ему в верности, признаю, что ты имел право на эту месть. Теперь мы в расчете кровью, а что касается богатства, то мы оба можем лишиться всего. Фьялли стоят во фьорде и не выпустят отсюда ни тебя, ни меня. А разбить фьяллей мы можем только сообща, если объединим твоих и моих людей. Мы разобьем фьяллей и тогда поделим наше имущество пополам. У тебя не хватит гребцов, чтобы увести «Змея», даже если ты и отобьешь его у фьяллей. А после битвы их ведь станет еще меньше. С моими людьми мы вместе сможем увести корабль, а ты за это отвезешь нас туда, куда мы скажем, и высадишь с нашей долей имущества. По-моему, такой союз был бы выгоден нам обоим и не уронил бы ничьей чести. Как тебе думается?

– Я сам могу одолеть кого угодно! – надменно воскликнул Вебранд. Эту речь он слушал с трудом, все время порываясь перебить.

– Да, конечно, но не сейчас, – твердо заверил Хагир. – У фьяллей человек шестьдесят или семьдесят, а у тебя от силы сорок. Из них кое-кто ранен. А Ормкель и Хрейдар не менее упрямы, чем ты. После битвы у тебя и половины людей не останется. Допустим, ты победишь, но как ты поплывешь отсюда? Или ты думаешь, что наши соседи не сообразят ограбить победителя? Да они уже сейчас сидят с оружием наготове и ждут своей очереди.

– Я покажу таким выскочкам, кто задумает ограбить меня! – запальчиво воскликнул Вебранд. Теперь он вдруг разволновался, так что губы и руки у него затряслись, а тяжелые веки часто замигали. – Если кому-то удалось меня ограбить, то пусть он не думает, что я каждый день позволяю играть с собой… такие шутки!

– Нет, конечно, нет! – заверил Хагир и поймал себя на воспоминании, как, бывало, усмирял разбушевавшегося Стормунда.

Сердце защемило, и он сел по-другому, чтобы даже краем глаза не видеть тела на хозяйском сиденьи. И Вебранд, который убил Стормунда и которым Хагир с таким малым успехом пытался возместить свою потерю, показался противен, как помесь ежа и гадюки.

– Ты хочешь потерять большую часть дружины? – продолжал он, с усилием сдерживая неприязнь и заставляя себя делать то, зачем пришел. Пусть он наполовину оборотень, но половина-то человека в нем есть! К этому-то человеку Хагир обращался и верил, что кровь оборотня его не задавит. – Ты очень смел и самоуверен, но не думаешь же ты, что перебьешь фьяллей, не потеряв ни одного человека? Или у тебя одни берсерки? Так и фьялли чего-нибудь да стоят – я не должен, надеюсь, тебе объяснять, что они умеют драться? Нам и вместе-то придется трудно, но тогда будет хотя бы надежда одолеть!

Вебранд хотел что-то ответить, но встретился глазами с Хагиром и замолчал, настороженно вглядываясь в собеседника. Сомневаться в честности слов и намерений Хагира не приходилось: он был даже слишком открыт и сам сознавал свою уязвимость, не припасши никакого камня за пазухой, но и гордился тем, что открыто смотрит в глаза людям и судьбе. Взгляд Вебранда изменился, мысли вдруг перескочили с одного совсем на другое. Перед ним было худощавое, твердое лицо с прямыми чертами, глаза под черными бровями смотрели требовательно и притом с надеждой на понимание. Сейчас показалось, что от напряжения они чуть косят внутрь, но от этого взгляд приобрел сходство со стрелой, что вот-вот сорвется с тетивы и полетит точно в цель. Все это вместе напоминало Вебранду что-то далекое, забытое.

– Хе! – Вебранд хмыкнул, и Хагиру показалось, что тот совсем забыл, о чем они говорят. – Ты знаешь кто? Ты – Ингвид Синеглазый! Один к одному!

– Ничего странного! – Хагир несколько растерялся от такого поворота. – Он был братом моей матери, а ведь даже пословица есть, что каждый рождается в дядю по матери… А ты его знал?

– Было дело! – Вебранд хехекал и крутил головой, совершенно не желая рассказывать, каким же образом это дело было. – Встречал! И ты – опять он! Я думал, он помер давным-давно, а тут ты мне попался! Не дело было тебе служить этому крикуну, который сейчас поднимает кубки в Валхалле! – Вебранд кивнул на тело Стормунда. – Ты сам – хороший вожак! Будь ты моим врагом, я гордился бы тобой! С таким врагом веселее жить, и как-то себя уважаешь!

Хагир невольно улыбнулся: ему было приятно, что даже Вебранд увидел в нем сходство с дядей, которым он так гордился.

– Для достойного человека можно сделать многое! – заверил он. – Всю оставшуюся жизнь я с удовольствием буду твоим врагом. Но сейчас это никак не получится, иначе одного из нас убьют фьялли. Уж одного-то наверняка. Не утверждаю, что это будешь ты, но оба мы с тобой уцелеем едва ли. Ты же не захочешь, чтобы Ормкель отнял у тебя мою смерть, как ты у него отнял Стормунда?

Это все прозвучало не слишком умно и складно, но Вебранду понравилось. Все-таки восприятие его было немного «вывихнутым» – сказывалась отцовская кровь, – и то, на что Хагир шел по необходимости, через силу, ему казалось привлекательным само по себе.

– Чтобы я выдавал паршивым козлам моих друзей или врагов? – с каким-то ликованием возмутился он. – Да никогда! Пусть этот Ормкель подавится тухлой селедкой, которую сам зубами поймает в море! Мы ему дадим! Он у нас без штанов к великаншам поплывет![8] Хе-хе!

Вебранд даже потер руки, а потом хлопнул Хагира по плечу. Ему казалось очень забавным помириться с тем, кого судьба предназначила ему во враги, и таким образом посмеяться над норнами. А Хагир смотрел в его повеселевшее лицо и не знал, верить ему или нет. Сын оборотня слишком часто менял облик.

– Ты здорово придумал! – одобрил Вебранд наконец. – Так мы и сделаем!

– Мы поклянемся быть верными помощниками друг другу, пока судьба не позволит нам самим распоряжаться собой! – серьезно добавил Хагир, держа в уме, что клятва должна быть составлена строго и не оставлять никаких лазеек для коварства. – Мы поклянемся биться плечом к плечу и честно выполнить обязательства после битвы.

– Само собой! Чего ты там говорил насчет добычи? Пополам! Да забирай! Чтобы я жалел паршивых горшков и зерна? Мне надо будет, я еще раздобуду! Сколько пожелаю! – охотно восклицал Вебранд, обрадованный случаем удивить людей и богов таким невиданным великодушием и благородством. – Конечно, поклянемся! И вы все поклянетесь! – Вебранд живо огляделся, окидывая взглядом своих удивленных хирдманов. – Не каждый день так везет! Не каждый день встречаются такие достойные люди! – Он снова хлопнул Хагира по плечу. – Ты бы знал, с какой мелочью и дрянью я всю жизнь возился! Всякие лисы тявкают из нор, а как есть случай, так кусают исподтишка… Для такой радости не жаль серебра! Бери что хочешь! Ну… разве что Дракона Памяти…

– Давай поговорим о Драконе после, – сдержанно предложил Хагир. – Сейчас не время его делить.

Говоря так, он на самом деле твердо знал, что никогда и никому не отдаст возвращенное достояние предков. Если ради кубка Вебранд захочет опять увидеть в нем «хорошего врага», что ж, пусть. Но не сейчас.

Была глухая ночь, но в покоях Овечьего Склона, усадьбы Ульвмода Тростинки, почти никто не спал. Все мужчины легли не раздеваясь, положив оружие поближе. Сам хозяин ворочался с боку на бок на своей лежанке, и все его домочадцы настороженно прислушивались к тишине. Женщины и прочие беглецы из Березняка разместились частью в девичьей, частью в кухне. Увидев их заплаканную толпу с неряшливыми узлами, уразумев суть их сбивчивого рассказа, Ульвмод опешил, и, пожалуй, только растерянность не дала ему сразу отказать им в приюте. Он пустил их в дом, но потом, как казалось Тюре, жалел об этом. Ни единого слова ободрения, ни одного сердечного взгляда… Даже на нее, которая так ему нравилась, Ульвмод смотрел с опасливым недовольством, не как на женщину, а как на тлеющую головню, грозящую сжечь его дом. Может быть, Тюра понапрасну обижала его в мыслях, но его дом и сам Ульвмод вовсе не казались ей надежной защитой. Появись дружина Вебранда перед этими воротами – и хозяин с готовностью вышлет наружу всех, кого потребуют гранны. А ведь у него есть дружина, способная биться…

Спали только младшие, остальные лежали на скамьях и на полу без сна. Наговорившись и наплакавшись до изнеможения, беглецы умолкли: одни горевали о близких, другие ждали – придут за нами враги сюда, не придут?

Тюра сидела возле очага, уронив руки на колени и сжимая пальцы с такой силой, точно пыталась удержать что-то расползающееся. Она почти не двигалась, и только тогда, когда огонь в очаге начинал опадать, спохватившись, принималась поспешно подкидывать ветки и чурбачки. Поддерживать этот огонь ей казалось так важно, как будто от него зависела дальнейшая судьба всего мира. Пока огонь горел, пока его рыжий свет не пускал сюда тьму зимней ночи, Тюре не верилось, что день кончен и с ним безвозвратно ушла в прошлое усадьба Березняк со всей привычной жизнью. Ночь, потом утро… Утро без Стормунда и Хагира… После ночи будет новый день и новая жизнь, там придется признать все потери. Нет, еще не ночь! Тюра бросала ветку за веткой в огонь, отталкивала ночь, почти веря, что этим самым продлевает жизнь тех, с кем она рассталась.

Стормунд и Хагир… Стормунда она видела мертвым, и это зрелище разом вычеркнуло его образ из ее мыслей о будущем. Тюра любила родича, но скорби по нему сейчас не ощущала: все силы ее души сосредоточились в мольбе о спасении оставшихся – и тех, кто пришел сюда с ней, и тех, кто остался в Березняке. Хагир проводил ее живым, и в ее сознании он упрямо продолжал жить. Может быть, сейчас, когда она сидит тут, он уже лежит холодный на холодной земле, и глаза его равнодушно смотрят в темное небо, и снежинки не тают на остывшем лице… Невозможно было представить, что его и всех прочих больше нет. Слишком привыкаешь считать домочадцев частью себя, и Тюра все время ощущала связь с оставшимися в старом доме и не могла поверить, что это обман, что эта живая часть отнята у нее без возврата. При мысли об этом казалось, что весь белый свет кончается вот тут же, в этой чужой кухне, на границе света от очага. Она одна перед холодным морем, перед скупым зимним лесом, перед пустотой и беспомощностью… Все как тогда, когда погиб муж… Но теперь у нее на руках гораздо больше людей и меньше средств помочь им.

Мысли метались, как щепки в волнах; чтобы толком думать о будущем, надо ведь знать, чем располагаешь в настоящем, а Тюра этого не знала. Если она осталась только с теми, кто здесь… Не обманывая себя, Тюра со всей отчетливостью понимала: им не выжить, не прокормиться даже до весны. А кто их примет, кто защитит и накормит? На один день, на два, а потом? И таким облегчением было хоть на миг представить, что все сложится как-то иначе, что каким-то невероятным чудом потерянное вернется к ним, ну, хоть часть… Возвращение хоть кого-то из тех четырнадцати человек теперь казалось счастьем, казалось восстановлением почти всего прежнего.

Когда раздалось несколько тяжелых, торопливых ударов в ворота, Тюра сильно вздрогнула и вскочила. Первой ее мыслью было: скорее заставить этот стук умолкнуть, а не то люди проснутся и снова начнут горевать. Второй: кто это?

Ответ мог быть только один. В такое позднее время явиться сюда мог только Вебранд или… Больше никто. Тюра задрожала: ей хотелось бежать к двери, скорее узнать свою судьбу, но страх не пускал.

Из спального покоя торопливо выбрался Ульвмод в рубахе, горой стоявшей на неподпоясанном животе, с растрепанными волосами, недовольным лицом и копьем в руке.

вернуться

8

Имеются в виду морские великанши.

– Стучат! – Тюра махнула рукой в сторону двора, хотя он, конечно, слышал и сам.

Стук раздавался снова и снова. Лежавшие на полу зашевелились, стали приподниматься, оборачиваться. Бьярта села на скамье, где ей устроили постель. На лице ее застыло горькое, жесткое выражение, как будто ее собственная беда породила в ней ненависть ко всему свету, черты заострились, она стала казаться старше лет на десять.

– Я пойду! – Тюра метнулась к двери кухни и налегла на дверь, пытаясь вытащить из скобы толстый засов.

– Если он потребует вас, я не могу допустить, чтобы сожгли мой дом! – бормотал позади нее Ульвмод. Слыша его недовольный голос, Тюра стыдилась, что навлекла на соседа такую опасность, и торопилась еще больше. – Я ни с кем не ссорюсь и не должен отвечать за чужую удаль. У меня корабль брали внаем – откуда мне знать, куда на нем плавали?

– Дай мне копье, ты, мешок! – Бьярта подскочила к нему и решительно вырвала из рук хозяина оружие. – Иди сядь в уголке – я сама разберусь!

Опешивший Ульвмод открыл рот; лицо у него было растерянное и злое. А Тюра уже выскочила во двор, не успев даже ничего набросить на накидку. Холодный ветер широким языком лизнул ее лицо, падали мелкие снежинки, и она бежала через темный двор, как к воротам того света. Явись сюда хоть сам Фенрир Волк – это лучше неизвестности.

– Откройте! Ульвмод! Кто там есть? – кричал из-за ворот знакомый голос. – Это я, Хагир сын Халькеля! Не бойтесь! Откройте!

Имя и голос Хагира не вызвали у Тюры ни удивления, ни радости: ведь в ее мыслях он не расставался с ней ни на мгновение. Снаружи теперь раздавался тот самый голос, что весь вечер звучал в ее душе. Появление Хагира казалось и невероятным, и естественным одновременно, Тюра не спрашивала себя, сон это или явь, и стремилась к одному: скорее открыть ворота и увидеть его!

– Стой! – Кто-то вдруг схватил ее за руку.

Обернувшись, Тюра увидела Ульвмода.

– Ты с ума сошла! – всполошенно убеждал он. – Откуда тут взяться Хагиру! Он уже давно в иных мирах! Это его дух, призрак, как ты не понимаешь! Он погубит нас всех!

Тюра недоумевающе посмотрела на хозяина и, не ответив ни слова, с неожиданной силой освободила свою руку из-под руки Ульвмода, отпихнула его и выдернула брус из скобы. Ульвмод отступил: в ее взволнованном лице и блестящих глазах промелькнула какая-то высшая, сверхчеловеческая сила. И в эту тролли вселились!

Створка ворот тут же качнулась наружу, в щели показалась рослая темная фигура. Позади шумно дышала лошадь, виднелась лохматая черная челка. Отблеск факелов, которые держали Ульвмодовы домочадцы, упал на ночного гостя. Нетрудно было принять его за неупокоенный дух – лицо Хагира выглядело ожесточенным и даже злым, как всегда, когда он был сосредоточен и взволнован. Дышал он тяжело и горячо, как от сильного напряжения, глаза смотрели исподлобья.

– Хагир! – вскрикнула Тюра, и одновременно с ней его имя повторило несколько голосов во дворе. – Хагир! – Она бросилась к нему и вцепилась в накидку на его груди, точно хотела вытащить из темноты. – Ты жив?

– Да! – Хагир схватил обе ее руки в свои, а сам поверх ее головы окинул быстрым ищущим взглядом людей во дворе. – Вы все здесь? Я так и думал, что вы пойдете сюда. И Бьярта?

– Хагир! Ты убил его? Ты отомстил? – требовательно воскликнула Бьярта. С копьем наперевес она стояла позади сестры и как будто ждала знака ринуться в бой.

– Слушайте! Мы помирились… Пока помирились… Так вышло… Пришли фьялли! – начал отрывисто объяснять Хагир. – Ормкель вернулся, и с ним Хрейдар Гордый, у них человек шестьдесят… В сумерках пришли… Они назначили битву на утро с Вебрандом, они тоже хотели отомстить нам за свое… Вебранд не хотел уступить им усадьбу… Я говорил с ним. Мы будем биться вместе, а потом он отвезет нас на своем корабле… И остатки добра из усадьбы мы поделим. Ульвмод! Ты дашь мне людей?

Все еще держа руки прильнувшей к нему Тюры, Хагир требовательно глянул на Ульвмода.

– Людей? Каких людей? Куда? – недоумевающе и раздраженно восклицал тот, еще не взяв в толк, живой ли человек к нему явился и чего хочет. – Ты откуда взялся?

– С кем ты помирился, я не поняла? – допрашивала с другой стороны Бьярта, обеими руками держась за древко копья. – С кем? Я не поняла!

– Пришли фьялли! – выкрикнул Хагир, гневно глядя на Ульвмода и Бьярту. Выбрали время оглохнуть! – Вы что, не поняли? Вернулся Ормкель с новой дружиной! И собирается нас всех перебить! Дошло? Доехало?

Весь двор загомонил.

– Я всегда знал, что этим кончится! – Фигура Ульвмода заходила ходуном, как будто он собирался бежать, но не знал куда. – Всегда знал… Они… Вы же… Да! Где они? Где? – Вдруг он стал наскакивать на Хагира. – У вас? Заняли усадьбу? Чего они хотят?

– Мне нужны люди! Мы с Вебрандом будем биться с ними утром! Ты можешь дать мне человек десять! Хотя бы тех, кто ходил со мной в поход!

– Ничего я не могу тебе дать! Мне надо защищать свой дом! Вас все равно разобьют!

– Нас разобьют поодиночке, как ты не можешь понять? – Хагир тоже кричал во весь голос. Эти несвоевременные упрямство и глупость превышали его терпение, и без того расшатанное всеми событиями прошедшего дня. – У меня тринадцать человек, у Вебранда почти тридцать! Нам нужно еще немного, и мы разобьем фьяллей! А иначе они пойдут по округе и до тебя доберутся! Ты хочешь драться с ними один?

Ульвмод не хотел драться один и не один не хотел тоже.

– Что вы затеяли? Ты всегда был не в своем уме! Я и моя усадьба тут ни при чем! – бессвязно и негодующе восклицал он, сжимая опущенные кулаки и напирая на Хагира грудью, так что тому пришлось посторониться и передвинуть Тюру, которая стояла между ними. – Я ни во что не собираюсь вмешиваться! Это ты все натворил, ты сам и разбирайся! Ты с твоим бешеным Стормундом! Он уже свое получил, туда ему и дорога! А я не собираюсь ни во что вмешиваться, так и запомни!

– Молчи, мешок дерьма! – крикнула Бьярта и надвинулась на Ульвмода со своим (его) копьем. Она не слишком разобралась в несвязных воплях хозяина, но уловила что-то непочтительное по отношению к Стормунду. – Ты кто такой, чтобы оскорблять моего мужа! Он один стоит сотню таких, как ты, трусов и тюфяков!

– А ты молчи! – рявкнул в ответ Ульвмод, мигом обернувшись к ней и не замечая копья. – Ты – у меня в доме! Ступай к себе, если тут не нравится! Я не собираюсь держать вас здесь! Из-за вас все это началось! Без вас мы бы жили спокойно! Вы перессорились со всем светом, а мы должны отвечать! Из-за вас нас всех разорят, сожгут дома, перебьют! Я не собираюсь пропадать вместе с вами! Разбирайтесь сами, как знаете!

– Успокойтесь, опомнитесь! – Тюра наконец оторвалась от Хагира. Шумная ссора, как ни странно, помогла ей прийти в себя. – Опомнитесь! О чем вы спорите! У нас общие враги! Как вы можете браниться сейчас! Бьярта! Да убери ты это дурацкое копье! Ульвмод! Опомнись! Хагир!

– Ты соображаешь хоть что-нибудь! – Хагир, в свою очередь, подвинулся к Ульвмоду и даже наклонился над ним, чтобы с высоты своего роста заглянуть в глаза хозяину усадьбы. И тот, несмотря на свой возмущенный пыл, попятился: из глаз Хагира, совершенно черных в полутьме, изливалась решимость снести любые препятствия. – Пойми ты, тюленья голова, нас перебьют поодиночке! Виноват ты, не виноват – фьяллям на это плевать! Они разорят весь наш берег, если их вовремя не унять! Они не будут спрашивать, любишь ты меня или не любишь! И жить спокойно мы все будем, только если вышвырнем их отсюда навсегда! Даже Вебранд понял, что мы спасемся только вместе, так неужели ты не можешь понять?

– Что ты твердишь о Вебранде? – Острие копья засверкало между Хагиром и Ульвмодом – это Бьярта подошла поближе. В ее сознании сейчас не помещалось ничего, кроме недавней потери. – Что ты все твердишь о Вебранде, скажешь ты мне или нет? Ты убил его? Ты отомстил за моего мужа? Да?

– Я договорился с ним – мы будем биться с фьяллями все вместе, а потом он отвезет нас на своем корабле! – сдерживая раздражение, раздельно и внятно повторил Хагир. – Ты слушаешь, что я говорю? Если тут фьялли, то по отдельности не уйти ни нам, ни ему. А вместе мы прорвемся. Особенно если раздобудем еще людей. И если кто-то хочет защищать свой дом, – он бросил выразительный взгляд на Ульвмода, – то должен делать это сейчас, пока не поздно!

– Ты помирился с Вебрандом? – так же раздельно повторила Бьярта. От изумления копье в ее руке опустилось, брови поползли вверх. – Я не поняла… Как – помирился с Вебрандом? – Она задохнулась и помолчала какое-то мгновение, а потом голос ее окреп: – Ты помирился с этим оборотнем? С убийцей моего мужа… твоего вождя?

Хагир молчал, тем самым подтверждая сказанное. Наконец-то до нее дошло, что убийца ее мужа сейчас их единственная надежда на спасение.

– Ты с ума сошел! – взвизгнула вдруг Бьярта. Копье в ее руке вздернулось, люди шарахнулись в разные стороны. – Да будь ты проклят! Ты предал своего вождя! Он погиб как герой, а ты предал его, ты помирился с этим гадом! Чтоб тебя громом убило! Чтоб ты подавился! Я сама пойду! Ты хочешь, чтобы я сама пошла! Мой сын в десять лет больше мужчина, чем ты! Ты не посмел мстить за него, ты его предал!

– Молчи, молчи! – со слезами ужаса кричала Тюра: в ее глазах сестра окончательно сошла с ума. – Молчи!

– Да отдай сюда! – Хагир схватился за копье в руке Бьярты, сильным рывком выдернул и бросил; наконечник зазвенел, ударившись о промерзшую землю. – Нашла себе игрушку! Да откройте же вы глаза! Ты хочешь всех остальных погубить заодно со Стормундом? Ты соображаешь, что происходит? Фьялли стоят у нашего сарая на берегу! Ты хочешь, чтобы вас всех продали или перебили? Вебранд умнее вас всех! Он сразу понял! Наше спасение только в этом! Ну, – он обернулся к Ульвмоду, – даешь ты людей или ждешь, пока придут убивать тебя отдельно?

Ульвмод дрожащей рукой вытер взмокший лоб. Ему хотелось одного: чтобы его оставили в покое.

– Ничего я тебе не дам! – задыхаясь, пробормотал он. – Справляйся сам, как знаешь. И своих бешеных женщин возьми с собой.

Хагир еще мгновение сверлил его диким и злобным взглядом, потом глубоко вздохнул, еще мгновение помедлил и повернулся к Тюре. В ней он видел единственное разумное существо, на которое можно положиться.

– Слушай! – Он взял ее за плечи, хотя она и без этого не собиралась убегать и не сводила с него глаз. Говорил Хагир неожиданно спокойно и четко, и напряжение его выражалось только в том, что он, не замечая того, сжал ее плечи слишком сильно. Но Тюра даже не поморщилась. – Собери к рассвету всех наших, и идите к Горелому мысу. Спрячьтесь там в лесу и ждите, но не спускайте глаз с воды. Если все получится, как я думаю, то вскоре после рассвета мы на «Змее» проплывем мимо. Ну, не позже полудня. Там на отмели за мысом мы вас подберем. Поняла?

– Поняла! – тут же ответила Тюра и кивнула. – Мы там будем. На Горелом мысу после рассвета. А куда ты теперь?

– К Торвиду. Попробую у него добыть людей. Ну, давай!

Он сжал плечо Тюры, как будто это ей предстояло скакать через ночной лес собирать войско, и повернулся к своему коню.

Стук копыт на лесной дороге слышался в ночной тишине еще довольно долго, и все стоявшие во дворе молча прислушивались. Тюра ломала руки, изнемогая от треволнений, но где-то в глубине возникла радость и тихо билась светлым пятнышком, как крошечный родничок среди камней, и дышать стало легче. Хагир появился так призрак и исчез как призрак, но большего ей было и не нужно. Черная яма, конец всего, каким ей представлялся этот вечер, обернулся началом новой дороги; река жизни запрудилась лишь на мгновение, а потом потекла снова, как и должно быть. Конец дороги терялся в неизвестности, но на ней было место надежде. Они вырвались из ловушки, а значит, мир не погиб в эту темную зимнюю ночь.

Едва начало светать, как фьялли уже были готовы выступить. Из леса над береговым откосом Хагир со своими людьми наблюдал, как они поднимаются, слышал их боевые песни. Особенное нетерпение проявлял Ормкель сын Арне: торопил всех, а сам злобно огрызался в ответ на каждое слово. Жажда отомстить за свое унижение томила и мучила его. Хрейдар Гордый посмеивался над ним и тем подзадоривал: если воин не умеет владеть собой и гибнет от избытка ярости по-глупому, то туда ему и дорога.

В рассветной полутьме казалось, что фьяллей, копошащихся на берегу под обрывом, очень много: сплошное облако голов, рук с копьями и щитами.

– Они что, размножились за ночь? – беспокойно шутили Эйк и Хёрд. – Вчера меньше было!

– Ничего, нам-то немного останется! – утешал Альмунд Жаворонок. – Даже на всех не хватит.

– Человек десять оставят, а нам это – раз плюнуть, – бормотал Гьяллар сын Торвида. – Вот увидишь. Тебе так повезло, Сиг, – твой первый бой уж точно будет удачным!

– Не говори заранее! – останавливал его младший брат, для успокоения которого Гьяллар и старался. – Лучше не говорить!

Сигу было всего семнадцать лет. Торвид Лопата не послушался жены и не оставил младшего сына дома: уж если враги подошли к самому порогу, то в битву идут все, кто хочет называться мужчиной. Но пока невысокий, худощавый и большеглазый Сиг больше походил на мальчика, чем на того грозного морского конунга по прозвищу Дерзкий, которым его в мечтах наградил когда-то старший брат. «У нас будет два корабля, мы будем ходить по всему Морскому Пути, везде биться и одерживать победы…»

Оба брата дрожали от волнения, и прежний опыт Гьяллара ему не помогал.

– Ну и холодина! – бормотал Сиг в оправдание. – Утром холоднее всего! Вот, на пастбище тоже, как выйдешь утром…

Торвид Лопата собрал для битвы больше двадцати человек из своей усадьбы и окрестных дворов, куда можно было успеть за ночь, и сам возглавил маленькое «домашнее войско». Он не славился как великий воин, но его опыт и присутствие духа Хагир считал большим приобретением: при нем неопытные воины чувствовали себя увереннее.

Глядя, как фьялли строятся на песке возле двух кораблей, как Ормкель с блестящим в руке мечом бегает перед строем и что-то гневно выкрикивает, Хагир в последний раз спрашивал себя, верит ли он Вебранду. За эту бесконечную ночь он, конечно, не мог составить о полуоборотне ясного мнения, но тем не менее приходилось доверить ему судьбу дружины. То он кажется честным и даже простодушным, а то вдруг понимаешь, что это – притворство, насмешка, умысел… Наглый, хитрый, жадный, бессердечный Вебранд может оказаться способен на любое коварство, может не придать значения той клятве, которую дал убийце своего отца. Но вид воинственных фьяллей и жаждущего крови Ормкеля успокаивал сомнения. У Вебранда ведь тоже нет другого выхода. Надежда, что удастся договориться с заклятым врагом, была весьма зыбкой, но она придавала Хагиру сил для битвы, и потому он не хотел от нее отказаться.

Фьялли стали подниматься по тропе. Там наверху – усадьба, пустая и всеми покинутая. Даже всю скотину и птицу ночью успели переправить к Торвиду Лопате. Кому она теперь нужна, эта усадьба, несколько старых построек, порченая резьба столбов, источенные жучками стены? Какая в ней ценность? Но почему-то три дружины, несколько знатных и прославленных вождей готовы погибнуть, но не отступить от нее. Что их гонит? В усадьбе Березняк Хагир видел весь Квиттинг, разоренный, униженный, разобщенный и утративший веру в себя. Пусть он отстоит от захватчиков только кучу старых бревен – важнее всего начать. А дальше покатится… Ведь покатилось же все вниз от нескольких незаметных толчков! Ингвид Синеглазый, Южный Ярл, своими глазами видевший начало войны, помнил множество происшествий, но не мог решить, какое же из них сделало ход событий губительным. Все начинается с малого…

Возле усадьбы затрубил рог – это Вебранд приветствует противника. Фьялли ответили дружным боевым кличем и ударили мечами о щиты. Волки Одина завыли в их голосах, сердце Хагира то замирало, то вдруг пускалось вскачь, его люди переминались с ноги на ногу, и только опытный Торвид хёльд стоял спокойно. Он когда-то видел Битву Конунгов.

Возле двух кораблей – пленного «Змея» и Хрейдарова «Гордого Дракона» с высоко задранной головой на штевне, смотрящей не вперед, как все, а прямо в небеса – остался дозорный десяток. Теперь пора. Хагир обернулся: позади него стояли почти все люди Торвида, бонды и рыбаки из округи, и каждый сжимал в руках лук с наложенной стрелой. Этим оружием пастухи и охотники владеют не хуже воинов.

– Ты – вон того! – Хагир сделал знак Стуре бонду, толстоватому, сосредоточенному, и показал на крайнего фьялля, что стоял под самым штевнем «Змея» и провожал глазами уходящую дружину. – И ты тоже.

Он распределил цели, притом дал одну и ту же двум стрелкам, чтобы было вернее. На дозорный десяток нельзя тратить много времени, а новоявленные воины должны начать сразу с победы, хотя бы маленькой – потом им придется гораздо труднее!

Последние ряды фьяллей поднялись по склону и скрылись из глаз. Хагир проводил их взглядом и взмахнул рукой:

– Давай!

Два десятка разнородно оперенных стрел вылетело из леса и жалящим роем осыпало дозорных; восемь человек сразу упало, один устоял на ногах, схватившись за стрелу в плече, и один остался невредимым, изумленно глядя на товарищей: кто-то стонал и катался по песку, кто-то лежал неподвижно, и только оперение стрел дрожало.

– Вперед! – Хагир взмахнул копьем и первым выскочил из леса.

За его спиной зашумели ветки, затопали шаги; Хагир не оборачивался, и ему казалось, что сам лес дружным строем побежал за ним. Затрубил боевой рог. Видя, что к нему бежит целая дружина, последний фьялль вскрикнул и бегом кинулся к откосу; Хагир метнул ему вслед копье, и оно вонзилось в спину. Фьялль упал лицом в каменную россыпь и застыл; Хагир подбежал к нему и высвободил копье. Его люди тем временем устремились к «Гордому», и два десятка секир ударили по его днищу. Кто-то кинулся раздувать угли в оставленном костре, другие несли приготовленный хворост, сыпали на корабль, размазывали смолу из разбитого бочонка. Потянуло душным дымом.

Гьяллар снова затрубил в рог. Над обрывом замелькали люди: задние ряды фьяллей услышали шум на берегу и заподозрили, что с их кораблем творится неладное. И вот уже несколько десятков человек бежит по обрыву вниз. Но квитты у самого подножия обрыва встретили их сплошной стеной выставленных копий; неуверенно держась на ногах на склоне, не в силах остановиться, фьялли с разбега налетали на копья, иные падали, стараясь избежать встречи с острием, и тут же на них обрушивались мечи и секиры.

– Не отступать! Не пускать! – кричал Хагир.

Не отступить удавалось с большим трудом: живые и мертвые враги падали на квиттов сверху, не сразу удавалось освободить оружие из тел, но нельзя было позволить фьяллям выйти на ровное место. Здесь их преимущество в силе и выучке будет неодолимо.

С вершины обрыва огромными скачками, помогая себе взмахами меча, несся Ормкель сын Арне: Хрейдар послал его отстаивать корабль. Лицо его исказила ярость, глаза таращились, зубы скалились; увлекаемый яростью и силой собственной тяжести, он летел так стремительно, что, казалось, никакая сила не сможет его остановить, что он пробежит берег и помчится дальше по морским волнам.

– Эй, Ормкель! – закричал Хагир. – Я здесь! Я, Хагир сын Халькеля! Как тебе жилось в рабах? Хорошо ли кормили?

Ормкель услышал его голос и узнал человека, виновного в его пленении. Не замедляя хода, он скатился с обрыва и вихрем набросился на Хагира. Из разорванной на груди накидки валил пар, сильные удары сыпались один за другим. Хагир отражал их, все время держа в уме: он должен освободиться скорее и помочь своей дружине.

Вокруг них кипела схватка: Ормкель прорвал строй, и часть уцелевших фьяллей выбралась-таки на ровное место под обрывом, но теперь их оставалось меньше, чем квиттов. Копье свистнуло над плечом Хагира, позади кто-то вскрикнул. Мелькнули выпученные глаза Ормкеля, сверкнул молнией меч, который фьялль обеими руками вскинул над головой. Хагир отскочил, и тут с обрыва скатилось тело и попало Ормкелю под ноги. Резко качнувшись, тот взмахнул руками и невольно согнулся, чтобы удержать равновесие, и Хагир ударил его мечом. Он ощутил, что удар вышел неточным и скользнул по голове фьялля вместо того, чтобы в нее врубиться, но Ормкель упал, на песок текла кровь, и Хагир, мысленно сбросив его со счетов, кинулся к новому противнику.

Вскоре Гьяллар затрубил в рог, давая всем наверху знать, что битва на песке выиграна. «Гордый» медленно горел, в его днище зияли дыры, вокруг по берегу были рассеяны щепки. Вытирая лицо, Хагир огляделся: подножие склона усеяно телами, фьялли лежат, как упали, а квиттов Торвид уже распорядился поднимать и перевязывать. Пятеро убитых… Эйк… Бьюр… Стуре бонд и еще двое Торвидовых. И Сиг лежит на песке, голова его сплошь обмотана серым полотном, так что похожа на осиное гнездо. Раз перевязали – может, выживет…

На краю обрыва никого не было видно. Хагир взмахом руки послал туда Лейга, и тот стал быстро карабкаться по камням. Добравшись до гребня, он глянул на равнину и призывно замахал руками.

– Пошли! – Хагир поднял с песка свое копье. – Все наверх! Бегом!

Первым взбираясь по обрыву, он спешил, потому что беспокоился: если фьялли услышат их приближение и встретят на самом верху, то их положение будет еще хуже, чем у Ормкелевых фьяллей. Лейг наверху то глядел в сторону усадьбы, то оглядывался на товарищей и торопил всеми силами: скорее, скорее!

По мере подъема Хагир все лучше слышал железный лязг и крики, которые раньше заглушались шумом ветра и моря. Там, наверху, вовсю кипела битва. Если бы Хрейдар Гордый и захотел помочь Ормкелю, то не смог бы: вся его дружина увязла в схватке с граннами.

На пустыре перед усадьбой бурлило облако человеческих тел, кричало, звенело оружием. На первый взгляд трудно было понять, где гранны, а где фьялли: битва уже смешала оба строя.

В самой гуще Вебранд рубился с Хрейдаром Гордым – два достойных противника, нечего сказать! В другой раз Хагир с удовольствием последил бы за таким поединком, но не сейчас.

– Ревущая Сосна! – крикнул он, бегом пересекая пустырь и взглядом выбирая первую цель для своего копья.

Услышав позади шум и крики, фьялли обернулись, а гранны, воспрянув духом, без промедления устремились на них снова. Квитты подбежали и влились в схватку.

Со стороны обрыва фьялли стояли плотнее. Завидев новых противников, они не удивились, но в первый миг дрогнули: появление квиттов наверху означало гибель дружины Ормкеля, каждый старался прикинуть, сколько новых врагов появилось. Хрейдар крикнул что-то, и задние ряды фьяллей дружно бросились на квиттов. Теперь их строй бился сразу на две стороны. Каждый из фьяллей бился с двумя, но половина квиттов явно уступала противнику силой и выучкой. Фьялли видели, что им противостоят лишь пастухи и бонды, и яростно бились, веря, что сумеют одолеть. Хагир отчаянно дрался, торопясь скорее покончить с очередным противником и спешить на помощь кому-то из своих; у него было чувство, что он один должен успеть ко всем.

Вокруг раздавались вскрики, то и дело кто-то падал. Хагир замечал все это сам не зная как, и с каждым таким случаем росло его лихорадочное нетерпение поскорее со всем покончить.

Фьялли вдруг взвыли; Хагир бросил взгляд вперед и увидел, что Хрейдар Гордый стоит один. Вебранда не было, как сквозь землю провалился. Кончено… Как Стормунд вчера…

Сразу двое фьяллей, подбодренных победой вожака, набросились на Хагира с разных сторон. Весь пустырь перед усадьбой покрывали лежащие тела, и бьющиеся все время спотыкались об упавших. Что-то ревел впереди Хрейдар Гордый, как лось на гону, Хагир хотел к нему пробиться, но не мог: фьялли стояли перед ним стеной.

И вдруг фьялль перед Хагиром упал прямо на него, так что он едва сумел отскочить, а напротив возник Лэттир, парень из Вебрандовой дружины; его курносое лицо было бледным и ожесточенным, а в руке блестел меч со свежей кровью на клинке. «Молодец!» – хотел крикнуть Хагир, но из горла вылетел лишь какой-то хрипящий звук. Лэттир тоже его увидел, тоже хотел что-то крикнуть, но вместо этого они оба бросились на ближайшего фьялля.

Слившись, квитты и гранны зажали строй фьяллей как в ножницах и стали выдавливать противников по одному. И сразу оказалось, что тех осталось совсем мало. Фьялльский строй укоротился, смешался, теперь уже не все могли биться, а только первые ряды с каждой стороны. Видя, к чему идет дело, Хрейдар Гордый закричал что-то, и фьялли стали отходить к лесу. Опытный вожак оказался не столько гордым, сколько умным, и совсем не хотел именно здесь окончить свой славный путь. Квитты и гранны гнали противников, но только до опушки, а там Хагир приказал остановиться.

– Назад! Завязнем! – кричал он. На лбу ощущался странный холодок, по щеке текло что-то теплое. Хагир мимоходом провел по щеке запястьем, с мимолетным недоумением глянул на размазанную по руке кровь и побежал дальше, крича: – Назад! К кораблю! Подбирать своих!

Видя, что гранны послушно поворачивают от опушки назад, он первым устремился к стене усадьбы, к тому примерно месту, где упал Вебранд. Найти того было не очень трудно: знакомые ноги в сапогах с волчьей оторочкой торчали из-под двух других тел. Хагир рывком отбросил фьялля, осторожнее сдвинул раненого квитта. Кстати, это Хринг кузнец; ругается последними словами – слава Отцу Ратей, значит, жив.

Вебранд лежал на спине и усиленно вращал глазами. Но Хагир не спешил радоваться: отец этого самого Вебранда через двадцать лет после смерти не только глазами мог вращать. На боку накидка Вебранда была разрезана клинком, и вокруг пореза поверх серого волчьего меха растекалось неровное темно-красное пятно.

– Ты жив? – задыхаясь, выкрикнул Хагир. – Не дергайся!

– Не знаю, – прохрипел Вебранд и закашлялся. В груди у него клокотало и ворчало. – Если мертвым не больно, значит, я жив. Жаль, не то в вашей округе завелся бы отличный живой мертвец! Ты не думай, от меня так просто не отделаться! Ну, что эти подлецы, где они?

– Эй, давайте! – Не отвечая, Хагир махнул рукой хирдманам, и те торопливо потянули из-за пазух куски полотна, припасенного для перевязки.

Сам он тем временем выхватил нож и так решительно приступил к Вебранду, что тот задергался и возмущенно заорал:

– Ты что, хочешь меня зарезать? Предатель! Уйди от меня со своей ковырялкой!

Хагир резал волчью накидку и стегач под ней, чтобы не мешали перевязывать, окровавленная кожа стегача скрипела, Вебранд орал:

– Ты чего это занялся бабьей работой? Расселся, как на собственной свадьбе! Нечего меня щупать, я не девчонка! Давай беги за этими свиньями! Давай скорее беги! Я хочу сердце Хрейдара на блюде! Сожру сырым! Чтоб сейчас мне было! Ты что, отпустишь его? Дашь ему убежать вместе с его оборванцами? Ты что, сдурел? Мне таких друзей не надо! Мне что, самому бежать?

Временами он покряхтывал от боли и ослабевшими руками пытался оттолкнуть Хагира от себя. Хагир его не слушал. Воинственный задор раненого казался ему не слишком уместным, но что толку с ним спорить?

– Несите его на корабль! – велел он граннам, закончив перевязку. – И его, и всех раненых. И забираем мешки. – Он махнул рукой на опушку, в ту сторону, где были припрятаны припасы и прочее добро из усадьбы.

– Ты бы сам перевязался! – посоветовал кто-то. – Вон, на лбу!

Хагир провел рукавом по лбу. Обожгло болью, весь рукав оказался в полузасохшей крови. Голова чуть-чуть кружилась, но не настолько, чтобы это мешало заниматься делом.

– Вы куда меня волочете? – истошно орал Вебранд, которого поднимали с земли собственные хирдманы. – Я сказал: догнать тех мерзавцев в лесу! Чтобы ни один не ушел! Сердце Хрейдара на блюде! Я никогда не отпускал моих врагов живым! Связался же я с таким трусом! Что все делает только наполовину! Продолжать, я сказал! Оставьте меня в покое! За ними! В лес!

Гранны переглядывались, переводили взгляд со своего вождя на Хагира.

– Несите, я сказал! – повторил Хагир и тут же отвернулся, наклонился к Хрингу: – Ну, чего у тебя? Сам до корабля дойдешь? Эгдир! Доведи его, там перевяжем!

Вебранд орал, но его все-таки подняли и понесли, и он вскоре умолк. Все же полуоборотень потерял много крови и после первого приступа ярости быстро обессилел.

Раненых перенесли на «Змея», туда же из леса перетащили мешки. Хагир в последний раз вернулся на пустырь к усадьбе. Хорошо знакомое место выглядело ужасно: земля была окровавлена и казалась израненной, везде лежали тела, брошенное оружие, рассеченные щиты. На глаза Хагиру попалось древко со знакомой резьбой, и он почти с ужасом выхватил свое копье из-под мертвого фьялля: чуть не уплыл без него! А потерять это копье Хагиру казалось так же страшно, как забыть на берегу собственную голову. Правда, сейчас он не помнил, почему это так важно.

– «Век мечей, век секир, век щитов рассеченных…» – Рядом с Хагиром остановился Торвид Лопата и окинул широким взглядом «поле мертвых». – Чистое «Прорицание вёльвы», только все наяву. И ясновидения не надо. А что с этими делать? Мне этот вороний пир ни к чему. Ты-то уплывешь, а мне еще хватит хлопот с живыми!

Он многозначительно кивнул на лес, куда вели сбивчивые цепочки следов в раскисшем и растоптанном снегу.

– Я не думаю, что у тебя будет много хлопот с ними! – ответил Хагир. – Их человек десять, от силы двенадцать.

– Один Хрейдар стоит пятерых! Теперь-то я знаю, почему у него такая слава!

– Он больше всего хочет вернуться домой целым. Я бы на его месте постарался убраться отсюда поскорее.

– Мы же искалечили его корабль. Правда, у него не нашлось бы людей для весел…

– Надо занести их в дом, – перебил Торвида Хагир, глядя на мертвых. – Там лежат и наши… вчерашние, и Вебрандовы гранны…

– И Стормунд?

– Да. Палаты Павших!

Всех убитых собрали и перенесли в хозяйский дом Березняка. Даже тех, что лежали под склоном у моря, Хагир велел поднять к дому: так или иначе их все равно придется хоронить. Подняли было и Ормкеля, но он застонал, не приходя в себя, – он оказался жив. У него оказалась глубоко рассечены кожа на лбу, бровь и веко, из-за обилия крови не получалось разобрать, цел ли глаз. Не зная, что с ним делать, его просто положили обратно на землю и снова занялись убитыми.

– Куда ты теперь думаешь? – отрывисто расспрашивал Торвид между делом.

– Пока на юг, а там будет видно. Нам нужно встретиться с Бергвидом сыном Стюрмира и с ним плыть на восток к моей тамошней родне. Если кварги и Хельги хёвдинг помогут нам с войском… – Хагир остановился, как будто ему не хватило дыхания. В голове звенело, мысли расползались, и сейчас он был не способен строить замыслы на будущее.

Всех убитых разложили на полу в гриднице, и свободного места совсем не осталось. Стормунд Ершистый, как Один на престоле, сидел на своем месте, куда его посадили вчера вечером. Мертвецы лежали на полу, сидели, прислоненные к скамьям, плечом к плечу, как товарищи на пирах. И сейчас казалось неважным, что второпях фьяллей посадили вперемешку с квиттами и что вчерашний убийца-гранн склоняет голову на плечо вчерашней своей жертве, которую пережил всего на одну ночь.

Хагир стоял у порога, глядя на это все, и не мог отвести глаз. Это совсем не та гридница, в которой он проводил вечера целых восемь лет подряд, совсем не тот дом, который он привык считать своим домом. Гревший его очаг угас навсегда. Теперь все иначе. Прежний дух этого дома ушел, убежал отсюда в причитаниях женщин, в детском плаче, в боевых выкриках. Теперь домом владеют мертвые. Зрелище было жуткое и возвышенное разом. Многих из этих мертвецов он знал, но знакомые лица изменились и казались совсем другими. На ум приходили Палаты Павших, где пирами правит сам Один, или то подземелье, где ждет своего часа древний конунг со своей спящей дружиной. Они – не мертвые, они спят и ждут своего часа. И когда час настанет, все они, бывшие на земле врагами, встанут плечом к плечу против общего врага.

– Сожжем их, – негромко ответил Хагир людям, торопившим его к кораблю. – Несите сено из конюшни… И дрова из сарая.

Гридницу обложили сеном, соломой, дровами. Пока выгорит внутренность дома с сухой деревянной утварью, стены прогреются и вспыхнут, несмотря на зимнюю сырость. Прощайте, Палаты Павших! Хагир сам поджег сено сразу в нескольких местах. Ему хотелось скорее уничтожить этот мертвый дом, завязать какой-то узел на всем прошлом и со свободными руками взяться за новое дело. Огонь этого костра станет знаком, который увидят земля и небо и будут знать: их смирение перед бедами сгорело, и Квиттинг больше не платит фьяллям дани.

Когда «Змей», нагруженный мешками и заполненный ранеными, сполз с берега и закачался на воде, когда оставшиеся целыми квитты и гранны разобрали весла, над вершиной холма уже поднимался густой столб дыма. Хагир не хотел туда смотреть, но его тянуло обернуться. Они тоже отплыли в свой последний путь – Стормунд Ершистый и все те, у кого последняя земная битва позади. И их путь лежит совсем в другую сторону.

– Это ты здорово придумал! – бормотал Вебранд, уложенный на самом лучшем месте на самых мягких мешках. Он был бледен и слаб, его тяжелые веки все время опускались, но он старался держаться. – У нас, правда, покойников не жгут, но я согласен – это самый лучший путь к Одину! Они успеют туда даже раньше ужина, им не придется ждать, пока их полопают червяки!

Хагир не отвечал, со всей силой налегая на весло. Усилие помогало ни о чем не думать, а сейчас это было наивысшим благом.

– Ну, не хмурься, я уже не сержусь! – утешил его Вебранд. – Ты, пожалуй, хорошо сделал, что отпустил Хрейдара живым. Не хочу его сердце на блюде! Если бы ты его принес, получилось бы, что ты у меня украл месть, как я украл у Ормкеля! Хе-хе! А так я малость отлежусь, и мы с Хрейдаром еще повидаемся! Он тоже хороший враг. И я сам раздобуду его сердце. Да, кстати! Где эта миленькая вдовушка, которая так учтиво беседовала со мной вчера во дворе?

– Бьярта? Она… – Хагир перевел дух, говорить ему было трудно. – Мы скоро их увидим. Они ждут нас на Горелом мысу.

– Да нет, эта крикливая курица пусть отправляется к своему муженьку в Валхаллу! Я говорю про другую, такую миленькую, беленькую, что вышла первой! За нее еще цеплялись двое или трое детей! Надеюсь, это не все ее собственные?

– Она тоже здесь, – ответил Хагир, с трудом сообразив, что гранн говорит о Тюре. – Она была рада, что мы с тобой помирились. А Бьярта совсем наоборот. Готовься, она еще набросится на тебя с копьем.

– Хе-хе! И славно! Люблю, когда на меня бросаются с копьем! – Вебранд захихикал.

А Хагир вдруг изумился: до него, казалось, только сейчас дошло, что они с Вебрандом Серым Зубом плывут на одном корабле по добровольному согласию обоих и даже считаются союзниками!

– Тюра тебе не подойдет, – обронил он чуть погодя. Это внимание Вебранда к Тюре покоробило его, как, бывало, намеки Ульвмода Тростинки. – Из нее ведь никогда не выйдет хорошего врага!

– Хватит с меня врагов в собственном доме! – Вебранд разом перестал хихикать. – Одна такая у меня уже была. Если боги помогут, она будет мирно лежать под землей, когда мы доберемся до дому. Когда я уплывал, она так кашляла, что дом содрогался!

Но про это Хагир уже не слушал. Он вспомнил Тюру, а вслед за ней сам собой явился образ Хлейны. Само ее имя казалось нежным, свежим, прохладным и ласковым, как весенний ветерок, как вода чистого ручья. Во всем, что сейчас только приходило ему на ум, она одна была чем-то приятным, светлым, она одна казалась проблеском чистого неба среди тяжелых сумрачных туч. Он не думал, когда увидит ее, а просто память о ней смывала с его души грязь, дым, кровь, ожесточение, в которых он плавал целые сутки, он опять чувствовал себя человеком, способным спокойно дышать и смотреть в небо. Налегая на длинное носовое весло и закрыв глаза, он видел перед собой Хлейну, и ему казалось, что он плывет к ней, что он приближается к ней с каждым гребком, а все злое, кровавое и грязное осталось позади, позади…

Он думал о ней и всю дорогу до Горелого мыса, и потом, когда корабль повернул к берегу, а между соснами замелькали покрывала женщин и головки детей. «Как живые грибы», – почему-то подумал Хагир. «Змей» наполовину выполз на песок, женщины и дети бежали к нему, мужчины втаскивали их на борт, все говорили и кричали разом. Кто-то рыдал, кто-то кого-то обнимал; кто-то взвизгивал, попав ногами в холодную воду, охали старухи. Эгдир тянул за руку Бьярту, которая никак не соглашалась подняться на корабль «этого мерзавца», Гуннхильд подталкивала ее в спину, а Коль стоял в шаге позади, с раскрытым ртом, зачарованно разглядывая израненных героев и держа наперевес то самое копье, непомерно большое для мальчика… Женщины, дети, узлы, корзины, окровавленные повязки, усталые лица… Век щитов рассеченных…

– Как долго, Хагир! Я так измучилась! Я думала… я не знала, что думать! – восклицала Тюра. Кто-то помог ей подняться, и она тут же кинулась к нему. – Так долго!

– Разве? – бессмысленно спросил Хагир. Он и не заметил, сколько времени прошло. Для него оно пролетело, как стрела.

– А как же! Ты посмотри, уже за полдень! – Тюра показала на небо, но тут же ахнула и присела возле Хагира. – Ты ранен?

– Разве? – опять спросил Хагир и только сейчас вспомнил про свою ссадину на лбу. – Да… Чего-то…

– Чего-то! Ты бы себя видел! Ты на призрака похож! На живого мертвеца!

– Живой мертвец – это я! – кричал ей Вебранд и даже тянул руку, стараясь лежа дернуть ее за край накидки. – Погляди на меня!

Но он сейчас совсем не занимал Тюру.

– Мы так долго ждали! – вздыхала она, уже теребя какой-то из своих узлов. – Жалко, воды нет. Но ничего, у меня тут есть кое-что, я вымочила полотно в кровохлебке, поможет… Давай!

Она знаком велела Хагиру наклониться и приступила к его голове. Он повиновался, закрыл глаза и почти потерял сознание. Стоило ему расслабиться на миг, как все пережитое за последние сутки навалилось и оглушило. Он так устал, что едва соображал, где находится. Ласковые женские руки ловко обрабатывали ссадину, перебирали его волосы, и ему мерещилось, что это не Тюра, а Хлейна… или вообще какая-то из добрых богинь. Перевязка была окончена, но он не замечал этого, а по-прежнему сидел на краю скамьи, обхватив Тюру за бока и привалившись головой к ее груди. Она прижимала к себе его голову и чувствовала невыразимое облегчение. Весь кошмар последних суток тяжелым комом свалился с ее души и катился куда-то в пропасть, ей снова дышалось легко, бледный солнечный луч бодрил, глаз радовался красоте деревьев и скальных выступов над морем. Она не смотрела назад и не спрашивала, что означает далекий столб дыма, она не спрашивала о тех, чье отсутствие заметила. Что исчезло, того не вернешь. Можно жить дальше, а это самое главное. Ей хотелось бежать от пережитого ужаса, забыть его и смотреть только вперед, только вперед!

– Когда ты что-нибудь ел? – горестно спросила она у Хагира, не уверенная, что он ее услышит. При всей своей доблести он сейчас казался ей ребенком вроде Коля или даже меньше, которому необходима ее забота.

Хагир услышал ее вопрос и даже понял, но ответить не мог. Ему вспоминались только битвы, удары, споры, опять удары, выпады… Усадьба, пустырь, море, берег, скачка почти вслепую через ночной лес, усадьба Торвида, усадьба Ульвмода, опять ночной лес, опять Березняк, опять битва, только во дворе… Выходило, что в последний раз он ел овсяную кашу, селедку с горохом и кусочки медвежатины, которые Тюра подавала ему этими самыми руками… утром перед появлением Вебранда, вчера… ровно сто лет назад.

Глава 3

Всю ночь Хлейну одолевало беспокойство; ей снились обрывочные, нелепые сны, она часто просыпалась, вертелась, тосковала о чем-то, в голову лезли мысли обо всем самом неприятном и тревожном, что только было в ее жизни. Потом она опять незаметно засыпала, чтобы увидеть очередной короткий и нелепый сон, нырнуть в него, как в мелкую воду, откуда ее снова вскоре вытолкнет на поверхность.

Наконец она проснулась и поняла, что больше не заснет. Чувствовалась близость утра. Женщины в покое еще спали, даже скотницы возле двери не шевелились. Но Хлейне хотелось выйти: какое-то смутное предчувствие тянуло ее наружу. Вспомнился один из рассказов Гельда, который она слышала еще в детстве: одну женщину в усадьбе, где каждую зиму пропадали люди, вот так же в ночь Середины Зимы одолело желание выйти, а когда она вышла, то ее сразу схватила безобразная великанша… Так и мерещилось, что на дворе ее ждет что-то особенное, важное, значительное, что разом все изменит, поможет ей… А девичья кюны Бертэльды сегодня казалась особенно душной и темной…

Хлейна осторожно выползла с лежанки и стала одеваться, стараясь никого не потревожить. Даже удивительно, до чего ловко это стало у нее получаться…

На дворе было почти светло, серые сумерки зимнего рассвета понемногу таяли. Хлейна посмотрела на небо и вдруг поняла, что зима проходит: в йоль в это время еще висела непроглядная темень. А теперь свет растущего дня все сильнее размывает тьму, как весенняя вода размывает снизу снеговые горы; у света и воды один цвет – сероватый… Значит, весна близится, как ни странно. Но почему-то эта мысль не обрадовала Хлейну. Весна придет к каким-то другим людям. Ей, внучке оборотня, весна ничего не даст: не нужно ей будет ни «кукушкиных гуляний», ни песен и плясок у летнего костра. Хагира нет с ней, а никто другой ей не нужен…

Закрыв за собой дверь, Хлейна стояла в двух шагах перед домом и чего-то ждала. Длинные дома, ограждающие двор, вялые струи дыма над дверьми, вчерашние замерзшие следы… Все серо-коричневое, скучное. Даже огромный, с пивной котел, серебряный шлем на высоком воротном столбе казался тусклым и унылым. Зачем она вышла? Чего хотела, на что надеялась? Сами боги не изменят прошлого, не уничтожат несчастья ее жизни. Что бы ни случилось – она по-прежнему останется внучкой оборотня, по-прежнему будет содрогаться при мысли о том, что за кровь течет в ее жилах…

От ворот к ней медленно шла высокая человеческая фигура. Хлейна заметила ее уже на середине пути и удивилась: как он сюда попал, ведь ворота заперты? Было совершенно тихо, даже мерзлая грязь не похрустывала под ногами гостя. Высокорослый мужчина кутался в серый плащ, но голова оставалась открыта, и Хлейне сразу померещилось в нем что-то знакомое. Что – она не могла вспомнить. Уж это точно не Йофрида…

Заглядевшись, Хлейна вдруг обнаружила, что с другой стороны к ней медленно приближается еще один человек, такой же тихий, смутный… Очертания обеих фигур казались как-то смазаны, нечетки. Хлейна отчаянно заморгала: что у нее с глазами, на месте одного мерещатся двое, трое! Да сколько же их!

На дворе уже собралась целая толпа. Она заполнила все пространство между хозяйским домом и конюшней, и даже у дальнего угла амбара мелькали те же серые плащи. Хлейне хотелось попятиться, но она боялась сдвинуться с места. Это не живые люди, она видела эта так же ясно, как любой человек видит, мужчина перед ним или женщина. Очертания тел расплывались в воздухе, так что трудно было понять, где же они кончаются, толпа сливалась в сплошное облако, а лица выглядели спокойными, сосредоточенными и значительными. Хлейна скользила взглядом с одного лица на другое, везде замечала что-то знакомое, но не могла понять, где и когда видела этих людей. Кто они такие?

Толпа призраков колебалась в нескольких шагах перед ней, как туман над болотом, но ближе никто не подходил. От них веяло холодом, и тусклые глаза, устремленные на Хлейну, мерцали бледно-голубыми огоньками. Все, все смотрели на нее, и она ощущала, что чья-то огромная неодолимая воля пригнала к ней эти призраки, она – их цель, их свет, они сошлись к ней, как темной ночью люди сходятся на свет костра. Было жутко, хотелось заслониться от взглядов этих мертвых глаз: они вытянут из нее жизнь, погубят! Кто прислал их? Йофрида?

– Кто прислал вас ко мне? – задыхаясь, едва сумела выговорить Хлейна.

– Ты! – ответил голос. Нельзя сказать, чтобы это был человеческий голос или несколько голосов; звук походил на тот шепот, которым Йофрида когда-то давно впервые нарушила ее спокойный сон. Он не исходил от кого-то, а находился везде, как холод воздуха, как сумерки; Хлейна, казалось, не слышала его ушами, а впитывала всей кожей. – Ты позвала нас твоей волей. Дух твой тосковал и призвал нас, чтобы дать тебе ответ.

«Я не звала!» – хотела ответить Хлейна, но не посмела. И тут же поверила, что призраки говорят правду. Она тосковала и тоскует сейчас, а ее кровь способна отдавать приказы духам даже втайне от собственной воли и разума.

Но даже больше, чем эта внезапно открытая способность, ее волновало, ради чего они пришли. Призраки не приходят просто так. Это знак! Это дурной знак, что-то случилось! Что? Что? Хагир! Ее била сильная дрожь, хотелось самой броситься к призракам, тормошить их и спрашивать, но она не могла двинуться и чуть не плакала, мучительно ощущая свое бессилие. Хагир! Что с ним? Она так много думала о нем, что все вокруг казалось с ним связанным. И при виде толпы призраков только Хагир пришел ей на ум. Неужели он встретился с ее отцом, и эти духи пришли объявить ей, что все для нее кончено, что больше не нужно, нельзя ждать и надеяться на что-то… Если он… Если это – знак его гибели…

В толпе призраков обозначился один, и он казался выше ростом, чем все остальные. Его лицо показалось Хлейне еще более знакомым, но что-то в нем было не то… Призрак остановился всего в двух шагах перед ней. И вдруг она вспомнила.

Стормунд Ершистый! Тот самый квитт, шумный, упрямый, разговорчивый и не слишком ученый, которого взял в плен ее отец Вебранд. Только сейчас он был не шумным, а неслышным и невесомым. В мучившей Хлейну растерянности появилась хоть одна точка опоры, но это не прояснило мысли, а, напротив, еще больше сбило с толку. Стормунд Ершистый, самый земной и простой человек, – и мир призраков… Мелькнуло ощущение, что она не проснулась и не наяву вышла из девичьей, а опять спит и видит еще один нелепый сон этой тяжелой ночи.

– Великие события свершились, – зазвучало в воздухе. Призрак с лицом Стормунда смотрел на нее бледно-голубоватыми, тускло мерцающими глазами, такими же невыразительными и неотличимыми от прочих, губы его не двигались, голос исходил от всей фигуры, слетал со складок туманного плаща. – Великие битвы прогремели, и еще более великие битвы ведут они за собой. Много крови пролилось в землю, и еще больше крови прольется на радость подземным порождениям Локи. Вебранд Серый Зуб лишил меня жизни, но Хагир сын Халькеля назвал его своим другом. Им не суждено враждовать больше до тех самых пор, пока один из них не последует в Палаты Павших за нами. Он отказался от мести за меня, но исполнится предсказание: то, к чему он страстно стремится, станет его проклятием. Из того блага, что он задумает, выйдет зло. Так отомстил ему Ночной Волк, так отомщу и я.

Пока призрак говорил, Хлейна медленно пятилась и вдруг уперлась спиной в дверь дома. Она плохо понимала слова призрака, но ощущала их огромную значимость: это было больше, чем она могла принять и разместить в сознании. Серая толпа казалась все ближе, она смыкалась вокруг Хлейны, как туман, хотелось стучать в дверь, разбудить кого-нибудь из живых людей, не оставаться наедине с призраками ни мгновения больше.

А потом она вдруг обнаружила, что находится во дворе одна. Призрачные воины исчезли – вокруг только постройки и замерзшие в грязи вчерашние следы. А она стоит, прижавшись спиной к двери дома, и бессмысленно смотрит в пустоту. Но в ушах ее четко звучит голос, похожий на шепот из-под земли. «Им не суждено враждовать больше…»

Как только мужчины встали, Хлейна тут же отозвал Гельда в сторону, даже не дав ему умыться. Торопливым шепотом излагая свое видение, она держала Гельда за локоть и бросала боязливые взгляды по сторонам, будто ждала, что призраки вернутся. Рядом с живым теплым человеком потусторонние гости казались еще более холодными и жуткими.

– Мне страшно! – шептала она. – Значит, Стормунд умер, если ко мне явился его дух! Он умер! А может быть, и кто-нибудь еще! Он сказал ведь только, что Хагир и Вебранд будут дружить, пока один из них не умрет! Раз они подружились, если это только правда, значит, теперь не страшно, если он узнает… Может, он уже от самого Вебранда узнал, что я – его дочь! Мне теперь можно вернуться. Я поеду с вами! Мне непременно нужно домой!

Побывав у ярла Южного Квартинга, Рамвальд конунг ненадолго заехал на Ветровой мыс, а теперь собирался на север, к сестре и Фримоду ярлу. Еще вчера Хлейна не думала ехать с ними, уверенная, что должна избегать встреч с Хагиром, которого скоро ждали во фьорде Бальдра, но теперь была рада, что призраки не опоздали. Она не могла так сразу поверить в исчезновение главного препятствия и тягчайшей из своих тревог, но внутреннее чувство толкало ее: скорее, скорее туда!

– Стормунд убит? Вебранд убил его? Ты уверена? – расспрашивал Гельд, потряхивая головой, чтобы окончательно проснуться. Трудно начинать день с таких новостей!

С тех пор как он побывал у Стормунда Ершистого в гостях, его судьба стала занимать Гельда гораздо больше, чем когда он помогал освободить того из плена. Благополучие Стормунда теперь означало благополучие его домочадцев и его родственницы Тюры. Что там произошло? Если Стормунд погиб, значит, и правда произошли великие события! И чем все кончилось? Гельда мучило беспокойство: молодая женщина с восьмилетней девочкой казались такими маленькими, хрупкими, беззащитными… А он так далеко и ничего не может для них сделать! Что с ними? Живы ли они, где они теперь, что с ними?

Если Вебранд подружился с Хагиром, значит, Вебранд, самое меньшее, появился возле усадьбы Березняк. А раз уж он появился, то без драки не обошлось – и вот вам, Стормунд Ершистый расхаживает в виде призрака. Но Хагир помирился с Вебрандом… Как это могло произойти? При всей его любви к «лживым сагам» Гельд был не склонен верить в небылицы, а мир между Вебрандом и Хагиром казался совершенно невероятным. Однако, раз уж Хагир с ним помирился, значит, домочадцам ничего не грозит… Тем, кто остался в живых, разумеется…

– Значит, больше они ничего не сказали? – Гельд с надеждой посмотрел на Хлейну. Сейчас он очень жалел, что не родился ясновидящим.

– Нет. – Она решительно качнула головой. – Я хочу домой! Я поеду с вами!

– Хорошо, я поговорю с конунгом…

Но тем же утром Рамвальд конунг сам подозвал Хлейну к себе.

– Я хочу с тобой побеседовать, липа ожерелий! – Благожелательно кивая и улыбаясь, он показал ей место рядом с собой. – Ты, я слышал, хочешь поехать с нами в Рощу Бальдра?

– Да, конунг, – ответила Хлейна, усевшись и с тайным волнением расправляя платье на коленях. – Я пробыла у тебя достаточно долго… То есть я хочу сказать, быть в гостях у тебя – великое счастье, но я здесь уже два месяца, чуть ли не половину зимы, и мне думается, моя приемная мать по мне скучает, и я по ней тоже. Знаешь, Повелитель Богов говорил: даже приятель станет противен, если гостит бесконечно.[9] Как-то так, прости, я спутала…

Хлейна беспокойно перебирала тонкие обручья у себя на запястье; от волнения мысли разбегались, она не могла даже точно вспомнить стих, хотя все «Речи Высокого» с самого детства знала на память. Рамвальд конунг негромко засмеялся с ласково-снисходительным видом:

– Ну, моей жене, я думаю, не покажется, что ты гостишь у нас слишком долго. У нее ведь нет дочери, а Эдельгард ярл женится не раньше Середины Лета. Кюна Бертэльда рада, что ты живешь у нее.

– Я тоже рада, но моя приемная мать ждет меня и беспокоится. Я с радостью приеду еще, если кюне Бертэльде нравится меня видеть, но теперь мне пора домой!

– А скажи-ка! – Рамвальд конунг вдруг накрыл ладонью ее руку, наклонился к ней и заглянул в глаза. – Ты ведь скучаешь не только о Гейрхильде? Ты хочешь увидеть дома еще кого-то, кого здесь нет?

Хлейна невольно ахнула: такой проницательности она не ждала от неглупого, но вполне простодушного Рамвальда конунга. Каким образом до него могли дойти слухи насчет нее и Хагира? И чем это может ей грозить? Скорее всего, ничем: ведь Хагир – квитт, а Рамвальд конунг так хорошо принимает Бергвида, тоже квитта и почти их конунга. Может быть, он будет даже рад такому союзу… И еще сильнее Хлейну потянуло в Рощу Бальдра, туда, где есть надежда на скорую встречу с ним. Может быть, пока она гостит тут, Хагир уже там!

– Ах, конунг, мне так нужно скорее попасть домой! – взмолилась Хлейна, избегая прямого ответа и от беспокойного смятения сжимая кулаки так сильно, что золотые перстни больно впились в кожу. – Скорее домой!

– Я, признаться, так и думал! – Рамвальд конунг опять засмеялся. – Я и раньше был уверен, что мой родич Фримод ярл думает взять тебя в жены. Что же, я рад его выбору. Ни один из тех, кто тебя знает, не найдет в тебе никаких недостатков!

Хлейна посмотрела на него с удивлением, не сообразив, при чем тут Фримод ярл. А потом догадалась и поспешно опустила глаза, пока конунг не понял, как ошибся. Хлейна краснела, сама перед собой стыдясь своей глупости. Хагир! Откуда Рамвальду конунгу знать про Хагира! Он думает, что она соскучилась по Фримоду ярлу! Как хорошо, что она ничего не сказала такого… Не очень-то он расположен, на самом деле, к квиттам и к Бергвиду, ничего толком не обещает… Скорее всего, он будет против союза с Лейрингами, и хорошо, что он ничего об этом не знает!

– Значит, все свои подвиги у граннов и квиттов мой родич совершал, чтобы раздобыть свадебных даров для тебя и запастись хвалебными песнями для свадебных пиров! – продолжал Рамвальд конунг.

Он все еще посмеивался, но Хлейна, мельком бросив на него взгляд, заподозрила, что его веселость притворна и что ее ждет еще какая-то неприятность. Рамвальд конунг так же плохо умел притворяться, как и замечать чужое притворство.

– Похоже, что так! – улыбаясь и тоже стараясь казаться веселой, ответила она. – Он тоже, мне думается, ждет меня!

– Ждет тебя… Это хорошо, что он ждет тебя… – бормотал Рамвальд конунг, еще держа на лице улыбку, но отводя глаза. – Конечно, он будет очень огорчен, если ты задержишься…

Беспокойство Хлейны все росло, внутри все сжималось, дышать было трудно. А главное, она не могла понять, к чему клонит конунг, рад он предполагаемой женитьбе племянника или нет. «Огорчен»… «задержишься»… При чем здесь это?

– Ты понимаешь, конунг, как важно мне скорее попасть домой! – умоляюще воскликнула Хлейна, не в силах больше выносить неопределенности в том, что для нее дороже всего на свете.

– Я понимаю, что мой родич Фримод ярл будет очень огорчен, если его невеста не вернется домой!

– Да, да! – твердила Хлейна, словно старалась подтолкнуть конунга наконец высказаться. Что он привязался к ней с Фримодом?

– Ну, я боюсь, ему придется еще немного потерпеть! – Рамвальд конунг наконец глянул ей в глаза, и Хлейна встретила серьезный, хотя и несколько огорченный взгляд.

– Но почему? – изумленно прошептала она.

– Видишь ли, береза пряжи, я… – Конунг снова взял ее за руку и дружески погладил, но Хлейна ничего не заметила, напряженно ожидая продолжения. – Я не хотел бы причинять огорчения такой замечательной девушке, но мне совсем не нравятся подвиги твоего жениха и моего родича Фримода ярла. Он поссорился с фьяллями, с ярлом Торбранда конунга, собиравшим дань, а это уже никуда не годится. Теперь он намеревается вступить в открытую войну с фьяллями, а этого я не могу допустить. Я говорил со многими людьми, и почти все высказались против. Мы не можем вмешиваться в войну фьяллей и квиттов, но мой родич Фримод ярл молод и отважен, он жаждет подвигов и славы. Я не хочу, чтобы он совершал подвиги во вред всему Квартингу.

– Но при чем здесь я? – Хлейна смотрела на конунга полными слез глазами и ничего не понимала.

– Я должен потребовать от моего родича Фримода ярла клятву, что он не станет ввязываться в эти дела, не посоветовавшись со мной. И охотнее всего он ее даст, если ты в это время будешь у меня здесь. А потом, когда наше дело будет улажено, он сможет вернуться сюда вместе со мной, и я буду рад, если ваша свадьба будет справлена у меня в доме!

Рамвальд конунг еще раз ласково похлопал Хлейну по руке, намекая на свое дружеское к ней расположение, но Хлейну это не порадовало. Она сидела, оглушенная, сжав руки на коленях и чувствуя, что попала в ловушку. Она сама сказала, что выходит замуж за Фримода… То есть не сказала, но нарочно позволила конунгу так думать. Как тогда с Фримодом ярлом в роще… Гельд говорит, что ложь сама дает лжецу по шее. Она сама себя погубила тем, чем думала спасти. А откажись она сейчас – он ей не поверит. И открыть правду никак нельзя – он же сказал, что не поддержит квиттов, а значит, постарается помешать браку воспитанницы своей сестры с одним из Лейрингов.

вернуться

9

Не совсем верная цитата из «Речей Высокого», то есть Одина.

Она в плену, ей не выбраться отсюда, пока конунг не возьмет с Фримода ту злосчастную клятву… О богиня Фригг! Да ведь Фримод обрадуется, когда услышит от конунга такое! И с радостью приедет за ней, чтобы здесь, со всем блеском и великолепием, справить свадьбу! Уехать отсюда женой Фримода ярла – лучше не уезжать вообще! Что делать? Что делать?

А дружина конунга уже вовсю собиралась в дорогу. Хлейна то плакала, то негодовала, ей казалось нестерпимо ужасным, что корабли уйдут без нее. Но здесь даже Гельд не мог ей помочь: единственное, что он мог, – это пообещать присылать ей вести.

– Если он уже знает, что я дочь Вебранда, то пусть он сам приезжает за мной! Скажи ему, если ты его увидишь! – со слезами молила его Хлейна перед отплытием. – Пусть он приплывает за мной сюда, я пойду с ним куда угодно!

– А если он не знает? – Гельд хмурился, поскольку замысел бегства «куда угодно» ему совсем не нравился. – Сказать ему?

– Нет, нет! – в испуге воскликнула Хлейна. – Если он не знает, то молчи! Я сама скажу ему! Я сама!

Несмотря на примирение Хагира с ее страшным отцом, надеждой на которое она пыталась себя успокоить, Хлейна все же приходила в ужас при мысли, что он знает правду о ее нечеловеческой крови. Она боялась и ненавидела эту самую кровь, которая мешает ее покою и счастью, и желала, чтобы Хагир не знал об этом как можно дольше. И если уж иначе нельзя, пусть узнает от нее самой! Он скорее примирится с ее родом, если будет видеть перед собой ее глаза.

Корабли ушли, Хлейна проводила их и вернулась в девичью. Сидя на скамье, она думала о кораблях и ощущала их движение, как будто они шли прямо через ее сердце. Так медленно, так долго! Дней пять-семь, пока они доберутся до Рощи Бальдра, потом неизвестно сколько, пока Гельд что-то узнает, потом пока он найдет случай послать ей весть… Это целый год пройдет!

Хлейна поднялась, прошла к своему сундуку, стоявшему позади лежанки, села на приступку и отцепила от нагрудной цепочки ключ. Там, в сундуке, на самом дне лежит хрустальный жезл Йофриды. В суматохе сборов перед ее неожиданным и поспешным отъездом из Рощи Бальдра его не заметили под грудой одежды, и он приплыл сюда с ней. Хлейна обнаружила его уже здесь, а к тому времени ее желание отвязаться от любых подарков Йофриды прошло. Жезл снова стал казаться манящим, таинственным ключом к каким-то чудесным, прекрасным мирам, и Хлейна не могла с ним расстаться.

Теперь она медленно отперла сундук, вынула жезл и положила на колени. Каждое ее движение было осторожно и бережно, как будто жезл мог разбиться от прикосновений. Это – тоже средство узнать то, что она хочет знать. Йофрида предлагала ей знания… Подать руку мертвой колдунье страшно, но ради Хагира можно решиться на все, потому что без него сама жизнь не имеет цены. Нужно только решиться…

Хлейна положила обе руки на жезл и закрыла глаза. Душа ее была как море, по которому перекатываются неспокойные валы, и Хлейна вглядывалась в глубину, прислушивалась к голосам этого моря, надеясь понять саму себя.

По пути на юг «Змею» не слишком везло с погодой: часто дул холодный встречный ветер, так что приходилось целыми днями идти только на веслах. Раненые поправлялись с трудом, одни и те же гребцы совсем выбивались из сил, но «Змей» шел очень медленно. По утрам долго висел туман, и, чтобы не посадить корабль на камни, приходилось идти в отдалении от берега. Нередко шел мокрый снег, во время плавания на корме растягивали кожаный шатер для маленьких детей и самых скрипучих старух, но все равно многие заболели. Вебранд ругался: уже в первый день его стала страшно раздражать «крысиная возня», детский плач, старушечье ворчание, шмыганье носов, кашель и чиханье, визги и вопли. Он приплыл сюда с прекрасной отборной дружиной, имея полсотни здоровых сильных мужчин, а увозит полным-полно сопливых детей и старух! Корзина раков, а не боевой корабль! Да это издевательство над прославленным воином, не иначе!

– Затмение Богов! – твердил он. – Умные были Лив и Ливтрасир, что не взяли с собой все население своей кухни, коровников и свинарников! Я бы на их месте тоже никого не взял в ту священную рощу Хрод… Э, как там?

– Ходдмимир, – ответила Тюра, к которой он обращался. В это время она как раз вытирала нос Альву, пятилетнему сынишке Лейга.

– Да, вот эта самая. Двоих вполне хватит, мужчины и женщины, молодой красивой женщины, чтобы могла рожать много детей. – Вебранд с сомнением покосился на Альва, прикидывая, а хорошо ли это, но потом решил великодушно смириться с тем, что у будущих воинов бывают в детстве мокрые носы, а то и штаны. – Вот, например, вроде тебя. А мужчина должен быть сильный, опытный, закаленный походами, отважный и прославленный, чтобы новое человечество гордилось своим прародителем и, пожалуй, могло попросить богов принять его в Асгард и посадить на золотой престол… Там, в Асгарде, после Затмения Богов будет много свободных мест, я так слышал!

– Вот ты куда метишь! – вздохнула Тюра, чтобы что-то ответить. По привычке она старалась и с Вебрандом быть приветливой, хотя это давалось порой нелегко.

– А то как же! Тебя я возьму с собой, из тебя выйдет хорошая богиня. Жена бога войны, что смиряет своим милосердием его кровожадность! А? Хорошо я придумал? А старухи ни к чему. Их не возьмем.

Тюра вздохнула и ничего не ответила. Ее совсем не радовало, что сам Вебранд Серый Зуб, известный своим очень умеренным, скажем так, человеколюбием, избрал ее в свои будущие подруги-небожительницы. При ближайшем знакомстве грозный и ужасный полуоборотень оказался не так страшен, как они раньше думали. Правда, большинство их горемычного сборища он вообще не замечал, но с ней, с Хагиром и хирдманами, которых признавал за людей, Вебранд обращался с грубоватым, порой ехидным, но все же дружелюбием. Он оказался любителем поговорить и похвалиться, а значит, нуждался в слушателях; он гордился своей способностью переносить любые трудности и лишения, но постоянно требовал забот: то ему лежать неудобно, то пить хочется, а вода невкусная, то вместо хлеба дают деревяшку какую-то! Все это было вполне понятно и по-человечески, и Тюра совсем перестала его опасаться, но все же новый «глава рода» ей совсем не нравился, и она с тоской вспоминала Березняк и Стормунда. Каким веселым и приветливым был их шумный хозяин, как тепло и надежно они себя чувствовали рядом с ним… Не верилось, что его нет. Когда та страшная ночь прошла и душа ее поуспокоилась, Тюра перестала верить, что Стормунд мертв: таким живым, ярким и близким он оставался в ее памяти. И странным, ненужным, неприятным ей казалось то, что Бьярта день и ночь мечтает о мести: ведь тем самым она признает его смерть…

«Что же за судьба у меня такая несчастная! – восклицала Тюра в мыслях, стараясь не смотреть на Вебранда и надеясь, что он уймется, раз уже его не слушают. – Столько людей вокруг, а мне все время достаются какие-то чудовища! Почему же я всегда нравлюсь только тем, кто совсем не нравится мне! Разве я так уж много хочу! Я только и хочу, чтобы муж был человеком, а не жирным тюленем и не зубастым волком. Богиня Фригг, разве это так много?»

– Мама, поедем к Гельду! – шептала ей на ухо Аста, прижимаясь и норовя влезть на колени, как маленькая. – Поедем! Где он живет?

– Он далеко живет, – со вздохом отвечала Тюра. – Я не знаю где.

– Он говорил, что у него две усадьбы через два моря!

– Два моря! А мы одного одолеть не можем!

– Ну, скажи Хагиру, давайте поплывем туда! Я не хочу к Вебранду, у него плохо и страшно! У него волки и оборотни, и эта противная бабка, что всех ругает и проклинает!

– А за какими морями живет Гельд? Ты знаешь?

– Нет…

– И я не знаю. В Морском Пути семь морей. А мы с тобой только одно и видели.

В мыслях Тюры дом Гельда был так же далек, как небесные палаты самого Бальдра. Ее воспоминания о нем стали расплывчатыми, как приятный давний сон. Сон очень живой, яркий и даже правдоподобный, пока продолжался, но вот ты открываешь глаза и видишь, что на самом деле все совсем иначе. Пережитое горе, тревоги, заботы, страх перед будущим развеяли образ желанного счастья, сделали совсем недостоверным. Уж очень большая разница между мечтами и действительностью: она мечтала о новом доме и новой семье, а лишилась и всего прежнего; ей мерещилась какая-то радужная дорога вверх, а перед глазами теперь узлы с домашними пожитками, кашляющие угрюмые старухи, чужой и насквозь мокрый корабль вместо уютного теплого дома. Позади – мертвецы и пожарище, а впереди холодное море.

Гельд… Тюра так ясно видела перед собой его улыбающееся лицо, и в то же время ей казалось, что они встречались много лет назад… Если он вообще не приснился ей. Даже если он не забыл ее, как им теперь встретиться? Как он найдет ее, если она сама не знает, где будет жить? То ли на юге у Вебранда, то ли на востоке у родичей Хагира – все это казалось ей далеко, как в ином мире, куда не дотянутся никакие тропинки из прошлого. От этих мыслей у Тюры опускались руки: судьба с таким злобным упрямством отнимала у нее все надежды на счастье, что порой не хотелось дальше жить. И тогда Тюра оглядывалась в поисках какого-нибудь дела: за делом было некогда думать, в жизни появлялась хоть какая-то маленькая цель, которая позволяла не спрашивать, зачем все это.

Однажды «Змею» пришлось и ночь провести в море: сильные волны не позволяли подойти к берегу, и гребцы измучились так, что весь следующий день, когда при свете удалось пристать, пришлось посвятить отдыху. Остановились в усадьбе Каменистый Пригорок, той самой, где Бьярта познакомилась с Гельдом. Оказалось, что и Вебранду эта усадьба знакома – он ночевал здесь по пути в Березняк. Хозяева тоже его запомнили и были изумлены, увидев Вебранда вместе с домочадцами Стормунда Ершистого. Сам Стейн сын Атли только пошевелил бородой и захлопотал, чтобы всех устроить, но его дочь, уже знакомая Бьярте молодая хозяйка, так и застыла посреди кухни, уперев руки в бока и раскрыв рот.

– Вот это да! – воскликнула она, кое-как справившись с первым приступом изумления. – Да вы живые! И еще едете вместе, как лучшие друзья! А мы-то думали, он едет вас убивать!

– Так оно и было, хе-хе! – Вебранду такая встреча доставила большое удовольствие. – Так и было! И я даже убил кое-кого, так что вы не очень ошиблись, добрые люди! Но обо мне ничего нельзя знать наверняка, такой уж я человек!

– Так вы знали? – Хагир перевел взгляд с женщины на Стейна хёльда. – Знали?

– А что я мог сделать? – обиженно и отчасти враждебно отозвался Стейн. – Поджечь мой дом вместе с ними разве что?

– Вы могли бы нас предупредить.

– Ты думаешь, у меня очень много лишних людей и лошадей? Или есть корабль, который летает по воздуху, как дракон? Или что я очень мечтаю о геройской смерти? Ничего подобного! У меня нет ни малейшего желания ввязываться в чужие распри. Вы нажили себе врагов, вы и разбирайтесь с ними!

Хагир не возразил: все это он уже слышал от Ульвмода Тростинки.

– Да! – прибавил Стейн, подбодренный его молчанием. – Я, конечно, не отступлю от законов гостеприимства, и вы можете побыть у меня, сколько вам нужно, но нельзя сказать, чтобы я был очень рад вашим подвигам! Конечно, это великий подвиг – победить сразу двух фьялльских ярлов, испортить им корабль и разбить дружину! Но ведь десяток тех разбойников остался где-то в ваших краях! Как знать, не дойдут ли они до нас!

– И разбей меня громом, если летом тут не будут плавать новые фьялльские корабли, чтобы отомстить! – подхватила хозяйка, нервно вытирая руки о серый передник. – Если этот Хрейдар Гордый не придет летом с новой дружиной! Он будет мстить всему побережью!

– Даже если он не будет мстить всему побережью, то он уж наверняка постарается взять с нас все то, чего не добрал с вашего Березняка, раз уж вы сами его сожгли! – прибавил Стейн. – И на всем берегу останется еще меньше домов, чем сейчас есть! Вы-то уплывете себе, и да помогут вам боги найти себе местечко получше, но мне сдается, что через год-другой и мне придется снаряжаться в дорогу в один конец! И если я этим буду обязан вашим подвигам, то нельзя сказать, что я буду вам очень благодарен!

Хагир слушал это со стыдом и досадой, но не возражал. По-своему Стейн сын Атли был безусловно прав. Вскоре, правда, хозяин посчитал, что от досады держался с гостями уж чересчур невежливо, и попытался исправиться.

– Я понимаю, неучтиво с моей стороны вас обвинять, когда у вас такое горе! – говорил он Хагиру, в конце ужина подойдя со своим кубком и усевшись рядом. – Вы и сами, конечно, не рады, что все так получилось. Никто по доброй воле не бросит усадьбу, землю, поля, пастбища, скотину и все прочее, чтобы плыть на чужом корабле между небом и морем, сам не зная куда. Это я все понимаю. Но и ты пойми. Я уже стар совершать подвиги и тем более мечтать о них. У меня внуки, и я хочу видеть моих внуков счастливыми. Наверное, я не доживу, пока все это кончится, но, ты знаешь, очень хочется дожить. Хотя бы попробовать. А не ввязываться в чужую драку и не радоваться, что меня придут разорять из-за чужой удали.

– Никто не доживет, пока все это кончится, если все будут только ждать! – вмешалась Бьярта. Страдая из-за невозможности отомстить за мужа, она теперь кидалась на все, в чем видела проявление трусости или уклонения от долга. – Если все будут ждать и прятаться, то это не кончится никогда! Ты так никогда не увидишь своих внуков счастливыми!

– Пожар в моем доме уж точно их счастью не поможет! – ответил Стейн хёльд, с неудовольствием поглядывая из-под кустистых темных бровей на новоявленную валькирию. – Я тебя понимаю, ты лишилась мужа, но неужели ты желаешь того же и моей дочери?

– Но ведь одолеть их можно! – убежденно возразил Хагир. – Можно! Мы потеряли Стормунда и больше двух десятков убитыми, но мы победили фьяллей! Значит, они не бессмертные! Это, кстати, давно известно, это еще мой родич Ингвид Синеглазый, Южный Ярл, доказал, когда разбил войско самого Торбранда конунга в Пестрой долине.

– Ну, разбил! – подхватил зять Стейна, худощавый мужчина с жидкой рыжеватой бородой. Он говорил быстро, с беспокойным оживлением, а жена в это время делала ему знаки, чтобы он, дескать, молчал и не ввязывался не в свое дело. – Разбил, а потом все кончилось разгромом! Потом самого Ингвида Синеглазого разбили в Битве Чудовищ, и все квитты стали платить дань! Чем все кончилось? Какой смысл геройствовать?

– Смысл в том, что Ормкель сын Арне и Хрейдар Гордый потеряли там, где думали взять! – жестко ответил Хагир. Ему противно было видеть это трусливое беспокойство в лице молодого хозяина, заранее и с готовностью проигравшего все свои битвы. – Они потеряли общим счетом две дружины, около сотни человек! Сотня фьяллей больше никогда не придет к нам за данью, понимаешь ты это? Если бы каждая усадьба, и наша, и ваша, и Ульвмод, и все соседи, и все побережье разбили по одному фьялльскому кораблю, разбили тех, кто к ним приходит за данью, вместо того чтобы подносить им медовый рог, то Квиттинг давно забыл бы, что такое дань! А ты живешь как раб и детей своих растишь рабами! Ведь пятнадцать, семнадцать лет назад квитты могли собрать войско!

– Вот тогда-то всех и перебили! – вставил кто-то из Стейновых домочадцев.

– С тех пор выросли новые люди!

– Хотя бы ты.

– Да хотя бы и я! Неужели только у моего отца был сын? А у всех остальных – дочери, только в штанах? И в нашем поколении не найдется людей, которые не хотят быть рабами?

Хагир говорил горячо и даже злобно. Он не боялся оскорбить людей, он даже хотел этого, чтобы гневом расшевелить их души, прогнать трусливую покорность. Но напрасно. На него смотрели с угрюмым недовольством, с обидой, кое-кто даже с насмешкой: ишь, какой герой выискался! Одна женщина средних лет глядела с состраданием. Она понимала его, но знала, что благородные порывы обречены.

– Успокойся, пожалуйста! – К Хагиру подошла Тюра и ласково положила ему руку на плечо. – Не надо обижать добрых людей, которые дали нам приют. Нельзя требовать от простых людей героизма Сигурда Убийцы Дракона. А ты уже победил в своей битве. Теперь можно немного отдохнуть. Хотя бы накопить сил для новой. Ведь так?

Хагир не стал возражать: в самом деле, глупо и неучтиво с его стороны грубить, попрекать и обвинять людей, которые пустили его в дом. Нельзя требовать, чтобы каждый был Сигурдом. Но лицо его не смягчилось. Когда Сигурды нужны, каждый обязан искать героя в самом себе.

– Пусть так, – сказал он чуть погодя. – Каждый вправе выбирать, будет он Сигурдом или не будет. Но я для себя выбрал. Я больше не буду мириться с участью раба. Я знаю, что с фьяллями можно бороться и можно их одолевать. И мне было бы стыдно не стремиться делать это снова и снова. Насколько меня хватит. И если у меня когда-нибудь будут дети и внуки, то они будут жить свободно и счастливо!

Стейн хёльд пожал плечами.

– Ты тоже вправе решать! – спокойно ответил он, и незаметно было, чтобы эта речь произвела на него большое впечатление. – Ты знатного рода, ты из Лейрингов, вы в родстве даже с бывшим родом конунгов. Совершать подвиги вам как-то больше к лицу. Попробуй, может, догонишь своего Ингвида Синеглазого.

Хагир упрямо кивнул. Может быть, Стейн и вкладывает в свои слова скрытую насмешку, но он предпочел понять их всерьез.

– Кто-то же должен это делать, – совсем тихо сказал он. – Так почему не я?

И он опять подумал о Хлейне. Избранная дорога никак не обещала им скорого счастья, но если сейчас он смирится с поражением, то будет недостоин ее.

– Мы будем мстить! – твердила Бьярта с упорством настоящей валькирии. – Будем мстить за гибель моего мужа, за разорение нашей усадьбы! Пусть лучше мой сын погибнет молодым и не оставит потомства, но наш род будут вспоминать с уважением! Лучше так, чем если он проживет жизнь с несмытым позором и позор оставит детям!

– А кому ты хочешь мстить за мужа? – Старая хозяйка метнула боязливый взгляд на Вебранда. У бедной женщины все путалось в голове. Ведь вроде говорили, что этот гранн сначала убил хозяина Березняка, а потом уже к ним явились фьялли…

– Я буду… – Бьярта уперла в Вебранда ненавидящий взгляд, но окончила: – Я буду мстить фьяллям! – выпалила она. – Это они довели нас до такой жизни! Из-за них люди должны скитаться по морям и ввязываться в беды! Из-за них нас никто не уважает, и сами мы тоже! Из-за них люди боятся помогать друг другу, все превратились в трусов и предателей, каждый держится за свою шкуру, сидит на кучке навоза, которую зовет своим домом, и боится от нее зад оторвать, как бы не украли! Все из-за них! И им я буду мстить, пока я жива! И сын мой будет мстить!

– И я помогу! – весело покрикивал со своего места Вебранд, подмигивая Бьярте и всем сидящим вокруг нее. – Непременно помогу! Мы им отомстим! Мы им так отомстим, что Сигурд в Валхалле намочит штаны от зависти! Про нас весь Морской Путь будет говорить! Мы такое устроим! Не грусти, Бьярта дочь Сигмунда! Мы отомстим!

Бьярта ответила ожесточенным взглядом. Полуоборотню доставляло огромное удовольствие дразнить ее таким вот образом; он отлично понимал, что в первую очередь она охотно отомстила бы настоящему виновнику, то есть ему. Но в этом она была бессильна: они плывут на его корабле, он – их единственная опора, надежда, защита и все такое. Придется ей приберечь свою злобу про запас, хе-хе!

Решимость всей дружины «Змея» была тверда, но мнения насчет дальнейшего пути расходились. Именно в усадьбе Стейна требовалось принять решение. Вебранд требовал, чтобы «Змея» отвели к нему домой, на мыс Ревущей Сосны: тогда следовало и дальше плыть вдоль побережья на юг, до Острого мыса, а оттуда идти прямо к земле граннов через море Небесного Блеска. А у Хагира имелись совсем другие замыслы: он не переставал думать о Квартинге и Роще Бальдра. Чтобы попасть туда, надо от этого же Каменистого фьорда поворачивать на запад, через пролив Двух Огней. Там, на Квартинге, Фримод ярл, обещавший поддержать их всеми силами; там Бергвид сын Стюрмира, будущий конунг квиттов, которого боги предназначили возглавить будущее войско. Теперь они уже должны знать, поможет ли Рамвальд конунг. И там Хлейна…

Хагир держал в уме имена Фримода, Бергвида, Рамвальда конунга, но душу его заполняла только Хлейна. К ней он стремился с такой силой, что забывал обо всем прочем.

Но Вебранд Серый Зуб не нуждался ни во Фримоде ярле, ни в Бергвиде сыне Стюрмира. Ему уже рассказали, кто была та «старая ворона» и кого он вырастил среди своей челяди, но он отзывался о них все так же пренебрежительно и не горел желанием служить своему же бывшему рабу.

– Что такое, я не понимаю? – возмущался полуоборотень и даже стучал по столу кубком. – Мы с тобой договорились! Договорились, что я везу тебя и весь твой курятник на моем корабле в мой дом! А ты помогаешь мне грести, чтобы я действительно туда приплыл! Я еще не так стар и глух, чтобы не расслышать и не понять! А теперь ты что мне вытворяешь! На Квартинг ему! По друзьям соскучился! Друзей надо топить, тогда от них наибольшая польза! Я справлюсь с моим делом безо всяких кваргов и тем более без беглых рабов! Кстати, я не отпускал его на волю и он все еще раб, а раб не может быть конунгом! И жалко мне такой народ, у которого в конунгах сидит раб! – кричал он, не замечая общих попыток остановить эту неучтивую речь. – Ты что думаешь, я простил этим козлиным головам, что у меня от дружины осталось полтора человека? Что я сам не могу вести корабль и должен спорить с упрямыми троллями вроде тебя! Что я позволю этому стервецу Хрейдару гулять по всему Морскому Пути и хвастаться, что он меня убил и ему ничего за это не было? Я знаю, где набрать людей, а за кораблем для тебя дело не станет! Ты же сам этого хочешь, или я чего-то не понял?

– Но Бергвид сын Стюрмира – мой родич!

– Ну и родню ты нашел – бывшего раба! Родич ценой в эйрир серебром! Я сам платил! Забудь о нем и не позорься! Тьфу! Разве есть у тебя родич ближе меня? Разве мы теперь не все равно что побратимы? Кто тебе должен помочь, если не я! Провались они все в Хель, и сестры, братья, и их мужья, и их жены, и бабки, и племянники, все прочие! Мы справимся без них!

– Но заручиться сильной поддержкой никогда не мешает! Я собираюсь не просто хвалиться своей удалью, а делать настоящее дело!

– Ты что, так ничего и не понял? – в возмущении заорал Вебранд.

Слова у него кончились, поэтому он просто схватил стоявшее рядом копье и стал тупым концом древка тыкать в Хагира. Хагир вскочил и увернулся под смех хозяев дома и дружины, но Вебранд, красный от злости, как спелый шиповник, все пытался его достать, пока Хагир, изловчившись, не вырвал у него копье из рук. Этот поединок рассмешил даже его, но что поделать с упрямым гранном, он не знал.

– Ну, чем тебе не нравится Квартинг? – вступила в уговоры Тюра, видя, что Вебранд выдохся и молчит. – Не можешь же ты держать зла на Фримода ярла, если…

– Провались он, этот Фримод ярл!

Наступила тишина. Вебранд сидел, застыв, как каменное изваяние бьяррского бога. Его мрачное лицо было замкнутым и казалось очень старым. Все вдруг вспомнили про его седину и тяжелую рану и запоздало удивились, что он резво передвигается, когда любой другой лежал бы бревном.

– Никогда я не поплыву в ваш паршивый фьорд Бальдра, – наконец сказал Вебранд. Всеобщее внимательное ожидание несколько его смягчило, и он соблаговолил открыть рот. – Никогда! Но раз уж ты так уперся, плыви туда один, а я подожду тебя на том берегу Двух Огней. И мои люди будут со мной. И эта липа ожерелий для надежности. – Вебранд кивнул на Тюру.

– Но если твои люди будут с тобой, то как же я… А как же корабль?

Вебранд поморгал: он совсем забыл, что у них один корабль на двоих. И одна дружина, способная его вести.

– Ничего страшного не будет! – убеждала Тюра, твердо зная, что даже ради Хагира не останется в заложницах у Вебранда. – Фримод ярл не станет… не обойдется с тобой непочтительно из-за старой вражды, когда вы с Хагиром… Теперь все по-другому, и ты спокойно можешь появиться там вместе с нами.

Вебранд упрямо мотал головой. Тюре он напомнил ребенка, не желающего есть кашу, и она вздохнула: старый ребенок куда хуже маленького! А если в одном человеке уживаются ребенок и безжалостный зверь, это так страшно… Это и есть настоящий оборотень!

– Ноги моей не будет во фьорде Бальдра! – твердил Вебранд. – Я дал в том клятву, а своих клятв я не беру назад! Прошлое не так легко отбросить, как тебе по молодости кажется! Пусть мои враги уже мертвецы, но я-то жив и все помню! Пока я жив, меня туда не затащишь!

– Но ты мог бы подождать нас где-нибудь по соседству. А потом мы вернемся за тобой, – мягко уговаривала Тюра.

А Хагир подумал: о каких клятвах и каких мертвых врагах он говорит? Судя по тому как не любит его фру Гейрхильда, ему случалось ссориться с ее покойным мужем. Но странно, что разговорчивый Фримод ярл не упомянул об этом ни словом даже тогда, когда они находились во владениях этого самого Вебранда.

– Конечно, вернетесь! – Полуоборотень хмыкнул. – Попробуйте только не вернуться! Вот что! – Он хлопнул себя по коленям и в упор посмотрел на Хагира. – Бери корабль и вези твой курятник к тому балбесу, которого вы зовете Фримодом ярлом. И сразу назад. Гостить там до Праздника Дис тебе нечего. Я вас подожду по соседству. Но только помни: если вздумаешь меня обмануть, я приду к тебе волком и перерву глотку. Один раз и я сумею это сделать!

– Из-за меня тебе этого делать не придется! – вполне спокойно заверил Хагир. – Как говорится, проклят предатель, и ни в каком деле боги не дадут ему удачи. А мне очень нужна удача!

– Вот то-то же…

Упрямство Вебранда могло бы сильно затруднить все дело, но, когда все уладилось, Хагир не много об этом думал. Теперь перед ним лежала прямая дорога к Хлейне, и Хлейна стояла перед ним как живая, она заглядывала ему в глаза, ее ласковый и чуть загадочный, недосказанный взгляд манил и тревожил. Она ждет его. И Хагир так сильно и нетерпеливо жаждал быть рядом с ней, что ни о чем другом просто не думал. Теперь он оказался еще беднее, чем тогда, когда она впервые решилась разделить его судьбу, но теперь, как ни странно, это беспокоило Хагира меньше и почти не казалось препятствием. Разлука дала им время подумать, и если Хлейна не откажется от своего выбора, то больше он не станет откладывать собственную жизнь до конца войны, которой конца не будет. Хагир половину ночи ворочался на охапке лапника, а мыслями уже был за проливом Двух Огней, в усадьбе Роща Бальдра. Ну и что, что у него ничего теперь нет, кроме копья и кубка? В конце концов, Лив и Ливтрасир в своей священной роще после гибели мира не будут иметь и этого, но бедность не помешает им начать все сначала.

По дороге к фьорду Бальдра Гельда одолевала тревога. Зная, о чем с Хлейной беседовал Рамвальд конунг, он знал и его решение отказать квиттам в поддержке. Думая об этом, Гельд сожалел и о своей родине, и о Хагире, которого ждет такое разочарование. Да и Фримод ярл, на которого он так рассчитывает, теперь от него откажется. Не стоит преувеличивать его любовь к подвигам: когда его заставят выбирать между воинской славой в чужих землях и женитьбой на Хлейне, он выберет второе. Об этой девушке он мечтает давно, а случаев прославиться и без квиттов сколько угодно! Единственным союзником Хагира останется Бергвид сын Стюрмира, а это, по совести говоря, едва ли назовешь большим приобретением!

По лицу Бергвида, с которым Гельд каждый вечер и каждое утро виделся на стоянках, трудно было судить, знает ли он о решении Рамвальда конунга и как к нему относится. Только однажды Гельд решился поговорить с ним об этом. Никогда раньше он не испытывал затруднений в разговорах и мог легко найти общий язык с кем угодно, но сейчас терялся: замкнутый, упрямый и честолюбивый парень казался ему вместилищем каких-то исполинских и таинственных сил. Даже сидя на мешках на корме корабля, он был погружен в многозначительные раздумья, а черные брови его хмурились, точно он обдумывал походы и битвы. Да уж, ему есть о чем подумать! В том-то и горе, что перед походами и битвами Бергвид оказался предоставлен сам себе, а без должного руководства он, наследник своевольных самолюбивых Лейрингов и неукротимого упрямца Стюрмира, натворит таких дел, что сам Один схватится на голову.

– Я знаю, что мне делать, – обронил Бергвид, когда Гельд намекнул ему, что на помощь кваргов рассчитывать, как видно, не приходится.

– Ты, конечно, знаешь, – согласился Гельд, а сам вспомнил поговорку, которую слышал где-то на западных островах, у эриннов. На языке эриннов звучит очень складно, а если ее перевести, получится примерно следующее: «Не то чтобы ты ничего не знал, но то, что ты знаешь, – это не то!»

– Твоя матушка тоже всегда знала, что ей делать, и не слушала ничьих советов, – добавил он. – Куда ее это привело, ты видел и сам – ты там прожил пятнадцать лет из восемнадцати.

Бергвид не ответил, но лицо его ожесточилось еще сильнее. Каждый, кто напоминал ему о злополучной участи матери, тем самым приравнивался к ее виновникам. И Гельд вспомнил еще одну старую мудрость: умный человек учится на чужих ошибках, человек среднего ума – на своих, а дурак даже из собственных ошибок не извлекает никаких уроков. Умным человеком Бергвид сын Стюрмира себя не проявил. Окажется ли он человеком хотя бы среднего ума – время покажет…

– Непременно надо попытать счастья у твоих родичей, у Хельги хёвдинга, – убеждал Гельд, которому и в голову не приходило, что Далла на прощание постаралась внушить сыну ненависть к тем немногим людям, на кого он мог бы опереться. – Твоя мать их не слишком любила, но человеку в одиночестве вообще не стоит жить, так сам Один говорил. Повидаться с ними тебе не помешает. Если Хагир еще не появился в Роще Бальдра, то я сам провожу тебя на восточное побережье.

Бергвид не отвечал: советы и доводы просто отскакивали от него, как тупой топор от ясеня. И Гельд усомнился: а может, боги открыли сыну конунга что-то такое, до чего он, Гельд, никогда не додумается, несмотря на свой ум и опыт?

В Роще Бальдра все осталось по-старому, если не считать отсутствия Хлейны. В честь родича-конунга Фримод ярл затеял множество пиров, охот, конских боев, состязаний и прочих увеселений, и разочарование Бергвида его не слишком тревожило. Гораздо больше его смущало, что он скажет своему товарищу Хагиру. Праздник Дис, когда Хагир ожидался во фьорде Бальдра, был уже недалек, и, чтобы не выглядеть совсем уж недостойно, Фримод ярл не поехал сам за своей невестой и остался дома, когда Рамвальд конунг на трех кораблях уже отправился восвояси.

Вскоре после его отплытия в устье фьорда вошел корабль со змеиной головой на носу; Гельду он был совершенно не знаком, и никому другому тоже. Только Бергвид, вышедший вслед за Гельдом, посмотрел и вдруг расхохотался.

– Это он! – воскликнул Бергвид в ответ на вопросительные взгляды и весело посмотрел на Гельда. – Это Вебранд! Он плывет посчитаться с ярлом за свой дом!

Роща Бальдра мгновенно наполнилась криками, топотом ног, звоном оружия, суматошными распоряжениями. Натянув кольчугу, сам Фримод ярл прибежал на берег с мечом у пояса, секирой в одной руке и копьем в другой. Его темные кудри разметались, на лице горели возбуждение, ожесточение и радость, если это только возможно все одновременно. Мать предупреждала его о возможной мести Вебранда, но за празднествами он совсем о ней забыл и сейчас радовался новому случаю развеять повседневную скуку и показать свою доблесть. Жаль, Рамвальд конунг и Эдельгард ярл не видят!

– Сейчас мы с ним посчитаемся! – кричал он на бегу. – Старый змей! Мерзкий оборотень! Вонючий дохляк! Мало ему было там, в кургане! Он вздумал искать меня у меня дома! Сейчас посмотрим! Сожри его Змея Мидгард! Да будет с нами Светлый Бальдр!

В азарте Фримод ярл, похоже, спутал самого Вебранда с его отцом-оборотнем. Но, выбежав на пригорок, откуда открывался широкий вид на фьорд, он в растерянности остановился, и многочисленная дружина в полном вооружении застыла вокруг.

– Чего-то он того… – только и смог пробормотать кто-то из хирдманов. – Не того…

Остальные недоуменно засмеялись. Где грозное войско, где предводитель в звериной шкуре вместо плаща, с искусанным собственными зубами щитом? Вместо блестящих шлемов на корабле пестрели женские покрывала. Гребцов насчитывалось так мало, что едва хватило на все весла. А в довершение всего на мачта вместо красного виднелся белый щит – знак мирных намерений.

– Может, он к нам торговать? – растерянно предположил Гисли управитель. – Может, это он набрал где-нибудь пленников и хочет нам их пристроить?

– Скорее, это не Вебранд! – ответил ему кто-то из дружины. – Продавать пленников нам с его стороны было бы очень глупо! Здесь вернее станет пленником он сам!

Гисли и сам понимал, что предположение высказал глупое, но ничего другого в голову не приходило.

– Вебранд – под белым щитом! – Женщины качали головами, точно отказывались верить собственным глазам. – По тому, что о нем говорят, надо думать, он вообще не знает такого цвета!

Фру Гейрхильда сделала Гельду знак подойти. Она старалась держаться спокойно, но побледнела, и губы у нее дрожали.

– Гельд, что же будет? Что делать? – прерывисто шептала она, ломая пальцы под накидкой. – Если это он… если правда он… значит, он за ней… Он же дал мне клятву не являться, пока я не пришлю ему застежку… Значит, он сам надумал выдать ее замуж, он везет ей жениха… Что делать?

– То, что и собирались, – тихо ответил Гельд, тоже не сводя глаз с корабля. – Ты же хотела устроить поединок. Твой сын здесь, он здоров и крепок. Что ему помешает? А ее самой, кстати, здесь нет. И лучше не говорить ему, где Хлейна. Это дело можно решить и без нее.

Но фру Гейрхильду это не утешило. То, что в воображении было неприятно, но все же преодолимо, на деле показалось нестерпимо ужасным. Вот оно и сбывается, все то, чего она так боялась многие годы…

И вдруг Гельд внутренне вздрогнул: среди множества фигурок на корабле он заметил одну, которая показалась знакомой… несомненно знакомой! В первый миг он даже не обрадовался, а шагнул вперед, вглядываясь изо всех сил. Этого не может быть. Но глазам своим он верил – это она. Сердце забилось, стало жарко… Этого не может быть! Но это же она! Невероятно – почему, откуда, каким образом?! В его мыслях они находились так далеко, во многих днях пути отсюда, но вот он видит их здесь – тонкую женскую фигурку, серое покрывало на голове и светловолосую девочку рядом… Это они! И сразу как будто душистым летним ветром пахнуло в лицо: в душе вспыхнула радость, гоня прочь все иное, жизнь показалась полной и яркой, все чувства обострились, кровь забурлила в каждой жилочке. Да и почему не может быть? Вспомнилось видение Хлейны: Стормунд Ершистый погиб, его дом, возможно, разорен, а значит, появление его домочадцев в любом месте Морского Пути вполне вероятно.

Скользнув взглядом по ряду гребцов, Гельд сразу увидел Хагира, и все сомнения исчезли. Тюра – Хагир – корабль Вебранда: все это звенья одной цепи.

– Посмотри-ка, Фримод ярл! – Гельд обернулся. – Тебе не кажется, что возле мачты сидит Бьярта дочь Сигмунда, жена Стормунда Ершистого?

– Где?

Фримод ярл прищурился, приложил к глазам ладонь, потом в изумлении опустил ее, и его лицо из растерянного постепенно стало радостным, ликующим.

– Верно, это она! – воскликнул он, потом посмотрел еще раз и расхохотался. – Проглоти меня Мировая Змея, если вон там не Хагир сын Халькеля! Ульв, ведь верно? – Он толкнул локтем стоящего рядом хирдмана. – Ведь это он! Только где же Стормунд? Опять в плену? Ха-ха! Ну, уж мы ему поможем! Я уже как-то привык ему помогать! А может, они одолели Вебранда и захватили его корабль? Ну и песня!

И он побежал вниз, к берегу. Толпа валила за ним, возбужденно гудя: было бесполезно гадать, как сошлось вместо столько разных обстоятельств, куда делся Стормунд, почему его жена плывет сюда на корабле Вебранда. Пусть сами расскажут!

На пригорке осталась только фру Гейрхильда с несколькими служанками. Если это Вебранд, то он не дождется, что она, фру Гейрхильда, побежит ему навстречу. А если это не он, то со всем остальным можно и подождать. Все прочее не так уж важно.

Корабль подошел к берегу, толпа мужчин повалила в воду и потащила его на песок, даже не дождавшись, пока гребцы выпрыгнут и им помогут. Впереди всех бежал Фримод ярл, радостно кричащий и ничуть не боящийся лезть в полном вооружении в холодную воду.

– Хагир! Вот так подарок! – кричал он, на ходу размахивая над головой обеими руками. – Вон не ждал! Но я еще больше рад! И тебе, и всем, кого ты привез! А где полуоборотень? Говорят, это его корабль? Это правда?

Хагир еще не успел ничего ответить, как «Змей» в облаке холодных брызг и неистовых криков уже был вынесен на песок. Гребцы стали прыгать вниз, высаживать робко жмущихся женщин. Пробираясь через толпу, Гельд спешил к корме, где видел знакомую головку в сером покрывале.

– Гельд! Мы здесь! Здесь! И я, и мама! – кричал звонкий нетерпеливый голос, и над бортом махала руками Аста, прыгая, чтобы ее было лучше видно.

Вокруг толкались люди, все кричали, но Гельд протиснулся к корме, протянул руки, и Аста мгновенно прыгнула вниз, уцепилась за его шею и даже завизжала от радости.

– Я так хотела сразу плыть к тебе, а она не хотела! У нас больше нет дома, все сгорело! – беспорядочно выкрикивала она. – И дядю Стормунда убили! А мы убежали в лес! Ты возьмешь нас к себе жить?

Гельд поставил ее на песок и снова протянул руки к кораблю. Тюра спустилась вниз без шума и крика; даже глянуть на Гельда она решилась не сразу. Во всей толпе на берегу его высокая худощавая фигура сразу бросилась ей в глаза, и она даже не удивилась: всю дорогу сюда она невольно надеялась встретить его в Роще Бальдра, вопреки рассказам о двух усадьбах за двумя морями. Тюра дрожала от волнения, как будто каждая ее жилка превратилась в бурную горную речку: она была счастлива его увидеть и до ужаса боялась, что надежды ее обманут. Еще и такое разочарование после всего пережитого ей будет не по силам…

Но вот он идет к ней; он выбрал ее из всей толпы на «Змее»… Казалось, вся ее судьба решится сейчас, в эти несколько мгновений, что все решат первые слова, которые они друг другу скажут… Сейчас она узнает, не на пустом ли месте расцвели пышным цветом ее мечты, принесут ли они плоды или засохнут и рассыплются в пыль…

Гельд помог ей сойти с корабля, но не убрал рук, а продолжал придерживать за локти. Он не хотел отпускать ее прежде, чем что-нибудь скажет, но не мог подобрать слов. Ее опущенная голова оказалась совсем рядом с его лицом, а он все не верил, что это правда: уж слишком неожиданным вышло это желанное свидание, которое он в мыслях относил к более отдаленным временам. А впрочем, что значит время, если человек для себя все решил? А он решил: Гельд это знал по чувству уверенности и удовлетворения, которое пришло вслед за первым удивлением. Случилось то, что должно было случиться; ему нужно именно это и не нужно ничего другого.

– Здравствуй, Гельд сын Рама. – Тюра наконец подняла глаза и бегло глянула ему в лицо. Он смотрел на нее непривычно серьезно, без улыбки, как тогда, в первый раз, на берегу Березового фьорда, и эта серьезность вдруг подбодрила Тору. Она ясно ощутила, что он волнуется, что встреча с ними для него значит гораздо больше, чем со всеми прочими, и ей стало легче. – Вот мы и… Так глупо получилось… Мы ждали тебя к нам назад, а так получилось, что явились сами. У нас и правда больше нет дома. Ой, что это я! – Она с беспокойным усилием попыталась улыбнуться, но сама знала, что улыбка не вышла. – Такая невежливая – выкладываю все, еще до дома не дойдя…

– Это неважно. Все правильно, – сказал Гельд. – Я знал, что Стормунд убит. Но больше с вами ничего не случится. Главное, что вы обе целы и невредимы, больше ничего не нужно. Все дальнейшее, если ты не против, будет моими заботами.

– Правда? – почти по-детски спросила Тюра.

Гельд молча опустил веки, потом склонился к ней и чуть-чуть коснулся губами ее лба возле самого покрывала. Тюра обхватила его за бока, прислонилась лбом к его плечу и зажмурилась: она помнила, что они стоят среди толпы и все на них смотрят, ей было очень стыдно, но она была счастлива. Теперь у нее есть опора, которой ей так не хватало во всех превратностях ее нелегкой судьбы. Гельд Подкидыш был самым лучшим из мужчин, которого она видела в жизни, и сейчас, рядом с ним, она наконец-то чувствовала себя защищенной от всех бед и опасностей, навсегда, навсегда. Вот она и вступила в те радостные миры, которые ей грезились; больше никогда ей не придется слушать угрожающий стук в ворота, не придется бегать через лес, ломать голову, как защитить детей и старух, о которых больше некому позаботиться. Сразу все трудности ее жизни, оставшиеся позади, показались нестерпимо огромными, невыносимыми, и на глаза бежали слезы запоздалой жалости к себе и облегчения. Ей казалось, что никогда в жизни она не испытывала такого сильного чувства счастья и покоя.

Аста, видя все это, тоже ткнулась головой в бок Гельду. Она-то не испытывала сомнений и смущения, для нее все это было естественным и правильным развитием событий, именно тем, чего она ждала. Гельд опустил одну руку и положил на голову девочки. Целая семья в охапке.

– Ну, что, Аста? – произнес он. Голос прозвучал как-то глухо, не в лад радостному событию. Радость, оказывается, тоже может придавить, если ее слишком много. – Положено спрашивать родичей, вот я и спрошу тебя: что бы ты сказала, если бы я посватался к твоей маме?

– Так я же тебе еще там сказала! – нетерпеливо воскликнула Аста, имея в виду их разговор в Березняке. – Я согласна!

– Не везет мне с тобой! – кричал Фримод ярл, хлопая Хагира по плечам с такой силой, что брызги от его мокрых рук дождем летели во все стороны. – Только я завижу врага и соберусь как следует подраться и прославиться, как оказывается, что это ты!

Сражения опять не вышло, но Фримод ярл с не меньшим удовольствием приказал готовить пир. Для гостей протопили баню, на заднем дворе резали овец и свиней, гесты поскакали собирать соседей.

– Жаль, Рамвальд конунг уехал! – восклицал Фримод ярл.

– Нет, сын мой, это очень хорошо, что он уже уехал! – поправила его мать. – Но ты ведь помнишь, какую клятву ты ему дал?

Фримод ярл ненадолго притих. Поначалу радость от встречи вытеснила все остальные соображения, но теперь он вспомнил о клятве, данной родичу-конунгу. Возможно, именно сейчас она и приобретет смысл.

Фру Гейрхильда тоже выглядела озабоченной и отрывисто распоряжалась, но на деле почти не замечала, что же вокруг нее делается. Перед глазами ее стояло зрелище, виденное с вершины холма: Гельд обнимает ту женщину со вдовьим покрывалом… Видно, не зря служанки болтали, со слов хирдманов пересказывая, что на Квиттинге Гельд подружился с какой-то женщиной… Теперь ясно, о ком шла речь… И что это была не пустая болтовня… И это не легкое увлечение общительного человека – раз он решился обнимать квиттинку на глазах у всего света… Конечно, мать ярла понимала, что когда-нибудь подобное случится, что ее близкая дружба с Гельдом не может продолжаться без конца, потому что она сама уж слишком немолода, а он рано или поздно задумается о женитьбе. Но одно дело – предполагать, а совсем другое – видеть своими глазами ту молодую и красивую женщину, из-за которой он больше не будет здесь зимовать… Считая свои чувства недостойными и унижающими, Гейрхильда старалась перед самой собой делать вид, что ничего не произошло, но приезд квиттов тяжелым грузом лег ей на душу.

Наконец гости расселись за столы. Фримод ярл поднимал кубки в честь богов, но потом Хагир поднял кубок в честь павших и при этом назвал имя Стормунда сына Асколя, по прозвищу Ершистый.

– Теперь, мне думается, вам пора рассказать, что произошло! – намекнула фру Гейрхильда. – Нам тяжело услышать, что Стормунд сын Асколя, когда-то бывший нашим гостем, теперь навек вознесся в палаты Одина. Нам хотелось бы узнать, как это случилось.

В искусстве рассказывать Хагир сильно уступал и Гельду, и даже самому Фримоду ярлу, поэтому в его изложении сага о гибели Березняка продолжалась не слишком долго. Но потом посыпалось множество вопросов. Жителям Рощи Бальдра казалось невероятным, что хотя бы перед лицом смертельной опасности примирение между Вебрандом Серым Зубом и Хагиром оказалось возможно. Мало кто толком знал, чем Вебранд Серый Зуб так ужасен, но в представлении кваргов он состоял в близком родстве с самой Мировой Змеей.

– Наши самые злые враги – фьялли! – отвечал Хагир. – Они уже много лет разоряют нашу землю, они сделали нас бессильными и униженными. Ради победы над ними я готов примириться даже с Мировой Змеей. Но мириться с фьяллями я больше не буду. Отныне вся моя жизнь будет борьбой с ними. И прежде чем собирать людей на Квиттинге, я хотел бы узнать, на какую помощь мы сможем рассчитывать. Мой родич Бергвид сын Стюрмира, должно быть, уже беседовал с Рамвальдом конунгом?

Фримод ярл ответил не сразу, а сначала бросил растерянный взгляд на мать. Отказываться от прежних обещаний ему приходилось нечасто, и здесь ему не помешала бы поддержка. Фру Гейрхильда сделала ему знак глазами: будь тверд, помни о клятве.

– Я… ради нашей дружбы, Хагир, я готов на многое… – начал Фримод ярл. На лицах слушателей отразилось недоумение: это было уж слишком непохоже на его обычную пылкую решимость. – И никто не обвинит меня в нехватке смелости! – горячо воскликнул он, понимая смысл этих взглядов. – Я доказал ее не раз и докажу снова! Но участвовать в твоей войне с фьяллями я не могу. Я дал клятву! – решительно закончил он.

– Кому?!

– Рамвальду конунгу. Он не хочет, чтобы кварги оказались замешаны в войне фьяллей и квиттов. Нам хватает неприятностей с раудами.

– Но ведь рауды – союзники фьяллей! Их конунги в родстве.

– Да. И поэтому нам было бы неумно натравливать на себя обоих.

– Умнее было бы объединить силу квиттов и кваргов, чтобы разбить всех наших врагов разом!

– Для этого надо еще найти эту самую силу! – вставила фру Гейрхильда. – Прости меня, Хагир сын Халькеля, никто не сомневается в тебе, и все мы очень уважаем тебя и твой род. Но племени квиттов теперь придется заново доказывать, что оно чего-то стоит. И до тех пор никто не захочет ввязываться в вашу войну. Вот когда квитты сами одержат хотя бы несколько заметных побед, тогда найдутся охотники их поддержать. А если сами они ни на что не способны, сам Тор с молотом им немного поможет.

Хагир молчал. Рассуждение было справедливо, но он не ждал услышать его здесь, где ему уже обещали помощь.

– Что же, ты права, мудрая женщина! – ответил он, стараясь одолеть горечь неожиданного разочарования. – Каждый сам себе товарищ, как говорится. Война с фьяллями – кровное дело моего племени, а значит, мое. Твое племя и твой сын тут ни при чем. Он может проявить свою доблесть любым другим способом. Поэтому я не держу на него обиды и надеюсь, что мы останемся друзьями.

– Да… Я, понимаешь, был бы очень рад пойти с тобой… – Фримод ярл все же смутился, чувствуя себя немного предателем, и в каждом слове Хагира слышал жестокий упрек. – Но я никак не мог отказать конунгу в клятве. Зато теперь, ты знаешь, я скоро женюсь, и тогда мне будет не слишком весело оставить свой дом и молодую жену, ты понимаешь…

– На ком ты женишься? – крикнула из-за женского стола Бьярта. – Вот так новость!

– На воспитаннице моей матери, Хлейне! – Эта приятная мысль прогнала смущение, и Фримод ярл широко улыбнулся. – Она сейчас гостит у конунга, но к Празднику Дис она вернется сюда, и тогда мы справим свадьбу. Я буду рад, если вы все останетесь и будете моими гостями до свадьбы, и после свадьбы тоже, сколько захотите. Не сомневайся в моей дружбе, Хагир, прошу тебя!

Хагир молча кивнул: он и сам плохо понимал, что хотел этим сказать. Лицо его застыло, и внутри как будто все окоченело. Даже первое разочарование побледнело и растаяло, заслоненное этим новым ударом. Произнесенные слова настойчиво звучали в голове, но никак не доходили до сознания. Он, конечно, заметил, что Хлейны нет ни в толпе на берегу, ни здесь, на пиру; он изнывал от беспокойства и самых тягостных предчувствий, но спросить о ней не решался. Вот оно что… Это отсутствие означает, что она навсегда вырвана из его жизни. Она у Рамвальда конунга, в такой дали, а потом станет женой Фримода и окажется еще дальше…

Гости снова принялись поздравлять Фримода ярла, подняли кубки за процветание его рода. Хагир молчал и сидел как оглушенный. Он пил со всеми, но сам не замечал, что делает. Он не подозревал Хлейну в добровольной измене и не обвинял тех, кто разлучает их насильно. Он сразу принял как неизбежное: она выходит замуж за Фримода, а для него, Хагира, потеряна навсегда. Это правильно, достоверно, а то, что он воображал раньше, – один бред. Все те препятствия, от которых он отмахивался в упоении любовных мечтаний, вдруг встали каменными горами, о которые он разбил себе с разбега голову. Хлейна не для него. Если бы он раньше не давал воли мечтам, то сейчас внутри не висело бы чувство острой боли и руки не лежали бы как каменные.

Ничего, что манило его сюда, не сбылось. Он лишился Хлейны, и Фримод ярл отказал ему в поддержке. Сразу весь этот дом, этот фьорд, весь полуостров Квартинг показались постылы, потянуло вон отсюда, и Вебранд в воспоминаниях сделался мил, как родной брат. Уж полуоборотень не предаст, если однажды назвался другом, уж он не откажется сражаться, потому что дал кому-то какую-то клятву… Фримод ярл дал клятву из-за Хлейны… Чтобы получить ее, он пошел против жажды подвигов… Что ж, он вправе выбирать. Ему эта война нужна лишь ради славы, и он легко может променять удовольствие славы на другое удовольствие – женитьбу.

А в памяти теснились встречи с Хлейной, обрывки разговоров, ее глаза близко-близко, и эти воспоминания казались единственной правдой, а пир и торжествующий Фримод – мороком, душным дурным сном… «Я не могу быть счастливой без тебя… Я хочу разделить твою судьбу…» И еще она говорила…

– Но разве ты не знаешь, что Хлейна не может быть выдана замуж, пока ее отец не даст на это согласие? – голосом, который всем его близким показался деревянным, произнес Хагир. Он понимал, что своим видом и голосом выдает себя, но не мог удержаться. – Ведь твоя мать дала ему клятву, что отдаст Хлейну замуж, только если получит от отца застежку ее матери… Или вы ее получили?

– Какую застежку? – Фримод ярл смотрел на него с изумлением, а на лице его все еще висела широкая радостная улыбка. – При чем здесь застежки? Впервые слышу!

– Когда твоя мать брала Хлейну на воспитание, она дала клятву, что вырастит ее, но не выдаст замуж без согласия ее отца, – четко, с удовольствием объяснил Хагир. Впервые в жизни он испытывал нечто вроде злорадства, горького блаженства разрушить чужую радость, и притом у него было чувство, что по справедливости Фримод ярл обязан принять часть его боли, раз уж отнял его счастье. – Твоя мать имеет право послать жениха Хлейны к ее отцу, чтобы он получил его согласие. Тогда жених должен взять застежку, которую Хлейна носит на груди. Видел, такая серебряная змейка? И с этой застежкой в руках испрашивать согласия отца на этот брак, а там уж тот решит. А вторая застежка осталась у отца. И если сюда придет человек с этой застежкой, значит, отец Хлейны назначил его в женихи дочери. Неужели ты всего этого не знал?

Фримод ярл смотрел на него с недоумением, стараясь как-то разместить в голове эти запутанные условия.

– Откуда ты знаешь? – резко крикнула фру Гейрхильда.

Ее бледное лицо вдруг стало каким-то острым и злым, и на Хагира она смотрела с такой ненавистью, какой не вызывал у нее, должно быть, и сам полуоборотень. Зачем он явился, по какому праву рушит ее покой, сначала смущал Хлейну, теперь отравляет душу Фримода и толкает его к поединку с тем зверем? Гейрхильда сама переживала горькое ревнивое чувство и потому легко поняла лицо и голос Хагира: в нем говорила та же отчаянная и бессильная ревность. Но вместо сочувствия он вызвал сейчас в ее душе негодование и злобу. Отчего проклятый Вебранд не сжег весь их Березняк, мужчин и женщин разом?

– Откуда ты знаешь? – враждебно допрашивала она, еще больше злясь, что не может опровергнуть его слова. – С чего ты взял? Может быть, у тебя есть эта проклятая застежка?

Хагир ощутил как бы пустоту под ногами: не настолько он обезумел от горя, чтобы, совершив один промах, тут же признаться, что знает это все от самой девушки.

– Это я ему рассказал! – поспешно крикнул Гельд. Он с возрастающей тревогой наблюдал назревающую ссору, в которой оба соперника действуют вслепую, не зная очень важных вещей, но не знал, в какой мере для него допустимо вмешиваться в чужие любовные дела. – Конечно, об этом не стоило знать всему свету, но я хотел, чтобы мысли о прекрасной деве не отвлекали людей от дела… Ты меня понимаешь?

Фримод ярл перенес свой изумленный взгляд с Хагира на фру Гейрхильду.

– Что это такое, мать? – воскликнул он. – Какая застежка? Так у нее есть отец? Что же ты мне не сказала? Кто он? Где он?

Прежде чем ответить, фру Гейрхильда посмотрела на Хагира. Она не зря спросила, нет ли у него той проклятой «жениховской» застежки: Вебранд ведь мог отдать ее своему новоприобретенному другу. Хагир давно положил глаз на Хлейну, а здесь такой случай! Нет, как видно, до этого их дружба еще не дошла. По лицу Хагира было видно, что он даже не понял ее вопроса по-настоящему, а значит, не знает самого главного. И правильно. И незачем им это знать. Ни тому, ни другому. Назови она сыну имя отца Хлейны, отыщи он Вебранда и посватайся к ней, как было уговорено восемнадцать лет назад, из этого не выйдет ничего, кроме позора. Вебранд только посмеется над ними и увидит в этом прекрасный способ отомстить за разочарование и унижение, двадцать два года назад пережитые им самим. Когда он посватался к ее подруге, ему отказали и, кажется, посмеялись… А теперь сын гордой Гейрхильды, отказавшей ему тогда, сватается к его дочери и дает случай посмеяться в отместку над обоими. Фримод ярл не стерпит, все кончится поединком… И как ни верила Гейрхильда в доблесть своего сына, мысль о поединке с полуоборотнем вызывала в ней ужас.

Нет, такой противник им не нужен. Если Вебранд все же со временем отдаст Хагиру застежку, пусть ею и подавится – саму Хлейну получить будет не так легко. Он уедет, тем временем будет сыграна свадьба… А там видно будет. При всем своем уме и решительности фру Гейрхильда не могла не поддаться женской склонности отодвигать неприятное до наивозможно-дальних пределов, надеясь, что со временем оно само растает. Может быть, Хагир и Вебранд сложат головы на своей войне и о них больше никогда не придется вспоминать!

– Ее отец слишком далеко, чтобы тебе стоило его искать, сын мой, – ответила она. – Когда придет время, он сам тебя найдет. И больше не спрашивай меня, почему я не хочу назначить время вашей свадьбы. Назвать этот срок под силу только норнам, а я не беру на себя так много.

Глава 4

Хагир с трудом вытерпел в Роще Бальдра еще три дня, необходимые его спутникам на отдых: мужчинам – от весел, а женщинам – от неудобств жизни на плывущем корабле. Да и перед хозяевами следовало соблюдать видимость вежливости, хотя Хагир понимал, что фру Гейрхильде так же мало удовольствия видеть Тюру, как ему самому – Фримода. Сам Хагир с трудом скрывал, что все здесь ему противно. Он мечтал о море, о плаваниях, о новых местах, даже о битвах – о чем угодно, о любых движениях и переменах, лишь бы они помогли ему отвлечься от мыслей о Хлейне хотя бы ненадолго. На другой день боль его только усилилась: теперь он лучше осознал свою потерю. Только сейчас он понял, как дорога была ему любовь Хлейны: в уме убеждая себя, что им невозможно быть вместе, он в душе твердо верил, что вместе они будут. Эта вера создала в его жизни новый, глубокий и светлый смысл, заложила в нем какую-то основу, с которой он смог бы выдержать бой еще с тремя оборотнями и пятью фьялльскими дружинами. Где-то в глубине души неосознанно строилась новая усадьба Лейрингов и населялась новым родом, которому он вместе с Хлейной даст начало; это будущий род уже заранее делал его сильнее, а теперь он снова остался один. Хагир старался думать о фьяллях, о мести, о будущем процветании племени квиттов, но откуда-то всплывал вопрос: а зачем? Иногда ему удавалось отвлечься в разговорах, но любая мелочь в усадьбе напоминала ему о Хлейне, ее легкая тень скользила в гриднице, в кухне, стояла на пороге девичьей, сидела на белой каменной россыпи над морем, и при виде любого места, где она когда-то бывала, Хагира пронзала такая сильная внутренняя боль, что перехватывало дыхание.

И все же из фьорда Бальдра «Волк» уплыл не один: к нему присоединились Гельд на своем «Кабане», куда перебралась вместе с Тюрой часть женщин с детьми, и «Златорогий» Бергвида. Гребцов для него не хватало, корабль шел хорошо только под парусом и замедлял продвижение двух других. Но дней через пять все три «морских зверя» уже пересекли пролив Двух Огней и приближались к Острому мысу. Вебранд занял свое место на «Волке», а Хагир устроился на сиденье кормчего взамен погибшего у Березняка.

Приближались сумерки, когда впереди показались низкие песчаные берега и зеленые пологие холмы за ними. Острый мыс оказался пуст: ни кораблей, ни дыма костров. Корабли вытащили, разложили огонь, принесли воды в котлах, женщины принялись варить похлебку из сушеной рыбы с пшеном и луком.

Даже сидя вокруг котлов, все волновались и оглядывались в ту сторону, где в отдалении виднелось на холме святилище Тюрсхейм. Решили сегодня в полночь принести жертвы.

– Теперь мы знаем, что нам никто не поможет и мы должны надеяться только на себя! – говорил Хагир. – Мы попросим у богов благословения для нашего нового конунга, и с этого дня начнется наш поход.

Отныне у него нет другой жизни, другой цели и другого дела, кроме свободы Квиттинга; сами боги указали ему на это и убрали с пути все прочее. Перед глазами у Хагира находились полсотни мужчин с «Волка» и «Златорогого», три десятка женщин с детьми, но в них он видел зародыш огромного, сокрушительного по силе войска квиттов, которое когда-нибудь сметет все, что мешает им жить. У Хагира было чувство, что именно он и должен вырастить дерево мести из зернышка, и он тревожился, как бы не сделать что-то не так. Река родится из родничка, все начинается с чего-то… Эти женщины и дети – тоже Квиттинг. И в них – часть его общей силы.

Стемнело. Несколько Вебрандовых граннов осталось охранять корабли, а все остальные потянулись к святилищу. В последние пятнадцать лет оно считалось несчастливым и страшным местом, обиталищем призраков; тропа, когда-то ведшая от берега вверх, исчезла, ее затянуло мхом и серебристо-сизым лишайником. Никто, кроме Гельда, не бывал в Тюрсхейме раньше, и все с трепетом и страхом рассматривали высокую стену из заостренных бревен, окружавшую вершину холма. Сами бревна высотой в четыре человеческих роста стояли прочно и плотно, как великаны плечом к плечу, и словно говорили, что место это не умерло, а продолжает хранить в себе свою непостижимую силу.

Закрытые воротные створки не позволяли бросить взгляд внутрь святилища, а по сторонам их, как неусыпные стражи, стояли два знаменитых во всем Морском Пути столба, древние и нерушимые, и казалось, само время невидимыми плотными слоями обвивает их сверху донизу. Резьба, изображавшая на одном столбе создание, а на другом гибель мира, потемнела и была сглажена лапами веков и ветров, но дикие, грубые очертания фигур богов, великанов, чудовищ еще удавалось разобрать. В сумерках они казались живыми, и приближаться к ним было жутко.

– А зачем цепи? – шептала Аста Гельду, показывая на цепи, вырезанные у подножия обоих столбов.

Она теперь не отходила от Гельда ни на шаг. Своего родного отца Аста совершенно не помнила и оттого всю сознательную жизнь чувствовала себя ущемленной рядом с Колем и Кайей, у которых отец имелся. Но теперь те двое осиротели, а у Асты появился Гельд, который в придачу казался ей гораздо лучше Стормунда. Свадьбу еще даже не назначили, но Аста вопрос считала решенным: она обрела отца, и это приобретение наполнило девочку гордостью и счастьем.

– Это те две цепи, которые порвал Фенрир Волк перед тем, как его связали! – так же шепотом объяснял ей Гельд. – Это значит, что важное дело редко удается с первого раза.

Сам Фенрир Волк тоже был вырезан на первом столбе в самом низу, над цепью, напоминая, что мир стоит и на нем тоже. Долго, долго он ждет в подземелье, копит в себе злобу и вражду всего мира, и однажды они переполнят подземные реки, и Волк вырвется, чтобы смести мир, изживший себя… Гельд жалел, что нет третьего столба – показать возрождение нового мира, который придет на смену старому, чтобы начать все сначала. Люди нередко воображают эти две грани – рождение и смерть – застывшими и не понимают, что они не стоят на месте, а непрерывно движутся, переливаются одна в другую. И это их движение и есть жизнь. Движение жизни создается борьбой добра и зла, которые сами ежечасно меняются местами и перетекают одно в другое. Миры родятся и умирают не потому, что были плохи, а потому, что пришло их время уступить место другим, как зерно уступает место колосу. И ничего в этом ужасного нет. И пугает в этих столбах не гибель мира, а человеческий мелкий страх перед непонятным. Себя самого ведь так легко вообразить сердцем мира, случись с которым что – и ничего во всей вселенной не останется.

А Хагир, глядя на образ гибели мира, вспоминал свои мысли над пепелищем усадьбы Лейрингов. Он думал о гибели своего рода и собирался за него мстить, но придет срок, и весь мир вот так же погибнет. Так стоит ли мстить кому-то, поднимать людей на борьбу с врагами? Мир погибнет независимо от того, будет ли Квиттинг платить дань фьяллям или не будет.

– Хагир, пойдем! Здесь страшно стоять! – Кайя вцепилась в его руку и потащила дальше, к воротам, куда уже втягивалась вся толпа.

И Хагир быстрым шагом стал подниматься к воротам, стараясь опередить остальных. Может быть, мир и погибнет, но вовсе не безразлично, будет ли Кайя и все ее поколение чувствовать себя рабами от рождения или свободными. Свободному даже умирать легче. И только свободный одолеет Волка в себе.

Тяжелые ворота были не заперты, но железные петли заржавели и поддавались с большим трудом. Совместными усилиями, взявшись за литое бронзовое кольцо, хирдманы лишь чуть-чуть сумели приоткрыть створку, а потом по одному пролезли внутрь и оттуда, дружно толкая, раскрыли ворота так, чтобы смогли пройти все.

– Когда тут были фьялли, пятнадцать лет назад, Хродмар Удачливый предлагал снять ворота и увезти их в Ясеневый фьорд! – шепотом рассказывал Гельд Тюре и Асте. – Но люди не захотели: во всем Фьялленланде нет такой огромной постройки, чтобы повесить эти ворота, а просто вкопать столбы в землю не годится. Представьте себе ворота, за которыми ничего нет – это же ворота на тот свет!

– Ой, страшно! – Аста нарочито содрогнулась и вцепилась в руку Гельда.

– И откуда ты все знаешь? – шепнула Тюра.

– Как-то само получается! – Гельд пожал плечами, словно просил прощения за свою странность. – Мне все интересно.

Войдя, гости святилища сбились в кучу возле самых ворот. Широкий двор казался огромным и пустым, на нем выросли мох, вереск, даже кусты, сейчас голые, с кучами сгнивших листьев внизу. Идолы стояли потемневшие, потрескавшиеся, без украшений, снятых неведомо кем и когда. Вода, ветер, холод и тепло так изменили их черты, что трудно было различить, где Браги или Видар, где Локи и Улль. Выделялись только Один в самой середине, самый высокий, с воронами на плечах, Хеймдалль с огромным рогом, настоящим рогом древнего ауроха длиной в два локтя, прочно вставленным в деревянные руки идола, и Тор с огромным молотом из настоящего кремня. Этому дождь и ветер нипочем.

Какой-то мертвый дух носился над площадкой, холод и трепет пронзали каждого из вошедших. Мертвые боги, как мертвые люди, становятся неузнаваемы, и жутко было видеть этих деревянных мертвецов на престолах хранителей мира. Это только идолы, только дерево, боги – не здесь, они в небесных палатах, такие же сильные и прекрасные, как всегда… Но чем меньше жертвенников согревается огнем, тем меньше сила богов. Потому-то так страшно видеть покинутое святилище – это крепость, отбитая у асов великанами, у знания дикостью, у зрения слепотой, у великодушия и ума жадностью и тупостью. Два идола лежали на земле, сброшенные с каменных престолов, и пустые места в строю тоже казались проломами в оборонительной стене. О боги, какими бы вы ни звались именами, держитесь крепче на престолах, не падайте, не давайте зверю в человеке задушить бога!

Из-под мха здесь и там виднелись какие-то темные предметы – то ли потерянное оружие, то ли старые угли, то ли что-то еще. Никто особенно не приглядывался, боясь увидеть оскаленный череп или что-нибудь в этом роде. В огромной яме скопилась полузамерзшая вода.

– Там лежал Волчий камень. – Гельд показал на яму. – Я думаю, жертвы нужно приносить здесь, перед ямой. Иди!

Он кивнул Бьярте. Сейчас она казалась особенно суровой и решительной: это жертвоприношение было ее первым настоящим шагом к мести за мужа.

Она вышла на площадку святилища, остановилась в нескольких шагах перед полукругом идолов и подняла руки. Бергвид прошел следом и встал перед идолами в трех шагах от женщины.

– Привет вам, Могучие Светлые Асы! – громко и торжественно заговорила Бьярта, и у всех стоявших за ее спиной сердце разом дрогнуло и взлетело куда-то вверх, к горлу, по коже побежали мурашки, у женщин на глаза навернулись слезы. – Позвольте нам войти в ваш покинутый дом и вознести вам хвалу! Взгляните сюда из небесных палат, бросьте взор на забытый вами народ! Примите жертвы в покинутом доме, и пусть снова согреет вас тепло жертвенного огня! Пусть взвеселятся сердца ваши и обратятся к нам, квиттам, молящим о помощи!

Боги и люди молчали, но ветерок с моря широким крылом летел над вершиной, шевелил волосы, качал голые ветки кустов, и все святилище вдруг показалось живым. Сам холм проснулся, неглубоко вздохнул, высохшие стебли трав затрепетали, как ресницы перед пробуждением. Боги услышали зов.

Все ожили, зашевелились. Хирдманы принялись складывать дрова на старом угольном пятне перед идолами.

– Жаль, нет Фримода ярла – вот кто умеет приносить жертвы! – шепнула Тюра Гельду. – А правда, что тут кого-то убили?

– Да. Вот здесь. – Он слегка кивнул почти на то самое место, где копошились хирдманы с вязанками дров и хвороста. – Стюрмир конунг убил Фрейвида Огниво, хёвдинга западного побережья. Разве у вас об этом не рассказывали?

– Очень мало, смутно, и каждый свое. – Тюра бегло оглянулась на Бергвида, точно боялась, что он услышит толки о своем отце, но он смотрел в темные лики богов и не замечал ничего вокруг. – Мы так и не поняли, был Фрейвид предателем или нет. А это ведь важно. Если конунг убил хёвдинга перед самой войной, значит, один из них уж точно предатель. Хотелось бы знать который. А уж когда стало известно, что дочка Фрейвида замужем за кем-то из фьяллей, стали говорить, что предатель Фрейвид.

– Ну, дочка его тут ни при чем, но это мнение лучше считать правильным. Сейчас, понимаешь ли, очень важно, чтобы Стюрмир конунг был героем, а его враг, следовательно, предателем. Иначе ничего не выйдет.

– А я слышала одну сагу, где совсем наоборот. Наш отец был тут, в войске, но не в святилище, и не видел, как было дело. В святилище вообще никого, кроме них двоих, не пустили. Говорили, что Фрейвид первым напал, но наш отец не верил. Он говорил, что Фрейвид собирался воевать с фьяллями, а не с собственным конунгом. А мы с Бьяртой были совсем девочки, мы тогда не понимали, чего вокруг говорят, а сейчас не помним. Но детям мы пересказываем все так, как говорил наш отец. Что же, теперь пересказывать все заново?

– Непременно. – Гельд уверенно кивнул. – Пусть мертвые послужат живым.

– Ты думаешь, это справедливо? Мертвым надо отдавать должное, а не использовать их, как рабов, посылая куда угодно хозяину.

– А как теперь разобрать, в чем это «должное»? Всего пятнадцать лет прошло, а правды уже никто не знает. Одни умерли, другие забыли и спутали. А главное, даже о вчерашних событиях каждый расскажет по-другому, потому что видел в них только то, что ему самому близко. Всякий смотрит по-своему. И всегда живые видят в мертвых то, что хотят видеть. Помнят только то, что нужно живым сейчас, а ненужное, неудобное забывают. А следующее поколение рассудит все наоборот.

– И так до бесконечности?

– Да. До самого Затмения Богов.

– И истина никогда не будет известна?

– А что такое истина? – Гельд пожал плечами. – Мне думается, истина – это когда каждый получает по справедливости. А справедливость в каждом новом случае другая – надо же учесть все обстоятельства. С мертвыми это уже невозможно: они ведь знали много мелочей, которых нам не узнать. Но я не стал бы их жалеть. Пусть мертвые участвуют в жизни хотя бы так, вдохновляя своим примером потомков.

– Сегодня на одно, а завтра на другое?

– А чем плохо? Ведь если бы с ними было все раз и навсегда ясно, то их только и осталось бы закрыть в сундук и забыть о них. А пока о них спорят и дела их понимают каждый раз по-разному, они как бы и живы. Ведь только живые способны меняться, понимаешь? Каменеет в неподвижности мертвое, ни на что не годное. Знаешь ведь «Сагу о Греттире»? О нем уже столько лет рассказывают, и каждый судит по-своему: то ли он был великий герой, то ли разбойник и негодяй. И главное тут даже не сам Греттир, а то, что каждый слушатель прикидывает на себя: а я-то кто, герой или негодяй? А я-то как проявил бы себя на его месте? В том-то и смысл каждой саги, чтобы слушатель задумался о самом себе. А если этот вопрос раз и навсегда решить, то Греттир, в любом качестве, вдвое подешевеет. Вот тут-то он и умрет по-настоящему. Я, когда умру, предпочел бы, чтобы обо мне говорили разное. Тогда меня не скоро забудут!

Гельд улыбнулся, а про себя подумал, что трудностью оценки жизненных деяний вполне равен герою древности. Пока он еще не рассказывал Тюре о том, как пятнадцать лет назад успел за один год повоевать и за фьяллей, и за квиттов. Во всем этом была слишком замешана сестра того самого Асвальда Сутулого, хорошо известного жителям Березового фьорда, и Гельд не хотел тревожить невесту воспоминаниями о своей давней любви. Когда-нибудь потом… когда ей, на самом деле, будет уже все равно, на чьей стороне он воевал.

Костер на месте старого жертвенника был готов. Подвели двух барашков: одного белого, другого черного.

– Хе-хе! – буркнул рядом Вебранд. – А я-то думал, ты эту скотину приготовил к себе на свадьбу!

Вперед снова вышла Бьярта с большой серебряной чашей из наследства Ночного Волка, за ней Хагир с длинным ножом.

– Мы приготовили для вас хорошую жертву, Могучие Светлые Асы! – заговорила Бьярта, став лицом к идолам и требовательно глядя в небеса, словно ожидая немедленного ответа. – Примите ее и пошлите нам удачу!

Хагир перерезал горло черному барашку, Бьярта подставила жертвенную чашу. Горячая красная кровь залила руки и платье Бьярты, и в этом изобилии все увидели добрый знак. Она опустила в кровь метелку из можжевеловых ветвей и стала кропить идолы богов, медленно двигаясь вдоль полукруга и протяжно выкрикивая:

– Дайте нам удачу, Могучие Светлые Асы! Пусть все старое умрет, пусть новое родится! Пусть останется во мраке забвения наша слабость, пусть исчезнет в пасти Нидхёгга наше бессилие, пусть смоет водой подземных рек наши поражения и потери! Пусть предки дадут нам свою доблесть и силу, пусть укрепят наш дух, пусть вложат в наши руки оружие, а в сердце – волю к победе! Пусть глаза наши не смотрят назад, пусть через сердце наше проляжет дорога к возрождению мира!

Ветер взвыл над вершиной священного холма, как будто его-то и звали и он торопился откликнуться на зов. Ветер взметнул пламя костра, на широкой площадке стало светло, как будто молния вдруг пала с небес. Дети спрятали лица в платьях матерей, женщины задрожали, мужчины напряглись, как перед схваткой.

Хагир зарезал второго барашка, белого, и Бьярта вновь наполнила чашу. Потом она подошла к Бергвиду и обрызгала его жертвенной кровью.

– Пусть это будет тот, кто снимет проклятье Квиттинга! – выкрикивала она, обходя Бергвида кругом по солнцу. – Пусть это будет тот, кто вернет земле силу и удачу, кто даст людям смелость и единство, кто укрепит своим именем и примером сердца и руки! Пусть в нем будет мудрость Одина, сила Тора, отвага Тюра! Пусть Локи сжигает всех его врагов, а Ньёрд всегда наполняет паруса его попутным ветром! Пусть он станет острием меча квиттов, головой и сердцем племени, свершит нашу месть, даст нам свободу и процветание, пусть его имени страшатся враги! О Великие Светлые Асы! Дайте оружия ему, Бергвиду сыну Стюрмира, чтобы сам он стал оружием Квиттинга!

Было слышно, как под холмом о берег ударила огромная волна, широко накатилась и с драконьим шипением сползла назад, волоча по мерзлому песку кожистые жесткие крылья. Остатки жертвенной крови в чаше вдруг всколебались, и Бьярта вздрогнула, едва не выронив ее. Воздух над площадкой святилища вдруг уплотнился и потеплел, и с каждым вдохом этого воздуха, как с глотком чудесного напитка, всякий ощущал себя сильнее, мудрее, спокойнее. Боги были здесь, и даже дети ясно чувствовали их присутствие.

Между идолами Одина и Тора, стоявшими в самой середине полукруга, внезапно возникло серебристо-белое сияние. Люди попятились, на месте остался только Бергвид. Сияние сгустилось и образовало человеческую фигуру. Высокий старик с длинными волосами и бородой был серебристо-белым, как лунный свет, а в складках его плаща залегли угольно-черные тени. Волны длинных волос мягко колебались, он двигался неслышно, но почему-то казалось, что шаги его очень тяжелы, что на земле, где он ступает, должны остаться вмятины. Один из колдунов Острого мыса, Сиггейр, бывший жрец Тюрсхейма, вышел из-за спин богов, и в руках держал меч в ножнах. Рыжеватые отсветы костра не могли оживить его бледность, он шел через пламенные отблески, белый и неслышный, и нес на себе другой мир, не схожий с миром живых. Ветер летел через него, как через облако дыма, но не мог поколебать даже волоска.

Держа меч на вытянутых руках, Сиггейр сделал несколько неслышных шагов, склонился, положил подношение возле костра на землю и сразу исчез, даже не разогнувшись. Он ушел под землю, оставив свой дар на поверхности.

Люди еще не успели опомниться и отвести глаза от того места, где он находился, как между идолами Одина и Тюра появился второй призрак – невысокий, большеголовый мужчина с растрепавшейся бородой. Его вытаращенные глаза горели страшным синим светом, а на горле виднелась огромная зияющая рана. Он нес длинное копье, и наконечник сиял тем же синим призрачным светом, что и глаза Кара Колдуна. Он выглядел таким страшным, что многие жмурили глаза, не в силах на него смотреть; даже дышать было невозможно в то время, пока Вестник Полнолуния присутствовал на площадке святилища. Копье легло рядом с мечом, и Кар втянулся в землю.

Из-за спины Одина медленно выбрался седой старик, весь белый, как лунный свет. Самый старший из призрачных хранителей Острого мыса держал в руках шлем, и казалось, что темное железо слишком тяжело для старческих рук. Горм прошел лишь несколько шагов, опустил шлем на землю и исчез.

А прямо перед идолом Одина возникла еще одна фигура. Это был рослый мужчина с сильными руками и окладистой бородой, и при виде его Гельд сильно вздрогнул и шагнул вперед. Рам Резчик держал перед собой большой щит, украшенный искусно выкованными и отлитыми бляшками. В несколько широких шагов он пересек площадку, приблизился прямо к Бергвиду и протянул щит ему. Бергвид, как во сне, поднял руки и принял подарок. Тяжесть щита оказалась вовсе не призрачной, и от неожиданности Бергвид едва не выронил его. Рам Резчик еще несколько мгновений постоял, пристально глядя на Бергвида, потом обернулся и бросил взгляд на Гельда.

– Я помню, что предрекли твоему рождению, – тихо сказал призрачный кузнец, и голос его ясно прозвучал в ушах у каждого, даже у стоящих поодаль. – Но судьбы не оспоришь. Делай то, что считаешь правильным. И ты будешь прав перед богами.

Потом он повернулся и медленно двинулся назад, к полукругу идолов. С каждым шагом он погружался в землю, точно спускался по невидимой тропе. Вот последний из хранителей Острого мыса исчез, и на площадке стало темно, хотя костер горел по-прежнему: его яркое пламя казалось темным и дымным после белого огня иных миров.

Бергвид наклонился и опустил щит на землю возле своих ног.

– Поклянись богам и людям направить твое оружие во имя мести на врагов Квиттинга! – потребовала Бьярта. Голос ее звучал низко, как будто говорила сама земля: немыслимые силы святилища, воля богов и людей, предков и потомков искали выхода и наши его в ней. – Поклянись своим предкам развеять память о старых поражениях и возродить славу, ради которой они отдали жизнь!

– Я клянусь… – Бергвид протянул руку к огню, за которым было сложено его новое оружие. – Я клянусь, что жизнь моя будет отдана во имя мести фьяллям и прочим врагам квиттов. Я клянусь отомстить за моего отца, Стюрмира конунга, предательски убитого в горах Медного Леса. Я клянусь отомстить за мою мать, Даллу дочь Бергтора, проведшую жизнь в рабстве и унижении. Я клянусь вернуть моему роду честь и славу, которые ему предназначены. Я клянусь сделать Квиттинг сильным и непобедимым и не буду знать покоя ни на один день. Клянусь отдать все силы, чтобы враги содрогались при моем имени. Пока я жив, во мне будет жить война во имя мести! Клянусь священным огнем и жертвенной кровью, клянусь ликами богов и памятью людей. Я, Бергвид сын Стюрмира, законный конунг квиттов!

Бергвид повернулся к людям, как будто хотел и им, после богов, показать свое лицо и подтвердить клятву. И застыл, как новый идол, не сводя глаз с воротного проема.

Там, напротив него, стоял еще один человек – высокий плечистый мужчина лет пятидесяти, с длинными полуседыми волосами, с резкими чертами лица, полускрытыми короткой густой бородой. Морщины и косматые брови придавали ему вид суровый, решительный, непреклонный. На нем была кольчуга, прорванная на плече, а одежда под ней висела клочьями. Старый воин держал в руке меч, и ветер раздувал волосы, так что они стояли вокруг головы грозовым дрожащим облаком. Сверкающий взгляд был направлен прямо на Бергвида и пронзал, как копье.

Бергвид дрогнул, как будто его ударили в грудь, отшатнулся, но тут же овладел собой и снова шагнул вперед, к воротам. Призрачный воин широко взмахнул мечом, и искры от лезвия дождем осыпали землю, как будто высеченные столкновением клинка с ветром. Эти искры притянули к себе все взоры, а когда глаза поднялись, воина уже не было.

Бергвид медленно опустился на колени и закрыл лицо руками, липкими от застывшей жертвенной крови. На него, здорового и сильного, но всего лишь восемнадцатилетнего парня вдруг обрушилась каменная лавина старой войны: страдания и смерти, боль ран и отчаяние потерь, гордость самопожертвования и позор предательства, горящие дома и плач над мертвыми. Стремления и горести всего предыдущего поколения давили на плечи, пригибали к земле. Все это входило в его душу и выстраивалось там; со временем он привыкнет носить это в себе и почти не будет замечать тяжести, но сейчас, в первые мгновения, он только и понял, за какое дело взялся. Меч предков выдержит не каждый.

– Кто это был? – шепнула Тюра, не сводя глаз с опустевшего воротного проема. – Это…

Она догадывалась, но не смела произнести имя вслух.

– Это был Стюрмир Метельный Великан, – сказал Хагир, тоже глядя в темноту, скрывшую мертвого конунга. – Я видел его в детстве… Я его запомнил именно таким. Он подтвердил, что передает своему сыну долг мести. Теперь мы победим. Я уверен.

Гельд молчал и вытирал мокрый лоб. Да, боги и предки откликнулись на призыв в заброшенном святилище гораздо громче и охотнее, чем он предполагал. Они как будто только и ждали, что их позовут. Старый конунг послал сына в битвы, но и его, Гельда, собственный отец, Рам Резчик, тоже недаром напомнил пророчество, сделанное при его рождении. «Он будет плохим помощником квиттам». Гельд надеялся, что это относится к его давним походам под стягом Торбранда конунга и никогда не повторится. Но призраки не вспоминают ненужных вещей. К чему это относится теперь? К Бергвиду? И не было ли плохой услугой Квиттингу его освобождение из свинарника? Однако, так или иначе, но назад его уже не вернуть.

– О чем он говорил? – украдкой шепнула Тюра. Она видела, что Гельд очень встревожен словами призрака, и не могла удержаться от вопроса.

– Что хватит с меня подвигов, пора и домой! – ответил Гельд. Разъяснять все в подробностях было не время.

– И правильно! – с облегчением одобрила Тюра. Виденное в святилище произвело на нее сильное впечатление, но от этого еще меньше хотелось, чтобы ее второй муж сложил голову в той же войне, что и первый. – Я и раньше была уверена, что твой отец – очень умный человек… умный призрак то есть.

– Вот так вот! – шептала Аста и тайком показывала язык Кайе и Колю. – У вас никакого деда нет, а у меня теперь есть дед – призрак! Завидно, да?

На другой день «Змей», «Кабан» и «Златорогий» обогнули Острый мыс и поплыли вдоль восточного побережья Квиттинга на север. Конечной целью был Тингваль, усадьба хёвдинга Квиттингского Востока, где жила сестра Хагира Борглинда. Но и путь туда уже служил будущему делу. Гельд, хорошо знавший побережье, мог указать усадьбы наиболее знатных и состоятельных людей. В каждой такой усадьбе три корабля останавливались и Бергвида сына Стюрмира показывали как наследника квиттинских конунгов. Посмотреть на такое чудо сбегались жители всей округи, и казалось удивительным, что где-то на Квиттинге еще встречается такое многолюдство. Женщины дивились, а мужчин это зрелище радовало: надежда собрать войско выглядела все более осуществимой.

– Довольно квитты жили в унижении и бедности, платили дань фьяллям и терпели разорение и бесчестье! – говорил Хагир в гридницах, полных хозяйскими хирдманами, работниками, окрестными рыбаками и бондами. – Наша земля пустеет, наши дети растут, не смея поднять головы, а если такой смелый и найдется, то он недолго останется в живых! Мой вождь, Стормунд Ершистый, дрался за свободу своей семьи и одержал победу! И я зову всех, кто не хочет жить и умереть рабом, идти с новым конунгом квиттов!

Эти и подобные слова встречали разный отклик. Иной раз Хагир видел, что его слова зажигают души людей, что хозяйские сыновья-подростки слушают его с горящими глазами и мысленно уже видят свои будущие подвиги. Но тут хозяин вздыхал и махал рукой:

– Так это все когда было! Пятнадцать лет назад! Тогда люди были другие!

– Какие – другие? Тебе, я так думаю, побольше пятнадцати! Ты тоже тогда был! Куда же ты делся, так сказать?

– Вот сюда! – Хозяин обводил руками свою пустоватую гридницу, где было два серебряных кубка, но восемь человек детей, из них пять девочек. – Вот сюда! Мне надо кормить этих маленьких короедов, мне надо будет женить их со временем и выдавать замуж, да в приданое дать что-нибудь получше пары каменных жерновов! Пятнадцать лет назад я, точно, ходил воевать, даже два раза – и со Стюрмиром конунгом, и с Гримкелем конунгом. Тогда я был моложе тебя и меня никто не держал за штаны. А теперь – вот! – Он опять обвел рукой головки детей. – Теперь ты сам воюй, последний из Лейрингов, а я буду за тебя молиться.

Люди с изумлением и даже со страхом смотрели на Бергвида, разглядывали оружие, подаренное призраками, и великолепный корабль, отбитый у фьяллей, с жадным вниманием выслушивали рассказы о битвах возле Березняка и о знамениях в святилище Тюрсхейм. Особенно потрясало появление призрака самого Стюрмира Метельного Великана.

– Да, это так! – соглашались люди. – Если старый конунг вернулся, значит, он хочет, чтобы квитты снова сражались с фьяллями!

Многие радовались, но многие лишь качали головами.

– Как можно сейчас собирать войско? – говорили они. – У нас и людей нет, и оружия нет. Железные копи заброшены, печи травой заросли, только и хватает кое-как на косы и топоры… Какое тут войско? Из одних рыбаков? С палками и камнями? Вот если бы призраки и нам всем принесли по мечу и шлему…

Эти сомнения имели под собой почву: даже в больших усадьбах хозяйства выглядели бедными, скота имелось мало. Слишком много приходилось отдавать фьяллям. И каждый год случались происшествия, подобные тем, что пережил Березняк: каждый год кто-то погибал, пытаясь отстоять хоть что-то от жадных грабителей. Но победные исходы случались очень, очень редко. Здесь ведь никому не являлся на помощь заморский ярл с сотенной дружиной. И те, кто больше всех страдал от грабежей, меньше всех хотел что-то сделать для их прекращения. Каждый судорожно держался за свой убогий кусок, гораздо лучше представляя полное разорение и гибель, чем победу и процветание.

– А кто-нибудь из могущественных людей вас поддерживает? – часто спрашивали в разных местах. – Кто-нибудь из конунгов или из тех, кто может собрать войско? Вот, вы говорили что-то про ярла с Квартинга – он-то обещал дать вам людей? Сколько он дает? На кораблях с припасами?

– Это не его дело! – с досадой отвечал Хагир, чувствуя, что отказ Фримода ярла повредит их делу больше, чем он думал поначалу. – Фьялли разоряют не Квартинг, а Квиттинг! С кого еще нам спрашивать, как не с самих себя! Мы сами должны биться за нашу землю, а не кто-то другой!

– Уж я бы не стал терпеть, если бы с меня каждый год заново снимали штаны! – восклицал Вебранд, который не мог взять в толк, чего они все боятся. – Уж я бы перегрыз горло тому фьяллю, который попытался бы собрать с меня дань! Смешно смотреть, как вы глодаете кору и жуете мох, хуже скотины, и не смеете драться за хороший хлеб и мясо! Крысоеды! Едите всяких зайцев, прочую ушастую дрянь, а коров и овец сами отводите фьяллям! Посмотрите на меня! – И он гордо ударял себя в грудь. – Я никогда никому не платил дань! Фьялли с Хрейдаром Гордым убили у меня половину дружины, и я скорее надену женское платье и сяду к прялке, чем смирюсь и откажусь от мести! Среди вас ведь нет ни одного такого, кому было бы не за что мстить фьяллям. И если вы собираетесь мстить «никогда», то звание вам одно – паршивых трусов!

На него обижались, возникали ссоры, перебранки, Хагир и Гельд с трудом могли примирить хозяев с беспокойными гостями. Бергвид смотрел на эти споры с презрением: для него все в жизни было просто и ясно. После того как его право и призвание подтвердили боги, он и сам стал смотреть на людей свысока, будто сошедший в Средний Мир бог.

– Мой старший сын тоже говорил такие речи! – кричала Вебранду одна женщина, исхудалая и высохшая, как щепка, и злая, как голодная куница. – Тоже говорил, что не будем платить! Его убили, и теперь мы сидим зиму и лето на одной рыбе, потому что некому пахать землю, некому ходить в лес с луком! А ты хочешь, старый волк, чтобы и младшие мои туда же отправились? Посылай своих, если у тебя есть лишние! Вы натравите на нас фьяллей и разбежитесь, а нам опять воевать одним! Знаем мы таких героев!

– Ну, если бы кто-то помог… – здесь и там приговаривали квитты. – А без помощи мы немного навоюем… Вон, и вы корабль отвоевали, а дома и хозяина лишились!

Люди косились на женщин и детей, которых возили на себе «Змей» и «Кабан». Конечно, впечатление они производили не самое подходящее: каждый, кого звали на войну, очень легко воображал своих собственных женщин и детей осиротевшими, лишенными крова и обреченными скитаться по чужим домам.

– Надо скорее избавиться от них! – говорил Бергвид и брезгливо морщился, как будто речь шла о корзине с крысами. – Над нами только смеются из-за этого курятника!

– Правильно! – весело одобрял Вебранд. Надменность бывшего раба забавляла его, и он неустанно ее подогревал. – Ты рассуждаешь как истинный конунг! Зачем в военном походе нужны женщины, всякие там старухи, вдовы, чужие невесты? Без них обойдемся!

Но все же постепенно, от усадьбы к усадьбе, вокруг Хагира и Бергвида стали собираться люди. То один, то другой сын бонда, рыбак или работник, зачарованный рассказами и видом «Златорогого», приходил проситься в дружину. Мужчинам опостылела жизнь в бедности и унижении, а вооруженная дружина ведь всегда раздобудет себе мяса и пива, верно? С такими вождями не пропадешь! Постепенно на «Златорогом» набралось достаточное количество гребцов, и Бергвид, став независимым от дружин «Кабана» и «Волка», посматривал теперь еще более самодовольно. Глядя на вождя, его молодая дружина тоже стала держать носы высоко, и опытные, умелые хирдманы Гельда, Хагира и Вебранда, встречая пренебрежительные взгляды вчерашних рыбаков, не знали, обижаться или смеяться.

Вслед за простыми потянулись и знатные люди. Первым явился Оддбьёрн по прозвищу Муха – рыжеватый, невысокий, подвижный, говорливый человек средних лет, одетый довольно бедно, но с хорошим оружием, сохраненным где-то в тайниках. Дружина его насчитывала всего шесть человек, но зато он был полон решимости.

– Я давно ждал, что новый конунг появится! – просто объяснял он. – Ведь в святилище Стоячие Камни еще пятнадцать лет назад было дано пророчество, что он появится, когда придет его срок. Мне мать рассказывала. Да у нас многие знают. А раз срок пришел, надо начинать дело. Ведь пахать и сеять надо весной, а то к осени ничего не вырастет. И это то же самое. Чтобы чего-то пожать, надо засеять. Я с тобой, Бергвид сын Стюрмира. Может, от меня будет немного пользы, но зато моя совесть будет чиста!

Миновав область Квиттингского Юга, корабли плыли теперь вдоль восточного побережья, уже много лет подвластного Хельги хёвдингу из рода Птичьих Носов. Эта область находилась под защитой конунга слэттов и не платила дани фьяллям; здесь люди жили чуть побогаче и гостей принимали охотнее, особенно когда узнавали Гельда Подкидыша и слышали, что Хагир сын Халькеля тоже в родстве с хёвдингом.

Но и Квиттингский Восток трудно было назвать процветающей областью. Еще пятнадцать лет назад сюда прикатилась первая волна беженцев с севера и запада, и с тех пор этот поток, хотя и ослабел, почти не прекращался. Каждый год на восточном побережье появлялись новые люди, очень похожие на домочадцев Березняка: с детьми и старухами, с кое-как выхваченными из огня узлами, но почти без мужчин, без скота, без денег и какой-нибудь ценной утвари. Еще пятнадцать лет назад всю землю, пригодную для пастбищ и полей, заняли и поделили, все места рыбной ловли пометили владельческими знаками. Каждая полянка в лесу выкашивалась, лесных зверей в прибрежной полосе почти истребили и оттеснили в глубину полуострова. На сенных сараях красовались замки, а стены носили следы починок – грабители приходили с топором и просто прорубали в стене новую дверь. Многие из тех, кто у себя дома звался знатным хёльдом и хозяином работников, теперь сами оказались вынуждены взяться за плуг и косу, но прокормить семью могли едва-едва. Людям не хватало места, часты были ссоры, столкновения, и на ежегодных тингах разбиралось множество дел, зачастую кончавшихся кровной местью и уничтожением целых родов. Здесь, где фьялли не показывались, тоже бушевала война.

После Квиттингского Юга Хагир уже многого не ждал, но на востоке люди откликнулись на призыв гораздо охотнее.

– Живем на головах друг у друга, чтоб нам провалиться! – восклицал Яльгейр хёльд из усадьбы Ягнячий Ручей. Его отец, Кетиль Толстяк, погиб пятнадцать лет назад, а сам он успел лишиться уха в какой-то схватке и носил прозвище Одноухий. – Говорили, будто рауды пошли заодно с фьяллями воевать, потому что у них места не было – ну, так теперь и наши хоть на кого готовы пойти! Правда, Гельд! Ты же знаешь, скажи! Тут где хочешь сеть закинь – за чужую зацепишься! Мы с Бримом Зевакой уж на что друзья и соседи – за зиму три раза сцепились! Ну, вы сами знаете! – Широкими взмахами рук он призывал жителей западного побережья понять его беды, и Бьярта убежденно кивала, вспоминая свои ссоры с Ульвмодом Тростинкой из-за пастбищ, овец и тому подобного. – Мой отец еще тогда погиб, когда фьялли к нам в первый раз пришли, а ведь тогда-то наши одолели! Так что я хуже моего отца! Вышвырнем их, поганых, чтобы все эти пришлые назад к себе поползли! А мы вздохнем как следует! Ведь вся земля до Сокольей горы была моя, а на юг до самого ольховника – там были мои поля, а теперь какие-то тролли сидят. Да у меня у самого рук бы не хватило еще там пахать! А десять лет назад у нас целая война за эти земли была, почище твоей Битвы Чудовищ! Человек десять там и закопали, чтоб ты сдох! И ни единого фьялля рядом не было, все свои же, квитты натворили, чтоб их тролли драли!

Народ волновался: старшее поколение еще помнило оставленные на западе и юге разоренные, сожженные дома, и жизнь до нашествия всем рисовалась спокойной, изобильной – совсем не такой, какой была на самом деле. Грудь вздымалась, как парус на ветру, от одной мысли вернуть все назад. В глазах светлело, решимость вскипала в жилах. Здесь, не видя каждый год фьяллей, люди злились без боязни и не отказались бы попробовать силы в битве. По крайней мере, сейчас, пока шли одни разговоры.

– Да, да! Мы вернем наши дома! Мы отобьем назад нашу землю! – приговаривали сотни голосов. – Для этого нам послан конунг! Для этого боги послали ему оружие – чтобы он стал нашим оружием!

– Вот только кто возглавит войско? Что скажет Хельги хёвдинг? И его сын Даг! Даг сын Хельги – славный воин! Если он пойдет с вами, то боги пошлют победу! С ним мы победили пятнадцать лет назад!

К усадьбе Тингваль, где жил хёвдинг со своим родом, подошло уже целых пять кораблей. Слухи их опередили, и Хельги хёвдинг хорошо знал, чего ему ждать. Гостей встретили радушно, немедленно устроили пир, но, как скоро заметил Хагир, родичи хёвдинга предпочитали говорить только о семейных делах. Сестра Борглинда была счастлива встретиться с Хагиром, восхищалась, видя, в какого видного мужчину вырос ее маленький брат, и даже расплакалась, заметив в нем сильное сходство с дядей Ингвидом, которое с годами становилось сильнее. Но его нынешние цели в жизни ее скорее смущали, чем радовали, и призывы отомстить за пепел усадьбы Лейрингов не находили отклика в ее сердце.

Сама Борглинда теперь была статной, величавой женщиной лет тридцати с небольшим, очень красивой, румяной, с блестящими глазами и гордой походкой. С Бергвидом она обращалась учтиво, но скорее дивилась, что он выжил и вернулся, чем приветствовала это. Гораздо больше ее занимали дела Гельда, который за те же пятнадцать лет стал ей намного ближе, чем незнакомый родич.

– Ты собираешься жениться? – повторила она, когда Гельд впервые подвел к ней Тюру, за спину который застенчиво пряталась Аста. – Ты собираешься жениться? – повторяла Борглинда, будто не веря, но ее светло-карие глаза уже загорались ликованием, прорваться которому мешало лишь недоверие. – Нет, правда? И двадцати лет не прошло… О… Нет, не шутишь?

– Не такой уж я дурак, чтобы шутить такими вещами!

– Вот на этой милой женщине? О… Даг! – изо всех сил закричала Борглинда, хлопая в ладоши, и от ее недавней величавости ничего не осталось: она стала похожа не на знатную хозяйку большой усадьбы, а на пылкую девочку, у которой сбылась заветная мечта. – Мальфрид! Халькель! Хельга! Хёвдинг! Зовите всех! Дагвард! Эльдвина! Ингъяльд! Свейн! Всех, всех зовите ко мне! Брюнвейг! Хьяльмар! Все бегите сюда! Сюда! Даг! Хельга!

Тюра была смущена таким шумом, а Гельд смеялся. Пятнадцать лет замужества превратили Борглинду из рода Лейрингов в истинную представительницу Птичьих Носов: теперь она тоже созывала родню по всякому поводу и умела радоваться только сообща.

– Вот на этой женщине? – сыпала она вопросами, пока муж, дети, свекр, воспитатели детей, воспитанники мужа и всякие прочие родичи и домочадцы сбегались со всех сторон. – А кто она родом? Откуда она? Кто есть из родни? А первый муж? А дети? Только вот эта? А приданое? Нет ничего? Совсем ничего? Как хорошо! Какая радость! – Борглинда била в ладоши и хохотала, смущая Тюру все больше и больше.

– Хи-хи! Вот, говорят, превратности судьбы! – вставила троюродная сестра Мальфрид, длинноносая бледноватая женщина, игривая не по годам. – Пока Гельд считался подкидышем без рода и племени, он сватался к дочке ярла, а когда стал родичем конунгов, то пятнадцать лет выбирал и выбрал – вот кого! – Она все же не решилась непочтительно отозваться о Тюре и только засмеялась.

– Да он ведь так и не понял! Я пятнадцать лет не могу ему втолковать, что он родич конунга! Но это все неважно! Такую ты и должен был выбрать! Я этого и ждала! Вдова, без приданого, с ребенком! Как раз для тебя! Как я рада! Ха-ха! Значит, «Грам женился на вдове, и у них родилось со временем восемь детей», так? Да? Скажи мне!

Борглинда хохотала и теребила Гельда за мех накидки. Он смеялся, но явно не больше Тюры понимал, при чем тут Грам и восемь детей.

– Ты все забыл! – раскрасневшаяся от крика и смеха, тяжело дышавшая Борглинда с укором посмотрела на него, концом покрывала вытирая слезы в уголках глаз. – Ты же рассказывал про какого-то Грама, которые нашел спрятанный клад мертвеца и потом женился на его вдове. Который повесил на грудь железную крышку от котла и притворялся покойником, и настоящему покойнику давал пощупать! «Ты не покойник!» – «Сам ты не покойник!» Неужели не помнишь?

– Была такая сага… – бормотал Гельд, смеясь и хмурясь, пытаясь уловить смысл этих невнятных криков. – Неужели я тебе рассказывал?

– Ты ничего не помнишь! Вот они, мужчины! – доверительно обратилась Борглинда к Тюре. – Ничего не помнят! Эту сагу про покойника и восемь детей вдовы я услышала от него пятнадцать лет назад, в тот вечер, когда впервые его увидела, еще там, на Остром мысу, в нашей старой усадьбе. Я потому его и заметила, что уж очень сага была смешная и несуразная. И он еще охотно признался, что сам половину придумал! Ты не думай, он со временем не взрослеет, он всю жизнь такой и к старости не исправится! Он и пятнадцать лет назад такой был! Мне самой тогда было пятнадцать… или уже шестнадцать?

– Мне было двадцать пять, – вспомнил Гельд. – Ты зря смеешься, я помню тот вечер. Ты еще плакала за дверью и говорила, что тебе противно жить, когда кругом одна бедность и подлость. А теперь, видишь… – Он обвел рукой гридницу, ковры на стенах, широкие столы, уставленные глиняной, бронзовой и серебряной посудой, резные столбы и скамьи, толпу родни и домочадцев. – И плакать нечего.

– Да! – Борглинда стала совсем серьезной и вздохнула. – Только вот очень многим пришлось гораздо хуже, чем мне… Но я очень рада, что ты наконец нашел невесту, очень рада! – душевно заверила она и положила руку на локоть Гельда. – И я от души желаю вам родить со временем восемь детей. Когда ты думаешь справлять свадьбу?

– Положено это делать у себя дома, но я так подумал, что чем везти всю усадьбу Тингваль через два моря в качестве гостей, проще сделать это здесь у вас…

– Лучше вести я не слышал с тех пор, как родилась Хельга! – сказал Даг и положил широкую ладонь на затылок десятилетней дочери. – Ты знаешь, Гельд, я не очень красноречив, но поверь, ничего лучше мы с тех пор не слыхали!

В тот же день хозяева Тингваля послали гонцов собирать гостей и принялись готовиться к свадьбе. Но и о Бергвиде не забывали. О нем много думали, много толковали между собой, и довольно быстро Хагир понял, что никто тут не горит желанием поддержать родича в борьбе за власть.

– Мы живем не так уж богато, но устойчиво! – говорила Борглинда Хагиру через несколько дней. После утренней еды все сидели в гриднице, женщины пряли, и с веретеном у Борглинды вид был деловитый и решительный. Ее муж сидел тут же, свесив с колен крупные кисти рук, и, судя по его лицу, Борглинда собиралась изложить итог их совместных раздумий. – Мы платим дань слэттам, но это меньше, чем с нас взяли бы фьялли, а фьялли к нам сюда не суются. Так зачем мы будем ввязываться в войну – чтобы потерять и то, что имеем?

– Не думал я, что услышу такие речи от моей сестры! – ответил Хагир, угрюмый и раздосадованный. Он устал спорить с чужими, и не найти понимания у близкой родни было особенно тяжело и обидно. – Тебе нравится платить дань хотя бы и слэттам? Ты не хотела бы, чтобы твои сыновья не платили дани никому? Чтобы нас опять стали уважать? Чтобы к вам сюда не прибывали каждый год новые беженцы?

– Это лучше, чем если народ побежит и отсюда. Нам некуда бежать, дальше только море.

– Ваш покой не вечен. Запад и юг пустеют с каждым годом. Скоро фьялли смогут собирать дань разве что с медведей и троллей, а те так просто не дадут. Значит, они таки сунутся сюда, и неизвестно еще, прибежит ли конунг слэттов вас защищать! Да, я помню, что его старший сын родился от сестры твоего мужа. Поэтому мудрый Хеймир конунг согласится принять вас у себя, когда ваш дом сгорит! Но я не думаю, что он ввяжется в войну, когда она дойдет до вас!

– Но мы не ввяжемся в войну, пока она до нас не дошла! – сказал на это Даг. В тридцать шесть лет он выглядел настоящим великаном: рослый, широкоплечий, с огромными кулаками. Красивый и гордый, он, казалось, богами был предназначен для воинских подвигов, но почему-то совсем к ним не стремился. – Я вполне тебя понимаю, Хагир. Когда все это начиналось, мы тоже тут говорили, что защищать свою землю надо начинать издалека. Когда я был такой молодой, как ты… Нет, даже моложе, мне было всего-то восемнадцать-девятнадцать лет. Тогда я тоже кричал на тингах и просто так, что великим позором будет допустить на нашу землю врагов и платить им дань.

– Ты не кричал! – посмеиваясь и с любовью глядя на сына, вставил Хельги хёвдинг. Под старость он стал так толст, что время проводил в основном сидя и мало во что вмешивался, но зорко за всем следил и всегда мог дать дельный совет. – Ты и тогда был умнее и поступал так, как надо для дела, а не для чьего-то щенячьего зазнайства.

– Ну, я так думал, – поправился Даг. – И Брендольв сын Гудмода кричал, даже трусами ругал тех, кто не хотел идти воевать. А вчера ты, Хагир, его видел – он сидел такой тихий-тихий…

– Только за пивом все время кубок протягивал, – язвительно вставила Борглинда. – Он очень любит теперь, когда кто-то поднимает обетный кубок – есть случай выпить. А сам он когда что-нибудь в последний раз обещал? Не то что фьяллей – крысу бы у себя в амбаре пришиб, а то Мальфрид все жалуется, что от них житья нет! Дожидайся! И ты, Хагир, хочешь его вытащить в поход? Ха! Да ты скорее остров из моря вытащишь! Брендольв еще семнадцать лет назад навоевался, ему по горло хватило, а его сын еще мал.

– Но не все же такие!

– Мы дали клятву Хеймиру конунгу, что не вступим ни в какую войну с фьяллями без его согласия, – окончил Даг. – Разве что они сами явятся к нам сюда. Но этого пока не случилось. И я посоветовал бы тебе и твоим людям подождать, пока это произойдет. Тогда мы дадим им отпор с полным правом.

– Тогда будет поздно!

– Зато сейчас – слишком рано!

– Значит, ты не пойдешь? – Хагир в упор глянул на Дага.

– Нет. – Даг качнул головой. – Я связан клятвой. И здравый смысл говорит против этого похода. Ты не соберешь достаточно людей. Разве что с тобой пошел бы Медный Лес. Там есть люди. И, в отличие от наших, они сильны и уверены в себе. В Медный Лес фьялли не совались, а если совались, то бывали биты.

– В Медном Лесу правит Вигмар Лисица, – добавил Гельд. – Вигмара зовут хёвдингом Медного Леса, хотя его, конечно, никто не выбирал. Он в дружбе со всей тамошней нечистью, говорят, на пир Середины Зимы к нему в дом приходят тролли целыми семьями. Рассказывали про одного великана, который был приглашен на пир, но сумел просунуть в дом только голову, так что ему ковшами из котла закладывали в рот кашу…

Тюра, Аста и трое детей Дага фыркнули от смеха и зажали ладонями рты.

– Гельд, ты опять! – с упреком крикнула Борглинда. – Сейчас не время, придержи свои саги до вечера! Сейчас мы говорим о деле!

– Я говорю о деле! Простите, отвлекся! – Гельд потряс головой, вытряхивая некстати заскочившую сагу, виновато улыбнулся и тайком подмигнул.

И Тюра беззвучно засмеялась, чувствуя себя самой счастливой женщиной на земле. Какой же замечательный человек ей достался! Никакой другой мужчина на свете не сумеет так ловко облегчить шуткой трудный разговор и встряхнуть хмурых, злящихся друг на друга собеседников. Только он, Гельд Подкидыш, подкинутый богами всему человеческому роду, как он сам про себя говорит. Никакие прошлые беды, в избытке им перенесенные, не замутили его веры в счастливое будущее; вокруг него все спорят и злятся, а он улыбается и ищет выход. Одним своим видом он как будто внушает: не злитесь и не отчаивайтесь, дороги жизни не кончаются никогда. Всегда что-то продолжается, движется, а в движении – жизнь и, значит, надежда на лучшее. С Гельдом не страшно ничего. Это умение видеть светлое небо есть его главное богатство, а не корабли, товары и усадьбы.

– Так вот, о Вигмаре Лисице очень даже стоит подумать! – продолжал Гельд. – Ему ничего не стоит собрать войско – только свистнуть.

– И тролли придут? – фыркая, спросила Аста.

– Еще как придут! С кремневыми копьями и собственными острыми зубами! Так вот, если Вигмар Лисица согласится пойти с вами против фьяллей, то ваши надежды на успех сразу вырастут вдвое или втрое. Ты ведь много раз слышал вопрос: а кто возглавит поход? Людям нужен достойный вождь. Конечно, ты и Бергвид – это хорошо, вы оба очень достойные люди. Но у него пока что нет ничего, кроме родства и некоторого внешнего сходства со Стюрмиром. Все его подвиги впереди, а под залог будущего урожая, знаешь ли, деньги ссужают крайне неохотно. У тебя есть за плечами несколько достойных дел, но этого маловато. Победы одерживаются тогда, когда в них заранее уверены, когда люди верят в удачу своего вожака. Если Даг отказался, то Вигмар нас выручит. Его имя связывают с битвами в Пестрой долине и с Битвой Чудовищ, в нем сила и слава прежнего Квиттинга. Правда, его нелегко будет вытащить из дома, но отчего же не попытаться?

– И сколько ему лет? – надменно осведомился Бергвид. Его задело то, как Гельд отозвался о нем самом. – Он еще держится на ногах без клюки?

– Ему чуть больше сорока, – спокойно ответил Гельд. – И он держится на ногах крепче иных двадцатилетних. Значительно крепче.

Это был намек на самого Бергвида, которого тот предпочел не понять.

– Не знаю, какую пользу принесет какой-то повелитель троллей, когда у людей есть настоящий законный конунг, – ответил он. – Кто он родом, этот Вигмар Лисица? Боги избрали меня, чтобы мстить нашим врагам, и ничего не сказали ни про какого Лисицу. Я надеюсь, мои родичи все же пойдут со мной, если не хотят заслужить славу боязливых.

И он посмотрел на Дага. Даг глубоко вдохнул и крепко сжал могучий кулак. Поначалу он, привыкший любить и ценить родню, больше самой Борглинды обрадовался, что нашелся ее родич, сын Даллы, который пятнадцать лет считался пропавшим. Но вскоре радость угасла: с каждым днем Бергвид нравился Дагу все меньше и меньше. Волосы бывшего раба едва отросли до плеч, а он уже усвоил надменные и горделивые привычки и на родню смотрел свысока. «В восемнадцать лет нетрудно вообразить себя серединой мира и великим героем, призванным богами на подвиги! – говорил об этом Хельги хёвдинг. – Вспомни хотя бы Брендольва! Многие через это проходят. И особенно если переживут такую перемену – из свинарника на почетное сиденье, с соломы на перину! Со временем он поймет, что один человек, будь он хоть родным сыном бога, ничего в больших делах не решает».

Со временем-то поймет! Но пока общаться с наследником Стюрмира было трудно: он видел обиду в самом невинном слове, а сам беззастенчиво рассыпал вокруг оскорбления, считая это своим правом. Приобрести всеобщую любовь таким путем невозможно, но Бергвиду она совершенно не требовалась. А простонародье, как замечал Даг, скоро стало смотреть на Бергвида с благоговейным уважением, видя в его надменности признак высокого духа.

Создавалось впечатление, что сам Бергвид очень мало беспокоится об успехе дела, которое ему предстояло возглавить. Но Хагир, переварив неудачу с попыткой уговорить Дага, стал думать о другой возможности найти вождя, подсказанной Гельдом, – о Вигмаре Лисице. Пятнадцать лет назад, когда квитты дважды разбили войско фьяллей с самим Торбрандом конунгом во главе, их вели двое: Ингвид Синеглазый и Вигмар Лисица. В отрочестве Хагир несколько раз встречал его и смутно помнил. Если во главе нового войска встанет племянник Ингвида Южного Ярла и рядом с ним Вигмар Лисица, воплощение непокорной силы Квиттинга, то и нынешние квитты почувствую себя равными тем, что бились пятнадцать лет назад. Отцам, дедам, старшим братьям… самим себе, только молодым, полным горячей любви к родине, сил и веры в себя. А многим, хотя бы тому же Брендольву сыну Гудмода, до себя, молодого и отважного, было еще дальше, чем до деда и прадеда. «Я тебя верну! – думал Хагир, глядя на Брендольва, соседа и тоже дальнего родственника через жену Мальфрид, – толстого, как жаба, с брюхом, где плескался целый котел пива, и равнодушно-веселыми глазами. – Я тебя вытряхну из этой жабы, в которую ты забрался, и заставлю вспомнить о прошлом. Я тебя заново научу любить доблесть и свободу!»

Глава 5

Собираясь в поездку, Хагир сначала хотел взять с собой всю свою квиттинскую дружину со «Змея», потом думал ограничиться тремя спутниками – Альмундом, Лейгом и Брандом Овсяным. Но потом и их решил оставить в усадьбе.

– Ты, конечно, можешь взять с собой кого хочешь, да я и сам добавлю тебе надежных людей, если ты это посчитаешь нужным! – говорил ему Даг. – Но, ты понимаешь… То есть я не большой знаток Медного Леса и тамошних жителей, вовсе нет. Но, как говорят… Короче, если ты ищешь Вигмара Лисицу, чем меньше людей ты с собой возьмешь, тем дальше ты заедешь.

– Это как?

– Ну, землю Вигмара Лисицы охраняют тролли! – пояснила Борглинда с тем деловитым видом, с каким описывают вещи, не виденные собственными глазами. – Они заворожили дороги, заговорили реки и горы… О богиня Фригг, я не знаю! Короче, большие дружины они останавливают, морочат и поворачивают назад еще на дальних подступах. Маленькие отряды пропускают подальше, думают, что эти меньше опасны. А один ты можешь добраться почти до места. А там уж как сумеешь. Если тебе действительно необходимо туда ехать.

Борглинда не одобряла этой поездки, но почти не отговаривала, по себе зная упрямство Лейрингов.

– Я бы поехал с тобой, хотя бы показать дорогу, – говорил Гельд. – Я там у него бывал, правда, нечасто. Каждый раз, когда одному из его сыновей исполняется двенадцать лет, он созывает много гостей на обряд вручения меча… вон, Даг тоже знает. Я бы хотел его повидать, у него очень забавно, сам увидишь, если доедешь. Но, понимаешь, жениться человеку тоже иногда надо.

Хагиру предстояло пропустить свадьбу, но он был этому даже рад. Зрелище чьей-либо свадьбы сейчас не могло доставить ему никакого удовольствия. Мельком замечая где-нибудь стройную девичью фигуру, он сжимал зубы от внутренней боли и с досадой отбрасывал, отшвыривал подальше ранящие воспоминания, но никак не мог избавиться от них окончательно. Опасности Медного Леса казались ему благом – там ему будет не до сожалений о прошлом.

Бергвид тоже не одобрял поездки.

– Не знаю, какая польза нам может быть от этого Лисицы! – надменно цедил он сквозь зубы. – Он был нужен, пока у квиттов не было настоящего конунга. Теперь конунг есть, и можно обойтись без лесных зверей и троллей.

«На самом деле, тебе и следовало бы за ним поехать!» – мысленно отозвался Хагир, но говорить этого вслух не стал: гордый сын конунга даже не удостоит ответом нелепое предположение, будто он, наследник Стюрмира, должен кланяться каким-то выскочкам!

– У него есть опыт! – угрюмо напомнил Хагир вместо этого.

– Зато меня благословили боги и предки! – гордо отвечал Бергвид, и Хагир с трудом сдержал желание осадить его. Похоже, он считает, что его происхождение заменит не только воинский опыт, но даже и войско!

От поля тинга в глубь полуострова тянулось несколько широких, утоптанных ногами и копытами троп, и по пути Хагир довольно часто видел дворики, овец на пастбищах, каменные ограды вдоль полевых наделов, сенные сараи на склонах и опушках. Ближайшая область, на несколько дней пути от побережья, была населена довольно густо, и первые три ночи Хагир провел под крышей. Последний приютивший его дворик стоял уже на рубежах самого Медного Леса: относительно пологие холмы тут кончались и на севере виднелись высокие, сплошь поросшие лесом горы. На вид они казались непроходимыми, и наутро хозяин послал с Хагиром свою дочь, девушку лет пятнадцати.

– Локни тебя проводит до перевала, до Троллиного Седла! – объяснял хозяин, показывая взмахами руки куда-то на север. – Один ты не найдешь, у нас тут тропинки не держатся. Троллиная работа – хоть каждый день топчись, а следов не натопчешь, все опять зарастает. Локни тебя доведет до перевала, а уж потом управляйся сам – смелому удача!

Локни[10] получила свое имя не случайно: на голове у нее вились целые буруны золотистых светлых кудрей и кудряшек. С маленькими глазками и бледно-желтыми веснушками на выпуклых скулах, она не выглядела красавицей, но роскошные волны кудрей притягивали взгляд и заставляли собой любоваться. Сладить с ними было непросто, и даже в седле девушка все время пыталась их пригладить, засунуть под ленту, обвязанную вокруг лба, как-то закрутить, чтобы они не лезли в глаза и не припутывались к поводу, но они не слушались и делали что хотели. Локни так углубилась в борьбу с ними, что по дороге почти не разговаривала с Хагиром и, казалось, вовсе его не замечала, предоставив просто следовать за собой.

Местность поднималась все выше, кони почти все время шли в гору. Оглянувшись раз, Хагир обнаружил, что они забрались довольно высоко и долина, где жил отец Локни, уже скрылась за уступами горы. Но и перевал не показывался. Всадники двигались то по каменистым буграм, где тонкий налет сизого лишайника чуть оживлял серые гранитные скалы, то по ложбинам, заросшим ольховником, орешником, можжевельником и прочим спутанным лесом. Локни ехала впереди, находя дорогу по приметам, иной раз останавливала коня, взбиралась на какой-нибудь высокий камень и оглядывалась вокруг.

вернуться

10

«Кудрявая».

Хагир тоже оглядывался, недоверчиво вспоминая о троллях, о которых ему тут столько толковали, но ничего похожего не замечал. Напротив: вокруг было удивительно тихо и хорошо. Светило солнце, сквозь бурый слой палых листьев и серовато-бледные старые стебли вовсю рвалась на волю молодая трава, листья уже высунули из почек маленькие зеленые язычки и пробовали на вкус весенний ветер. На побережье держался холод, там еще не распускалась листва, а тут солнце к полудню припекало так, что хотелось сбросить плащ. После многодневной суеты, многолюдства, морской качки, возни с кораблями, толкотни в чужих усадьбах, споров и ссор, эти мирные, безлюдные склоны и долины казались чем-то вроде земного Брейдаблика, палат Бальдра, где «злодейств никаких не бывало от века». Когда остановились передохнуть, Локни надергала на поляне целый пучок крупных лиловых фиалок на коротких стебельках, белых ландышей, полурасцветших желтых примул и засунула за пояс. В таком виде она напомнила Хагиру о плясках вокруг костра в День Высокого Солнца, и только сдержанно-деловитый вид Локни, всецело занятой борьбой с собственными волосами, не позволил ему дойти в мыслях и до иных увеселений этого весьма распущенного праздника. Казалось, что он прямо из холодной зимы переехал в разгар теплого лета: свежий ветер дул навстречу и гладил мягким крылом. Почти не верилось, что есть где-то фьялли, война, разорения, битвы, месть, вражда… Все заботы и тревоги осени и зимы ушли куда-то далеко-далеко, и мысль о сборе какого-то войска Хагиру казалась нелепой.

После полудня два всадника наконец миновали подъем и выехали на перевал.

– Вот Троллиное Седло! – сказала Локни, прутиком, который ей служил вместо плети, показывая на неширокий проход между двумя горбами вершин. – Дальше уже настоящий Медный Лес пойдет. Там тоже люди живут, можешь спросить дорогу у кого-нибудь. Но если тебе кто-то встретится, имей в виду, это может быть тролль. Может, нет, а может, и да. У нас так проверяют: сделай над куском хлеба знак молота и дай ему. Если возьмет, значит, человек, а если нет, то тролль.

– А может, он просто не голоден?

– Все равно возьмет, чтобы за тролля не считали. У нас же все знают. Ну, чтобы понимали ф-ке-фи-феут-фео.

Последнее Локни произнесла, держа во рту одну из непокорных прядей, пока руки ее закручивали другую. Но Хагир не стал переспрашивать: он уже понял, что к чему.

На прощание он подарил девушке тонкое серебряное колечко; она тут же надела его на палец и уехала, вертя руку под солнечными лучами так и сяк и любуясь блеском потемневшего от времени серебра. Да, это не воспитанница ярла, привыкшая к золоту…

Хагир вспомнил Хлейну, но никакой боли на сей раз не ощутил. За всеми предвоенными заботами все связанное с ней ушло и побледнело, но сам ее образ остался. Здесь, в Медном Лесу, между людьми и троллями, Хлейна казалась чем-то ненастоящим, как мечта, как сон, как светлый альв из сказаний. В воображении Хагир любовался ее милым лицом, как спрятанной драгоценностью, и старался не вспоминать ничего другого: ни надежд, ни разочарований. Он знал, что она где-то есть в мире, и это знание помогало ему жить. А мысли о том, как эта любовь могла бы наяву переменить его жизнь, он отложил до окончания всех тех дел, которым, как он знал, конца не будет. Оно и к лучшему. Среди людей и забот Хагир чувствовал себя одиноким, потому что Хлейна у него отнята, но это же чувство одиночества делало его твердым и бесстрашным, готовым ехать хоть к троллям. Что сейчас и требовалось.

Он спускался вниз по северному склону перевала, конь мягко ступал по мху, которым тролли услужливо выстлали острые камни. Отсюда Хагир уже видел три горы. Про них ему говорили. Между этими горами лежит Золотое озеро, а где-то над озером живет Вигмар Лисица. От перевала, по словам отца Локни, до Золотого озера ехать дня два с половиной или три. Как дело пойдет, уклончиво заметил он, моргая и давая понять, что сам толком не знает. Чего доброму бонду там делать?

Теперь больше не имелось надобности в провожатых: Хагир ехал, держа путь на три горы, и ему казалось, что не только он видит их, большие, но и они уже заприметили его, маленького, и поглядывают выжидающе, как он приближается: ну, муравей, с чем едешь, что скажешь? Карабкаясь из долин на склоны, пробираясь через лес и за повод шагом проводя коня через каменные завалы, Хагир и сам себя ощущал муравьем, что ползет, с упорством одолевая то листик, то веточку, то сосновую иголку, и все-таки продвигается вперед. Густые ельники Хагир объезжал стороной и только один раз заплутал, сбился и выбрался на волю значительно ниже, чем ему было нужно, так что пришлось возвращаться. Но к таким промахам он был готов и не огорчился.

Перед закатом Хагир набрел на домик. Тот стоял в ельнике и так хорошо спрятался за густыми лапами, что Хагир мог бы его не заметить, если бы не наехал прямо на бревенчатую стену. Хозяин, мрачный, рослый, заросший бородой до самых глаз, молча выслушал просьбу о ночлеге, осмотрел его с ног до головы, скрылся в доме и тут же вынес корку жесткого хлеба пополам с желудями. Сотворив над ней знак молота, он вручил ее Хагиру. Локни сказала правду: каждый здесь спешил проверить встречного, прежде чем обменяться словом.

– Далеко еще до Вигмара Лисицы? – спросил Хагир у хозяина, когда его угостили кашей из ячменя с салом, а сам он взамен выложил из мешка пару сушеных рыбин.

– Хе! А как поедешь! – хмыкнул хозяин.

– А как надо ехать? Есть дорога получше?

– А езжай на три горы! – Хозяин махнул рукой. – Пустят – доедешь, не пустят – и так не доедешь, и так не доедешь. Это все равно.

– Может, надо где-то жертвы принести? Или заклинания есть? – терпеливо расспрашивал Хагир, из первого объяснения мало что понявший. Похоже, они тут разучились говорить: среди троллей и человек одичает.

– Ну, если кто колдун и умеет творить заклятья, то да, – согласился рассудительный, но не слишком красноречивый хозяин. – Если кто сильнее Рыжего и его дружков с ушами…

– И носами, – вдруг вставила хозяйка.

– А мы не знаем, – окончил хозяин. – Если он сам к нам приедет, то мы в дружбе и слова против не скажем. Наша дань – вон, медведь приготовлен и бобры тоже, и уголь нажгли… Это все есть. А нам чего к нему ездить?

– А если вам понадобится помощь? Если кто-то вас обидит? Вы же можете позвать его?

– Так выйду из дому и позову. Назавтра он кого-нибудь пришлет.

– Как же он отсюда услышит?

– Он не услышит. Его дружки услышат.

– С ушами и носами?

– Известное дело. Тут, может, и звать не надо. Не угадаешь: я вышел дров нарубить, а из-под коряги на меня смотрят… Или на дереве глазища – хлоп-хлоп! Ты не бойся! – Хозяин успокаивающе помахал в воздухе рукой. – Надо – тебя найдут и проводят. Теперь уж не потеряешься.

Этим он вполне достиг своей цели отвязаться от расспросов: Хагир умолк, чтобы от таких разговоров не сойти с ума.

Утром он поехал дальше, держа путь к трем горам. Солнечный свет подбадривал, но Хагир всем существом ощущал громадность безлюдного пространства, наполненного только деревьями и камнями, среди которых он, человек, затерялся без следа. Вспоминались давние поездки с дядиной дружиной, невольно пришла на память и та троллиха с волчьей лапой, но страх не возвращался: в представлении Хагира, как ни странно, троллиха осталась за морем, в лесу за мысом Ревущей Сосны. К одиночеству он не привык: всю свою жизнь Хагир прожил в гуще людей и событий, а теперь вдруг остался без того и без другого. Но и чувства потерянности тоже не было: наоборот, Хагир видел себя единственным хозяином всех этих просторов, таким же огромным, как и горы, мимо которых он ехал.

Здесь Медный Лес уже вполне оправдывал свое название: гранит мало-помалу сменялся выступами и россыпями кремня, а в обрывистых склонах оврагов и срезах оползней виднелись черновато-рыжие полосы болотного железа. Иной раз ржавые комья руды лежали на земле, попадались под ноги коню. Хагир жалел, что не может собрать всю эту руду и увезти. Такое богатство лежит, никому не нужное, пропадает, в то время как на побережье не хватает железа и простые железные серпы приближаются, как любит говорить Гельд, по цене к серебряным. Почему? Почему все те люди, что живут в чужих усадьбах и жалуются на бедность, не могут приехать сюда и работать? Вот он со своими домочадцами из Березняка, если бы у него не было других забот…

Хагир стал воображать, будто он со своим «горемычным сборищем», как говорит Тюра, приезжает сюда, вот прямо на этот дикий склон, выбирает место для дома… Вон в том ельнике можно навалить отличных бревен, а мха конопатить щели тут сколько угодно… Ага, вон там в ложбине родник, за водой ходить близко – отличное место для жилья! И склон как раз защитит от северных ветров. На первое время хватит дичи, а потом можно плавить железо и покупать за него хлеб. Для пастбища подходящего места пока не видно, но ведь свиней и коз можно пасти в лесу, и коров тоже, мальчишек для этого дела вполне хватит. А потом можно поискать и подальше. И уж сюда не доберется ни Вебранд Серый Зуб, ни Ормкель с Хрейдаром Гордым!

Удобный склон остался позади, Хагир ехал, посвистывая и поглядывая на три горы – не похоже, чтобы они с утра хоть сколько-нибудь приблизились. Как будешь ехать, говорили ему. Едет он хорошо, быстро, конь здоров, сыт и идет ровно, даже весело. Скалистые выступы, кусты, мшистые камни так и отлетают назад, перед ним разворачиваются все новые виды… Стой!

Хагир придержал коня и огляделся. Здесь он уже был. Тот самый склон, который он посчитал удобным для жилья, та же самая ложбина с родником. Вот оно, давно ожидаемое! Легкий и бодрый настрой мигом сменился настороженностью и даже злобой. Хагир враждебно огляделся, выискивая троллей, которые все это устроили. Закружили, завязали дорогу узлом и привели его туда же, где он уже был. Может быть, это не тот склон, а просто похожий? Нет, тот самый, до мелочей.

От мелькания веток, шевелимых ветерком, от пестроты камней и мхов, палых листьев, свежей травы и солнечных лучей в глазах рябило, голова кружилась. Весенний ветер показался не приятным, а пьянящим и опасным. Хагир вдруг с ужасом ощутил, что вообще не знает, с какой стороны приехал и в какую сторону ему надо. Пытаясь справиться с наваждением, Хагир крепко зажмурился и тут же как будто упал в темную бурную реку: было ощущение стремительного движения в стихийном потоке, в ушах шумело, под опущенными веками проплывали пестрые пятна, красно-зеленые, желтовато-белые, быстро мелькали. Как будто нечисть корчит рожи, чтоб ее гром разразил!

Переждав приступ головокружения, Хагир сошел с коня, снял с седла копье и начертил на твердой земле руну «хагль», что разрывает заколдованный круг и выводит на верную дорогу. Теперь можно попробовать еще раз.

Он снова поехал вперед уже знакомой дорогой и с нетерпением ждал, когда же она сменится незнакомой. Ну если перед ним опять окажется тот длинный черно-рыжий оползень, позади которого откроется долина с родником… Тролли подглядели его мысли и теперь издеваются, но он-то пока не собирается поселиться здесь навсегда! В ответ на эти штучки в самом Хагире тоже проснулся какой-то злобный, кусачий тролль, и он готов был броситься на каждого, кто покажется… на каждое… Пугала только одна мысль: что враг так и не выйдет на глаза. Он заплутал совсем чуть-чуть, но в памяти всплыли разом все рассказы о людях, которые вот так плутали целыми днями и месяцами, пока не сходили с ума и не умирали под корягой, так и не увидев врага. Этот враг – всё: камни, осины, комки руды. Тролли! Где вы, подлецы ушастые?

Хагир свирепо смотрел вперед, взглядом заклиная дорогу разворачиваться правильно, а не уклоняться назад к рудному оползню. Копье он держал в опущенной руке острием вперед. Против могущества остролиста и кованого железа никакие тролли не устоят, потому-то Века Великанов и кончились тогда, когда Златозубый Ас Хеймдалль научил первого кузнеца, Смида сына Бонда, обрабатывать железо. И пока что дорога слушалась. Вот тех трех деревьев, трех старых елей у серого повисшего выступа скалы, Хагир еще не видел.

Подъезжая ближе, он заметил, что перед ним не три ели, а две ели и один человек. Высокий, выше самого Хагира, очень худой длиннорукий мужчина неопределенных лет стоял между двумя черноватыми стволами и ждал, когда всадник приблизится. Оружия при нем никакого не имелось, даже ножа на поясе, и это было странно. Бледное вытянутое лицо, туповатое и любопытное одновременно, длинный нос, маленькие моргающие глазки, большие уши… Придержав коня шагов за пять, Хагир извлек кусок хлеба, полученный накануне вечером, сделал над ним знак молота и протянул длинному.

– Угощайся, добрый человек! – приветливо сказал Хагир.

И нисколько не удивился, когда тот спрятал руки за спину и решительно затряс головой, как ребенок, которому предлагают что-то невкусное.

– Еще чего! – обиженно воскликнул «добрый человек». Голос у него был тонкий, звонкий и скрипучий. – Тут небось один ячмень! Сам ешь свой башмак!

– Ты кто? – спросил Хагир.

– В дружине состоим! – важно ответил длиннорукий. – Мне тут встретить велели одного парня. Тебя, что ли?

– Я еду к Вигмару Лисице.

– А не боишься? – Тот смотрел на него с недоверчивым любопытством. – У него же молния!

– Не боюсь, – заверил Хагир. – У меня тоже.

Он показал свое копье. Длиннорукий долго рассматривал его, потом протянул было руку, но отдернул.

– Это не та! – определил он. – Эта простая. В земле лежала, в печь побежала, на камне плясала, над землей летала, опять в землю попала… Тебя как звать-то? – вдруг спохватился он и посмотрел на Хагира с обидой. – А то сам все выспросил, такой хитрый!

– Меня зовут Гестом! – ответил Хагир, как в таком случае и положено.[11]

– Ну, сколько же вас! – изумился собеседник. – Там, на побережье, и подумать как следует не умеют. Кто ни приедет – все Гест да Гест, и один Гест, и второй Гест, и третий Гест, и папа их тоже Гест, и мама тоже… Скучно живете! Вот я – Верзила, и тут на пять переходов другого Верзилы не сыщешь, хоть ты днем ищи, хоть ночью, – похвалился он, как будто его имя, больше похожее на кличку, было истинным сокровищем.

Хагир невольно улыбнулся. Он не сомневался, что это тролль, что соседство его очень опасно, но ужас, пережитый в детстве, не возвращался. То ли сила и опыт взрослого мужчины придавали ему уверенности, то ли – остролистовое копье в руке, но, отдавая себе отчет, что в этих гибких пальцах запросто хватит силы задушить кого угодно, Хагир все же не чувствовал страха. Не было холодка вдоль позвоночника, головокружения и стихийного ужаса, от которых когда-то кричал мальчик на дереве; Верзила казался Хагиру несуразным, забавным, и не больше.

Дальше они отправились вместе. Из привычной осторожности Хагир не хотел оставлять Верзилу у себя за спиной, но тот, похоже, так же мало хотел оставлять за спиной Хагира. Поэтому они двигались рядом, и Хагир предусмотрительно держал копье между собой и спутником. Хоть «молния не та», а против троллей хорошо помогает.

После глухих мест снова появились жилые: нередко Хагир замечал избушки под дерновыми крышами, сенные сараи, каменные ограды полей. На верхних камнях были начертаны красным руны, при виде которых Верзила морщился и кривился: должно быть, они предназначались для охраны человеческого добра от троллей. Люди не показывались.

Коня придерживать почти не приходилось: Верзила на своих длинных ногах без труда шел вровень со всадником. Как-то он внезапно сунул руку в куст и вытащил оттуда за уши крупного зайца, отчаянно бьющего задними ногами.

– Ужин будет! – с довольным видом пояснил Верзила.

Зайца поджарили на костре, когда остановились ночевать под скальным навесом. Пока Хагир рубил лапник себе на подстилку, Верзила собирал хворост для костра. При этом он не слишком перетрудился: только поводил руками в воздухе, и сухие ветки сами сползлись к нему со всех сторон. А пока Хагир развязывал мешочек с кремнем и огнивом, Верзила сунул длинный палец в кучу хвороста, пошевелил там, хихикая, будто щекотал кого-то, и из кучи сыроватых веток повалил густой дым, мелькнуло красноватое пламя.

Зайца потрошил тоже он, и Хагир гадливо отвернулся, только раз глянув, как Верзила с жадностью засовывает в рот все подряд внутренности и еще опасливо косится, как бы спутник не отобрал. Куда тот девал шкуру, Хагир предпочел не спрашивать. Когда заяц поджарился, Хагир перед тем как откусить, заново делал над своей долей знак молота; Верзила при этом каждый раз вздрагивал и бросал на него недовольные взгляды, но ни на миг не отрывался от своего куска. Кости он тоже поедал, хрумкая ими, как сухариками.

вернуться

11

Именем Гест, то есть «гость», называл себя всякий, кто не хотел открывать настоящего имени.

При свете огня Хагир вдруг увидел, что уши у Верзилы не просто большие, а длинные, как ладонь вместе с пальцами, а верхний их конец причудливо загибается вверх. Днем он этого не замечал. Как-то разом пришло осознание, что кругом ночь и Медный Лес, до человеческого жилья далеко, а он сидит один на один с троллем. Вот тут по коже поползли холодные мурашки, но Хагир старался не дать воли страху. «От твоего страха нечисть сильнее», – вдруг вспомнилось, как говорила ему мать… давным-давно, ему тогда было лет пять или шесть…

Но все же осознание того, что перед ним несомненный тролль, потрясло Хагира меньше, чем он ожидал. За время пути через Медный Лес он привык к мысли, что до троллей здесь недалеко. Сами здешние горы и леса смотрели на него тысячей колдовских глаз, и сейчас он лишь встретил взгляд, который давно ощущал на себе.

Покончив со своей долей, Верзила стал облизываться длинным красным языком, доставая почти до глаз, как собака. При этом он поглядывал на кусок в руке Хагира таким нехорошим взглядом, что внутри похолодело: тролли с тобой, сожри и подавись…

– Послушай своими большими ушами, нет ли тут поблизости воды? – спокойно произнес Хагир, положил недоеденный кусок на еловый лапник и потянул к себе мешок, где лежал Дракон Памяти.

Когда он поднял глаза, держа в руке кубок, куска зайчатины, конечно же, уже не было. Облизнувшись, Верзила глянул на Хагира… и вдруг волосы у него встали дыбом, лицо дико исказилось, и на месте лица проступили черты звериной морды – что-то среднее между зайцем и оленем. Хагир, как подброшенный, вмиг оказался на ногах и приготовился к защите; кубок он держал в одной руке, а копье само прыгнуло в другую. А то существо, что называло себя Верзилой, на четвереньках бросилось вон из пещерки и мигом растаяло в темноте. Слышался улетающий шорох сухих листьев и треск сучьев в костре. Больше ничего. Хагир так и не понял, что произошло.

Постояв немного, Хагир снова сел на лапник. Копье он положил рядом с собой и не снимал ладони с древка. Сердце сильно колотилось, дыхание сбивалось. Что такое? То ли тролль хотел на него напасть, то ли сам его испугался? И где он? Вернется или нет? Тролли его разберут, чтоб ему подавиться чистым хлебом! Вдруг Хагир начал мерзнуть, по всей коже забегала зябкая дрожь, хотелось прижаться к костру вплотную; черная ночь казалась липкой и холодной, как болотная вода, и полной невидимых нечистых сил не то, чтобы опасных, но гадких, отвратительных… Вспоминая Верзилу, Хагир кривился от омерзения и уже удивлялся, что мог идти с ним рядом и даже делить еду.

Хагир понимал, что спать в эту ночь будет очень глупо. Сев так, чтобы пламя костра не мешало ему смотреть в темноту, он чутко прислушивался. Но слух его не различал ничего, кроме обычных звуков ночного леса, и вскоре Хагир ощутил, что засыпает. Он встряхивал головой, таращил глаза, но голова сама собой клонилась, веки опускались. Он хотел встряхнуться, но не смог даже пошевелиться: какая-то мягкая невидимая сеть опутала его, убаюкала. Мелькнула смутная мысль о троллиных чарах, но сознание заволокло туманом, одолевала мучительная сонливость, уже было не тревожно, уже все равно: ничего не случится, а если случится, то пусть… По-прежнему держа под рукой копье и уронив рядом кубок, Хагир склонился головой к лапнику и заснул.

Когда он проснулся, уже рассвело. Костер догорел, даже запаха дыма не ощущалось, было холодно. Вспомнив все вчерашнее, Хагир поспешно вскочил… и тут же наткнулся взглядом на острие чужого копья. Оно смотрело прямо ему в грудь.

Наконечник сидел на коричневом древке. Хагир медленно пополз по нему взглядом. Собственное копье лежало под рукой, сделать выпад он всегда успеет.

За коричневый наконечник держались руки юноши лет пятнадцати, для своих лет очень высокого, сильного и крепкого. На Хагира смотрели умные и настороженные серые глаза. На лбу юного воина, под неровными темными волосами, виднелось багровое родимое пятно величиной с половину ладони. Но взгляд его был чист и ясен, лицо осмысленно: уж это никакой не тролль, и Хагир испытал облегчение, ничуть не боясь копья.

– Спокойно! – сказал рядом звонкий голос. Хагир скосил глаза и увидел второго юношу. Этому было лет шестнадцать, он уступал товарищу ростом и силой, зато весьма превосходил красотой – белокожий, с золотистыми кудряшками вокруг высокого лба, с прямыми, правильными чертами лица. В руках у него имелся лук с наложенной стрелой. – Не дергайся! – снисходительно, как более сильный, посоветовал он Хагиру. – Тогда тебя никто не тронет. Скажи лучше, кто ты такой и чего тебе здесь надо.

– Мне нужен Вигмар Лисица. Даг сын Хельги и Гельд Подкидыш мне обещали, что я смогу найти его где-то в этих местах.

– Как тебя зовут?

– Сначала сказали бы, как вас зовут. И я был бы не против, если сначала хоть один из вас сделал бы знак молота.

Парни молчали: их смутило это предложение. Они понимали его законность, но подозревали коварную ловушку и не решались выпустить из рук оружия.

Кусты можжевельника зашевелились, из них выполз какой-то небольшой зверь вроде медвежонка. Разогнувшись, он оказался девочкой лет девяти в медвежьей накидке. Длинные волосы концами волочились по земле и набрали порядком всякого лесного сора, на румяной щечке серела земля. Старший из мальчиков искоса, стараясь не упускать из вида и Хагира, бросил на нее свирепый взгляд: дескать, тебя-то кто сюда звал?!

– Вот так! – Девочка деловито отряхнула ладошки и сделала знак молота сначала над одним подростком, потом над другим. – Это – Хроар, а это Эгиль! – пояснила она Хагиру. – Сыновья Вигмара. Пойдем с нами.

– Я – Хагир сын Халькеля из рода Лейрингов, – с облегчением сказал Хагир. – У меня дело к вашему отцу. Я не желаю ему ничего дурного.

– Пошли! – Светловолосый Хроар опустил лук и мотнул головой. – Мы Верзилу послали тебя встречать, а ты его напугал до звериного состояния, он только к утру человечий язык вспомнил. Говорит, белый дракон явился. Мы думали, правда дракон в человеческом обличье, а потом смотрим – непохоже что-то…

– Верзила ваш сдурел совсем! – неодобрительно буркнул Эгиль, тот, что с пятном на лбу. Похоже, высокорослый тролль не числился в его любимцах. – Вы его больше слушайте. А Лейрингов мы знаем! – обратился он к Хагиру. – Наш отец дружил с Ингвидом Синеглазым, только он погиб.

– Это брат моей матери.

– Тогда все в порядке, – обрадовался Хроар и сунул стрелу обратно к остальным. – Так бы сразу и сказал!

– А покажи кубок! – стала приставать девочка. – Верзила говорил, он особенный, из-под земли!

– Отстань, малявка! – прикрикнул на нее Хроар. – Не лезь не в свое дело! Отец сам разберется!

– Мой отец – Тюр! – гордо заявила девочка и, подойдя к Хагирову коню, стала гладить его по ноге, намекая, что хотела бы ехать до дому именно на нем.

Усадьба Вигмара Лисицы стояла на склоне одной из трех гор, отделенная от вершины густым сосняком, а от озера крутым каменистым обрывом. Видно было, что усадьба построена недавно; каждый из трех домов стоял на каменном основании из выложенных в два ряда беловато-серых гранитных валунов, а выше поднимались стены из мощных сосновых бревен. Все постройки опоясывала земляная ограда высотой в два человеческих роста.

– Как называется усадьба? – спросил Хагир у Хроара, который был гораздо разговорчивее молчаливого серьезного Эгиля.

– Серый Кабан, – охотно ответил тот. – У отца на севере была такая усадьба, а потом пришли фьялли с раудами, и он с тех пор живет здесь. Он сам ее построил со своей дружиной. У нас и священный камень есть, мы его зовем Серым Кабаном, только его отсюда не видно. Мы ему приносим жертвы, и он стережет наши владения.

– А большие у вас владения?

– На юг до Троллиного Седла, на восток до Раудберги, – пояснил Хроар, неопределенно махнув рукой куда-то в невидимую даль. Он держался с какой-то небрежной самоуверенностью, как сын конунга, которому никогда не приходилось сомневаться в силе и влиятельности своего рода. Хагир подумал даже, не следует ли называть его «Хроар ярл», как обращаются к наследнику престола. – Мы там собираем дань.

Помня трудности пути, Хагир ожидал, что Вигмар Лисица, так далеко забравшийся от людей, не слишком обрадуется незваному гостю, но напрасно. Его приняли хорошо, и никто поначалу не расспрашивал о цели приезда. Хагир и сам не торопился излагать свое дело: имея много печального опыта, он хотел сначала приглядеться к хозяевам.

В самого хозяина он вглядывался с таким напряженным вниманием, точно от того зависела вся его дальнейшая судьба. На висках у Вигмара Лисицы в темно-рыжих волосах уже виднелись две белые седые пряди. Такие же две прядки окружали рот, выделяясь в рыжеватой темной бороде. Длинные и густые волосы он заплетал в пятнадцать кос, распущенных по плечам. Желтые глаза смотрели умно, строго и пристально, и от взгляда этих глаз Хагира поначалу пробрала тайная дрожь. Вигмар был не выше среднего роста, не поражал ни шириной плеч, ни размером кулаков, но казалось, перед тобой дракон, для удобства принявший человеческий облик. В нем ощущалась огромная сила, гибкая и подвижная, до поры сжатая, затаившаяся, но в любое мгновение готовая выплеснуться: точно в нужном направлении и в нужном количестве. Этой силы хватит, чтобы держать в повиновении все человеческое и нечеловеческое население весьма обширных пространств от Троллиного Седла до Раудберги, на семь-восемь дней пути. И ничуть не казалось удивительным, что сыновья такого отца безбоязненно вдвоем отправились навстречу незнакомому гостю, которого считали драконом в человеческом обличье.

Усадьба, в общем-то, ничем особо не выделялась: в гриднице на стенах висело оружие, на столбах в середине были вырезаны подвиги хозяина, вечером подолгу пировали и рассказывали саги, а днем женщины пряли шерсть. Но в порядках усадьбы замечалась примесь какой-то острой, тонкой необычности. Огонь здесь зажигали не кремнем и огнивом, а маленьким заклятьем, притом это умели даже дети. Хворост из леса возили не на конях, а на прирученных лосях. По вечерам к усадьбе являлись какие-то подозрительные соседи: сгорбленные старики и старухи ростом с десятилетнего ребенка, получали у ворот горшочек молока или масла, оставляли то дичь, то рыбу, то какие-то маленькие берестяные сверточки. В лесу гуляли олени с золотыми рогами, сверкающими под весенним солнцем, они безбоязненно подходили к самым воротам, и дети кормили их хлебом. Детей в усадьбе имелось множество, притом большинство из них, как казалось Хагиру, звалось сыновьями Вигмара.

– Я, знаешь ли, когда-то в молодости очень страдал оттого, что у меня нет братьев, – как-то сказал ему Вигмар. – Я знаю, для чего они нужны. И уж я постараюсь, чтобы никто из моих сыновей этого недостатка не испытывал. Знаешь, за серебро можно нанять хорошую дружину, в своем доме можно вырастить еще лучше, но дружина из собственных сыновей будет надежнее всего.

– И сколько же у тебя детей?

– Девять мальчиков и две девочки. Это на сегодняшний день. И я, честно говоря, надеюсь, что это еще не все.

– Я слышал, что род твоей жены когда-то был очень многочисленным?

– Да. Но из этой оравы моей жене принадлежат, правда, только три мальчика и одна девчонка. Хроар – старший. Вам, Лейрингам, теперь придется потрудиться, чтобы восстановить свою былую мощь. Вас же только двое, я так помню: ты и еще один парень по имени Свейн сын Свейна, он ровесник моим старшим.

Хагир не ответил. Когда-то он думал, что род Лейрингов будет продолжен с помощью Хлейны. А сейчас он вообще не желал думать ни о чем подобном.

– В последнее время нашелся еще один, – сказал он, с усилием заставив себя подумать о деле. – Правда, он Лейринг по материнской линии, но зато со стороны отца…

– Вот как? – Вигмар значительно посмотрел на него, учуяв, что именно сейчас и узнает, зачем к нему приехал один из последних Лейрингов.

Постепенно, из вечера в вечер, Хагир уже рассказывал хозяевам сагу о событиях последнего года, начиная с пленения Стормунда Ершистого. Особенно Вигмару понравился рассказ о кургане оборотня и о чучеле, сшитом из старых штанов. В ответ он рассказал, как сам в молодости спускался в курган и добыл оттуда копье Поющее Жало. С этим копьем Вигмар не расставался: когда он был дома, копье стояло прислоненным возле его сиденья, а выходя, он неизменно брал его с собой. Это и была та «молния», которой особенно боялись тролли.

Дошла речь и до Бергвида. Хагир просто рассказывал о знамениях в Тюрсхейме, ничего не прося и ни к чему не призывая. Дальнейшее Вигмар сообразит и сам. Теперь хозяин уже не смеялся, но и потрясения, как предыдущие слушатели, не испытал. Человека, которому всю жизнь покровительствует Грюла, чудовищная лисица из рода огненных великанов, парой-тройкой призраков не удивишь.

Выслушав Хагира, Вигмар глянул вниз, где на ступеньках его высокого сиденья, как птички на ветках, сидели несколько отпрысков.

– Бьёрн! – окликнул он, и подросток лет четырнадцати мигом вскочил, радостно глядя на него в ожидании поручения. – Скачи в Золотой Ручей.

– А я? – не утерпев, крикнул другой, чуть младше.

– А ты – в Совиный Камень. Зовите всех сегодня вечером. Мы обсудим твои новости с родичами, – пояснил Вигмар Хагиру, когда сыновья умчались из гридницы. – Послушаем, что они скажут. Тут поблизости живут Гейр сын Кольбьёрна, брат моей жены, и Тьодольв сын Вальгаута. Он тоже наш родич, потому что Гейр женат на его сестре. Но едва ли их мнения разойдутся с моим.

Хагир молчал.

– А мое мнение такое, что в нашей округе все останется по-старому, – продолжал Вигмар, не считая нужным мучить гостя неизвестностью. – Любой тролль догадается, чего ты от меня хочешь. Не буду тебя убеждать, что я не трус, – это тебе говорили и без меня, иначе ты бы сюда не приехал. Но храбрость не в том, чтобы очертя голову кидаться в любую свалку, едва заслышишь боевой рог.

– Вот как? – воскликнул Хагир, тщетно пытаясь держаться спокойно. Невозмутимость Вигмара казалась равнодушием к самому важному для него делу и приводила в негодование. – Я слышал, тебе сорок лет, а можно подумать, что вдвое больше! Я знавал людей в пятьдесят и в шестьдесят, которые с большей готовностью стремились к славе!

– Да? – Вигмар глянул на него с легкой издевкой. – Тебе повезло встретиться с редкими людьми. Обычно дураки так долго не живут.

– Дураки! – Хагир был возмущен и больше не пытался этого скрыть. – Я не слышал, чтобы дураками называли людей, которые погибли, пытаясь не допустить в страну врага! Мои родичи Лейринги все погибли в этих битвах, до тринадцатилетнего подростка!

– Я тоже не слышал, чтобы погибших в битве с захватчиками называли дураками! – утешил его невозмутимый Вигмар. – Успокойся, я не это имел в виду. Я хотел сказать, что не каждая битва с врагами ведет к свободе и процветанию страны. И если она заранее никуда не ведет, то лучше не ввязываться, а мирно выращивать будущих воинов. Через поколение или два они непременно опять понадобятся. Ты ведь не сомневаешься, что я забочусь о будущих битвах? – Он мельком глянул на мальчиков.

– Значит, ты хорошо живешь, раз фьялли тебе не мешают! – взяв себя в руки, язвительно ответил Хагир. Сейчас он не мог удовольствоваться надеждами на такое далекое будущее. – У тебя тут собственная зачарованная страна, Остров Духов, огражденный от всех бед![12]

– Да, я живу неплохо, – согласился Вигмар. – Но моей силы и удачи хватает только на моих людей и мои земли. От Троллиного Седла до Раудберги. А дальше я ни во что не вмешиваюсь, там другие хозяева. На весь Квиттинг меня не хватит, и я не воображаю себя великаном Свальниром.

– Но мы не просим тебя воевать за нас. Мы хотели бы, чтобы ты присоединился к нам!

– Понятно, если бы вы не нуждались во мне, вы бы меня и не звали. Ты упомянул, что людям требуется вождь, поэтому зовут меня. Так ведь? Когда люди готовы драться и имеют силу одержать победу, они никогда не ищут себе вождей тролли знают где. Подходящий вожак находится поблизости. Такой, что каждый увидит в нем продолжение самого себя, только лучшее. А если такого нет, значит, народ не готов. Ты думаешь, я живу тут, как в норе, и не знаю, что творится на побережьях? Не знаю, что они пустеют, а на востоке люди живут, как в муравейнике? Это я все знаю. Но я не собираюсь губить своих людей ради тех, кто сам себе не может помочь.

вернуться

12

Имеется в виду легенда о волшебном острове, населенном духами, который показывается на глаза лишь избранным.

– Мы можем! Я же помог себе! – Хагир не мог стерпеть, чтобы все его труды, битвы и жертвы низводились до пустого места. – И я хочу возглавить людей, чтобы мы вместе одержали общую победу!

– Ты – славный парень, Хагир сын Халькеля! – Вигмар вдруг сошел со своего сиденья и положил руку ему на плечо, и Хагир понял, что это говорится без малейшей насмешки. На самом деле Вигмар отлично понимал все то, что Хагир чувствовал и пытался внушить ему. – Я вижу, что тебя ведет не глупая спесь и не слепая самоуверенность. Но ты затеял безнадежное дело. В тебе самом хватает доблести, но ты хочешь, чтобы все были как ты, а это значит хотеть от людей слишком много. На подвиги способен не каждый. Пока можно терпеть хоть как-то, сорок девять из пятидесяти предпочтут терпеть, но не браться за оружие, рискуя потерять последнее. А сейчас квиттам терпеть еще можно.

– Но почему мы должны терпеть? Чем мы хуже других?

– У всех свои беды, и все терпят, думая, что хуже никому не приходится.

– Я не знаю, как там у других, и знать не хочу! – с досадой ответил Хагир. – Я не понимаю, почему мы должны терпеть все эти унижения, а ведь наши отцы и деды жили гордо, свободно!

Вигмар усмехнулся, как будто услышал глупость, и Хагир усомнился в своих словах. У предыдущих поколений тоже случались войны и неурожаи. Но они складывали о себе гордые песни, а сейчас раздаются только брань и жалобы.

– В жизни, знаешь ли, бывают приливы и отливы, как в море, – помолчав, заговорил Вигмар. – Только среди людей то и другое длится по многу лет. В прилив народ одерживает победы на море и суше, занимает новые земли, открывает горы с железной рудой и ручьи с золотыми самородками, ткет ковры, отливает золотые украшения, складывает такие песни и саги о себе же самом, что у потомков сердце бьется и слезы выступают от счастья. А благодарят за все это конунга, который правил именно в это время чисто случайно. И в лучшем случае не мешал людям работать. А потом наступает отлив. Все валится из рук, народ теряет то, что сам же завоевал и построил, и никто не знает, почему это происходит. Все валится и летит, как снежная лавина с гор. И пока не придет время прилива, эту лавину не остановить. Сейчас – отлив, как это ни печально. Что-то вроде Великанской зимы, что длится втрое дольше обычной. Время от времени так бывает, и, наверное, боги не зря это придумали. Эти приливы и отливы – как смена зимы и лета. Перемена, необходимая для равновсия мира. Или как Затмение Богов. Время от времени старый мир должен рушиться, чтобы освободить место новому. Но новый мир не возникает мгновенно, он вырастает постепенно, как дерево из семечка. И сейчас он только проклюнулся. Плодов с него ждать еще рано.

Хагир молчал, пытаясь осознать все это. Пока он понял одно: Вигмар Лисица не пойдет воевать, потому что считает войну безнадежной, и находит этому какое-то законное и естественное объяснение.

– Сейчас все со всеми воюют, но никто не одерживает побед, – добавил Вигмар. – Благородные люди поднимают оружие на фьяллей, подлецы – на тех, у кого есть что отнять. Но все это – волны отлива. Я ни во что не стану вмешиваться.

– Но почему же вы воевали тогда, пятнадцать, семнадцать лет назад? – спросил Хагир. И здесь то же самое: ему требовался тот Вигмар, что был пятнадцать лет назад, а его больше нет! – Разве тогда нельзя было терпеть? Ведь война только что началась, земля еще не была так разорена.

– Во-первых, ждать разорения не многим лучше, чем на деле его пережить. А во-вторых, мы были другие. Было больше гордых и смелых людей, которых в тех же битвах и перебили. Мы были моложе, я и твой родич Ингвид.

– Ему было за сорок! Столько, сколько тебе сейчас!

– Он в сорок был душой моложе, чем ты в двадцать пять! Ты вырос на поражениях и оттого никогда не был по-настоящему молодым! Ты гордишься только прошлым своего рода и оттого постоянно ощущаешь себя ограбленным, ущемленным, униженным! А мы видели свою силу в настоящем, мы были горды, были готовы умереть, но не отступить! Свои поражения мы считали случайными. Наш отлив начинался, но мы еще этого не знали. А нынешние люди знают, все до единого. Наши души лежат сейчас на самом дне. Трепыхаясь, они обманывают сами себя и втайне об этом знают. Они сломаются от первого же удара, потому что сами в себя не верят. И только потом, позже, их начнет потихоньку выносить обратно наверх. И когда они вынырнут со дна, тогда ты сам об этом узнаешь. И тогда не ты ко мне приедешь, а я к тебе. Вместе со всеми сыновьями, кому исполнится уже двенадцать лет. А пока… Послушай меня: отправляйся в Нагорье, вышвырни оттуда этого подлеца, прости, твоего родича Гримкеля, который своей жизнью только позорит нашу землю, – на это я тебе с удовольствием дам людей! Возьми в свои руки хозяйство, плавь железо, женись и расти сыновей. Я даже готов отдать тебе мою дочь, если ты подождешь ее еще года три-четыре. И вот тогда лет через пятнадцать-двадцать мы повоюем как следует. Ты, я, Даг Кремневый, Асольв Непризнанный и еще много, много людей.

Хагир молчал. Он не спорил: Вигмар твердо верил, что только этот путь и приведет Квиттинг к нескорой, но верной победе. Но и согласиться он не мог: его душа стремилась к немедленной мести за Острый мыс и Березняк, тяжесть его сердца могла быть облегчена только напряженным горячим действием. Он не сможет носить эту тяжесть еще двадцать лет.

– Не уговаривай его, – сказала Вигмару жена, красивая светлокожая женщина лет тридцати пяти. Все это время она сидела поблизости с прялкой и внимательно слушала разговор, не вмешиваясь. – Что для тебя хорошо, то ему не подходит. Про твои приливы и отливы слишком грустно слушать: он не виноват, что его молодость, лучшее время, пришлась на отлив. Понятно, что он любой ценой хочет превратить его в прилив.

– Но это глупо! – с воодушевлением воскликнул Вигмар, и Хагир вдруг поверил, что тот когда-то был молод и неукротим. – Идти против потока то же самое, что среди зимы ломать лед на реке, не дожидаясь, чтобы сам растаял! Весна придет в свое время, и не раньше. Так заведено. И хоть ты бейся головой о каждый встречный камень, это не поможет. Надо пережидать и стараться понести как можно меньше потерь. Сохрани корабль, и тогда поплывешь гораздо быстрее, как только ветер сменится. А грести против бури значит переломать весла, опрокинуть корабль и самому не дожить до попутного ветра. Может быть, имеет смысл не рвать паруса, а переждать. А попутный ветер непременно подует, это так же неизбежно, как весна после зимы. Хотя, может быть, ты к тому времени слегка поседеешь. Но тогда Великанская весна достанется твоим детям. Лучше радоваться за них, чем сокрушаться за себя. Позаботься пока, чтобы они у тебя были.

Хагир опять промолчал. Он уже говорил, что ради счастья детей надо что-то сделать. Но что толку в словах, если битвы Вигмара уже позади? Когда-то он сделал все, что мог. Теперь черед за другими.

– Ничего не наладится само собой! – убежденно сказал Хагир. – Может, ты и прав насчет приливов и отливов, но, мне думается, ветер с неба посылает орел, а в нашей жизни ветра и течения создаем мы сами. Надо что-то делать, чтобы что-то сделалось.

– Пусть каждый делает то, на что у него хватит сил, – мягко и немного грустно подсказала хозяйка.

Вигмар двинул бровями: делай как знаешь, я тебе не воспитатель.

– Наверное, каждый должен пережить свои битвы, – сказал он. – Я своих хлебнул по горло, и кто я такой, чтобы отговаривать тебя от твоей доли? Надо же и тебе запастись гордыми рассказами для будущих сыновей!

Он потрепал по рыжеватому затылку одного из младших, лет шести-семи. Хагир подавил вздох.

– Я имел в виду не это, – произнес он. – Конечно, я не прочь прославиться, но я отлично знаю, какой ценой слава достается, и ради одной славы не повел бы людей на смерть.

– Я это все понимаю. Но твое желание во что бы то ни стало действовать есть то же тщеславие, желание нравиться самому себе и иметь право на гордость. Впрочем, не будем больше спорить. Я тебя понял, а ты меня поймешь, когда немножко подумаешь.

Вечером в усадьбу приехали родичи Вигмара: Тьодольв сын Вальгаута с дружиной и тремя сыновьями-подростками, Гейр сын Кольбёрна, очень похожий на хозяйку, с четырьмя сыновьями, чьи имена представляли собой набор оружия в дополнение к отцу.[13] Хагир снова пересказал свои новости насчет Бергвида, и Вигмар ничуть не мешал ему повторять все те доводы и призывы, которые не шли у него из ума. Но никто из старших не высказался за поход. У подростков в глазах блестело увлечение, но даже мальчики держались с независимым достоинством.

– Зачем нам какие-то побережья? – услышал Хагир обрывок речи кого-то из сыновей хозяина, кажется, все того же Хроара. – Мы здесь получше любого конунга.

Хагиру вспомнился Бранд Угольщик, который тоже хотел править захваченным в глуши куском земли, как конунг, и убил Ингвида Синеглазого, который мог ему помешать. Помешать Вигмару не так легко, поэтому он пока не имеет надобности в чьих-то смертях. Но, если такая надобность возникнет, его рука не дрогнет. Других конунгов ему не нужно, и Бергвид сын Стюрмира для него пустое место. Он привык полагаться только на себя, и у него хватит сил выжить в одиночку. А что делать тому, кто один не справится?

На обратном пути Хагир не торопился: стыдно возвращаться ни с чем. Гельд и Даг скажут «мы тебе говорили», а Бергвид презрительно усмехнется, что, дескать, от разных там Лисиц и нечего было ждать добра. Но еще сильнее Хагира мучило внутреннее сомнение. Временами оно завладевало им так полно, что о стыде и обиде за неудачу он совсем забывал и нарочно придерживал коня, чтобы дать себе время справиться с этим сомнением. Он старался прогнать его, задавить, но рассуждения Вигмара о приливах и отливах в жизни народа, его убеждение, что сейчас квитты не способны ни на что стоящее, притаились где-то в глубине и потихоньку подтачивали его решимость. Вигмар Лисица – очень храбрый, решительный, умный и дальновидный человек, так говорили все, кого Хагир уважал: и Гельд, и Даг, и Ингвид Синеглазый. И если он отказывается от похода, то, выходит, сама судьба против. Но сердце Хагира не хотело признавать поражение еще до битвы. «Значит, это не его битва! – упрямо думал он по пути. – Значит, она моя».

Когда впереди показались две вершины Троллиного Седла, Хагир простился с провожатыми, которых ему дал Вигмар Лисица, и двинулся дальше один. Он ехал по дну узкой, довольно длинной долины, где росло немножко тонких осин и взъерошенных елей и отовсюду торчали серые выступы гранита, то присыпанные землей, то прикрытые мхом.

Вдруг выше, на горном склоне впереди и чуть в стороне, мелькнуло что-то живое; Хагир вздрогнул, быстро глянул и успел различить очертания мелькнувшего зверя. Зверь был так огромен, что скорее следовало принять его за тень, за видение, за игру света на серой гранитной скале. Похоже на волка, но не бывает волков размером с медведя! Хагир высвободил из петли копье и держал его наготове. Конь беспокоился.

Внимательно оглядывая склон, Хагир стал подниматься к перевалу. Впереди виднелась россыпь валунов, между которыми торчали рыжие ветки можжевельника. Подъехав шагов на десять, Хагир вдруг заметил, что на одном из валунов сидит маленькая женская фигурка. Она возникла так внезапно, что он вздрогнул и впился в нее взглядом. Маленькое бледное личико выглядывало из копны спутанных рыжих волос, таких длинных и густых, что они почти прикрыли ее всю. Окутанная волосами и одетая в серую косматую накидку из волчьего меха девушка почти сливалась с серым гранитом и рыжим можжевельником, и Хагир напряженно вглядывался: да есть ли там человек, или взгляд обманывают дрожащие можжевеловые ветки?

Хагир подъехал шагов на пять, потом на три: женская фигурка сидела на камне, но было ощущение, что в любой миг она может исчезнуть, просто раствориться в воздухе. Серая накидка не нравилась Хагиру: помня о мелькнувшем волке и зная, где находится, он подозревал, что волк и девушка – одно и то же существо. Если где водиться оборотням, то только здесь, в Медном Лесу. И лицо у нее… Не видя еще никаких особых примет, Хагир был уверен, что в этом существе прячется не один тролль, а целая стая.

Девушка смотрела прямо на него и ждала, когда он подъедет. Выглядела она лет на шестнадцать, но лицо ее, вполне правильное, производило не слишком приятное впечатление: в нем таился какой-то намек, скрытое злорадство и торжество, как будто она знала, что встречный едет прямо в яму.

– Привет тебе, добрая девушка! – сказал Хагир, когда конь приблизился к россыпи валунов.

«Добрая девушка» не ответила, хотя не отрывала от него глаз. Ее желтые глаза блестели, как болотная лужица. «Придорожная ведьма!» – подумал Хагир. Нечего и предлагать ей хлеб со знаком молота. Проезжать мимо нее не хотелось, но другого пути тут нет.

Он не сводил с нее глаз, как будто ждал, что она вдруг вскочит с камня и бросится на него, как зверь. Она не двигалась, а Хагир с ужасом обнаружил, что не двигается тоже. Конь переступал копытами, всадник покачивался в седле, но оставался на том же месте, в точности напротив рыжей ведьмы. Казалось, она сидит возле невидимой стены, в которую конь Хагира уперся лбом. Заметив, что топчется на месте, Хагир ударил коня коленями, тот заплясал, взвился на дыбы и отшатнулся, так что Хагир с трудом с ним справился. Копье упало на землю. Хагир облился холодным потом и в придачу разобрал, что ведьма смеется. Смех у нее был мелкий, как бы сдержанный, но полный скрытого торжества.

Хагир соскочил с коня и поспешно схватил с земли копье.

– Мимо меня не проедешь! – сказала ведьма, глядя на него веселыми желтыми глазами. – Мимо меня дороги нет! Привет тебе, Хагир сын Халькеля! Ты побывал в гостях у хёвдинга Медного Леса, и там тебе не слишком повезло. Он – его голова,[14] а я – его сердце. Я – душа Медного Леса. Если уж ты сюда попал, то неплохо и ко мне заглянуть. Нужно ведь использовать все возможности, правда?

Хагир молчал, чувствуя, как косматая, паутинистая лапа ужаса гладит его по спине. Ведьма знала и его имя, и цель его поездки, и даже любимую поговорку Ингвида Синеглазого. И Хагир даже не усомнился, что она сказала о себе правду.

– Что ты молчишь? – вкрадчиво-ласково спросила ведьма. – Или боишься, что я недостаточно хорошего рода, чтобы разговаривать с тобой? Не волнуйся, мой род не хуже твоего. Ты – родич конунга, и я тоже. Только другого. Моя мать теперь зовется кюной фьяллей. Когда-то ее звали Хёрдис Колдунья, и никакая другая женщина во всем Морском Пути не навлекала на свою голову столько проклятий. А теперь она жена Торбранда конунга и мать его сына. Юный Торвард ярл – мой брат. А отцом моим был Свальнир, последний из великанов и законных хозяев Медного Леса. Таких знатных особ ты не много встречал в жизни, правда?

– Ты – Дагейда? – произнес Хагир.

Не верилось, что именно сейчас, в виду перевала, ведущего в открытый мир простых людей, он повстречал чудо, существо, всем известное и всеми отнесенное к области «лживых саг». Рассказывали, что где-то в Медном Лесу живет девочка, дочь великана Свальнира и его предательницы-жены, но ни один человек ее не видел и не говорил с ней.

– Да, это я! – Ведьма опять засмеялась и встала с камня. – Теперь-то ты знаешь, что можешь принять мое гостеприимство. Идем!

Она поманила его за собой, и Хагир шагнул к ней против воли: движения ее маленькой ручки управляли его телом так же уверенно, как будто Дагейда была душой самого Хагира. Чувствуя себя в плену чужой воли, он обливался холодным потом и почти жалел о том, что вообще отправился в Медный Лес. Собственная сила сразу показалась ничтожной, а уверенность – смешной; это не дуралей Верзила и даже не та троллиха с волчьей лапой. Существо Дагейды не кончалось в пределах ее маленького тела: камни и деревья вокруг были ее продолжением, и она, ведя его за собой, в то же время просто держала его в кулаке, как муравья. И никакое оружие тут не поможет, и никто его не спасет, пока она сама не пожелает разжать кулак и выпустить его. Если пожелает…

вернуться

13

Слово Гейр означает «копье». В ходу было еще немало имен со значением «меч», «щит», «шлем» и так далее. Подобные имена были приняты в роду Стролингов, откуда происходят Гейр и Рагна-Гейда.

вернуться

14

Слово «хёвдинг» происходит от слова «хёвид» – «голова».

Они шли через лес, но Хагиру казалось, что это лес идет им навстречу, услужливо разворачивается навстречу хозяйке, протягивает ей нужное. Вот выползла из зарослей маленькая полянка. Со всех сторон ее окружали высокие выступы скал, покрытые голубовато-сизыми коврами лишайников; лежащие на земле валуны сверху сплошь поросли, как зеленой подушкой, плотным упругим мхом. В самой середине полянки, как очаг посреди дома, кипел среди камней прозрачный ключ, и вода убегала куда-то вниз по склону горы быстрым и светлым потоком. Сильные струи бурлили, играли золотистыми песчинками на дне горного котла.

– Это мой пивной котел! – Дагейда показала на яму родника и бросила на Хагира горделиво-насмешливый взгляд. При этом она подняла веки выше, отчего глаза на миг стали огромными, и это заменило ей улыбку. – Пиво в нем варится круглый год, днем и ночью, и ни одному моему гостю, когда бы ему ни вздумалось прийти, не придется жаловаться, что пиво выпито или не сварено!

Она присела на ближайший камень и знаком предложила Хагиру сесть на другой. Да, для нее этот дом прекрасно подходил: маленькая ведьма с волосами цвета сухой хвои и в волчьей накидке была тут так же на месте, как простая женщина с белым покрывалом на голове, бронзовыми застежками на плечах и железными ключами на поясе уместна в простом доме, возле деревянных скамей, выложенного камнем очага, котлов и мисок.

– Может быть, ты думаешь, что здесь пустовато? – спросила Дагейда, заметив, как Хагир окидывает беглым взглядом окрестные утесы. – Напрасно! У меня полным-полно челяди и домочадцев, не меньше, чем у моей матери в Ясеневом Дворе! Только я не велела им показываться на глаза, пока не позову. Это такая дрянь! Надоели! Хочешь посмотреть?

И тут же каждый камень неприметно двинулся, каждый ствол дрогнул, будто внутри него шевельнулось что-то живое. Или мерещится?

Хагир качнул головой. И самой Дагейды ему казалось слишком много.

– Правильно! – одобрила Дагейда. – Я сама их видеть не хочу. Что же ты не выпьешь моего пива?

Она соскочила с камня, опустилась на колени возле родника и зачерпнула горстью воды. Вода, должно быть, была очень холодной, но рука ведьмы даже не порозовела, а осталась такой же белой.

– Что же ты не пьешь? – Ведьма обиженно глянула на Хагира снизу вверх.

Лицо ее оказалось совсем близко, и Хагир понял, что в нем не в порядке. Чертами лица Дагейда напоминала молоденькую девушку, но глаза ее были как у древней старухи – недобрые, усталые, с тяжелым угрюмым взглядом. Хагир поспешно отвернулся.

Про такие вот ведьмины ключи каждый ребенок знает. Выпьешь – превратишься в тролля или в оленя с золотыми рогами. В усадьбе Серый Кабан рассказывали, что те златорогие олени, которых дети кормят хлебом, на самом деле зачарованные троллями люди из дружины Ульвхедина ярла, сына конунга раудов. И сам Ульвхедин ярл, который семнадцать лет считается пропавшим без вести, тоже среди них. Не хватало, чтобы один из последних Лейрингов присоединился к стаду…

Но как отказаться от угощения? Хагир вспомнил о Драконе Памяти. На родовой кубок он надеялся, как на сильнейший амулет.

Хагир вынул Дракон Памяти из мешка, наклонился, зачерпнул им воды из родника. Кубок мгновенно стал холодным, как лед. Краем глаза он заметил, что ведьма смотрит, как зачарованная, ее лицо стало простым, почти бессмысленным. Хагир поднял кубок. Прозрачная вода в нем забурлила: руна «науд» на дне давала о себе знать. А потом из кубка вырвалось белое сияние. Хагир держал кубок, как горящий факел, и над пастью серебряного дракона рвалось вверх, плясало и искрилось беловато-серебряное пламя. Лицо Хагира окатывали волны холодного свежего воздуха – это белое пламя было ледяным. Ведьма стала медленно отползать назад, точно забыла, как можно встать на ноги и идти, лицо ее из удивленного стало испуганным. А Хагир вдруг почувствовал себя сильным, свободным, уверенным – снова ощутил себя человеком, неподвластным великаньим чарам.

Серебряное пламя опало, кубок был пуст. Дагейда сидела на земле и смотрела только на него. Она была так поглощена кубком, что самого Хагира не замечала, словно он был лишь столом, на котором стоял Дракон Памяти. Хагиру вспомнился еще один, очень похожий взгляд. Та женщина, которую они видели в усадьбе Вебранда и которая потом оказалась Даллой дочерью Бергтора, смотрела на серебряного дракона в его руках точно так же.

– Твое пиво для моего кубка слабовато! – насмешливо сказал Хагир Дагейде. – Нет ли чего-нибудь покрепче?

Дагейда медленно подняла глаза к лицу Хагира. Огромный черный зрачок совсем скрыл желтый цвет, и глаза стали как две пропасти.

– Крепче дракона ничего нет, – тихо сказала она и потом вдруг попросила: – Отдай мне белого дракона!

– Какого белого дракона? – спросил Хагир и вспомнил Верзилу: почему-то все здесь называли его кубок просто драконом. Похоже, он не видит самого важного в той вещи, которую держит в руке.

– Вот этого. Ты не думай, я тоже имею на него право! – горячо воскликнула Дагейда и вскочила на ноги.

Ее движение было так стремительно и сильно, что Хагир внутренне вздрогнул и ощутил копье, лежащее рядом, как собственную руку, но Дагейда не двинулась с места, и он остался сидеть.

– Мой отец когда-то владел тремя драконами! – продолжала ведьма. – Их украли у него, и тогда его покинула удача и за ним пришла смерть! Я должна вернуть их!

– Что это за три дракона?

– Первый – черный Дракон Битвы, – пустилась объяснять Дагейда и снова села на камень. В чертах ее лица мелькали тревога и недовольство, но почему-то она не могла оставить вопрос Хагира без ответа, и он снова ощутил себя сильнее ее. – Это меч, и кто владеет им, тот никогда не будет знать поражений. Но вот беда: он сам приносит смерть владельцу, так уж заведено. И тот, кто владеет им, носит на поясе собственную смерть. Второй – золотой Дракон Судьбы. Это обручье, и свойство его таково, что он придется по руке всякому, кто его наденет. Но и у него есть недостаток: он приносит удачу и любовь только тогда, если его дарят по доброй воле. Того, кому он достался дурным путем, ждет неудача во всем и скорая смерть. И третий – белый Дракон Памяти. Это кубок, и тот, кто владеет им, разбудит в себе силу и мудрость предков. Но и здесь есть опасность: сила предков пойдет во благо лишь тому, кто получил кубок добром. В том, кто взял его злым путем, проснутся лишь худшие черты его предков: их пороки, ошибки, неудачи. Всех трех драконов выковали свартальвы. Мой отец когда-то хорошо заплатил за них.

Хагир слушал и думал, что семейные предания, которые он слышал еще в детстве, оказались не так уж далеки от истины. Говорили, что кубок происходит из наследства дракона Фафнира. Свартальвы и великан Свальнир от того недалеко ушли.

– Отдай мне его! – опять попросила Дагейда. – Я дам тебе за него горы золота!

Хагир покачал головой. Сила духа, доблесть и удача предков – единственное, что ему было нужно, и слово «золото» для него сейчас было таким же пустым звуком, как для ведьмы слово «любовь».

– Смотри! – Лихорадочно торопясь его уговорить, Дагейда вскочила с камня и взмахнула рукой. – Вот мои сундуки и кладовые!

Она провела рукой по ближайшей скале, и та вдруг раздвинулась, открыв проход высотой в человеческий рост. А внутри скалы стояло облако золотистого света. Хагир пригляделся, моргнул: казалось, просто рябит в глазах. В скале грудами лежал золотой песок, в нем виднелись самородки причудливых очертаний, то с орех, то с кулак, то с целую голову. Яркое сияние парило над золотом, и прекраснее этого света не было ничего… Так, должно быть, освещены палаты богов…

– «И сверкающее золото было вместо светильников!» – торжественно провозгласила Дагейда. – Хочешь, все это будет твое? Я позову мою челядь, и она живенько перетаскает все это, куда ты скажешь. Моя челядь построит тебе дом, изготовит столбы и скамьи, которым позавидуют все конунги, будет служить тебе до самой смерти! Хочешь? А питаться она может камнями, песком и ветками, так что во всем Морском Пути не будет человека богаче тебя! Хочешь?

Хагир покачал головой.

– Нет, не хочу, – сказал он, и скала с грохотом закрылась.

На поляне показалось темнее, будто часть солнца осталась заключенной в скале.

– Ты не хочешь богатства? – Дагейда смотрела на Хагира с недоверием. – А чего же ты хочешь? Ко мне сюда часто приходят люди и возятся возле моих золотых ручьев.

– Мне не нужно это.

– Тебе во всем будет удача! – торопливо воскликнула Дагейда. Она делалась все более и более возбужденной, ее волосы сами собой колебались и вставали дыбом, все тело сотрясала дрожь, и она казалась похожей на можжевеловый куст под порывами ветра. – Я затуплю оружие твоих врагов, я отниму у них попутный ветер и пошлю противный! Я научу тебя заклинаниям! Любым заклинаниям: чтобы сделать неуязвимым в битве тебя и твоих людей, чтобы зажигать и гасить огонь, чтобы насылать и исцелять болезни, даже оживлять мертвецов! Хочешь?

– Я не отдам тебе кубок, – просто сказал Хагир. Ни на какие блага он не мог променять наследство своего рода, и все слова ведьмы значили для него не больше, чем шум ветра. – Он ушел из твоего рода и пришел в мой. Больше я его не выпущу.

– Смотри – ты держишь в руках свою неудачу! – пригрозила ведьма. – Ты же слышал: Дракон Памяти приносит пользу только тогда, когда получен добром! А ты получил его дурным путем: я вижу на нем черную тень! Ну, вспомни! Разве он принес тебе удачу?

Ее лицо стало злым и до того отвратительным, что не хотелось на нее смотреть. Казалось, сейчас человеческий облик сползет с нее и растает, на месте женщины останется какое-то мерзкое существо; от нее исходили волны злобной, растревоженной, нечистой силы, и у Хагира было ощущение, что его пронзают насквозь невидимые хищные клинки.

Хагир опустил глаза к кубку, точно хотел увидеть ту черную тень, о которой она сказала. Но вместо этого увидел темный курган, горящие глаза умирающего оборотня. «Из всякого блага, что ты задумаешь, выйдет зло!» – зазвучал в ушах низкий, глухой голос, изливающийся из неподвижной волчьей пасти. Вспомнилось, как он впервые держал в руке этот кубок, стоя над курганом оборотня. Потом… Недолгое торжество, когда Ормкель с дружиной был разбит на воде Березового фьорда, а потом… Смерть Стормунда, гибель дружины и усадьбы… Отказ Фримода ярла помочь… «То, к чему ты так страстно стремишься, станет твоим проклятием…» Хлейна… «Я скоро женюсь… на Хлейне, воспитаннице моей матери…» Долгие путешествия от одной бедной усадьбы до другой, где ты зовешь людей биться за свободу, а на тебя смотрят как на сумасшедшего или даже как на врага. «Знаем мы таких героев! Вы натравите на нас фьяллей и уплывете, а нам расплачиваться за вашу удаль!» «Десять человек там и закопали, чтоб ты сдох! И ни одного фьялля рядом не было, все свои, квитты!» «Я не собираюсь губить своих людей ради тех, кто сам себе не может помочь… Сейчас – отлив, как это ни печально…»

Образы и видения мелькали одно за другим, Хагир видел то тело Стормунда на темной мерзлой земле, то исхудалую женщину со вдовьим покрывалом, то Яльгейра Одноухого, повествующего о местной войне за поле и пастбище, то лицо Вигмара Лисицы. Все это – лики его неудач. Вся жизнь разом показалась сплошной цепью поражений. Ни в общем деле, ни в своем собственном он не добился ничего хорошего. Все благо, что он задумывал, обращалось во зло и било его самого. Он совершил свой первый подвиг в одиннадцать лет, и этот же подвиг привел к тому, что спустя несколько дней он увидел величайший позор своего рода: Гримкель конунг без борьбы отдал меч фьяллю Асвальду Сутулому…

Образы толпились так густо, каждый из них был так ярок и резок, что Хагир ясно ощущал, как чья-то посторонняя рука вталкивает все это в его сознание. Вернее, будит уснувшее, потому что здесь нет ничего нового, а лишь то, что он сам когда-то пережил и запомнил. Он зажмурил глаза и затряс головой. Прочь, все прочь!

– Дракон Памяти не принесет тебе удачи! – шипел рядом злобный голос, голос одной из тех норн, что приносят злую судьбу. – Отдай его мне! Избавься от твоей неудачи! Брось чужие пороки и ошибки! Начни все сначала, начни все заново! Будь самим собой!

Хагир молчал и крепко сжимал в руках кубок. Даже ошибки предков казались ему драгоценным достоянием, отдавать которое ни за что нельзя. Бросить ошибки предков, начать сначала – значит повторить эти ошибки. Бросить все – и остаться на пустом месте, вернуть к себе Века Великанов. Не может быть, чтобы предки боролись и ошибались зря. Они хотели лучшей жизни для себя и своих потомков и уже потому были правы в поисках и жили не зря. Из своих ошибок они вынесли опыт и силы, отвергнув которые их потомок ограбит сам себя. Ингвид Синеглазый окончил жизнь несчастливо, но разве это значит, что он жил зря? Его жизнь и его смерть продолжаются в душе Хагира, а значит, он понесет их дальше… На миг мелькнули видения какого-то нового дома, новых людей – то, о чем говорил ему Вигмар Лисица. И вместе с тем возникло прочное сознание, что для появления этих новых Лейрингов он должен крепче держать кубок, держать память об Ингвиде Синеглазом и обо всех прочих, чьих имен Хагир сейчас не помнил.

Хагир открыл глаза и встал, чувствуя, что справился с наваждениями. На полянке начало темнеть, лишайники и мхи уже не сверкали яркими живыми красками. Только вода в «пивном котле» кипела так же бодро и неукротимо.

Дагейда сидела на своем камне, подобрав ноги, глаза ее сверкали на бледном лице, взгляд их заклинал. Но Хагир был защищен от ее чар. Сжавшаяся в комок Дагейда показалась вдруг похожей на сердце, заключенное в огромном теле Медного Леса. Мерещилось, что он даже слышит биение этого сердца, торопливые возбужденные удары, глухие, как из-под земли… И стволы деревьев вокруг трепещут в лад этому биению, и скалы содрогаются, и валуны с моховыми покрывалами… И вот уже Хагир видит, что в каждом стволе, в каждом камне есть свое собственное сердце, тысячи сердец бьются в лад, и кровь корней и камней разливается по скрытым жилам, кора и каменные покровы невидимо вздымаются. Тысячи глаз следят за человеком, тысячи ушей чутко ловят любое его движение, тысячи рук готовы протянуться… Огромные силы напрягались в последней попытке зачаровать его и слить с собой; вот уже его ноги пускают корни в землю, а кожа твердеет и становится бесчувственной. Сам он – как дерево, одно из многих деревьев здесь, несокрушимо сильный в общем строю и невесомо слабый сам по себе…

Нет, у него есть другой строй и другой кровный круг – череда предков, которые вывели его из тьмы, и потомков, которые ждут, когда он сам протянет им руку и поведет их. Эти руки вывели Хагира из-под власти чар; он повернулся и быстро пошел прочь. Дорога угадывалась сама собой: сейчас, когда Медный Лес приоткрыл ему свое тайное лицо, он узнавал каждый камень и каждое дерево. Здесь я проходил, а здесь нет… повернуть туда, мимо этих кустов… Наверное, так проходит по лесу она – узнавая всякое дерево, как собственную мысль, и потому ничего не путая.

Конь стоял у того камня, где Хагир впервые увидел Дагейду. Взяв его за повод, Хагир пешком прошел за камень, и на этот раз никакой невидимой стены на пути не оказалось. Тогда Хагир вскочил в седло и поехал вверх по склону к перевалу Троллиного Седла, а оттуда, казалось, уже рукой подать до живых людей, до побережья, до родичей и друзей. О неудаче своей поездки к Вигмару Лисице Хагир сейчас не помнил, его переполняло горячее гордое чувство победы. Теперь он узнал, что владеет сокровищем, которое делает его сильнее ведьмы Медного Леса.

До Праздника Дис оставалось немного времени, но Бергвид все же решил не дожидаться его в усадьбе Тингваль.

– Боги призвали меня не для того, чтобы я целыми годами жил в гостях, даже и у родичей! – заявил он Хельги хёвдингу, который просил его задержаться подольше. – Квиттинг ждет меня! Я должен охранять мою землю от фьяллей, а как раз весной они снова начнут ходить мимо нас. Я поклялся, что никого из них не отпущу живым, если боги не лишат меня победы!

Он всегда так выражался – возвышенно, но местами нескладно.

Против этого благородного намерения даже гостеприимный Хельги хёвдинг ничего не мог возразить. И никто в его семье не стал уговаривать молодого героя: Даг и Борглинда уже от него устали. «Ему трет шею рабский ошейник! – заметил как-то Даг жене. – Иначе, понимаешь, он не старался бы задрать нос выше корабельного штевня!»

Бергвид двинулся на юг с четырьмя кораблями: кроме «Змея» и «Кабана» его «Златорогого» сопровождал «Ястреб» Яльгейра сына Кетиля. С Гельдом плыли Тюра с дочкой и кое-кем из челяди, кто попросился с ней в дом ее мужа. Всего набралось человек восемь, и Гельд не считал, что его слишком обременяют. Хагир втайне завидовал веселой невозмутимости, с которой Гельд сносил насмешки Вебранда и Бергвида над «курятником» на корабле: Гельд Подкидыш умел делать все так, как сам считал нужным, и никогда не стыдился и не злился, если чье-то мнение о его делах расходилось с его собственным.

Бьярта с детьми и частью домочадцев осталась в Тингвале: Тюра звала сестру с собой в свой новый дом, но гордая вдова Стормунда Ершистого ни за что не хотела покидать родной полуостров, твердо, с каким-то упрямым ожесточением веря, что скоро фьялли будут изгнаны навсегда и она сможет вернуться домой.

К вечеру ветер утих, волны были небольшие, и четыре корабля медленно шли на веслах вдоль берега. День сильно удлинился, и это бодрило, внушало впечатление, что для всего задуманного есть много-много времени впереди, но все же близился вечер, следовало задуматься о ночлеге. По уверениям всезнающего Гельда, большой усадьбы поблизости не имелось, лишь несколько рыбачьих избушек. Ему очень хотелось устроить своих женщин под крышей, но Бергвид предпочитал ночевать на берегу.

– Я не какой-то там рыбак, чтобы давиться дымом! – говорил он.

После жизни среди челяди ночлег с дружиной под открытым небом, возле боевого корабля, все еще был для Бергвида удовольствием. Гельд уже подумывал отделиться от «войска» и позаботиться о себе самому, когда Яльгейр с кормы идущего первым «Ястреба» замахал руками: нашел! Впереди виднелась низкая прибрежная площадка, за которой на пригорке темнел прижавшийся к скале серый бревенчатый домик. На кольях сушились растянутые сети, волны слизывали с песка остатки чешуи и требухи от вычищенного днем улова.

Хозяева избушки попрятались, завидев несколько больших кораблей с вооруженными дружинами на борту. Корабли пристали, хирдманы потянули их на берег, Гельд пошел вверх по откосу к избушке. Нет, добрым людям незачем волноваться, им не причинят вреда или обиды. Он просит устроить на ночь под крышей только восемь человек женщин, стариков и детей, они могут спать на полу, тюфяки и одеяла у них с собой, а за место на лежанке для своей жены с девочкой он готов заплатить отдельно.

– Какая хорошенькая у тебя девочка! – приговаривала успокоенная хозяйка, когда Тюра разматывала с головы Асты два платка и утирала ей промокший нос. – И так похожа на отца…

Вскоре Гельд уже рассматривал у огня куски янтаря, которые хозяйские дети во множестве находили на песке после бурь, отбирал пригодные для перепродажи и обработки, взвешивал на маленьких весах, для расплаты его люди несли с «Кабана» куски цветной ткани и мешочки ржи, особенно ценимой весной, когда осенние запасы кончаются. Между делом Гельд расспрашивал семейство рыбака, что они думают насчет фьяллей и пойдут ли в поход, если до них доберется «ратная стрела». Он везде об этом расспрашивал. И везде его спрашивали в ответ, кто из знатных людей возглавит поход. Имя Бергвида пока что никому ничего не говорило: его историю выслушивали с любопытством и простодушным восхищением перед всем чудесным, но присоединиться к нему высказывали готовность немногие.

Хагир теперь уже старался не присутствовать при этих разговорах: его мучил какой-то тайный стыд. Порой на него накатывало ощущение, что они, взрослые мужчины, играют в войну, как дети. Он вспоминал, что враг у них отнюдь не воображаемый и не понарошку, что землю квиттов грабят всерьез и убивают их всерьез, но чувство серьезности затеянного дела возвращалось не сразу. Хагир сам стыдился этих приступов неуверенности, боялся их, как топких мест в болоте, и никому о них не рассказывал. Дракон Памяти помогал ему воспрянуть духом, но при этом Хагир помнил: войско из кубка не выскочит, биться за честь и свободу им предстоит самим.

Стемнело, море было почти спокойным, только холодные порывы ветра с гор трепали пламя костров. Кое-кто из хирдманов уже спал, многие разговаривали, кто-то пел вполголоса. Яльгейр Одноухий и Халльгард сын Халльгрима играли в кости возле самого большого костра.

– Ой, смотрите, к нам девочка идет! – радостно воскликнул кто-то из хирдманов у крайнего костра. – Ты откуда, малышка? – крикнул он куда-то в темноту. – Не замерзла? Иди к нам, погрейся!

– Тебе, Хард, мерещится! – посмеивались вокруг. – Давно не видел девочек? Откуда ей тут взяться?

Но, смеясь, многие заметили, что кто-то действительно приближается. Вдоль берега кто-то шел, раздавался чуть слышный скрип шагов по мерзлому песку… или просто шумит волна… То ли человеческая фигура идет из темноты, то ли дрожат неверные тени от лунного света, что падает сквозь рваные облака… Хирдманы моргали, щурились, трясли головами: возникало ощущение сна. Вот только как они попали в этот сон, когда и где уснули?

Кто-то, смутно похожий на тень от черной ночной птицы, приближался по самой границе песка и воды. Хагир, щурясь и вглядываясь в темноту, шагнул вперед. Вдоль спины скользнул холодок: память отозвалась на знакомое ощущение. Сердце холодело и при том билось сильнее, как будто само боялось и хотело убежать от опасности.

Нет, это была не тень и не морок: теперь уже ясно слышался легчайший скрип песка и камешков под чьими-то ногами, ветер с моря раздувал чьи-то длинные волосы, и от этого ночной гость походил на летучую мышь с распростертыми крыльями… Хагир испытывал немыслимую смесь чувств: странное удовлетворение оттого, что встреча в сердце Медного Леса ему не померещилась, тревожное ожидание, недоверие и даже страх, что она может выходить из своего живого царства. Или ее владения не кончаются у перевала Троллиное Седло, а простираются до самого моря? Так или иначе, но она здесь, трепет и ужас, сердце Медного Леса, душа камней в человеческом теле. С чем она пришла?

Дагейда вышла в круг света от ближайшего костра и тут остановилась. Хирдманы столпились вокруг, но шуточки замерли на губах: такой странной девочки никто еще не видел. Глаза ее в свете костра разбрасывали вокруг пронзительные желтые отблески, рыжие волосы вились по ветру, а ее лицо, в котором не было заметных недостатков, все же казалось отталкивающим из-за холодного, дикого, насмешливого и недоброго выражения.

– Отдыхаете? – язвительно произнесла Дагейда, и всем стало нехорошо от первого звука ее голоса. – Валяетесь здесь, славные герои, и не знаете, что ваша добыча лежит у вас под носом! Где Бергвид, сын Стюрмира и Даллы? Я хочу его видеть.

– Если хочешь, то почему бы тебе не подойти поближе? – спросил издалека Бергвид, не трогаясь с места. – Я не побегу навстречу каждой бродяжке!

Дагейда обернулась на голос, глянула через темноту, бывшую для нее прозрачнее светлого дня. И Бергвид вдруг вскочил и поспешно сделал несколько шагов к ней, от торопливости спотыкаясь о песок. Лицо его из надменного стало тревожным, даже испуганным: он не понял, что за великан схватил его за ворот и толкнул вперед. Он даже оглянулся, но сзади над ним было лишь синее небо весеннего вечера в белых огонечках звезд.

– Я принесла тебе подарок, а ты не хочешь даже встретить меня! – насмешливо сказала ведьма. – Иные подолгу ищут меня, а к тебе я пришла сама. Неподалеку отсюда стоит фьялльский корабль. Козлиные головы не хотели здесь ночевать, но Ньёрд оказался сильнее их. К тому же у них руль поврежден. До утра им не уплыть. Смелый сумеет воспользоваться случаем, не так ли, Бергвид сын Стюрмира? Я не так уж много попрошу за то, чтобы показать вам это место. Только одно: ты поклянешься перебить всех фьяллей до единого и отдать их души корням и камням Медного Леса.

– Всего ничего! – озадаченно произнес кто-то из хирдманов.

Но Дагейда не обернулась, а продолжала смотреть на Бергвида.

– Кто ты? – с беспокойством воскликнул он. – Зачем тебе…

– Я – Дагейда дочь Свальнира! – Ведьма гордо вскинула голову. – Я – хозяйка Медного Леса.

– Зачем тебе убитые фьялли? – спросил Хагир.

Дагейда посмотрела на него и на миг расширила глаза, бросила ему тот загадочный взгляд, что заменял ей улыбку. Она как будто намекала на что-то, известное им обоим, на какой-то тайный сговор между ними.

– У меня с вами общая месть, хотя у меня мало общего с людьми, – сказала она вполголоса, и, казалось, сами волны притихли, ловя ее слова. – Моего отца убил Торбранд конунг. Тот же, что продал в рабство твою мать, Бергвид сын Стюрмира, и взял в жены Хёрдис Колдунью, убийцу твоего отца! Я буду мстить фьяллям. Их жалкие души пойдут в пищу моему Медному Лесу, душой которого раньше был мой отец. О, мой отец был выше этих гор и сильнее этого моря! – Ведьма горделиво повела рукой вокруг, и в темноте все ею названное казалось еще более огромным и могучим, горы уперлись в самое небо. – Мне еще не скоро удастся дорасти до него. Но они мне помогут, те, кто виноват в его смерти! А тебе ничего не придется делать! – Она опять посмотрела на Бергвида. Взгляд ее представлялся ласковым, но каждому, на кого он падал, казалось, что глаза ведьмы вытягивают из него душу. – Только сказать: я посвящаю убитых мною тебе, дух корней и камней! Больше ничего. Пока больше ничего.

Она бросила Хагиру еще один долгий, широкий, намекающий взгляд.

– А когда я получу белого дракона, то взамен я дам такую силу, какой не имел на Квиттинге ни один смертный! – таинственно шепнула она и медленно попятилась назад, из круга света.

– Если здесь есть храбрые мужчины, то пусть они следуют за плящущим огоньком, что появится в полночь! – зазвучал из темноты тихий вкрадчивый шепот, который тем не менее услышали все до единого. Ведьма скрылась из глаз, шептала сама темнота. – Он приведет вас к добыче и славе…

Шепот стих, и перед кораблями повисла тишина.

– Про какого белого дракона она говорила? – произнес Бергвид среди молчания.

– Чего она хочет? – беспокойно воскликнул Халльгард сын Халльгрима. – Какая-то ведьма… Не очень-то мне хочется ходить за всякими там пляшущими огоньками! Заведет еще куда-нибудь к великану на нос!

Хирдманы загудели: каждый хотел высказать чего-нибудь в этом роде.

– Дурачье! – крикнул Бергвид, перебивая общий шум. – Это дочь великана Свальнира! Я слышал о ней! Она хочет отомстить фьяллям за своего отца! У нас с ней общая месть! Она поможет мне!

Бергвид казался возбужденным и разгоряченным, его глаза блестели, по чертам лица пробегала дрожь. Он словно проснулся от надменного сна, в котором пребывал все это время. Казалось, ее-то, Дагейду дочь Свальнира, он и ждал; казалось, ее появление и было для него знаком к действию.

– Не думается мне, что от этакой твари будет толк! – прямо высказался Вебранд. – Видал я этих ведьм! Месть, честь – это все не про них! У них одни пакости на уме!

– Я знаю, она поможет мне! – непреклонно твердил Бергвид. – Она может многое сделать! И не тебе сомневаться в этом, Вебранд сын Ночного Волка! Разве твой отец после смерти целых двадцать лет не держал в страхе всю округу и тем не помогал твоей власти? У каждого конунга должен быть могучий покровитель из тайных сил! Боги послали мне дочь великана, чтобы она служила мне!

– Еще кто кому послужит! – буркнул у Хагира за плечом Хринг кузнец.

– Но хотелось бы мне знать, что за белого дракона она хочет получить? – Бергвид вопросительно глянул на Хагира.

– Она говорит о кубке. – Хагир неохотно кивнул на свой мешок. – О Драконе Памяти, нашем родовом кубке.

– О моей славной добыче? – оживился Вебранд. – Ты точно знаешь? Хе-хе! Дракон, говоришь?

– Она уже просила его у меня. Но только я никаким ведьмам не отдам мое родовое сокровище!

– Это правильно! – одобрил Вебранд. – Раз уж чего добыл, так нельзя выпускать из рук, хе-хе! И всяким ведьмам нечего разевать рот на чужое добро!

– Сначала надо разобрать, кто больше имеет прав на этот кубок! – сказал Бергвид, глядя на Хагира в упор. – Он ведь происходит из родового наследства Лейрингов, да?

– Конечно, – согласился Хагир. Взгляд Бергвида не нравился ему, и он был готов отстаивать свое наследство.

– Во мне не меньше крови Лейрингов, чем в тебе, – продолжал Бергвид. – Моя мать, кюна Далла, была дочерью Бергтора Железного Дуба, главы рода. Все наследство Лейрингов по праву должно принадлежать мне.

«Вот это наглость!» – так и прыгнуло на язык Хагиру, и он с трудом удержался, чтобы не сказать этого вслух при хёльдах и дружинах. Все раздражение и неприязнь, которые в нем копились с первых дней, вдруг вскипели и превратились в резкое негодование, почти ненависть. Щенок! Раб и сын рабыни! Еще волосы не отросли, а смеет указывать благородным людям! Сам не бывал еще ни в одной битве, а уже лезет вперед! И только потому, что та рабыня приходилась родственницей и самому Хагиру, он удержался от того, чтобы сказать все это вслух.

– Родство по материнской линии не дает права на наследство, если это не было оговорено заранее, при жизни старших поколений, и не объявлено при свидетелях! – холодно и четко ответил он. – А права твоей матери никак не оговаривались. Выходя замуж за Стюрмира конунга, она получила свое приданое, а от конунга в день свадьбы получила свадебные дары. Не знаю, где все это теперь, но этим все ее имущество и исчерпывается. У нее нет никаких прав на наследство прочих Лейрингов, и ты его не получишь.

– Это все верно для мирных времен! – ответил Бергвид так самоуверенно и свысока, словно не он, а Хагир большую часть жизни чистил свинарник. Сейчас они делили нечто большее, чем серебряный кубок, и оба это знали. – Когда в стране есть конунг, все законы должны служить ему! У квиттов нет другого конунга, кроме меня, и все, что увеличит мою силу и силу квиттов, должно принадлежать мне! Кто знатнее всех, тот и имеет наибольшие права! А кто была твоя мать?

– Этим вопросом ты больше унизил себя, чем меня! Нечем гордиться, если ты не знаешь собственной родни! Моя мать, Асгерда дочь Борга, была родной сестрой Ингвида Синеглазого, того самого, который дважды разбил в бою войско фьяллей с самим Торбрандом конунгом во главе!

– А потом был им разбит в Битве Чудовищ!

– Опять неверно! Ингвид Синеглазый не был в той битве, он не успел подойти со своей дружиной!

– Не успел? – язвительно спросил Бергвид, но осекся: Хагир так решительно шагнул к нему, сжимая рукоять меча, и глаза его сверкнули в свете костра так непримиримо и жестко, что даже упрямый юный конунг содрогнулся.

– Посмей только! – сдавленно выдохнул Хагир, имея в виду то, что Бергвид, на свое счастье, не успел сказать вслух. – Ни одному конунгу в мире я не позволю порочить моего родича Ингвида! И каждый, кто посмеет в нем усомниться, станет моим кровным врагом!

– Пусть каждый остается при своих родичах! – выговорил Бергвид, чтобы хоть что-то ответить. – И никакие больше родичи не нужны тому, кто признан законным конунгом!

– Ты смотри, как чешет! – восхитился Вебранд, любуясь своим «воспитанником». – И где его только учили? Вы не знаете, ребята?

– Если так, то надо напомнить: законным конунгом становится только тот, кого признает тинг хотя бы одной четверти! – воскликнул Хагир. – А тебя пока что не признали нигде, ни на одном болоте! Так что тебе надо поменьше гордиться собой, Бергвид сын Даллы!

– Никакие тинги не нужны тому, кого назвали конунгом сами боги! – гневно крикнул Бергвид и шагнул ближе. Хагир задел самое для него дорогое, и этого он уже не мог проглотить. – Я избран богами, чтобы совершить месть квиттов, и я это сделаю, даже если весь свет будет против меня! И я не потерплю, чтобы у меня стояли на дороге, даже если это мои родичи!

– О чем вы спорите? Что случилось? – Через толпу хирдманов протолкался встревоженный Гельд. Оживление возле кораблей показалось ему неестественным, а по пути вниз с пригорка он слышал громкие резкие голоса. – Хагир! Бергвид! Что вы не поделили?

– Да вот этот… конунг, признанный тингом призраков, требует от меня мой кубок! – ответил Хагир, тяжело дыша и изо всех сил стараясь говорить спокойно. – Тот, что мы достали из кургана. Дракон Памяти, помнишь?

– Это мой кубок! – воскликнул Бергвид, глядя на Хагира с неприкрытой ненавистью. Знатный, гордый и прославленный подвигами родич с первых дней одним своим видом сильно ущемлял страдающее самолюбие Бергвида и вызывал его неприязнь, потому что казался захватчиком, присвоившим уважение и восхищение людей, которое должно нераздельно принадлежать лишь законному наследнику конунгов! – Мой, как и все наследство рода! Кто знатнее всех в роду, тот и получает все! А я…

– Прямо сейчас придумал? – быстро спросил Хагир, больше не намеренный сдерживаться и искать вежливые обороты. – Знатнее! Свиньи в Ревущей Сосне знают твою знатность!

Бергвид выхватил меч из ножен и рванулся к Хагиру так стремительно, что Гельд едва успел схватить его за правую руку возле локтя. Потеряв равновесие от внезапной остановки, Бергвид чуть не упал, но устоял на ногах и рванулся, пытаясь освободиться. Уклоняясь от машущего меча, Гельд изловчился схватить его и за вторую руку. Бергвид отталкивал его и даже лягался, но Гельд, при всем своем миролюбии, был достаточно силен и опытен, чтобы справиться с восемнадцатилетнем парнем.

– Не трогай его, не трогай! – восторженно кричал Вебранд. – Пусть царапаются! А ну, кто кого, им давно пора выяснить!

– Держи! – вопил в то же время Яльгейр Одноухий, устремляясь на помощь к Гельду. – Они убьют друг друга, вы чего! Чтоб я сдох!

– Пусти! – яростно кричал сам Бергвид. – Пошли вы все!.. Стану я слушаться каких-то там торговцев! Знай свое дело и не лезь в дела конунгов! Пусти, ну!

Держа его одной рукой за локоть, а второй за плечо, Гельд пребывал в затруднении: не отнимать же меч у предполагаемого конунга и вождя на глазах у дружины! Яльгейр держал Бергвида за вторую руку и то норовил опрокинуть его на песок, что было бы совсем нетрудно, то вспоминал, что невозможно так оскорбить и опозорить вождя перед всей дружиной, и застывал в растерянности.

Хагир стоял в трех шагах напротив с мечом наготове и сам не знал, лучше ли Гельду держать Бергвида или отпустить; в себе самом он ощущал готовность убить сына Стюрмира и в то же время сознание, что делать этого нельзя.

Хирдманы выкрикивали каждый свое:

– Пустите! Нельзя держать! Пусть бьются! Пусть бьются, если он его оскорбил!

– Держите! Надо разобрать! Разобрать, кому принадлежит кубок!

– Вождям нельзя биться в походе! Стюрмир с Фрейвидом тоже бились, и все кончилось разгромом!

– Они оба имеют право быть конунгом!

– Поединком все решается! И чей кубок, и кто из свинарника!

– Какой нам поединок! У нас тут ведьмы бродят, а вы…

– Ой, смотрите! Огонек!

Последний возглас прозвучал громко и перекрыл остальные; все разом примолкли и обернулись. На севере, на каменистом подъеме, мерцал голубоватый огонек; он смотрел на площадку сверху и оттого был похож на звезду, спустившуюся к самой земле.

Гельд выпустил Бергвида и отступил, не сводя глаз со звезды. Шум и крики разом умолкли: все завороженно смотрели на обещанный ведьмой знак и забыли, о чем шла речь только что.

– Это она… – пробормотал Яльгейр. – Она… Она же сказала… Это для нас…

– Будь я проклят, если пойду куда-нибудь по ведьминой указке, – упрямо пробурчал Вебрандов ворчливый Трёг. – Заведет еще…

– Ну, парень, это твоя звезда! – громко сказал Вебранд и ободряюще хлопнул Бергвида по плечу. – Звезда твоей славы и бессмертия, хе-хе! Сдается мне, что пора трогаться! Тем, конечно, кто еще не тронулся, хе-хе! А я готов!

– Собираться! – тяжело дыша от неулегшегося возбуждения, бросил Бергвид. На Гельда и Яльгейра он даже не оглянулся, точно это были не люди, а камни, за которые он случайно зацепился одеждой. – Быстрее! Идем!

Яльгейр кинулся к своему оружию, и многие вслед за ним стали торопливо собираться. Медлили только дружины Хагира и Гельда, выжидательно глядя на своих вожаков. Хагир неохотно кивнул. А Гельд мотнул головой:

– Похоже, мне там нечего делать.

Сборы окончились, у кораблей осталась только дружина Гельда, а остальные со своими вождями во главе стали взбираться по каменистому откосу туда, где ждал их голубоватый огонек. По мере того как люди приближались, огонек плавно двигался назад, словно не хотел подпускать их слишком близко. Шепотом поругиваясь, хирдманы шли в темноте, спотыкались, скользили на льду в трещинах скалы, а призрачный огонек неспешно плыл впереди на высоте примерно половины человеческого роста, уводя все дальше на север.

Гельд остался стоять на склоне пригорка перед домиком, глядя туда, где в темноте исчезли люди и затих шум шагов. Только что происшедшее оставило в его душе крайне неприятное впечатление, а внезапный переход от шумной ссоры вождей к завороженному созерцанию призрачного вестника ведьмы внушил ощущение, что все это сон. И когда же кончилась явь, когда начался этот сон: не в тот ли осенний день, когда он снова увидел Даллу из рода Лейрингов, увидел за морем в чужом доме и узнал, что сын ее жив? Гельд перебирал в памяти прошедшие дни и свои поступки: явной ошибки не находилось, а значит, его руками делала свое дело сама судьба. В конце концов, конунг для племени то же самое, что меч для воина: воевать без него нельзя, но и сам по себе он не воюет. Все зависит от рук, его держащих…

– Гельд! Где ты? – позвал сверху тихий, робкий женский голос.

Гельд обернулся: у порога домика стояла Сигрид, зябко сжимая накидку у горла.

– Иди под крышу! – звала она. – Хозяйка беспокоится. Что там случилось?

Гельд повернулся и пошел вверх по откосу к дверям дома. Нет смысла смотреть вслед тем, с кем судьба тебя развела. А их с Хагиром дороги вскоре разошлись: Гельд сын Рама увел своего «Кабана» в Стейнфьорд, что в Барланде, где вся квиттинская война служила людям лишь предметом вечерних бесед. С тех пор он летом ходил в торговые походы, но зиму проводил дома, в усадьбе Над Озером, со своим приемным отцом Альвом Попрыгуном, пока тот не умер, и с женой Тюрой. Детей их звали Рам, Сигмунд, Фрор и Хедлина; надо думать, они были достойными людьми, но в этой саге о них ничего не рассказывается.

…Над берегом сиял огромный шар голубовато-белесого огня, и свет его заливал прибрежную площадку, делая все черным и голубым: скальные выступы, песок с обломками дерева, разбросанное оружие, бесчисленные неподвижные тела. Обычно после битвы остаются раненые, которые шевелятся, пытаются встать, кричат, стонут, зовут на помощь, бранятся или просят о пощаде, но сейчас ничего такого не было. Упавшие лежали неподвижно и тихо. А победители стояли плотной толпой, тоже не шевелились и молчали.

Сияющий шар, в который вырос маленький болотный огонек, внушал квиттам не меньший ужас, чем фьяллям, к которым ведьмина звезда их привела. Фьялли понимали, как опасно им ночевать на враждебном берегу, и устроились на ночлег вдали от всякого жилья; дозор они выставили, но он оказался бесполезен. Голубая звезда размером с конскую голову разом ослепила и дозорных, и всех, кто вскочил на ноги, хватаясь на оружие. Напавшим квиттам звезда светила в спину, и они гораздо лучше видели своих противников.

Фьялли оказались наполовину перебиты еще до того, как осознали свое положение. Схватка получилась стремительной и неравной. Квиттам казалось, что это сон: оружие в руках было легче деревянного, но разило насмерть; каждый меч, копье или секира по чьей-то злой воле стали как живые – они сами стремились вперед, сами находили уязвимое место у противника и наносили мгновенный смертельный удар, а руки владельцев лишь следовали за ними, как привязанные. Мысль о пощаде для врага не успевала даже прийти в голову: каждая схватка бывала закончена в несколько ударов, и кровожадные клинки, озаренные голубым призрачным светом, уже несли квиттов снова в бой, сами выискивали в мелькании тел нового противника. И, когда фьялли внезапно кончились, квитты какое-то время недоуменно метались по площадке, не сразу поняв, что убивать больше некого.

Сразу стало тихо, и тишина показалась оглушающей. Квитты оглядывались друг на друга, держа в опущенных руках оружие; на клинках голубыми отблесками играл свет призрачной звезды, а потеки крови казались совсем черными. Каждый ощущал себя внезапно разбуженным и плохо понимал, что происходит.

– Ты отдашь всех убитых мне, Бергвид сын Стюрмира! – зазвучал из темноты, откуда-то сверху, с обрыва, ясный и пугающий голос. В нем слышалось дикое ликование, и от него пробирала дрожь, как будто чьи-то ледяные тонкие пальцы проникают под кожу и щекочут прямо спинные позвонки. – Ты обещал! Ты отдаешь всех убитых мне, духу Медного Леса, а я и впредь дам тебе такую силу, что всякая твоя битва будет так же легка, как и эта! Ты обещал мне!

– Да, да! – крикнул Бергвид, выступая из толпы и подняв лицо к голубой ведьминой звезде над обрывом. На его лицо тоже падал голубоватый отсвет. – Я клянусь! – Он взмахнул мечом, и несколько кровавых брызг сорвалось с клинка и взлетело в воздух. – Я, Бергвид сын Стюрмира, клянусь: всех убитых мной фьяллей я отдаю тебе, дух корней и камней, дух Медного Леса! Я обещаю служить тебе и принимаю твою помощь! Пусть будет так, как ты говоришь! Пусть свершится наша общая месть!

Голос засмеялся, волны голубого света заколебались, как холодная вода. Сияние сжалось, внутри голубой звезды стала видна маленькая фигурка Дагейды. Призрачный свет обрамлял ее, и сейчас она казалась бесплотной, как настоящий дух.

– Ты умеешь держать обещания, Бергвид сын Стюрмира! – крикнула она. – И я умею держать свои! Мы отомстим им всем! Отомстим! За твоего отца и моего отца, за твою мать и мою мать, которая сама себя у меня отняла! Я помогу тебе отомстить так, что о нашей мести веками будут рассказывать саги!

Дагейда смеялась, а голубоватое сияние постепенно меркло и наконец совсем растаяло во тьме над каменистым обрывом. На берегу стало почти темно, только угли от полузатоптанного костра смотрели с земли, как жадно горящие глаза дракона. Квитты бросились раздувать их, подложили еще топлива: вдруг показалось жутко оставаться с мертвецами в полной темноте.

Берег снова осветился, на этот раз простым пламенем костра. Обмениваясь невнятными восклицаниями, квитты разбрелись по площадке. Ни одного раненого или хотя бы умирающего среди фьяллей не нашлось: все были мертвы.

– Никогда такого не видел, а ведь двадцать лет воюю! – бормотали в полутьме. – Чтоб всех – сколько их тут, человек сорок?

– Да нет, все полсотни будет!

– Хринг, дай факел! Куда я свой щит уронил, тролли разглядят! Слышишь! Факел дай!

– Чтобы вот так разом всех – и наповал! Как Тор молотом прибил!

– Слушай, а они не оживут потом? Кого нечисть убила, всегда оживают!

– Фроди, ты где? Ты хоть цел?

– Поцелее тебя буду! Иди сюда! Я чего нашел!

– Ведьмы тоже! Это ведьма нам помогла!

– Ты слушай, Арне, я и замахиваться-то еще не хотел, а копье как живое само летит, я чуть руку не вывихнул!

– А то! И у меня так же!

– Она наши клинки оживила!

– Ты гляди, они на нас-то не набросятся?

– Эти мертвецы, я скажу, все равно что волками разорванные или утопнувшие: спокойно лежать не будут!

– Да уж, здешний народ теперь будет призраков сетью ловить вместо селедки! Кому только такая дрянь нужна!

– Пойдемте-ка к кораблям! Оддбьёрн хёльд, ты как смотришь?

– Ты смотри, какая гривна! Похоже, это ихний вожак!

Яльгейр Одноухий выпрямился, держа в руке серебряную гривну с тяжелой подвеской в виде молота посередине.

– Гляди, ребята! – радостно восклицал он, потряхивая блестящей гривной. – Вот это добыча! Да тут марки две будет, не вру! Гляди сам, Ульв! Оддбьёрн! Иди погляди! И как он только таскал такую тяжесть! Ничего, я тоже выдержу!

И он надел гривну себе на шею, повернулся под одобрительный и нервный смех, показывая добычу.

– Не трогай! – К нему шагнул Халльгард сын Халльгрима. – Не имеешь права! – гневно крикнул он. – Добыча общая, мы все вместе бились! Сначала надо все собрать и разделить по справедливсти! На каждую дружину по числу людей! Вон, Хагир с другими так делил добычу у граннов!

– При чем тут гранны? – не понял Яльгейр. – Наша добыча, как хочу, так и делю! Тут вон теперь всего сколько!

– Ты его сам убил? – не отставал Халльгрим. – Нет! Мои люди его убили! Это моя добыча!

– Твои люди! Да что я сдох! – возмутился Яльгейр. – Твоих людей тут на перестрел не было, тут были мои! Это все наше!

– Не имеешь права! Все должно быть поделено! Сними сейчас же!

– А ты кто такой мне приказывать! Думаешь, я очень испугался! Найди сам чего-нибудь, тогда и кричи!

– Я уже нашел! – крикнул Халльгард и вдруг бросился на Яльгейра с тем же мечом, который после битвы еще не убрал в ножны.

У Яльгейра тоже был в руке меч, и он успел отбить удар; несколько выпадов стремительно мелькнуло один за другим, беспорядочный железный звон разлетелся по темной площадке, и не все еще успели заметить и подбежать, как один из противников упал.

Яльгейр остался стоять, с гривной на шее и мечом в опущенной руке. Недоуменными глазами он смотрел на тело, лежащее в двух шагах перед ним. И все вокруг молчали, не понимая, явь это или продолжение тяжелого, душного сна.

– Чтоб я сдох! – невнятно выдохнул Яльгейр и медленно опустился на колени.

Меч он положил на землю и приподнял голову Халльгарда. Тот содрогался и издавал невнятное хрипенье, с живым человеческим голосом уже ничего общего не имеющее. Из широченной раны на шее черной рекой лилась кровь, она залила колени Яльгейра, мигом очернила ему руки, и он растерянно поднял ладонь, как будто впервые видел что-то подобное.

– Насмерть! – бросил кто-то из толпы хирдманов. Все дружины стояли вперемешку, и даже люди Халльгарда смотрели неподвижно, растерянные и непонимающие.

– Ох! – только и сумел выдохнуть Яльгейр.

Он был как берсерк, что в приступе безумия сокрушил целую усадьбу, а потом вдруг очнулся и смотрит в ужасе, не веря, что сделал все это сам. Он стянул с шеи гривну, и она упала на песок, а Яльгейр уронил голову и обхватил ее грязными ладонями.

Хагир шагнул вперед и поддел гривну концом копья.

– Ведьме было мало этих! – Он кивнул на мертвых фьяллей, усеявших берег, словно валуны. Голос его звучал зажато, жестко и злобно. – Она хотела еще… Она приняла все твои жертвы!

Он кинул взгляд на Бергвида. Хагира душила ярость, тем более тяжелая и непереносимая, что он не знал, на кого ее излить. Легкость победы ничуть его не порадовала: ему противно было ощущать себя какой-то игрушкой в руках дочери великана. Она подарила им победу, она сделала их оружие кровожадным, а его удары неотвратимыми. Она наложила на фьяллей боевые оковы, потому-то они и отбивались, как пьяные или полусонные. У Хагира было чувство, что его силой заставили убивать сонных или связанных, его мучило унижение и отвращение к самому себе. Не зря Один советовал не связываться с ведьмой! Она и человека превратит в такую же нечистую дрянь, как она сама.

– Такая победа – грязная! – отчеканил Хагир, свирепо глядя на Бергвида и видя в нем ту же самую ведьму. – Она захотела дать победу нам, а могла бы захотеть и наоборот!

– Победы дает Один! – вставил Оддбьёрн, но Хагир его не слушал.

– И будь я проклят, если я захочу иметь своим вождем ведьму! – добавил он.

Вслед за этим он поднял копье, сорвал с его наконечника гривну, шагнул к морю и с широким злобным размахом зашвырнул ее подальше в воду. Ему хотелось выбросить все: и эту битву, и ведьму с ее блуждающими огоньками, и Бергвида заодно. Под ногами была пустота. Едва лишь начав бороться с фьяллями, они уже убивают друг друга. Как долго он уговаривал людей идти совершать подвиги, сколько сил потратил на это и каких скромных успехов добился! А на преступление не пришлось уговаривать – оно уговорило само, мгновенно, упало с неба, как коршун на добычу! Хагиру хотелось обвинить в убийстве ведьму, но разве сами они не были виноваты? Разве не они с Бергвидом, вожди и родичи, едва не подрались этим же вечером? За гривну или за кубок – какая разница? А какие высокие слова они говорили совсем недавно! Месть врагам, свобода квиттов! Чем мы хуже Вигмара Лисицы и Ингвида Синеглазого! Да разве Вигмар и Ингвид допустили бы такое в своем войске?

Хагир стоял у самой воды и смотрел в темное море. Он не хотел оборачиваться и снова видеть Бергвида, того самого конунга, о котором он когда-то так мечтал и который сейчас казался ему тяжким проклятием всей жизни.

Глава 6

Дул ветер, и роща Бальдра была полна зеленого кипения листвы. Скользящий шелест оглушал, Хлейна не слышала даже своих шагов по высохшему ковру старых листьев. Везде поблескивали прошлогодние березовые листочки; перележав зиму под снегом и заново высохнув, они видом и цветом стали точь-в-точь потускневшие и истертые серебряные монетки. Белые стволы берез расступались перед ней, манили глубже и глубже, словно умоляли: иди, иди к нам, и мы откроем тебе удивительные тайны, которые изменят тебя, сделают ум твой ясным, а душу спокойной и светлой.

Тайна эта была везде: в каждом стволе, в каждом земляничном листочке, что почти спрятали под собой серо-бурую прошлогоднюю листву, в каждом глазке фиалок, что быстро-быстро кивают на ветру ушастыми головками, будто тоже умоляют: иди, иди! Хлейна шла медленно, прикасаясь рукой к каждой березе, иногда закрывала глаза, и тогда шелест листвы сразу становился яснее. Под опущенными веками было светло, как будто глаза сами стали двумя маленькими солнцами, со всех сторон ее обнимал поток теплого ветра, трепал волосы, и Хлейна ощущала себя вплетенной в скользящий шорох листвы, слитой с ним, и отрадное, счастливое светлое чувство наполняло душу. «Ветер и свет, ветер и свет! – ликующе пели деревья, ветви, листья, высокая трава. – Ветер и свет, тепло и простор, лето, лето! Солнце и жизнь, ветер и свет!»

Голова кружилась, Хлейна замедляла шаг и наконец совсем остановилась, точно не осталось сил тащить дальше свое тяжелое человеческое тело. Дальше – опушка, а под ней – жертвенник в честь Фрейи, сложенный Фримодом ярлом. Он и теперь чуть ли не каждый рассвет встречает здесь, приносит богине жертвы и просит обратить к нему сердце той, что поманила и отвергла, обманула…

Ох! С тяжким вздохом Хлейна закрыла лицо руками. Пообещала, обманула… Про что все это? О чем? Кого она обманула? А разве ее не обманули? Сердце? Где оно, ее сердце? Оно, как сердце того великана в «лживой саге», прячется в яйце, а яйцо в селезне, а селезень плавает по озеру на острове в далеком-далеком море… Фримод ярл просит ее любви, но разве у нее есть любовь? Что у нее есть, кроме тоски, пустоты, отчаяния?

Не в силах держать все это на плечах, Хлейна обеими руками обняла березу и приникла всем телом к стволу, прислонилась лбом к гладкой коре между черными глазками, дышала чуть горьковатым, свежим и пьянящим запахом и грезила: она тоже березка, она тоже растет из земли, ловит свет солнца кожей лица, впитывает его, и пока это продолжается, нет для нее ни тревог, ни горестей… Она тоже березка, она растет из земли и тянется к небу… Теплый ветер и солнечный свет пронизывают ее насквозь, ей хорошо, легко, тепло и светло…

Вот уже почти три месяца прошло с тех пор, как Хлейна вернулась домой, в Рощу Бальдра. Получив от племянника клятву и убедившись, что тот соблюдает ее, Рамвальд конунг не стал мешать ее возвращению, и к Празднику Дис конунговы хирдманы привезли ее в дом приемной матери. Фримод ярл сразу заговорил о свадьбе, но, к его изумлению, невеста ответила на это потоком горьких слез. Она уже знала, что здесь был Хагир сын Халькеля и ему рассказали о ее мнимом обручении. Он думает, что она забыла его, отказалась от него! Он уехал и никогда не вернется, он забудет ее, им не увидеться больше! Никогда, никогда! День за днем Хлейна рыдала в ответ на всякую попытку напомнить ей о замужестве, ничего не хотела объяснять. Фру Гейрхильда послала за одним колдуном, что хорошо умел снимать порчу. Колдун раскинул руны и отказался даже ехать: на его пути стояла сила, которой ему не преодолеть.

Постепенно Хлейна перестала рыдать и зажила почти обыкновенно. Попади в усадьбу гость, не бывавший здесь раньше, он не усмотрел бы ничего необычного в поведении хозяйкиной воспитанницы. Но знавшие ее видели, как сильно она изменилась. Больше не было разговорчивой, приветливой, любопытной, немножко избалованной и немножко причудливой девушки с сияющими светло-карими глазами, которая умела казаться красивой, несмотря на недостатки в чертах лица. Хлейна стала молчаливой, побледнела и разучилась улыбаться, а глаза ее казались огромными и темными. Лицо ее теперь внушало трепет: как раньше веселая приветливость не давала замечать некрасивости, так теперь ее заслонила глубокая многозначительность, при которой любая красота казалась бы лишней. Хлейна постоянно как будто прислушивалась к чему-то далекому, видела что-то недоступное прочим взорам. «Это колдунья! – шептались в усадьбе. – Та мертвая колдунья, которую выкопали прошлой осенью! Не надо было никакого жезла у нее брать! А теперь колдунья завладела Хлейной! Теперь уже все, от нее не избавиться!»

Но они ошибались: о колдунье Хлейна думала очень мало. После всего, что случилось и что она пережила в душе, ее любовь к Хагиру превратилась в неукротимое, всепоглощающее, болезненное и глухое к голосу разума стремление. Она не видела его целых полгода, его живые следы вокруг нее остыли, и временами ей казалось, что никакого Хагира сына Халькеля и не было, что она выдумала его, вложила в придуманый образ все лучшее, что знала или воображала в мужчинах. Он стал скорее мечтой, чем живым человеком, но тоска по этой мечте мучила Хлейну, как не могло бы мучить самое земное и ощутимое несчастье, и ей отчаянно хотелось уйти с земли, где его нет, в какие-то иные миры, туда, где он есть.

Вопреки рассудку она верила, что он вернется; это была даже не надежда, а убеждение, ложное представление, какие бывают у безумцев и какие самые ясные доводы разума не опрокинут. Хлейна с ужасом осознавала себя безумной и в то же время знала: взгляни она на свою жизнь трезво – и тоска убьет ее. Все силы ее устремились к любви и сосредоточились в ней, и теперь, когда любви была нанесена рана, силы вытекали через эту рану, как кровь из тела. И эта рана – смертельна…

С опушки рощи был виден фьорд, а во фьорде – корабль со спущенным парусом, идущий к сараям на отмели. Из такой дали он походил на уточку, что плывет по тихой воде. Все житейские дела и заботы Хлейна теперь видела издалека, как будто с вершины священного холма, и они казались мелкими, не стоящими внимания.

Хлейна нехотя сделала шаг вниз по склону. Ей хотелось остаться в роще и дольше пожить одной жизнью с березами, но то же безумное ожидание вестей о Хагире толкало ее туда, где есть надежда на узнать что-то новое. Корабль ткнулся носом в песок, темные фигурки прыгали в воду с его боков и кормы, и Хлейна сделала еще несколько быстрых шагов вниз по каменистой тропе. А вдруг…

Когда Хлейна пришла в усадьбу, гости уже сидели в гриднице и пили пиво. Хлейна быстро окинула взглядом лица – никого знакомого. Возле старшего из гостей стояла служанка с ковшом в руке: значит, человек не слишком знатный. Какие-то торговцы. Если бы Гельд… Хлейна тосковала и по Гельду тоже, потому что с ним одним она могла бы поговорить о том единственном, что было для нее важно. Но его теперь не скоро дождешься – он женился, как говорят, и уплыл домой, к своему приемному отцу.

При виде незнакомых лиц надежда на новости поугасла, но Хлейну заметили, стали приветствовать, и ей осталось только вежливо ответить и сесть на женскую скамью рядом с фру Гейрхильдой. Корабль шел в Эльвенэс, на большой торг Середины Лета. Перед этим купцы провели зиму у говорлинов, закупили там много цветных тканей, которые делают в неведомой дали на юге, и теперь собирались хорошо на этом заработать. С корабля принесли несколько сундуков: может быть, хозяева усадьбы захотят что-то купить?

– Посмотри, Хлейна! – Гейрхильда подтолкнула воспитанницу к сундукам. – Выбери что-нибудь!

– Может быть, скоро и пригодится! – Фримод ярл осторожно подмигнул. Он не терял надежды на свадьбу и потихоньку опять принялся за свое.

Хлейна подошла, восхищенные товарами женщины расступились, пропуская ее к сундуку. Торговец разворачивал то один кусок, то другой. Красный шелк с золотистыми цветами, голубой шелк в тонкую зеленую полоску, пестрый… что-то желтое, что-то лиловое… Зеленые листья на розовом… Хлейна погладила шелк кончиками пальцев, ей вспомнилась легчайшая пленочка с поверхности березовой коры, и сразу захотелось назад в рощу, где ветер и свет, где свежий запах весны, где она забывает свою человеческую сущность и счастлива, как березка, где так легко, легко…

– Выбери что-нибудь! – настаивал Фримод ярл, через ее плечо заглядывая в сундук. – Хочешь, я куплю тебе вот это? – Он стоял у нее за спиной и все норовил взять за плечо; от него неприятно веяло жаром, и Хлейна отстранилась: в нем была та самая земля, от которой она стремилась уйти. – Или это? Или все? Какая красивая ты будешь в такой рубахе и в таком вот платье! Ну! Смотри, сердолик! Как живой мед, так бы и съел! Какой янтарь! У нас такого не собирают, да, Торгнюр? Издалека везли! Хлейна, да смотри же! Почти как твои глаза! Хочешь эти бусы?

– В прошлые годы тебе всего хотелось! – подавляя вздох, добавила фру Гейрхильда. Тогда привычки и вкусы воспитанницы казались ей разорительными, а сейчас она заплатила бы вдвое, лишь бы их вернуть.

– В прошлом году все было красивее, – грустно ответила Хлейна и попыталась улыбнуться, чтобы не обидеть торговца. – Раньше мне все нравилось, все казалось чудом. А сейчас все какое-то тусклое… В душу не отсвечивает. Не знаю, как сказать.

– Ну, уж не знаю, где найти лучше! – с обидой ответил торговец. – Разве что одеяния светлых альвов, но такие на торгах что-то не встречаются!

– Это прекрасный товар! – сказала фру Гейрхильда. – Думаю, он тебе недешево обошелся. Зато и продать его можно с большой выгодой.

– Очень смелым человеком надо быть, чтобы плавать с таким товаром по морям! – вставил Гисли управитель. – Или надо возить с собой большую дружину. Ты слышал, что у нас тут рассказывают? Про морских конунгов, что завелись на Квиттинге? Нет? Там теперь правит сын старого конунга Стюрмира, ну, того, что погиб еще лет двадцать назад, когда началась вся эта заваруха…

– Не двадцать, а всего пятнадцать! – поправил Фримод ярл. – Он не так чтобы конунг, тинга у них вроде бы не было… Он воюет с фьяллями и грабит их корабли. Тебе нечего бояться, Торгнюр, ты же не фьялль!

– Все же не хотелось бы с ним встретиться! – Торговец значительно поджал губы. – Где уж такому знатному человеку разбирать, фьялль перед ним или не фьялль! У него ведь заботы поважнее! Нет уж, мы поплывем вдоль южного побережья, и сохранит нас Ньёрд от встречи со всякими морскими конунгами, чьими бы сыновьями они ни звались!

– Держись подальше от Квиттинга! – одобрила фру Гейрхильда. – Умные люди понимают, что Торбранд конунг не будет мириться с таким безобразием. Поговаривают, что этим летом он снова пойдет на квиттов с войском. А мирным людям нечего там делать! Заодно можно пропасть.

– Да, да! Когда у человека в руках оружие, а в сердце – жажда чужой крови, он не станет слишком разбираться, чей корабль перед ним!

Домочадцы остались толковать о превратностях судьбы и военных дорог, а Хлейна ушла в девичью. Ничего нового ей тут сказать не могли, а если имя Хагира и упомянут случайно, вспоминая прошлое, то это лишь причинит ей новую боль. Говорят ведь, что это он отыскал где-то в свинарнике Бергвида и провозгласил его конунгом, чтобы он теперь грабил мирных торговцев и грозил всему Морскому Пути бедами большой войны…

Со дна сундука Хлейна достала хрустальный жезл, развернула полотно, села на приступку лежанки и положила подарок колдуньи к себе на колени. В полутьме девичьей хрустальный шар на вершине елового жезла мягко светился ласковым, исцеляющим светом. Это был свет того мира, где жила ее радость. Там был Хагир, была ее любовь к нему, но не было расстояния, их разделяющего, не было горькой убежденности, что он отказался от нее, считая, что она отказалась от него. Там все было так, как должно быть: Хагир любит ее, и они вместе.

Хлейна смотрела в хрустальный шар, и голубоватое сияние постепенно затягивало ее взор все глубже. Глаза сами собой раскрывались все шире, взгляд застывал, все вокруг исчезало. Сияние росло, поигрывало невидимыми гранями, струилось, как ручеек, и этот поток чистого света уносил Хлейну туда, где был Хагир. Она хотела видеть его, знать, что он существует на свете, что хотя бы в мечте ей есть прибежище, есть смысл, ради которого тянется день за днем ее существование.

Голубоватое мерцание становится нестерпимо ярким, в нем возникает точка чистого золотого света, она ширится, превращается в кольцо, и в кольце появляется лицо Хагира. Он такой, каким она его знала, и не такой: лицо стало суровее, тверже и кажется отчужденным, черты немного заострились, от скулы через щеку тянется темная черта полузажившей глубокой царапины. Черные брови заломлены, синие глаза смотрят напряженно и хмуро. Впечатление от этого лица какое-то двойственное: он озлоблен и несчастен, он внушает жалость и страх, к нему влечет и от него отталкивает, как от призрака некогда любимого человека. И все же это он, тот самый, в ком для Хлейны заключался сейчас весь мир, прошлое и будущее, счастье и смысл; сердце переворачивалось от горячего чувства любви и влечения, хотелось оказаться рядом с ним, помочь ему, утешить его, чтобы разгладились эти морщины, чтобы просветлели глаза… Хотелось протянуть руки в этот призрачный свет, как в открытую дверь, дотянуться, обнять его, но Хлейна боялась нарушить видение и гнала все чувства прочь, старалась просто смотреть и видеть…

Позади него что-то голубое – небо, а еще дальше – склон горы, поросший каким-то неясным темным лесом. Хагир медленно идет по склону, ветер развевает его волосы. Вид у него отсутствующий, он думает совсем не о том, что у него перед глазами. К нему подходит темное облако – человек; Хлейна изо всех сил старается увидеть этого человека, и чья-то рука отводит темную завесу. Видение яснеет.

…К Хагиру подходит мужчина лет тридцати, с выступающим хрящеватым носом, с всклокоченной русой бородой и оживленно блестящими глазами. Он что-то горячо говорит, возбужденно машет руками, показывает назад, вроде бы зовет. «…чтоб я сдох! – звучат в ушах обрывки незнакомого голоса. – А тут этот приехал со своей дочкой…» Имен не разобрать… Хагир слушает, и лицо его ожесточается. «Что он говорит?» Хлейна слышит голос Хагира, и ей хочется плакать от счастья. Это он, он! «А я почем знаю? Он ведь сейчас скажет: или женись, или на меня не надейтесь! Чтоб я сдох!» Хагир сердито сжимает губы, потом резко выдыхает, как в сильной досаде, и быстрым шагом идет назад, вниз по склону, так что спутник за ним едва успевает. Все темнеет, сереет, как будто с неба разом упали сумерки.

У Хлейны резко заломило виски, в лоб изнутри как будто ударило кузнечным молотом, еще раз, еще! Крепко прижав к лицу ладони, она опустила голову к самым коленям и сжалась, пережидая, пока невидимый Мйольнир не перестанет стучать. Она сидит на узкой приступочке, а вокруг со всех сторон пропасть, и приступочка висит в пустоте. Только пошевелись – и упадешь, и будешь падать, падать, падать… Так бывало всегда. Каждый раз, когда жезл Йофриды помогал ей что-то увидеть, она расплачивалась за это головной болью, ознобом, чувством страха, пустоты под ногами, вселенского одиночества. Но никакая плата не показалась бы ей слишком большой. Она дышала, пока видела Хагира, она жила, пока видела его.

Но когда она пыталась осмыслить свои видения, сомнение мучило еще сильнее, чем прежде неизвестность. Хлейна никогда не бывала уверена, действительно ли она видит и слышит Хагира, или это собственная измученная душа дразнит ее. Что с ним происходит? Почему у него такой мрачный вид? Его словно сжигает внутренний огонь, неумолимый, губительный…

Вскочив со ступенек приступки, Хлейна прошла несколько шагов по девичьей, потом обратно. Ей хотелось метаться, биться головой обо что попало, кусать руки и кричать, кричать. «Не мучай меня! – в отчаянии взывала она сама не зная к кому – то ли к Йофриде, то ли к судьбе. – Я вижу его или не вижу, я слышу его или не слышу, правда ли все это или нет? Дай мне быть с ним или дай мне забыть его, я не могу жить в двух мирах, я не выдержу, это разорвет меня! Разорвет, ты слышишь!»

Но никто не отозвался. Хлейна понимала, что невольно уже вручила свою судьбу старой колдунье, когда начала вглядываться в ее хрустальный жезл, но больше это ее не пугало. Что она потеряет? Ничего, потому что ей нечего терять. Радость жизни, любовь – где они? Ее радость давно потеряна, а любовь только терзает и мучает ее. Может быть, сила и покой гораздо лучше… Это мучение, это горение на жертвенном огне невозможно выдержать долго. Даже Брюнхильд предпочла смерть этому терзанию. Но она была рядом с Сигурдом, рядом с мертвым, если уж судьба не дала ей разделить судьбу живого. Смерть… Она совсем перестала бояться смерти, потому что пугает неизвестное, а она теперь знала иные миры.

Хлейна опять закрыла лицо руками. Если бы ей сейчас оказаться возле погребального костра Хагира, с какой бы радостью она взошла на этот костер с мечом в руке! Все было бы кончено, и они вместе вступили бы в вечность.

…Хагир брел по долине, глядя туда, где лесистые пологие горы смыкались на перевале. Там, за ними было море, но так далеко, что отсюда не увидеть – ни с того перевала, ни даже с того, который откроется за ним. Дня два ехать. За спиной у Хагира осталась усадьба Сосновый Пригорок, где остановился со своими людьми Бергвид. Скитания по Квиттингу привели их к еще одной дальней родне: к Гудрун дочери Тюрвинда, жившей здесь с мужем Донбергом, и у нее Бергвид решил задержаться на какое-то время. После нескольких удачных нападений на фьялльские корабли у них скопилось достаточно добычи, чтобы было чем похвастаться на пирах.

Слава наследника Стюрмира понемногу ширилась. Особенно горячо его поддерживал Гримкель Черная Борода, который, прослышав о появлении потерянного племянника, явился к нему и твердо верил в его скорое торжество. Хагиру Гримкель, воплощавший прежние поражения и унижения Квиттинга, был противен, и он не уезжал от них только потому, что решительно не знал, куда ему деваться. Гримкель устроил тинг войска и провозгласил-таки племянника конунгом квиттов, но у Хагира это не вызвало уже ничего – ни радости, как могло быть год назад, ни негодования, как могло быть еще в начале весны – одно безразличие. Конунг, не конунг – от названия суть не меняется.

Собрать настоящего войска так и не удалось. К Бергвиду пристали кое-какие люди: иной раз молодые хёльды с дружинами, иной раз просто бродяги, даже, как подозревал Хагир, беглые рабы и объявленные вне закона преступники. Сам он предпочел бы не иметь с ними дела, но Бергвид рассудил иначе. «Эти люди – квитты, а значит, это наши люди! – высокопарно, хотя и не слишком внятно высказался он. – Я принимаю всех, кто хочет идти со мной! Каждый из них увеличит нашу силу и приблизит нашу победу! Пусть все квитты знают – их конунг не отвергнет никого!»

«А иначе пришлось бы отвергнуть его самого, ведь он – беглый раб, что ни говори! – посмеивался Вебранд и утешающе хлопал Хагира по плечу. – Плюнь на него! Когда-нибудь он и сам поймет, что не из всякой палки можно сделать копье. Пусть учится! Он ведь из тех дураков, которые не умнеют от чужих советов!»

Свою пострадавшую дружину Вебранд давно уже мог считать отомщенной, но не спешил покидать квиттов: такая жизнь была как раз по нему.

В усадьбе Сосновый Пригорок, где славный воитель отдыхал и набирался сил для новых свершений, Хагиру было скучно, тоскливо, душно. Хотелось к морю, где свежий ветер, простор. Волны катятся, и оттого кажется, что и сам ты движешься куда-то. У всякой дороги есть какая-то цель. А здесь – унылая длинная долина, пологие горы, поросшие сосняком, овечьи стада… Чтоб тролли так жили! Даже расцвет лета, близкие праздники Высокого Солнца не утешали: в таком настроении не будешь плясать у костра. Хагиру не сиделось на месте, неподвижность давила и душила, и он целыми днями бродил по округе; на ходу ему было легче, но от беспрерывных хождений только усиливалось чувство бесцельности и бесполезности даже не его нынешней жизни, а жизни вообще. Почему именно сейчас, когда он занят именно тем, что с детства считал настоящим делом, его и мучает чувство пустоты, которого не было никогда раньше?

Год назад они со Стормундом Ершистым уже находились в походе. В том самом походе, который Стормунд закончил в усадьбе Ревущая Сосна. Подумать только! Прошел год, всего год или целый год, не знаешь, как и сказать. В двадцать семь лет годы идут уже довольно быстро, но в этот год уместилось столько разных событий, что он тянулся как все десять. И себя самого Хагир ощущал повзрослевшим – или уже постаревшим? – значительно больше, чем на год. И чему послужил этот год: злу или благу?

Вопрос впору задавать самому Одину. Хагир остановился и по новой привычке слегка погладил царапину на лице, оставшуюся от последней встречи с фьяллями. Те шли сразу на трех кораблях, но все три теперь поменяли хозяев и служат квиттам. Все фьялли перебиты. Правда, сам Хагир чуть не остался без глаза, но отделался царапиной. Дагейда помогла? Бергвид конунг любит повторять, что ему помогают и боги, и темные силы Медного Леса. Без последних Хагир предпочел бы обойтись, даже если придется остаться без глаза. У Повелителя Битв один глаз, и ничего…

А мысль о Дагейде привела за собой мысль о Хлейне. Между ними не было ничего общего, кроме разве того, что Дагейда внешне напоминала женщину. Но большого сходства и не требовалось. Хагир вспоминал о Хлейне так часто, что эти воспоминания сливались в сплошное ощущение ее живого близкого присутствия. Он вспоминал ее, когда видел мелкую мягкую волну на чистом песке. Когда легкое белое облачко поблескивало на голубом небе. Когда звездочка земляничного цветка белела в траве возле серых каменных выступов. Когда в очаге горел огонь, когда служанка расчесывала волосы, когда рука его сжимала древко копья из остролиста, к которому когда-то прикасались ее руки…

Ему было просто не о чем больше подумать: все прочее, что он считал в своей жизни важным, теперь казалось утратившим смысл. В войну ради мести он уже не верил: такой вождь, как Бергвид Черный, не даст Квиттингу ничего хорошего. Вместо войска тот собрал вокруг себя толпу разбойников и теперь грабит корабли, притом не только фьялльские. Хагиру было противно здесь оставаться, но он не знал, куда идти; его не пускало чувство, что он сам все это затеял. Ведь это он так хотел, чтобы у квиттов появился конунг и повел их в битвы; сколько сил он потратил, чтобы поднять людей… Чем же он теперь недоволен? Поднялись не те? Других нет и взять негде. Иногда нынешняя жизнь казалась Хагиру тем тяжелым, душным сном, когда надо бежать, а ты не можешь двинуться. Он погружался в этот сон все глубже и не знал, где дорога назад, к настоящей жизни.

И в той, настоящей жизни осталась Хлейна. Пусть она будет счастлива. Хагир внушал себе, что она счастлива и спокойна теперь, и отдыхал на мыслях о ее счастье. Жизнь ее с Фримодом ярлом сложится лучше, чем сложилась бы с ним, у нее всегда будет мирный богатый дом, уважение соседей, безопасность для детей… Разве она не достойна этого счастья? «Моя судьба – счастливая, я знаю! – говорила она ему в тот день, в роще Бальдра, и тогда она сама казалась Хагиру священным сосудом, в котором заключено все счастье мира. – Насчет себя я никогда не ошибаюсь». Хагир хотел радоваться ее счастью и радовался, но эта радость вела за собой тоску от того, что она счастлива без него. Дороги к ней не было, а без нее ему не бывать счастливым, даже если весь Фьялленланд завтра встанет на колени и в слезах запросит прощения…

Между камней бежала прозрачная речка, расширялась, превращалась в небольшое озеро. На берегу сидело несколько человек местных жителей – Хагир видел их на пирах в Сосновом Пригорке. Горел костер, над огнем висел железный котел, тянуло запахом вареной рыбы, поблизости сохли сети и стояли рыбные корзины.

– Понятно, кто же будет спорить? – доносились от костра неспешные голоса. Рыбаки и бонды обсуждали ратные дела, о которых столько слышали в последнее время. – Лучше летом воевать, понятное дело. Тепло! – Плотный бородач лет пятидесяти поднял голову и с удовольствием оглядел ясный теплый небосклон. – Как говорится, летом дом под каждым кустом! Не то что зимой!

– Тебе хорошо говорить! – проворчал в ответ сосед, помоложе и повыше ростом, с торчащей клином рыжеватой бородой. Вид у него был голодный и недовольный, он нетерпеливо кружил ложкой в железном котле. – За тебя работники пашут, а жена присматривает! Тепло, холодно! Войско надо собирать поздней осенью или зимой, когда на земле делать нечего! Как будто он не знает! Говорят же, что он вырос за морем на воспитании у кого-то и работал с работниками – он должен знать, что весной надо работать!

– Он слишком много работал, потому-то ему теперь и не терпится повоевать!

– Нашему конунгу надо было потерпеть до осени. Тогда люди спокойно соберут урожай, на земле будет делать нечего, и он получил бы в войско вдвое, втрое больше людей!

– И людям было бы что защищать! – подхватил еще кто-то, маленький и темный. – Урожай же!

– Зато и фьяллей будет втрое больше! У них ведь тоже земля!

– Да разве у них земля? Камни одни! Что я, во Фьялленланде не был? Был, еще пока все это не началось. Мы еще с отцом, пока был жив, ездили туда продавать зерно. Да была бы у них своя земля, разве бы они на нашу пошли?

– Не надо было отрывать людей от дела весной и летом, когда надо пахать и косить! – гнул свое клинобородой. – Если все будут только воевать, то жрать будем кору и мох! Да и того на всех не хватит! А еще я тебе скажу, Сёльмунд, если бы все эти, кто тут слоняется по Донберговой усадьбе без дела и мечтает о подвигах своих дедов, вместо этого пошли пахать и косить, то нам и воевать было бы не надо! Надо работать, работать, я тебе скажу, а остальное само подойдет!

– На кого работать? На Торбранда Тролля? Я на него пятнадцать лет работаю, а он хотя бы спасибо сказал? Я…

Сёльмунд оглянулся и вдруг замолчал: в высоком худощавом хирдмане, что подошел и слушал беседу, стоя в трех шагах от костра, он узнал Хагира сына Халькеля, одного из главных вождей всего войска. Простая одежда делала его похожим на всех, и узнавали его только в лицо.

– Здравствуй, Хагир ярл! – сказал Сёльмунд и продолжил, косясь то на Хагира, то на рыжебородого: – Вот я и говорю: нам нужно освободиться от этой низкой доли и вернуть свою свободу. Тогда и будем работать на себя, а не жить в рабстве!

Оживление у костра стихло, все настороженно смотрели на Хагира и молчали. Он кивнул на прощанье и пошел дальше, стараясь не думать, смотрят ему в спину или нет. Было неуютно: значит, смотрят.

Ничего неожиданного он в этом разговоре не услышал. Понятное дело, как говорил Сёльмунд, что плохо собирать войско весной: один останется дома, чтобы пахать и косить, а второй пойдет в поход, но зимой ему будет нечего есть. Но неужели это он, Хагир сын Халькеля, вытащил из дома Оддбьёрна Муху, Яльгейра Одноухого, Гримкеля Черную Бороду, Брюнгарда сына Брюньольва и всех прочих, кого он и по имени не знает? Нет, теперь Хагир не верил, что один человек может сдвинуть гору, будь он хоть знатнее всех конунгов вместе взятых. Люди делают то, что они хотят, даже если они сами об этом не знают. Те, кто хочет пахать и косить, тот пашет и косит. В поход пошли те, кто больше хочет воевать. И Бергвид сын Стюрмира, вокруг которого они собираются, самый для них подходящий вождь. Раз нет никого другого. Прав был Вигмар Лисица, самолюбивый и упрямый, но умный и честный человек. Когда приходит время, за вождем не ездят тролль знает куда. Он находится близко, и каждый видит в нем лучшее продолжение себя самого. А если все эти люди видят лучшего себя в Бергвиде, что ж…

– Хагир! – оклинул его сзади взволнованный голос Яльгейра.

Хагир обернулся: Одноухий бежал за ним, порядком взмокший, и борода у него взъерошилась, точно ёж в припадке боевого безумия.

– Хагир! Погоди! – Яльгейр догнал его и схватил за плечо.

– Что такое? – Хагир нахмурился, в уме мелькнула мысль о фьяллях. – Новости?

– Дожидайся! Чтоб я сдох! Новости! Старости! – стараясь отдышаться, отрывисто отвечал Яльгейр. – Этот приехал, ну, Гуннвид со своей дочкой. Говорит, больше не хочет быть посмешищем – или конунг женится, или он отзывает своих людей и в поход не идет. Чтоб я сдох!

Хагир повернулся и быстро пошел к усадьбе, злясь на весь мир и на себя самого в первую голову. Нашел время гулять! А тем временем Бергвид напрочь рассорится с Гуннвидом Мягкие Перья, и прощай пятьдесят человек дружины, не меньше. И дернули тролли Бергвида обручиться с той девчонкой! Куда ему обручаться – девятнадцать лет, ни заслуг, ни будущего, одно зазнайство. Конунг! А Гуннвид рот разинул – в родичи конунга захотел! И девчонка хороша! Если бы она на Бергвида глаза не пялила, ему бы и в голову не пришло жениться – служанок хватило бы! Тьфу! Чтоб ты сдох! Любимое присловье Яльгейра все крепче прививалось к привычкам Хагира, потому что для него очень часто находился подходящий повод.

Гуннвид Мягкие Перья получил свое прозвище за волосы, которые в молодости торчали мягкими вихрами в разные стороны, но нрав у него был твердый и непреклонный. Благодаря этому он стал маленьким хёвдингом в своей ближайшей округе и самовластно распоряжался дружинами соседей: все смотрели ему в рот и только от него зависело, пойдут ли они в поход. Бергвид сам пожелал обручиться с дочерью могущественного человека, что прибавило ему веса и уважения в округе, но доводить дело до свадьбы не хотел, тянул, уклонялся. Родство с Гуннвидом, будучи почти достигнутым, утратило привлекательность; возникли мысли, что дочери-невесты есть и у более могущественных людей, даже у конунгов… Но хитрый Гримкель Черная Борода отсоветовал племяннику разрывать обручение: вместе с обетами Гуннвид возьмет назад и свои дружины.

Сейчас он сидел в гриднице Соснового Пригорка на почетном месте, а вокруг него расселись эти самые соседи, как сыновья возле отца, несмотря на то что иные из них были старше Гуннвида. Рядом с ним сидела его дочь Гуннфрида, высокая, стройная девица лет семнадцати, остроносая, рыжеватая, как отец, с зеленоватыми глазами, гордая и надменная. Судя по горделивому и несколько натянутому виду отца и дочери, они были обижены. При виде Хагира оба встрепенулись.

– Хорошо, что ты подошел, Хагир сын Халькеля! – сказал Гуннвид. При этом он с недовольством покосился на Бергвида: дескать, с этим человеком не очень-то договоришься! – Может быть, ты объяснишь конунгу, что свои обещания надо выполнять. А иначе не надейся, что будут сдержаны обещания, данные тебе!

– Конунг никогда не отказывается от своих обещаний! – возразил Гримкель Черная Борода, и видно было, что сегодня он это говорит самое меньшее в шестой раз. – Просто всему свое время! Глупо справлять свадьбу, когда завтра, может быть, разразится битва!

– Ты, Гримкель ярл, отлично умеешь находить объяснения и отговорки! Ты этим славишься уже семнадцать лет! А мне мало одних слов! Я должен знать, вести ли мне в эту битву моих людей! Чтобы это сделать, я должен быть уверен, что не останусь в дураках!

– Это уж от тебя зависит, хе-хе! – вставил Вебранд, удобно сидевший с большим ковшом пива на коленях и временами с ним шептавшийся. – Уж если кто дурак, так ему нипочем не остаться в умных!

– При чем здесь это? – не сдавался Гримкель Черная Борода. – Разве ты не хочешь избавиться от фьялльской дани! Мы уже столько раз говорили об этом и с тобой, и со всеми людьми. Разве ты не хочешь, чтобы твои внуки, кто бы ни стал их отцом, были свободными людьми?

– Я не так уж плохо живу, чтобы я хотел избавится от жизни! И если я иду в поход и веду людей, я должен знать, что мой род будет достойно вознагражден! Конунг сам вызвался обручиться с моей дочерью! Я хочу, чтобы свадьба была справлена сейчас же!

– Не горячитесь так, добрые люди! – вставил наконец Хагир. Почти все обращались именно к нему, но не давали сказать ни слова. – Успокойтесь, давайте побеседуем мирно!

Все смотрели на него, а он не знал, что еще сказать. Он призывал к миру, а в голосе его против воли прорывалось раздражение. На язык просился совет: «Бери свою дочь, Гуннвид хёльд, и уезжай отсюда!»

– Я думаю, что обеты от времени не становятся менее прочными, зато со временем растет сила конунга, – сказал он вместо этого, не веря ни единому собственному слову и отчаянно презирая сам себя. – С каждым днем слава Бергвида конунга ширится и растет, к нам прибывают новые люди, вести о подвигах конунга наводят страх на врагов. Чем больше его слава, тем больше чести для любого рода породниться с ним. Чем позже состоится свадьба, тем больше чести она принесет тебе, Гуннвид хёльд.

«Что я несу! Чтоб я сдох!» – кричало у Хагира в голове во время речи, которая ему самому казалась нелепой. Это он, сын Халькеля Бычьего Глаза и племянник Ингвида Синеглазого, унижается перед каким-то Мягкоперым Гуннвидом и даже перед Бергвидом, потому что из кожи вон лезет ради пользы презираемого родича. Сам Бергвид в это время сидел на почетном месте с кубком в руке и равнодушно-надменным лицом. Вы, дескать, решайте мои дела, а достоинство конунга выше мелких дрязг. Уже глотнул с утра и пива, и меда, и браги. Чтоб ты сдох! После пива о своем гордом достоинстве и славной мести мечтается гораздо лучше.

Гуннвид нахмурился и хотел ответить, но вмешалась девушка.

– Я согласна с речами Хагира ярла, – сказала Гуннфрида, бросив на него многозначительный взгляд. – Я не так стара и дурна, чтобы торопиться устроить свою судьбу. Я согласна ждать, сколько угодно судьбе… и Бергвиду конунгу.

Ее надменный вид говорил не о смирении, а скорее о тайной издевке. Она знала себе цену и вовсе не считала, что Бергвид очень ее осчастливил своим сватовством. Если он не умеет ее оценить, то ему же будет хуже! Она-то прекрасно обойдется без какого-то там сына рабыни!

Хагир снова поймал ее взгляд: она как будто хотела именно до него донести свое мнение о Бергвиде сыне Стюрмира. От сознания этого скрытого взаимопонимания Хагиру было легче, но в то же время он стыдился перед умной девушкой своего притворства.

Все же его старания не пропали даром: суровый Гуннвид не уехал, а остался на пир. К вечеру все развеселились, Гуннвид и Гримкель Черная Борода сидели вместе и пили из одной чаши, толкуя о будущих достижениях.

– Я отомщу! – вопил Бергвид, размахивая почти пустой чашей и брызгая остатками пива на близсидящих. – Я отомщу за мой род, за мою мать! Моя мать! – с пьяным отчаянием восклицал он, дергая за зеленые стеклянные бусы на груди. Их привезли ему посланные за Даллой вместе с вестью о ее смерти. – Моя мать, лучшая из женщин! Во всем Морском Пути нет такой! Она умерла в рабстве! Я отомщу! Отомщу всем, кто виновен в ее смерти!

– Ничего, скоро найдется другая женщина, которая вознаградит тебя, конунг, в твоей потере! – посмеиваясь, утешал его Донберг хёльд и подмигивал в сторону Гуннфриды. – Отличная женщина, ничуть не хуже!

Но Гуннфрида уже не улыбалась, как раньше, и не играла глазами в ответ на эти намеки. Видеть будущего мужа пьяным и размякшим – совсем не большое удовольствие для уважающей себя девушки. Минуя Бергвида, она глянула на Хагира, и ему казалось, она спрашивает: тебе не стыдно за твоего родича и конунга? А если стыдно, что же ты его не уймешь? Ведь это ты достал нам его из-под земли, ты за него отвечаешь!

– Что-то мне совсем не нравится наш конунг! – бормотал рядом с Хагиром Яльгейр Одноухий. – Хоть он и сын Стюрмира, но…

– Никакой сын великана не принесет столько вреда, сколько этот сын Стюрмира! – злобно шипел с другой стороны Брюнгард сын Брюньольва.

Он происходил из рода Хейнингов, которые не один век жили на Остром мысу по соседству с Лейрингами и мало уступали им в знатности. Подростком Брюнгард присутствовал в святилище Стоячие Камни в тот самый вечер, когда пророчество древних великанов пообещало Квиттингу конунга-мстителя – Бергвида. Теперь же Брюнгард смотрел на конунга с ненавистью.

– Этот пьяный урод только позорит нас перед людьми! – возмущался он. – Мой отец погиб вместе с его отцом, но он гордился своим конунгом! А как я пойду с этим… Чтоб его тролли задавили вместе с его мамашей! Это она во всем виновата, чтоб в Хель на ней дрова возили и поленом погоняли! Дрянь! – В запале Брюнгард даже не помнил, что обращается к родичу этой женщины – так жгли его душу рассказы матери о давних событиях, положивших начало Великанской зиме нынешних бед. – Это она поссорила Стюрмира конунга с его старшим сыном! Это она погубила Вильмунда, из-за нее он попал в руки фьяллей! А уж получив в жертву конунгова сына, Один, понятное дело, стал все победы отдавать фьяллям. Она, Далла, сеяла раздор, из-за нее и Фрейвид Огниво был убит! Если бы не она, наши разбили бы козлиноголовых еще тогда, восемнадцать лет назад! Или потом, когда Ингвид Синеглазый…

– Перестань! – с досадой одернул его Хагир. – Нечего валить все на нее одну! Все остальные тоже были хороши! Куда же они смотрели? Или все были дураки, что позволяли ей вертеть собой? И Стюрмир, и Фрейвид, и все прочие? Твой отец, мой отец? И они тоже дураки безвольные?

– Ах, прости! – ядовито спохватился Брюнгард. – Я и забыл, что она сестра твоего отца. Можешь вызвать меня на поединок. И зарубим друг друга, последний из Лейрингов и последний из Хейнингов! И пусть нас похоронят вместе. Только этого тут и не хватает для полной красоты!

Хагир промолчал, и Брюнгард продолжал с той же горячностью:

– А теперь ее выродок позорит нас! Сын Стюрмира! Какого тролля она нашла у себя под кроватью и приняла за Стюрмира? Стюрмир хотя бы делал дело, хоть и не с того конца! А этот только пьянствует, да хвастается, что его избрали боги, да любуется оружием тех колдунов. Его послушать, так мы все должны умереть от счастья, что его в жизни повстречали! Из-за него мы никогда не соберем толкового войска, а кого соберем, те разбегутся! Лучше бы уж конунгом назвался кто-нибудь другой!

– Вот и я говорю! – Яльгейр ткнул Хагира в плечо. – Слушай! А давай мы тебя провозгласим конунгом! Ты родом не хуже его! А заслуг у тебя больше! А? Соберем тинг…

– Не надо! – Хагир резко мотнул головой. – Сейчас не время менять конунга. Уж если мы его признали, мы должны идти за ним до конца. А если менять конунгов перед каждой битвой, то мы все в конунгах перебываем, а дело не сдвинется!

– Правильно! Хе-хе! – оживленно подхватил Вебранд и в знак одобрения хлопнул Хагира по колену. – Пусть щенок моей вороны сам за все отвечает! Мы с тобой сделаем свое дело – отомстим за своих! А его разобьют, и он опозорится, туда ему и дорога!

Хагир молчал. Все говорят одно и то же. Слово «разобьют» висит в воздухе. Все здесь такие же, как он, пришли исполнить свой долг, чтобы не было стыдно. А в победу никто не верит. Ни один человек. Кто не говорит об этом вслух, тот думает про себя. Твоя жажда деятельности, как говорил Вигмар Лисица, есть то же тщеславие – желание нравиться самому себе. Чтоб ты сдох…

С трудом пролезая между орущими, пьющими и лежащими, Хагир выбрался из-за стола и вышел из гридницы. Ему хотелось на воздух.

Был вечер, небо потемнело, хотя настоящей тьмы в «высокий месяц»[15] не бывает.

Солнце с месяцем вместе на небе стоялоИ касалось десницею края небес.Не знало оно, где чертог его в небе,И месяц не знал, что за мощь он имеет;И звезды не ведали, где их пути…[16]

И сам он – как то солнце, не знающее своего места в мироздании, и остальные – такие же… Только вот где те святые властители, что соберут свой совет и всем определят места и дела?

Сзади скрипнула дверь, кто-то вышел. Шагов не было слышно. Кто-то тихо остановился позади него, потом прикоснулся к его плечу. Хагир медленно повернул голову и увидел светло-рыжие волосы, ровный пробор, белый лоб и зеленоватые глаза Гуннфриды дочери Гуннвида.

вернуться

15

То есть июнь.

вернуться

16

Старшая Эдда, пер. С. Свиридовского.

– Куда ты ушел? – тихо спросила она. – Он там буянит, как берсерк, а все только гогочут. Твой гранн веселится, а Гримкель любуется дорогим племянником. Он что, правда верит, что это великий герой?

– Люди верят. – Хагир уклончиво двинул бровями. – А ты разве нет?

Гуннфрида прижалась к нему сбоку и крепко обняла его руку выше локтя.

– Я не дура, – шепнула она. – Я знаю, на кого здесь стоит смотреть.

– Я не конунг, – не шевелясь, ответил Хагир. Он казался себе старым, некрасивым, усталым и равнодушным.

– Он тоже. Он занял чужое место.

– Нет. Его обещало пророчество в Стоячих Камнях.

– Это я слышала. Ты сам-то слышал это пророчество? Дерево мести… Всходы, политые кровью на пашне мечей… Что-то такое. Гадость, в общем. Ничего хорошего. Зачем нам все это? Зачем тебе все это?

Гуннфрида положила руки на грудь Хагиру и потянулась, стараясь заглянуть ему в глаза. Во взгляде ее таилось ожидание и подавляемая тоска. Хагиру вдруг стало жаль ее: она, юная, красивая, умная девушка, никогда не державшая в руках оружия, на деле такая же пленница этой проклятой войны, как и он сам. Но он хотя бы из детства помнит мирный и сильный Квиттинг, а Гуннфрида родилась в побежденном племени, война старше ее, и каждый ее вздох был отравлен войной. А в чем она виновата?

Хагир обнял ее, и она торопливо, как будто ловила что-то убегающее, обвила руками его шею и прижалась к нему крепче.

– Зачем тебе это? – сбивчиво шептала она, и Хагир чувствовал, как сильно и часто у нее бьется сердце. – Зачем тебе этот конунг, это войско, вся эта дрянь! Бросай его и перебирайся к нам! Будешь у нас сидеть в дружине на почетном месте, лучше чем у твоего старого Стормунда! У нас усадьба, скотина, люди нас уважают! Пусть этот тролль сам разбирается со своей глупой спесью, со своей матерью-рабыней, со своим дядей-придурком, со своим троллем-воспитателем, со всеми этими болванами, которым надоело жить! Хочешь, я выйду за тебя замуж? Мне не нужно никого больше, я же вижу, что ты один тут – достойный человек! Пойдем с нами!

– Я не могу. – Хагир коротко качнул головой. – Я все это затеял. Я втравил Квиттинг в новую драку, я вытащил Бергвида из свинарника. Чтоб я сдох, но я это сделал почти своими руками. Я очень этого хотел. И теперь я не уйду, пока все не кончится.

– А когда это кончится? Собрать войско и разом покончить со всем – не выйдет. Мой отец говорит, что нет сил, что не время, что ничего не получится! Верь ему, он умный человек! А без войска что это за дело? Вы будете ловить фьялльские корабли, потом Торбранд Тролль пришлет людей изловить вас! Рано или поздно вы попадетесь. Тебя же убьют! Глупый, ты что, не понимаешь? – Гуннфрида говорила злобно и в то же время казалась несчастной, слезы звенели у нее в голосе и блестели в глазах. – Я вижу! Моя мать отличала людей, которым скоро умереть! И я отличаю! Если ты пойдешь туда, тебя убьют! Я не хочу, чтобы тебя убили! Ты сильный, ты можешь жить… Ты поможешь нам, а мы – тебе. Мы выживем вместе. А иначе и мы погибнем, и ты… Кто тогда останется? Этот пьяный тролль? Ты что, не хочешь жить?

Хагир пожал плечами. Он не знал, что сказать. Ни звание конунга, ни любовь достойной девушки его сейчас не привлекали; он сам себе казался мертвецом, у которого нет ни желаний, ни чувств.

Гуннфрида потянулась к его лицу и поцеловала его, как будто хотела переубедить, поцелуями разбудить в нем уснувшую любовь к жизни. А в его памяти встала Хлейна. Все как тогда, в роще Бальдра. Почему-то все остальные женщины рядом с ней казались ненастоящими, и сейчас Хагиру мерещилось, что это Хлейна опять целует его, и теперь он вовсе не хотел твердить ей о какой-то мести, о долге перед родом… Только ради нее и стоит жить, только к ней и стоит стремиться… Не открывая глаз, Хагир обнимал Гуннфриду, невольно стремясь найти утешение в близости хоть одного живого существа, и ему казалось, что он просит прощения у самой Фрейи за свою прежнюю самолюбивую глупость. И тяжесть в душе растаяла, как будто богиня сжалилась, совершила чудо и превратила чужую девушку в его объятиях в ту, которая единственная была нужна ему…

В сенях за дверью затопали шаги, дверь коротко скрипнула, потом распахнулась, и пьяный голос заорал:

Ярко цветет шиповникЛетом на ветках зеленых!

Гуннфрида вздрогнула, вырвалась из рук Хагира и спряталась к нему за спину. Он поднял голову: на пороге стоял Вебранд, упираясь ладонями в оба косяка и изображая собой некую живую дверь. Кто-то толкал его в спину, норовя выставить во двор и пройти, а он увлеченно пел:

Я видел цветок прекрасней —Тебя, береза нарядов!

При этом Вебранд смотрел прямо на Хагира, и в лице его было что-то снисходительное и нарочитое: для тебя стараюсь. Хагир потер лоб ладонью, как разбуженный. За спиной прошуршали легкие шаги: Гуннфрида исчезла за углом дома. Один из хозяйских хирдманов вытолкнул наконец Вебранда из дверного проема и прошел во двор, Вебранд привалился к стене и запел дальше:

Радуют дерево битвыГромы оружной речи!Но лучшей отрады не знаю,Чем липа огня прилива!

– Вот набрался! – бормотал хирдман. – Каков воспитатель, таков и… Ну и конунг у нас будет!

Что мне сокровища ярлов —В битве дробитель гривенЛучше награду получит —Фрейю прекрасную гребня![17]

– выводил Вебранд ему вслед, слегка покачиваясь и увлеченно закатывая глаза.

– Ну, хватит! – унимал его Хагир. – Такими стихами с ног собьешь! Любой пьяный тролль лучше сочинит!

– А? – Вебранд перестал орать и похлопал глазами. – Не всякий тролль вспомнит подходящую песню вовремя. А где девушка? – Он вытянул шею, заглянул Хагиру за спину, но никого там не нашел. – Убежала? Ну, и правильно. А ты молодец! – Он опять хлопнул Хагира по плечу, и тот отметил, что уже привык к этим тяжеловесным выражениям дружбы. – Мой воспитанник не умеет ее ценить – ему бы только напиться да орать о своей мамаше! Весь в нее! Такой же самовлюбленный болтун! Отбери у него девчонку, он другого и не стоит!

– Ладно! – недовольно хмурясь, Хагир махнул рукой. Ему не хотелось об этом говорить. – Откуда такой сногсшибательный стих?

– Я сам и сочинил! – с гордостью доложил Вебранд. – Что, ничего? А! Я ведь тоже однажды отобрал девчонку у одного надутого болтуна! Мне ее нипочем не хотели отдавать – ну, так я сам взял! Так и надо! Это я ей сочинил. Я сказал, что она будет моя, так все и вышло!

– И чем все кончилось?

– А чем… – Вебранд сглотнул, задумался, и Хагиру уже казалось, что тот забыл, о чем они говорят. – Да ничем! Чем все кончается? Костром и погребальными башмаками. И я там буду… в свое время. Осталась одна писклявая… Одна такая вот маленькая девчонка. – Вебранд неопределенно повел в воздухе рукой, не решаясь наклониться, чтобы не потерять равновесия. – Ее воспитывает дочь конунга! Вот какого я знатного рода![18] Хе-хе! Ты ведь рад, что познакомился со мной? Ведь я – надежный друг?

Вебранд заглянул Хагиру в глаза, вытягивая шею, чтобы стать повыше. Хагир хмурился: он не любил пьяных откровений, клятв и заверений. Но глаза Вебранда были не так уж и пьяны: они смотрели в надеждой и ожиданием. И Хагир вдруг с изумлением осознал: а ведь у него сейчас нет никого ближе, чем этот непонятный человек, год назад бывший его самым злым врагом. Этот человек… Как давно Хагир даже в мыслях не называл Вебранда полуоборотнем! Тот вовсе не сделался лучше, просто Хагир привык к нему, и скрипучий смех, когда-то так раздражавший, теперь вовсе не кажется противным. По привычке он вспомнил Стормунда, но и это воспоминание не вызвало в душе никакой ненависти к убийце прежнего вождя: Стормунд теперь казался жертвой какой-то стихийной силы. А Вебранд, что ни говори, делает то же дело, которое делал бы Стормунд, останься он в живых, – сражается с фьяллями.

вернуться

17

Дерево битвы – мужчина-воин, оружная речь – битва, липа огня прилива – женщина (огонь прилива – золото), дробитель гривен – воин, Фрейя гребня – женщина.

вернуться

18

По обычаю, принимавший на воспитание чужого ребенка тем самым признавал свой род менее знатным, чем род воспитанника.

Каких только шуток не выкидывает с человеком судьба! Хагир мысленно сравнил себя нынешнего с тем, что был год назад, и впечатление было такое, что весь его мир перевернулся вверх ногами. Он хотел защитить свой дом – и теперь у него нет вовсе никакого дома. Он хотел отомстить фьяллям за гибель рода и разорение Квиттинга – и торчит в глухой усадьбе, где кровь проливают только куры и поросята под ножами челяди. Он мечтал найти вождя для войска – и терпит Бергвида, бывшего раба, которого презирает за его заносчивость и самовлюбленность. Он любит Хлейну и хочет быть с ней – и за три моря от нее обнимает Гуннфриду, которая ничуть на нее не похожа. А Хлейна, надо трезво признать, скорее всего, уже замужем за Фримодом ярлом… А у него никого и ничего нет, кроме Вебранда Серого Зуба, с которым давно надо бы расстаться, да все никак не получается. Сначала привязался, как злая судьба, а теперь уже и сам не отдашь…

– Конечно, я рад, что познакомился с тобой! – чистосердечно ответил Хагир и тоже похлопал Вебранда по плечу. – И могу тебя заверить: ты – лучший скальд в этом дворе!

– Ну, и правильно! – Вебранд остался вполне доволен. – И вот что я тебе скажу: давай бросим щенка моей вороны, возьмем девчонку и поедем домой! Отдохнем, отпразднуем Середину Лета, попьем пива, попляшем у костра…

– Поздно, – сказал Хагир, имея в виду Середину Лета.

Середина Лета была уже совсем рядом.

С вершины горы открывался вид на прибрежную полосу и людское копошение на ней. Из такой дали люди казались черными муравьями, и, конечно, никто не сумел бы разглядеть ее, но Дагейда выглядывала из-за камня осторожно, пугливо, всякий миг готовая спрятаться опять. Ее бледное личико застыло, только огромные желтые глаза смотрели напряженно и одни на всем лице казались живыми. Рыжие жесткие волосы совсем не выделялись среди груд высохшей еловой хвои. Сейчас она была точь-в-точь еловый тролль, с опаской выглядывающий из-под корней.

Взгляд ведьмы шарил по людской толпе, выискивая кого-то. Нет… нет… его нет. Она видела три больших корабля и несколько мелких, и у каждого на переднем штевне красовалась голова рогатого дракона. Войско было хорошо защищено: рукоятями мечей в виде молота, маленькими серебряными молотами на шейных гривнах воинов, чеканными изображениями молота на поясных бляшках и щитах. Знак Тора и его огненного оружия пугал ведьму: с берега на нее веяло жаром, слабым издалека, но грозящим сжечь, если она подойдет близко. Один человек со знаком молота – еще ничего, но когда их пять сотен…

Черный дракон… Меч по имени Дракон Битвы, когда-то принадлежавший ее отцу и погубивший его, не давал покоя Дагейде. Зная, что рано или поздно фьялли придут, она ждала встречи с мечом и боялась его. Но его не было. Торбранд конунг не пришел, черный Дракон Битвы остался далеко за морем, в Ясеневом фьорде.

Дагейда тихо отползла дальше от берегового обрыва, встала на четвереньки и только потом на ноги. Отойдя к дальнему от обрыва краю скалистой площадки, она села прямо на землю и вытащила из-за пазухи маленький кожаный мешочек. Развязав ремешок, Дагейда высыпала к себе на колени горсть небольших округлых камешков – бурых, серых, желтоватых, белых. На каждом из них была процарапана руна. Дагейда разровняла ладонями и без того ровный мох перед собой и разложила камешки рунами вниз. Личико ее стало сосредоточенным, брови сдвинулись.

– Идите ко мне сюда, духи земли, духи огня, духи ветра и духи воды! – бормотала она себе под нос, поглаживая рунные камешки. – Идите ко мне, духи камней и корней, лунные альвы и угли пустых очагов! Идите ко мне, отблески клинков и шорохи веретен, придорожные можжевельники, тени облаков на воде! Идите ко мне, духи того, что должно быть, того, что есть, и того, чего никогда не будет! Я просею вас через ветер, я расчешу вас гребнем воды, я замешаю вас в котле небесных бурь! Идите ко мне!

Закрыв глаза, Дагейда подняла ладони над разложенными камешками, потом медленно опустила их и взяла один. Не открывая глаз, она приложила камешек руной ко лбу, послушала, потом опустила его на колени и из того же мешочка вытряхнула осколок кремня. Он не походил на те обломки и осколки «огненного камня», что грудами валялись вокруг: он был не рыжим и не коричневым, а серым с беловатыми пятнами. По виду он напоминал лезвие маленького ножа без рукояти и был покрыт сколами, похожими на мелкие чешуйки. Дагейда слегка царапнула себя по запястью левой руки, быстро лизнула порез, потом поймала кончиком каменного лезвия новую каплю крови. Кровь ее была голубоватого цвета, чуть серебристая, как некоторые из древесных лишайников. Лезвием ножа ведьма перенесла каплю крови на камешек и окрасила очертания процарапанной руны.

Руна засветилась, и вдруг показалось, что вокруг темнеет. Стремительно наступала ночь, и за пределами скалистой площадки уже ничего не было видно. Дагейда бросила камешек куда-то в пространство, не глядя. Но там, вдали, он вдруг засиял ярко, как голубоватая звездочка, и Дагейда быстро открыла глаза. Застывшим взглядом вцепившись в голубоватый свет, она побежала куда-то вперед. Теперь и скалистая площадка исчезла, вокруг висели густые серо-коричневатые сумерки. Мерещилось, что вверх уходят каменные стены, но разглядеть их не получалось, плотная каменная порода отступала, как будто взгляд ее отталкивал, оставался туман, почти такой же плотный, как камень. Дагейда бежала сквозь этот каменный туман, видя впереди лишь свет голубоватой звездочки и не замечая черных провалов, то и дело открывавшихся по сторонам. Ведьму вела ее собственная кровь, самый надежный проводник на тропинках девяти миров.

Потом Дагейда пошла медленнее. Свет делался ярче, звездочка казалась все более крупной, но ее лучи не раздвигали тьму и не освещали ничего вокруг, свет оставался собран в одном месте. Туманные стены вокруг уплотнились, стала видна широкая расщелина в скале. Дагейда шла все медленнее. Где-то рядом журчала вода, но ни ручья, ни родника не было видно.

Расщелина превратилась в пещеру. Голубая звезда лежала на каменном полу и подрагивала, билась, как живое сердце, и из нее изливался прозрачный чистый поток, убегающий по расселине куда-то прочь. На прозрачной воде играли голубовато-серебристые блики.

Вокруг звезды-источника сидели три женщины: две по бокам, одна позади. Одна была старухой с серым вдовьим покрывалом на голове, сморщенная и сгорбленная, вторая – величавая и уверенная женщина средних лет, третья – молодая девушка с золотистыми волосами и улыбчивыми ямочками на щеках. Все три пряли, и нити в их руках текли, как живые, каждое мгновение меняя цвет. По ним то бежали красные сполохи, то золотистые отблески, иногда они чернели, как обгорелые. Старуха мерно покачивала головой, девушка улыбалась, женщина смотрела прямо перед собой, и у всех трех глаза казались застывшими. Они смотрели так далеко, что не могли ни догнать своих взглядов, ни вернуть их.

Дагейда приблизилась шага на три и остановилась. Ближе подойти она не смела – было страшно, что и ее захватит этот поток безостановочной пряжи, вечно движущийся и застывший в своем неизменном движении. Перед ней сидели три норны – три ее собственные норны, потому что у каждого живущего они свои.

– О чем ты хочешь спросить, душа Медного Леса? – произнесла женщина.

– Говори, пока светится звезда! – добавила девушка.

Старуха быстрее закивала головой.

– Я хочу добиться мести за смерть моего отца, – начала Дагейда. Ее желтые глаза смотрели с любопытством и отчасти с робостью. Она знала свою силу, но судьба сильнее всякого. – Его убил Торбранд сын Тородда, конунг фьяллей. С тех пор как я родилась, он подрывает корни квиттингских гор. Моя мать боролась с ним, но он увел ее с собой. Я хочу отомстить ему. Много лет я искала мстителя, на которого укажут боги. Я увидела знак – белый дракон памяти был передо мной. Но тот человек не хочет отдать его, чтобы я помогла ему в нашей общей мести. Нашелся другой – сын старого конунга. Моя мать убила его отца, а я помогу сыну! – Дагейда гневно взмахнула маленьким кулачком: во всем, во всем она имела одну цель – поступать наперекор предательнице-матери. – Скажите, он поможет мне?

– Ты хочешь получить Белого Дракона? – спросила женщина.

– Да. С ним я обрету силу, которая была у моего отца. Но я должна получить его добром.

– А тот, кто отдаст его тебе, тоже должен получить его добром? – Девушка лукаво улыбнулась, не переставая прясть.

Дагейда дернула плечиком:

– Это все равно… Но тогда на него падет проклятье. Сможет ли он тогда помочь мне?

– А что ты хочешь получить? – спросила женщина.

– Да, что ты хочешь получить? – Старуха подняла трясущуюся голову и устремила на ведьму тусклый взгляд.

– Я хочу получить души фьяллей! – жадно выкрикнула Дагейда. – Души всех, сколько есть! Я буду собирать их, они будут питать мою силу, и я стану такой же, как мой отец! Такой же огромной и могучей! Мне нужен Белый Дракон и нужны души моих врагов!

– Избери из двух того, кто поможет тебе, – посоветовала женщина. – Один из них живет в цепи предков и потомков; он ошибается потому, что его сердце не хочет выждать сроков. Но он свободен от тебя, дух корней и камней, он не отдаст тебе Белого Дракона, потому что ничего более драгоценного ты не в силах ему дать. А второй вырос одиноким, он не вплетен в цепь, он не помнит предков и не думает о потомках. Его не учили свободе, ибо что есть свобода, как не право отвечать за себя? Он один на свете и он не свободен, ему нужна опора. Где нет любви и памяти, там будут корысть, злоба, зависть, а они голоднее и прожорливее всякого дракона. Корми его драконов, и взамен он отдаст тебе все.

– Тогда я знаю, что мне делать!

Дагейда стремительно вскочила с земли и бегом бросилась прочь. Три пряхи смотрели ей вслед, даже старуха подняла дрожащую голову.

– Дерево судьбы растет медленно! – протяжно произнесла женщина, глядя вслед убежавшей ведьме долгим-долгим взглядом и видя всю дорогу Дагейды и много дальше вперед.

– Но дерево судьбы растет, и ничто не в силах его остановить! – как песню, подхватила девушка.

– Дорога судьбы приведет каждого туда, куда он стремится в сердце своем, – медленно протянула старуха, потряхивая головой при каждом звуке.

– Каждый идет по цепи! – шепнула женщина.

– Из прошлого в будущее! – добавила девушка.

– Из предков в потомки!

– Каждый – и кузнец, и звено этой цепи.

– Цепь эта держит Волка!

– Того, что внутри тебя и живет твоей злобой!

– Того, что снаружи и жрет вашу вражду!

– Всему когда-то приходит конец…

– Человеку, и роду, и племени…

– Зерно дает колос, а колос – новые зерна.

– Нет начал и концов!

– Нет правых и виноватых!

– Есть только цепь…

– Цепь для Волка…

– Цепь рода человеческого…

– Нет начал и концов!

– Но всему бывает свой срок…

– Свой срок…

Источник иссяк, голубая звезда померкла и слилась с серым камнем, расщелина ночи закрылась.

Под вечер в усадьбу Сосновый Пригорок прискакал подросток, сын бонда с побережья. На Квиттинге опять появились фьялли. Весть о них передавалась от усадьбы к усадьбе, пока не достигла Бергвида конунга. Юный гонец сам не видел фьяллей, но мог повторить то, что слышал от предыдущего вестника: что с севера приплыли три больших и четыре маленьких корабля, что на них пять сотен человек со знатными вождями, а самый главный там – Хрейдар Гордый. Передавали, что фьялли расспрашивают: правда ли, что у квиттов объявился конунг, называющий себя сыном Стюрмира?

Услышав имя вражеского предводителя, Вебранд чуть не заплясал от радости.

– Хрейдар! Мой лучший враг! – с ликованием восклицал он. – Сам пришел! А я-то уж задумал идти во Фьялленланд и накрыть тебя в гнездышке, тепленького, а ты решил избавить меня от труда! Наконец-то мы повидаемся! А то у меня так чешутся рубцы от твоего меча – наконец-то я порадую тебя ответным подарком!

– А нет ли с ним и Ормкеля сына Арне? – спросил Хагир. Ему казалось, что эти двое теперь вечно будут его преследовать.

– Я откуда знаю? – Подросток пожал плечами. – Я его не видел. Говорят, с Хрейдаром какой-то молодой ярл, и на лице вот такой шрам! – Он провел пальцем длинную черту через собственный лоб, захватив бровь и угол глаза.

– Он самый! – Хагир вспомнил рану Ормкеля, которой для него кончилась битва в Березовом фьорде. – Вот живучий!

Веселье Вебранда пришлось кстати, так как дало Бергвиду и прочим время взять себя в руки. Люди загомонили: Яльгейр и Брюнгард разразились воинственными кличами, Гримкель и Донберг хёльд заморгали, стараясь придать и своим лицам выражение мужественной решимости. Они-то помнили, что такое фьялльские мечи.

– Нужно скорее выступать! – горячо говорил Хагир. Весть о приближении настоящего дела прогнала его уныние. – Скорее выступать им навстречу, пока они не разграбили побережье! Чем меньше нашей земли они пройдут, тем больше останется целых домов и живых людей!

– Лучше нам дожидаться их здесь! – доказывал Гримкель Черная Борода. – Здесь мы как следует приготовимся к битве… э, изучим местность…

– Там на севере остались наши люди! Те, кого мы успеем подобрать по дороге, присоединятся к нам! А если мы их оставим, они или пропадут, или будут вынуждены уйти в лес и для нас пропадут все равно!

– Фьяллей нужно прижать к горам: в Медном Лесу они всегда терпели поражение! Мы должны биться здесь, в Медном Лесу! Он всегда помогал квиттам и сейчас поможет!

– А как же ваши корабли? – вступил Донберг. Ему не улыбалась мысль увидеть битву прямо перед воротами своей усадьбы. – Если вы не пойдете к морю, то они легко станут добычей Торбранда Тролля!

– Нам надо сохранить войско! А пусть даже корабли и пострадают – мы одержим победу и заберемкорабли фьяллей! Скажи нам, что ты думаешь, Бергвид конунг?

– Мы будем биться в Медном Лесу! – непреклонно заявил Бергвид. Имея свое мнение, он даже не прислушивался к спору. – Ведьма Медного Леса обещала нам победу, и она поддержит нас. Здесь мы победим, как побеждали наши предки!

– Я не сомневаюсь, что мы победим! Но только безо всякой ведьмы! – отрезал Хагир. Его злило всякое упоминание о Дагейде, на которую Бергвид не шутя рассчитывал. – Надо надеяться на себя, а не на ведьму! Наши предки обходились безо всяких ведьм!

– И были разбиты! – ядовито добавил Бергвид. Он пользовался всяким случаем опровергнуть слова родича.

– Ты тогда пачкал пеленки, и не тебе их судить! – резко ответил Хагир. – Нечего думать о ведьме! Все слышали? – Он напряженно и вызывающе оглядел лица вокруг себя. – Биться будем мы, и побеждать будем мы! Никакие ведьмы нам не помогут! Забудьте о них! Надейтесь на себя! Думайте о ваших детях, которые вырастут или свободными людьми, или рабами! И к троллям ведьм и их лживые обещания!

Спор продолжался до ночи, но в конце концов большинство дружины поддержало Бергвида и Гримкеля: решили ждать врагов здесь и принять бой в долине Медного Леса. Бергвид твердил, что дочь великана непременно поможет своими чарами, и надеяться на это большинству казалось приятнее, чем только на себя и свои силы, чего требовал Хагир. Хагир примирился с большим трудом: оставить берег на разграбление казалось ему и подлым, и глупым. Особенно злило его то, что Бергвид спорит не ради истины, а только чтобы опровергать его мнение. «Надо было тебе предлагать наоборот! На следующий раз запомни!» – говорил потом Брюнгард. «Ничего, пусть творит что хочет! – утешал друга Вебранд. – Пусть щенок опозорится, а все вспомнят, что ты был прав! И мы останемся в выигрыше!» Хагир так злился, что даже не чувствовал благодарности за эти попытки утешить: если битва будет проиграна, сознание своей прежней правоты его не порадует. И с чего, в самом деле, Бергвид взял, что ведьма собирается ему помогать? Зачем он ей нужен?

– Если ты такой умный, то иди и бейся как знаешь! – наконец заявил Бергвид. – Только смотри, не заблудись в лесу! А то еще не успеешь к битве, и вся слава пройдет мимо тебя!

– Ты боишься, как бы я не сбежал? – Хагир смотрел на него с такой злобой, какой, пожалуй, не вызвал бы у него сейчас и сам конунг фьяллей. – Посмотрим, кто из нас побежит.

– Уж не думаешь ли ты, что я побегу?!

– Побереги отвагу для фьяллей! – посоветовал Хагир. – Мы не покажем себя очень умными, если для разминки будем драться между собой!

Смерть Халльгарда сына Халльгрима на берегу среди мертвых фьяллей, голубые отсветы ведьминой звезды крепко засели в его памяти, и с тех пор он, не скрывая своего презрения к Бергвиду, старался держать себя в руках и не доводить до открытой ссоры: ссора вождей слишком плохо скажется на всем войске.

– Да плюнь ты на него! – утешали его Альмунд, Лейг, Хринг Кузнец. – Тоже, нашел на кого обижаться! На вчерашнего раба!

– Его мамаша тоже была вздорная ворона! – добавлял Вебранд. Полуоборотень перед битвой был весел, и даже перебранка ему казалась веселой шуткой. – А сынок весь в нее! Пусть гордится, он только выставит себя дураком, а мы над ним посмеемся! Хе-хе! Зачем же еще нужны дураки, как не затем, чтобы умных людей рядом с ними было лучше видно?

Хагир досадливо вздыхал про себя. Да разве ему важно переспорить Бергвида? Этот мальчишка погубит войско, и квитты больше никогда не соберутся отстаивать свою свободу! Племя погибнет в рабстве! Даже сейчас они едва собрали две сотни человек и хорошо, если сумеют до встречи с врагом найти столько же; так что же будет еще через пятнадцать лет? Не останется рук, способных держать оружие. Но это не самое страшное. Не останется духа, который поведет людей в битву. Квитты привыкнут быть рабами и презирать себя. Погибнут последние люди, которые помнят свободу, а новые поколения не будут ее знать и не будут даже стремиться к ней.

Чтобы ни с кем не поссориться и не наговорить резкостей, Хагир весь вечер молчал, пил пиво из своего драгоценного кубка и рано ушел спать. Постепенно и остальные угомонились: многие из Бергвидовых людей были разосланы по округе собирать войско, другие старались беречь силы. Усадьба Сосновый Пригорок заснула. Летняя ночь выдалась теплой и душной, все двери стояли открытыми, свежий душистый воздух с запахом цветущих трав свободно бродил по дому, навевал крепкий сладкий сон, как будто в мире нет вовсе никакой войны. Снилась Середина Лета, яркие огни костров на пригорках, праздничное пиво, смех женщин, запах смятой травы…

В глухую полночь из спального покоя выскользнула темная фигура. Человек кутался в плащ, даже на голову набросил капюшон, что явно было излишним в такую теплую ночь. Быстрым и тихим шагом пройдя через двор, он оказался возле ворот. Несколько слов шепотом – и дозорные откинули засов и вытолкнули наружу тяжелую створку. Как темный альв, как тролль, свободно гуляющий в ночной темноте, человек исчез за воротами.

Светила луна, сверкали звезды, полупрозрачная летняя ночь позволяла различать тропу под ногами и идти быстрым шагом. Ночной путешественник поднялся на гребень горы; здесь, в мелком сосняке, было темнее, чем в долине, и теперь он шел медленнее, нащупывая тропу среди камней.

На самой вершине сосняк расступился, показалась полянка с россыпью крупных гранитных валунов. Здесь его ждали: у опушки горели призрачным светом две пары глаз, желтая и зеленая. Дагейда сидела на валуне, а огромный волк лежал вытянувшись на земле у ее ног, но очертания их тел было трудно разглядеть. Казалось, здесь только одни глаза, только блуждающие огоньки, сердцевины бесплотных духов. Глаза Медного Леса.

Завидев гостя еще издалека, Дагейда вскочила на валун, вытянулась и запрыгала от нетерпения.

– Я вижу, ты из тех, кто не знает страха и добивается задуманного! – весело воскликнула она. – Ну? Ты принес мне то, что обещал?

– Да. – Пришедший сбросил на землю душный плащ, и теперь любой узнал бы Бергвида сына Стюрмира.

В руках у него был большой серебряный кубок на ножке, украшенной чеканкой в виде чешуи и драконьих когтистых лап.

– Дай! – Дагейда взвизгнула и одним прыжком оказалась возле Бергвида.

Ее маленькие ручки вцепились в кубок и рванули к себе; Бергвид вздрогнул. От фигурки Дагейды, от ее холодных пальцев и жестких волос на него пахнуло лесной свежестью, прелью, прохладой; она дышала болотным туманом, она была как влажная ветка и шершавый мокрый корень, свежая мягкая хвоя и упругий холодный лист, в глазах ее горели болотные огоньки. Но и Дагейда вздрогнула, вдруг оказавшись так близко с теплым живым человеком: на нее пахнуло жаром, она отскочила почти так же быстро, как прыгнула к нему, и кубок остался в руках Бергвида.

– Я отдам тебе его! – сказал Бергвид, стараясь скрыть дрожь, недостойную конунга. – Но сначала ты должна дать мне клятву…

– Я не даю никаких клятв! – сердито бросила Дагейда. Ее лицо кривилось, мелкие белые зубки поблескивали, желтоватый свет в глазах разгорался все ярче. – Я обещала тебе помощь в обмен на Белого Дракона. Я не отступаю от своих слов! Отдай! Он мой!

– Он твой! Но сначала скажи, что я получу за него! Ты обещала, что поможешь мне, но я должен знать, как ты выполнишь твое обещание!

Хагир был бы доволен, если бы узнал, что его возражения и предостережения не прошли совсем мимо сознания Бергвида.

– Как? – почти простонала ведьма. Дагейда задыхалась от волнения и говорила отрывисто, с перерывами. – Ты – одинок в мире, Бергвид сын Стюрмира, у тебя нет никого, кто поддержал бы твой дух. Твои дела требуют силы, а ты сам не можешь ее раздобыть. Мы возьмем силу у твоих врагов! Ты будешь убивать фьяллей везде, где встретишь, а я буду ловить их духи, собирать их в кубок и обращать на пользу тебе! Сам ты не сможешь этого сделать! А вместе мы будем непобедимы. Души твоих врагов послужат твоей силе – подумай, разве есть лучший способ мести? Ты будешь убивать их и перенимать их силу, ты будешь все сильнее и сильнее, ты будешь убивать все больше и больше! Ты будешь неуязвим для чужих клинков, твой корабль будет неуловим, тебе всегда будет попутный ветер, и ни одна буря не причинит тебе вреда! Пусть погибнет все войско, но ты останешься цел! Ты станешь ужасом Морского Пути! Много, много раз кровавый дождь пройдет над пашней твоей мести, и много раз на ней вырастут стальные всходы! Исполнится пророчество! Земли и воды в страхе заплачут! Это говорю тебе я, сердце Медного Леса! Все мои дороги будут открыты для тебя и закрыты для твоих врагов! Твои враги сложат здесь головы, и их смерть увеличит нашу силу, твою и мою! Я буду расти, расти, пока не вырасту выше гор!

Дагейда подпрыгнула и взмахнула руками вверх, точно хотела показать свой будущий рост, и полы ее серой косматой накидки взметнулись, как крылья летучей мыши.

– О если бы моя мать слышала это! – прошептал Бергвид.

Все это предрекала ему и мать в тот последний день, когда она проводила его навстречу судьбе, чтобы больше никогда не увидеть. Месть, месть, бесконечная месть тем, из-за кого он провел жизнь в рабстве и потерял то, что ему уже никогда не возместить. Но торжество мести восполнит прежнее унижение, великий конунг заслонит прежнего раба. За это не жаль ничего, ничего!

Бергвид протянул ведьме кубок, и Дагейда жадно схватила его. По серебру побежали белые искры, и ведьма прижала Дракон Памяти к себе.

– Видишь, как он рад встрече со мной! – прошептала она, любуясь белыми искрами. – Мы с ним родня. Ведь он – наследство моего отца.

– Я буду конунгом всего Морского Пути! – бормотал Бергвид. – И моя мать будет отомщена! Я буду посылать в Нифльхель все новых и новых спутников ей, чтобы ни одна жена конунга не имела там столько рабов, сколько она! И все это будут фьялли!

– Только помни одно! – Дагейда вдруг подняла глаза от кубка и остро глянула на Бергвида, как уколола. – Дракон Памяти в моих руках будет помогать тебе, но только до тех пор, пока ты не встретишь одного из его старших братьев: Дракона Битвы или Дракона Судьбы. Они сейчас далеко, в земле фьяллей. Но если ты узнаешь, что к тебе идет Торбранд конунг с Драконом Битвы, уходи от боя. Я не смогу тебе помочь.

– Тот меч сильнее кубка? – Бергвид был почти возмущен этим открытием и чувствовал себя чуть ли не обманутым. – Тогда я должен получить его!

Ведьма посмотрела на него долгим взглядом; если бы Бергвид мог его выдержать, не отводя глаз, то ясно увидел бы в нем презрение.

– Это опасно! – шепнула Дагейда, и вершины сосенок вокруг нее задрожали, словно кивая в подтверждение. – Дракон Битвы приносит смерть каждому из своих владельцев.

Бергвид молчал. Даже смерть не казалась слишком дорогой платой за счастье владеть сильнейшим оружием в мире. Но Дагейда знала: сильнее всех этому человеку не бывать, сядь он хоть на самого Фенрира Волка вместо коня.

– Мечу нужны руки! – прошептала она и вдруг досадливо впилась зубами в согнутый палец. Ах, она бы все отдала за то, чтобы ей служил Торбранд конунг, а Бергвида пусть забирала бы себе мать, предательница, убийца!

С дико исказившимся лицом Дагейда жмурилась, пытаясь проглотить, подавить острую боль, и счастье Бергвида, что в темноте он не мог ее видеть. Но и молчание ведьмы внушало ему ужас, от которого волосы надо лбом шевелились.

– Он погибнет! – наконец выдохнула Дагейда. – Есть пророчество: Торбранд конунг погибнет в Медном Лесу и свой меч возьмет с собой в могилу. Тогда он не будет тебе страшен.

– Это мне суждено его убить? – жадно спросил Бергвид.

– Нет, – отрезала ведьма. – Другому.

– Когда это произойдет?

– Я не могу открыть тебе это. Но ты переживешь его. Отныне ты будешь побеждать!

Бергвид переживет Торбранда. И сама она переживет мать. Это она знала точно, и ожидание будущей победы придавало Дагейде сил. Усевшись верхом на Жадного, она прижала к груди серебряный кубок. Он сейчас был самым лучшим утешением для нее: к ней вернулось хотя бы одно сокровище отца-великана, так отчего же со временем не вернуться и двум другим? Ее личико оживилось, даже исходящий от нее запах лесной прели потеплел: так бывает, если в полдень солнечный луч проберется в самую глухую чащу и прогреет влажный мох на болоте.

– Не тревожься ни о чем, Бергвид сын Стюрмира! – Ведьма взмахнула маленькой ручкой. – Отныне мы с тобой связаны, и наши дороги пролягут рядом. Я помогу тебе! Следуй за мной везде, где увидишь!

Бергвид не придумал, что бы такое сказать ей на прощание, а волк уже прыгнул вниз с гребня горы и пропал в темноте. Погасло сияние желтых и зеленых глаз, человеческий слух не мог уловить ни единого звука. Казалось, она не ускакала, а просто растворилась среди камней и корней, дочь великана и полновластная хозяйка Медного Леса. Бергвид сын Стюрмира остался на вершине один, чернея, как валун, во тьме под рассеянным светом звезд.

О битве на пустоши впоследствии рассказывали много удивительных вещей. Что же касается Хагира, то он помнил ее очень смутно. Последние дни перед битвой прошли какими-то обрывками: гонцы уезжали и приезжали, в усадьбу собирались местные хёльды со своими дружинами – у кого десять человек, у кого пятнадцать. В последний вечер приносили жертвы у священного камня – Хагир смотрел на серьезного торжественного Бергвида с жертвенным ножом в руке, слушал его призывы к богам и вспоминал вечер в святилище Тюрсхейм, когда сам приносил жертвы за удачу этого самого Бергвида. Тогда он был гораздо более воодушевлен и полон веры, чем сейчас – почему?

Ему помнился переход через светлую летнюю ночь. До Середины Лета остался всего один день, и это сочли удачным знамением. «Мы отметим праздник победой, и нашей жертвой богам будет кровь наших врагов!» – так об этом говорилось на последнем пиру. Впрочем, многого Хагир не дослышал – народа было столько, что гости сидели даже на полу и кричали каждый свое. Этим криком воинство старалось подбодрить само себя, а нуждается в подбадривании известно кто.

В долине между пологими горами лежал туман. Там ночевали фьялли. Они пришли очень быстро – боялись, что их промедление даст квиттинскому конунгу возможность собрать более сильное войско. А Бергвид все же поддался уговорам Донберга и Гудрун, которые вовсе не хотели видеть битву и врагов возле самых своих ворот, и согласился вывести войско хотя бы на один дневной переход навстречу. Они достигли места в серый рассветный час; Бергвид решил напасть стремительно и внезапно. Без песен боевого рога, без переговоров с фьялльским вождем, без первого копья во вражеское войско.

– Нас меньше, и мы должны использовать те средства, которые судьба дала нам в руки! – сказал он.

– Это ведьма тебя научила! – в досаде бросил Хагир. – Твой отец никогда бы так не поступил!

– Я буду удачливее моего отца! – надменно ответил Бергвид.

Фьялльские дозоры заметили подходящих квиттов, когда те уже спускались в долину. Запели рога, туман всколыхнулся от движения множества людей, зазвучали неясные голоса, звон железа. Квитты издали боевой клич и на бегу выпустили в туман сотню стрел; в ответ послышались крики, но почти тут же полетели копья. Хагир бежал впереди всех: после всего пережитого ему страстно хотелось добраться наконец до настоящего врага, а в битве нет места сомнениям и колебаниям, от которых он так устал. В эту битву упиралась вся его жизнь, никакого «после» не было. «Тебя убьют! – кричал издалека отчаянный женский голос. – Ты погибнешь, как ты не понимаешь?»

А потом из тумана выскочил какой-то высокорослый темнобородый фьялль в неподпоясанной рубахе, но зато с мечом в одной руке и секирой в другой. Хагир кинулся к нему, как к долгожданному лучшему другу, жадно поймал щитом первый удар и тут же ответил. Казалось, он способен мчаться вперед, как вихрь, мечом раздвигая стену врагов, как солому, и никакая сила не сумеет его остановить. Каждое движение дарило ему новое ликование, все накопленное им изливалось в непрерывных ударах, с каждым мгновением ему становилось все легче. Он даже не заметил, как битва догнала и накрыла его с головой. Сплошной грохот, звон и крик, безостановочное мелькание тел со всех сторон не оставляло места мыслям.

Потом Хагир не мог вспомнить, как пал его первый противник и что с ним вообще сталось: он врубался все глубже во фьялльский строй, кругом были одни враги, в глазах его мелькал сразу десяток грозящих клинков, а потом вдруг его прикрыл сбоку Лейг; фьялльский меч свистнул совсем рядом, и Хагир только успел отметить, что вот сейчас его жизнь и кончилась бы, и тут же забыл об этом. Сразу два клинка искали у него открытое место, и он сам бросился вперед. Чувство смертельной опасности сжало время в какие-то отрывочные короткие мгновения, внутри каждого из которых помещалась целая жизнь.

В какой-то миг он вдруг остался совсем один перед грудой лежащих тел; среди неподвижных кто-то шевелился и стонал. Тяжело дыша и бессознательно разрывая уже рваную рубаху на груди, Хагир огляделся, выискивая нового противника: без движения он сейчас не мог жить. Его обезумевшие глаза едва отличали своих от чужих; он мельком заметил стяг Бергвида на высоком древке, кипящую свалку возле него; мелькнула черноволосая голова Гримкеля, а возле него – чья-то знакомая спина с занесенной секирой – сплошной яростный порыв, гибель… Хриплый яростный крик на мгновение прорвался сквозь общий шум, и Хагир ощутил, что знает этого человека, что это важно, что ему нужно туда… Но тут рука с мечом сама собой взмыла, отражая чей-то выпад, Хагир отскочил, развернулся, перехватил меч и уже снова дрался, ни о чем не думая, словно схватка и была его естественным состоянием.

Битва кипела в долине, как в чудовищном котле, вереск под ногами был истоптан до земли и залит кровью. Железные волны то сшибались и скручивались в один чудовищный узел, то снова рассыпались осколками, мелкими схватками двух-трех человек. Туман давно растаял, солнце смотрело прямо в долину, слепило воспаленные глаза, и в этом солнечном свете над зрелищем сотен смертей было что-то дикое, невозможное. Казалось, злоба и смерть должны повиснуть над долиной черным облаком и заслонить солнце; но солнце смотрело, и ничего от этого не менялось.

Квитты потеснили врагов, битва теперь шла на месте ночного стана фьяллей, под ноги бьющимся попадали остатки затоптанных костров, котлы, обглоданные кости, заплечные мешки, бревна, хворост и лапник. От строя тех и других давно уже ничего не осталось, каждый выискивал себе противника сам. Где-то хёльд еще кричал, собирая к себе рассеянную дружину, чтобы снова ударить мощным общим кулаком, но многие его не слышали, отчаянно сражаясь за свою жизнь, и кроме этого других целей уже не существовало.

Хагир рубанул мечом по шее фьялля, тот упал на него; обжигающе горячая и липкая струя крови хлынула прямо на грудь Хагиру и задела лицо. Отскочив, он не сумел выдернуть меч вовремя и выпустил рукоять. Рядом мелькнуло невидимое движение, Хагир отскочил, но без меча руки казались непривычно легкими и пустыми, а сам он был как без рук. Скользнув взглядом по земле, он заметил рукоять и тускло блестящее железо секиры; дернув рукоять из мертвой руки, он мельком отметил в лежащем теле что-то знакомое. Хагир кинулся с секирой на фьялля, но чужая секира казалась неудобной и тяжелой, окровавленная рукоять скользила в ладони. Собственное дыхание вырывалось из груди с хрипом, но уши заложило, и он ничего не слышал. Фьялль отскочил, Хагир кинулся за ним, ноги цеплялись за что-то, а до убегающего врага было так далеко… И внезапно Хагир сообразил, что бежит по широкому пустому пространству, усеянному только мертвыми и ранеными. Где-то по сторонам еще виднелось людское движение, но стало заметно просторнее.

Фьялль бежал прочь, левая рука у него висела, как неживая, и весь рукав был темно-красным. Хагир остановился и опустил чужую секиру. Перед глазами встало только что виденное, и он вдруг сообразил, что взял оружие из мертвых рук Оддбьёрна Мухи. Стояла тишина, отдельные звуки вокруг заглушались шумом крови в ушах. Перед глазами плыли цветные пятна, голова кружилась. Хагир потерянно огляделся, не зная даже, где находится. Почему так тяжело идти? Он стоял на склоне одной из гор, а долина, где началась битва, осталась внизу и казалась ужасно далекой. Позади него истоптанный вереск усеивали темные тела. Они все выглядели одинаковыми и не были похожи ни на людей, ни на бревна, ни на камни – что-то нелепое, какой-то морок, что-то такое, чему нет названия… А Хагиру все мерещились летящие в замахе руки, напряженные плечи, искаженные лица… Призраки метались по равнине, и он видел их яснее, чем вереск и лежащие тела.

Ему было тяжело и неловко. Выпустив ненужную секиру, Хагир поглядел на себя, будто хотел понять, что же он собой представляет. Руки и ноги казались чужими, он не узнавал собственную одежду – сплошь залитую кровью, заскорузлую, липкую. Распустившиеся волосы противно липли к шее и к щекам; с трудом подняв тяжелую непослушную руку, Хагир хотел убрать с лица пряди, но только измазал щеку свернувшейся кровью и пылью. Солнце смотрело с вершины небосвода. Был полдень. Но казалось, что это утро украли, потому что его не было. Хагир не помнил этого времени.

По краям долины шевелились люди. За горой боевой рог пел что-то непривычное, и сознание Хагира само собой отметило, что там, впереди, фьялли. На дне долины на высоком древке трепетал смутно знакомый стяг. Хагир побрел назад, еле передвигая ноги. Вокруг него стонали и шевелились раненые, кто-то пытался сесть, подняться, кто-то окликал его, и Хагир слышал, но не мог сообразить, чего от него хотят. Весь мир казался пустым. На ходу он вспомнил, что этот стяг – Бергвида. Жив ли конунг квиттов? Сейчас мысль о Бергвиде не вызвала ни радости, ни негодования; как-то само собой пришло убеждение, что уцелеть в битве тому было невозможно.

Перед стягом стояла толпа. При виде Хагира люди расступились. Его узнали, но он почти никого не узнавал. На земле лежал какой-то человек с раскинутыми руками и ногами. Череп был проломлен мощным ударом сверху, кости вдавились внутрь так глубоко, что лицо стало неузнаваемым. Только черная борода казалась знакомой.

– Мой родич Гримкель погиб как истинный герой! – хрипло сказал кто-то, и голос тоже показался знакомым. – Он не опозорил рода моей матери.

Хагир поднял глаза, увидел Бергвида и только теперь сообразил, что на земле лежит Гримкель Черная Борода. А сам Бергвид казался призраком прошлого, того прошлого, в котором все умерли.

– Да, это верно, – негромко подтвердил чей-то усталый голос. – Лейринги, бывает, живут нелепо, но умирают как истинные воины.

– Конунга прикрыл, – бросил еще кто-то.

– А что же? Родич!

– Он искупил свой позор, – прошептал кто-то за плечом у Хагира, и теперь он сразу узнал голос Брюнгарда. – Теперь Один примет его. Ну, а ты как? Жив? Ранен?

Он обращался к Хагиру. Хагир обернулся, посмотрел на знакомое лицо и понемногу сообразил, что, выходит, из прошлого кое-кто уцелел. Поток жизни, прерванный в его сознании прошедшей битвой, зацепился за прошлое и снова стал цельным.

– Хагир! – Кто-то с другой стороны тронул его за плечо, и он увидел знакомые лица Лэттира и Морда. – Ты не видел нашего старика?

– Нет, – впервые после битвы Хагир подал голос и сам удивился, как хрипло и чуждо он звучит. – Вы же были с ним?

– Сначала да, а потом нас оттерло… Я был с ним, но он рвался к Хрейдару, и я не успел… Он кричал, что в помощниках не нуждается… Ну, один на один, ты понимаешь…

– Где? – хрипло выдохнул Хагир.

Пустая равнина вдруг показалась совсем пустой, как будто в ней не было даже земли. Откуда-то потянуло ветром, стало холодно, хотя солнце светило по-прежнему ясно. Покрытая чужой кровью одежда стесняла движения, хотя от рубахи остались одни лохмотья. Душу пронзило мучительное беспокойство. Весь смертный ужас, оставленный позади, теперь догнал: Хагир осознал, что грозило ему и другим. Где он? Где Вебранд, полуоборотень? Почему его не слышно? Он уже бегал бы, размахивая окровавленной секирой, хвастал числом убитых врагов, показывал снятые с трупов гривны и обручья, громко благодарил богов и предков за помощь, утешал неудачников, давал советы… «А вот тут тебе надо было его подсечь, и обухом… Ну, ничего, в другой раз… Что, хорош перстень? На полмарки потянет! Хочешь, подарю, хе-хе!» Где он? Беспокойство нарастало, уши поджимались от напряженного желания поймать-таки обрывки знакомого голоса, хоть где-нибудь… Сейчас он выйдет из-за дерева, помахивая чужим поясом…

Двое граннов искали, переворачивали тела, разбирали свалки, кое-как наспех помогали раненым, и Хагир присоединился к ним. Может быть, Вебранд лежит где-нибудь и не может встать, бранится и ждет, когда его найдут. Рядом двое тащили одного живого из-под двух мертвецов; Хагир мельком глянул на мертвеца, которого оттаскивали за ноги, отметил смутно знакомое лицо – кто-то из дружины Яльгейра, потом глянул на живого, которого едва не задел плечом. Нахмуренное злое лицо, совершенно незнакомое. И две косы над ушами, спутанные и грязные. Фьялль. Ну, и что? Искать живых на поле среди мертвых казалось таким естественным и нужным делом, что Хагир даже не вспомнил об оружии и пошел дальше, отметив только, что среди лежащих вокруг больше нет знакомых лиц.

– Эй, эй! – закричал вдруг Морд, и в его голосе была такая смесь радости и испуга, что Хагир со всех ног кинулся к нему, перепрыгивая через лежащих, как олень.

Гранн тащил за плечи неподвижное тело. Хагир сперва удивился, зачем тому понадобился кто-то совершенно незнакомый, но потом увидел под мертвецом на земле знакомые плечи и короткую полуседую бороду. Вебранд был жив и дергал головой, но поднять ее не мог. Его глаза были выпучены, рот открыт, и через угол рта текла быстрая красная струйка. Хагир присел рядом и сдавленно вскрикнул: в груди Вебранда торчал длинный нож, погруженный до половины клинка.

Хагир застыл с открытым ртом; хотелось сделать что-то, очень много, горы свернуть, но было ясно, что сделать ничего нельзя. Вынуть нож – Вебранд умрет мгновенно. Не вынимать – то же самое… Совсем рядом с сердцем… Не выживают, не бывает… Он мертв, хотя и таращит глаза и хочет что-то сказать…

Вебранд действительно хотел что-то сказать. Он увидел и узнал Хагира, и Хагир знал, что он-то и нужен Вебранду, если в таком положении еще кто-то может быть нужен. Глаза умирающего вылезали из орбит, левая рука слабо дергалась, тянулась к груди. Хагиру казалось, что надо произнести какие-то слова, сказать что-то самое важное, но он не мог ничего придумать, да и знал, что не надо ничего говорить, что для Вебранда ничего важного тут, на земле, уже нет. Драгоценные мгновения стремительно утекали, было лихорадочное желание поймать их и как-то использовать, но чувство подсказывало, что суетиться уже не надо, что это бесполезно и ни к чему.

Вебранд поднял-таки руку и слабо дернул верхнюю рубаху возле ворота. Ткань, прижатая клинком, не поддавалась.

– Тише, тише! – бессмысленно бормотал Хагир. Ощущение было нелепое: Вебранд должен быть мертвым. Он уже мертв, и это движение – обман…

С коротким стоном, скорее досады, чем боли, Вебранд отчаянно дернулся, перевалился на бок. Хагир понял, что он хочет подняться, и перетащил его к себе на колени. Голова и плечи гранна казались тяжелыми, как камень, кровь изо рта побежала сильнее и залила Хагиру колени. Даже через кожаные штаны она показалась горячей. Левая рука Вебранда рывками подползла к горлу, уцепилась за что-то. Вебранд задушенно всхрапнул, и в этом звуке не осталось уже ничего человеческого; кровь изо рта хлынула потоком, тело дернулось и как-то разом отяжелело.

– Умер, – шепнул Лэттир, стоявший на коленях рядом с Хагиром. – Старик наш…

– А я думал, он бессмертный… – пробормотал Хагир, сам себя не слыша и не понимая.

Ему не верилось. Это было слишком неожиданно, невероятно. Вебранд Серый Зуб, полуоборотень, гроза торговых кораблей, погиб в битве двух чужих конунгов… Что ему до квиттинской войны? Хагир привык считать эту вражду и эту битву своей, и хотя Вебранд столько говорил о мести Хрейдару за свою дружину, в сознании Хагира он все же стоял в отдалении от его вражды с фьяллями. А значит, ему эта вражда как бы ничем не грозила. Его смерть казалась нелепой ошибкой, хотелось спросить кого-то – он-то здесь при чем? Но битва сожрет всех, до кого сумеет дотянуться…

Рука Вебранда все еще держалась возле горла. Хагир склонился к ней: мертвые пальцы зацепились за кожаный шнурок. Амулет? Потянув за шнурок, он вытащил из-под рубахи что-то округлое, тускло блестящее, похожее на старое серебро…

На его ладони лежала небольшая застежка в виде змеи, свернувшейся кольцом. Да, гранны ведь почитают Мировую Змею, и у них все со змеиными узорами: оружие, украшения… Вид ее показался знакомым. Когда-то давно Хагир уже видел такую застежку. Разве Вебранд показывал ему свой амулет? Вроде бы нет… И не Вебранд это был…

Вид застежки вызывал воспоминания о чем-то совсем другом, очень далеком и от Вебранда, и от фьяллей, и вообще от всего… кроме Хлейны. Почему она вспомнилась? Мысль о ней смутила: сейчас Хагир казался противен сам себе и не смел даже думать о Хлейне, как будто мог своим замутненным взором запачкать ее ясный и нежный образ. Да если бы она сейчас его увидела, черного от грязи и чужой крови, сидящего на пустоши среди мертвецов! Сам волк-оборотень из кургана не показался бы ей ужаснее!

Но все же стало чуть легче: мысль о Хлейне была как журчание чистого ручейка, и все существо Хагира, измученного и грязного внутри и снаружи, стремилось к этому ручейку. До него так далеко, но все же он есть на свете, и от этого чуть легче жить…

– Не успел, – шепнул Лэттир.

Он тоже сидел на земле и не сводил глаз с лица мертвого вожака. По его щеке ползла капля воды, и Хагир заметил ее с недоумением: разве идет дождь? Вроде сухо… Но парень как-то странно дернул носом, капля побежала быстрее, и Хагир сообразил. Они любили его, он был вторым отцом для каждого из своих хирдманов.

– Что – не успел? – сдавленно спросил Хагир.

– Дочкой распорядиться, – ответил Морд, застывший и растерявший всю живость проворной куницы.

– Какой дочкой?

– Ну, своей. У него же дочка есть. Это ее застежка. То есть от жены. От той, что у кваргов увез.

– У кваргов? – Хагир хмурился. Он понимал, что ему говорят важные и значимые для него вещи, но не мог найти им места в своей голове.

– Ну, да. Я не знаю… – Морд пожал плечами. – Давно, я тогда не здесь… не с ним был. У него дочка где-то у кваргов живет, и у нее вторая застежка. И уговор, что он сам ей жениха найдет и с этой застежкой отправит. А если кто еще захочет ее взять, значит, должен к нему с застежкой прийти и биться. Он говорил, дескать, сам проверю, чего он стоит. Уговор такой. Она у конунга воспитывалась, что ли…

– Чтоб я сдох…

Хагир склонил голову и оперся лбом о кулаки. Он все вспомнил, и огромное открытие придавило его к земле. Хлейна! У нее на груди была приколота точно такая же застежка, и он еще удивлялся, зачем она нужна, когда платье держится на двух больших, золоченых, роскошных и дорогих. Она сама же… «Я знаю: мой отец оставил у себя одну застежку моей матери, пару вот к этой. И взял клятву, что Гейрхильда выдаст меня замуж за того, кто покажет…» Сам же объяснял это Фримоду ярлу… Зелено-золотистая роща Бальдра, где они встречались после похода к мысу Ревущей Сосны. Ее большие светло-карие глаза, совсем близко, и легкое, кипучее чувство счастья… Хагир снова ощутил на своих плечах руки Хлейны, такие легкие по сравнению с этими окровавленными засохшими лоскутами… И сам воздух стал чище и светлее, в лицо веяло пьянящей свежестью ранней осени и молодой, чистой, незамутненной жизни, полной надежд на достойное исполнение долга, на любовь, согласие и счастье…

Выпрямившись, Хагир всмотрелся в мертвое лицо Вебранда. Было чувство маленького, но непоправимого опоздания, хотелось разбудить его, окликнуть: подожди еще чуть-чуть, одно мгновение не уходи, только миг, я должен сказать тебе самое важное… Я понял, что я должен был тебе сказать… Но нет, его не догонишь. На лице погибшего все больше утверждалось каменное спокойствие, только рот был чуть оскален и в углу застыла кровавая струйка. Кровавый ручеек подсыхает в полуседой бороде, кожа бледнее обычного, морщины углубились, глаза застыли… Ветерок теребит уцелевший стебель вереска и с ним пушистые пряди полуседых волос Вебранда. Рядом с неподвижностью тела и лица это оживление одних волос яснее ясного говорит о смерти целого. «Хе-хе»… больше никогда…

Что он говорил? Что-то такое говорил, совсем недавно. «Я вот тоже увел одну девчонку у одного болтуна… Ярко цветет шиповник… Но лучше отраду я знаю… Лучшей отрады не знаю, чем липа огня приливов…» Что-то такое было в его неуклюжих стихах. «Осталась одна писклявая девчонка, ее воспитывает дочь конунга. Вот какого я знатного рода!» Дочь конунга… фру Гейрхильда… Она же… постой, она сестра Рамвальда конунга. А значит, дочь предыдущего… как звали конунга кваргов? Да тролли с ним. Все сходится. Это она. Хлейна и есть та «писклявая девчонка», о возрасте которой он в тот вечер не догадался спросить. Нет, не так. Вебранд и есть тот загадочный отец, которого скрывали даже от самой Хлейны. Она так и не знает… Почему-то они не хотели, чтобы она знала свой род.

«Они» – фру Гейрхильда, Фримод ярл – казались очень далекими и чужими, зато Хлейна снова стала близкой, как сестра, и мерещилось даже, что она сидит рядом с ним над телом Вебранда, точно так же смотрит в мертвое лицо. Хагир ощущал, что с потерей Вебранда новое сиротство еще сильнее сблизило их. Они трое – двое живых и один мертвый – были в его глазах единой семьей, крепко спаянной и единственной, какая у него имелась.

Хагир сидел над телом Вебранда и уже не помнил, что когда-то считал его своим злейшим врагом. Он не помнил, что от этой руки погиб Стормунд Ершистый и сам Хагир избежал, быть может, той же участи лишь благодаря появлению фьяллей. Сейчас Хагир знал только то, что Вебранд был честным и верным другом ему. За все время их странного союза сын Ночного Волка ни разу не показал себя ни трусом, ни подлецом. И сейчас в груди у Хагира стояла боль, как будто этот нож, до сих пор не вынутый из тела, нанес ту же рану и ему.

Он вынул нож из раны. На рукояти черненым серебром был выложен узор из темного переплетения угловатых лент, а в середине виднелась руна «науд». Хагир смотрел на нее, как на знак своей судьбы. Руна терпения и силы, обретаемой в невзгодах.

– Кто его? – почти неслышно спросил он.

– Да Хрейдар. – Лэттир дернул носом. – Чтоб его тролли драли!

Хагир молча кивнул, как будто узнал все, что нужно.

Глава 7

Остаток дня занимались тем, что перевязывали раненых и хоронили убитых. Трудно было сказать, кто вышел победителем: войско квиттов потеряло половину, у фьяллей дела обстояли не лучше. Бергвид послал вперед дозор, и выяснилось, что фьялли отходят к побережью.

– Они испугались за свои корабли! – говорили в дружине. – Вот сейчас бы их и накрыть!

Из дружины «Змея» Хагир нашел девятнадцать человек: шестеро своих и тринадцать граннов. И отметил, что вот уже в третий раз за последний год ему приходится пересчитывать поредевшую дружину, вглядываться в лица уцелевших, каждому радоваться, как великой и неповторимой драгоценности, а про себя прикидывать: хватит ли их, чтобы выжить и делать дело?

Не прислушиваясь, что намеревается делать Бергвид, он занял своих людей устройством могилы для Вебранда. Застежку в виде змейки он повесил себе на шею, на том же ремешке, на каком ее носил Вебранд. Хагир верил, что Вебранд перед смертью хотел отдать ему эту застежку. Зачем? То ли на память, то ли поручал ему свою дочь… Наверное, так. Может быть, сейчас она уже называется женой Фримода ярла. Но и это не разорвет теперь связи между ними: Вебранд связал их почти кровным родством. А она ждет, с каждым кораблем ждет, что явится чужой человек, предъявит застежку и потребует… Нужно освободить ее. Нужно рассказать ей о гибели ее отца, вернуть застежку на память и навсегда избавить от тревоги этого ожидания. Пусть живет спокойно. То, к чему он так страстно стремился, обмануло его и стало его проклятием, но сам он не станет проклятием для нее.

В посмертные дары Вебранду Хагир положил кое-какое оружие, собранное на поле, – меча и секиры самого Вебранда он не нашел. Он хотел прибавить и кубок, но того в мешке не оказалось, и Хагир вспомнил, что и при выступлении из Соснового Пригорка Дракона Памяти при нем уже не было. Наверное, оставил в усадьбе. Не тащить же с собой в битву такую драгоценность! Хагир совершенно не помнил, что сталось с кубком, но в голове клубился такой густой туман, что сосредоточиться на Драконе Памяти не получалось.

Все же забрать его следовало. Теперь он стал вдвойне дорог Хагиру: и как наследство Лейрингов, и как память о Вебранде.

Убитых, кроме Вебранда, погребли в одном общем кургане и на вершину закатили камень. Бергвид конунг с остатками войска поехал к побережью догонять фьяллей, а Хагир повернул назад, к Сосновому Пригорку. Следовало торопиться, чтобы не дать Хрейдару уйти, но оставить кубок было немыслимо.

С Хагиром ехало его девятнадцать человек и Донберг хёльд с остатками дружины, но он почти не замечал их и ни с кем не разговаривал. Ему мерещилось, что Вебранд где-то рядом. Образовалась пустота, которая постоянно шла за Хагиром. Раньше ему и в голову не приходило, что потеря этого человека окажется такой ощутимой. Хагир ощущал себя одиноким среди живых людей, но призрак Вебранда неотлучно сопровождал его. Казалось, поверни голову направо и чуть вверх – и увидишь. Днем и ночью он ощущал на себе пристальный, ожидающий взгляд. «Я все сделаю! – мысленно успокаивал его Хагир, будучи уверен, что знает, чего от него хочет призрак. – Положись на меня!»

В Сосновом Пригорке с нетерпением ждали вестей. Гудрун хозяйка запричитала по родичу Гримкелю, но была рада увидеть Хагира живым.

– И конунг? Бергвид ведь тоже остался жив? – расспрашивала она мужа и Хагира. – Слава Одину! Не так страшно, если эта битва и не выиграна… Но ведь и не проиграна тоже, да, Донберг? Главное, чтобы был конунг. Он соберет новое войско. А наш Бергвид теперь настоящий конунг. Он неуязвим! У него есть хороший покровитель!

К похвалам Бергвиду Хагир не прислушивался. Еще пока готовили баню, он пошел в спальный покой, потом в гридницу, спрашивал у служанок, у управителя – в ответ на расспросы о кубке все пожимали плечами.

– А! – сказала Гудрун, когда узнала, что он ищет. – А я думала, ты знаешь. Ведь Бергвид забрал его.

– Что? – Хагир не поверил ушам. Даже у Бергвидовой наглости должен же быть предел!

– Ну, да. Я же сказала, что он теперь неуязвим. Та ведьма обещала ему помогать. Да ты сам видел: он ведь уцелел, при том что боец из него не слишком опытный, а много хороших бойцов сложило головы. Гримкель и твой гранн. Это ведьма его уберегла. Он отдал ей наш старый кубок. А она обещала собирать в него души убитых и варить из них для него силу… как-то так. Я плохо слышала, он Гримкелю рассказывал.

Хагир молчал. Эта новость стала продолжением того страшного морока, из которого он никак не мог выбраться.

– Ну, да, – подтвердила Гудрун собственные же слова. – Он тоже имеет право. Ведь он Лейринг по матери. А кому нужнее защита, как не конунгу? Пусть уж будет. Возвращайся к нему, родич, с ним ты добудешь еще сто таких кубков. Нельзя же, чтобы наши достижения были только в прошлом. Надо же и о будущем позаботиться. Конечно, жалко наследства наших дедов, но можно добыть новое. И наши внуки будут беречь то, что добудешь для них ты! Если у тебя не будет своих детей… Ну, будут, наверное. Ты еще молодой!

«Ты еще молодой» говорят человеку, когда ему под пятьдесят. Хагир мельком отметил это и не вспомнил, сколько же ему лет. Он чувствовал себя безнадежно старым. Он смыл с себя кровь и пыль вересковой пустоши, Гудрун дала ему новую одежду – вплоть до башмаков, поскольку подошва у правого старого оказалась распорота. На лезвие наступил, что ли? Увидела бы его сейчас Тюра, опять спросила бы: «Что же вы так долго? Когда ты что-нибудь ел?»

Тюра… Хорошо знакомое лицо смотрело из какой-то другой жизни. Она ушла, забрав из старого все лучшее, что имела, взяв в приданое тот бронзовый котелок на копытцах, который казался ей ценнее золоченых кубков, чтобы в нем до скончания века грели кашку детям. Дети вырастут, уйдут и сложат головы в новых битвах, а котелок останется, и возле него как бы сами собой заведутся новые дети. Уж Тюра постарается, чтобы они не переводились. Гельд Подкидыш ей в этом поможет. Он в молодости повоевал, но сумел вовремя остановиться, чтобы исполнение долга не помешало жить дальше. А вот он, Хагир, не сумел остановиться вовремя. Он чувствовал себя убитым, как будто не Вебранд, а он сам остался лежать там, под вересковым дерном.

Но у него еще имелись цели в жизни. Три важных дела: кубок – Бергвид, Вебранд – Хрейдар, застежка – Хлейна. Помнилось примерно так.

Через день Хагир попрощался с Гудрун и Донбергом и уехал к побережью, надеясь догнать Бергвида и фьяллей. Но на побережье было пусто, корабли исчезли. Правда, «Змей» остался, и Хагир обрадовался ему, как живому дорогому товарищу. Рыбаки рассказали, что фьялли уплыли на север, а Бергвид конунг отправился на юг. «Он хочет набрать людей и оружия», – говорили рыбаки, но Хагира это уже не занимало. Он знал одно: Хрейдар уплыл на север, а Бергвид – на юг. Куда теперь? Два дня Хагир просидел возле «Змея», глядя в море и невольно пугая людей своим отрешенным лицом. Хирдманы ловили рыбу и охотились: куда бы вожак ни повел их, что-то есть по пути надо будет в любом случае. Сам Хагир ничем не мог заниматься. Он не думал, не размышлял, а просто ждал, пока решение всплывет.

И оно всплыло. Кубок – серебряный, ему все равно. Вебранд был живой, и дух его жив в Валхалле, и ему далеко не все равно, будет ли он достойно отомщен. У него нет сына, а муж его дочери никогда за это дело не возьмется… Да и при чем он здесь, Фримод ярл? У него своя жизнь. Даже если бы он и хотел, Хагир ни за что не уступил бы ему эту обязанность.

И «Змей» поплыл на север. Двадцать человек на тридцать весел – не слишком много, и плыть полный день получалось только под парусом при попутном ветре. Без ветра двигались от силы полдня, часто останавливались на отдых. Хагира мучило ощущение пустоты: весь корабль напитался духом Вебранда, его присутствие здесь ощущалось буквально кожей, как будто он стоит рядом и его рука лежит у тебя на плече. Даже у Хагира на глазах выступали слезы, когда он брался за Вебрандово весло: даже не от горя, а просто от ощущения невидимой, непостижимой грани между ним, живым, и тем, кто от него ушел. Эта грань резала душу, и привыкнуть к ней никак не удавалось.

По пути завернули в Березовый фьорд и два дня прожили у Торвида Лопаты. Как рассказал Торвид, после неудачного похода на Березняк Хрейдар Гордый, лишившись своего корабля, забрал «Волка» у Ульвмода Тростинки, того самого «Волка», на котором Хагир и Бьярта год назад совершили столько славных подвигов.

– А к Березняку мы не ходим, – говорил Торвид. – Там, рассказывают, призраки по ночам…

И Хагир не ощущал ни малейшего желания видеть груду угля, оставшуюся от усадьбы. Его прошлое лежало в этих углях, и он не хотел к нему возвращаться. Все его мысли сосредоточились на будущем. Будет ли у него хоть какое-то будущее – это сейчас зависело от того, как он сумеет выполнить свой долг перед Вебрандом. Долг перед племенем квиттов выполнить не удалось. «Отлив», говорил Вигмар Лисица. Время не пришло, силы племени не собраны, оттого-то стремление ко благу оборачивается проклятием и приносит одно зло. Но то желанное время никогда не придет, если каждый не будет стремиться выполнить хотя бы свой личный, свой человеческий долг, для которого не бывает отливов. И хотя бы долг мести за своего странного побратима Хагир должен был выполнить как подобает. Тот погиб в битве с врагами Квиттинга, и за него Хагир, обещавший отдать всю жизнь этой борьбе, должен будет отомстить, чтобы иметь право жить дальше, уважать себя и ждать прилива.

Постепенно забираясь все дальше на север, к концу «высокого месяца» «Змей» уже очутился вблизи от Аскефьорда. Расспрашивая по пути, Хагир знал, что Хрейдар Гордый со своей дружиной проплывал здесь, опережая его не слишком на много, дней на десять. Но до зимы еще далеко, доблестный вождь может отправиться куда угодно. Наверняка в усадьбе конунга знают его замыслы, ведь миновать ее он никак не мог.

– Не страшно? Все-таки к фьяллям плывем? – беспокоился Трёг. Старого ворчуна никакие беды не брали, он вышел невредимым из всех битв, и Хагир теперь дорожил им, потому что Трёг был сыном старого Вебрандова воспитателя. – У вас про Торбранда конунга небось всякие ужасы рассказывают – что он живых людей ест и кровь пьет? Не боитесь?

Хагир в ответ пожимал плечами. И война не запрещает квиттам и фьяллям показываться в землях друг друга. Это у кого на сколько хватит смелости. И трудно вообразить, что все фьялли Аскефьорда гурьбой бросятся убивать квиттов, едва те сойдут на берег, не расспросив даже, кто они и зачем приплыли.

Хагир никогда раньше не бывал в Аскефьорде, но это место, где стояла усадьба самого конунга фьяллей, так много значила для каждого квитта, что всякий камень здесь казался значительным и необычным. Примерно с тем же чувством можно приближаться к подлинной пещере Фафнира, где дракон хранил свои сокровища. А вроде бы ничего особенного – буроватые крутые скалы, старые темно-зеленые ели над обрывом, дерновые крыши рыбачьих избушек. Дозорный мыс приветствовал корабль дымовым столбом, и «Змей» вошел в Аскефьорд.

По длинному узкому Аскефьорду плыли довольно долго, миновали корабельные сараи конунга и уже в сумерках пристали возле усадьбы Бьёрндален. Хагир решил искать гостеприимства у Кари ярла, невесткой которого была Ингвильда, дочь Фрейвида Огниво.

– Это как посмотреть, признает ли она вас за соплеменников! – бормотал Трёг. – Конунгова жена – тоже квиттинка, а я бы лучше к Фафниру в гости пошел, чем к ней.

Хагир молчал. Увидеть кюну Хёрдис, Хёрдис Колдунью, мать Дагейды, уже семнадцать лет проклинаемую всем Квиттингом, казалось так же невероятно, как повстречать живого Сигурда Убийцу Дракона.

В усадьбе было довольно-таки пусто: Хродмар ярл с дружиной ушел в летний поход к уладам. Дома оставались его родители и жена с младшими сыновьями. Ингвильду дочь Фрейвида Хагир видел давным-давно, когда ей было восемнадцать, а ему девять лет, и помнил так смутно, что сейчас рассматривал как впервые. Она оказалась красивой, статной, благородного вида женщиной, не слишком разговорчивой, хотя и неприветливой ее нельзя было назвать. Лицо Ингвильды все время оставалось замкнутым, с налетом тайной тревоги.

Услышав, что в дом явились квитты, фру Ингвильда не сразу подошла, а сперва рассматривала их издалека. Встретив ее взгляд, Хагир вздрогнул, уверенный, что она его узнала. Не много в нем осталось от того мальчика, которого она мельком видела семнадцать лет назад, но не зря жену Хродмара ярла называют ясновидящей.

Вскоре Ингвильда подошла к нему с рогом меда, и ее домочадцы шептались, изумленные такой честью неведомому и небогатому гостю.

– Я смотрю на тебя и вижу Острый мыс, – негромко сказала Ингвильда. – И много такого, чего я никогда не хотела бы увидеть.

– Я родился на Остром мысу, – ответил Хагир. – И я тоже видел на нем много такого, чего никогда не хотел бы увидеть. Я – Хагир сын Халькеля из рода Лейрингов.

Ингвильда села рядом с ним. Хагир рассказывал ей обо всем, что происходило в последний год, стараясь больше говорить о Бергвиде, чем о себе. Люди постепенно собирались вокруг них, два сына Ингвильды, десяти и двенадцати лет, сели по бокам матери, а под конец и сам старый Кари ярл подошел. Ингвильда слушала внешне спокойно, но в ее светлых глазах отражалось бурное и мучительно-горькое чувство.

– А Хрейдар думал, что конунгом квиттов опять назвался Гримкель Черная Борода! – заметил Кари ярл, дослушав «Сагу о Бергвиде». – Потому-то он и вернулся, когда Гримкель был убит. А выходит, что конунг-то и уцелел…

– Стюрмир конунг предательски убил моего отца, и я не желаю его роду счастья и процветания! – воскликнула Ингвильда. – Но сдается мне, что и боги судили ему мало счастья! И горе Квиттингу, если у него не нашлось лучшего вождя, чем Бергвид сын Стюрмира! Всё наше горе, все слабость, себялюбие, предательство и обман, всё зло, погубившее прежний Квиттинг, соберутся в нем.

– Хорошо бы, если бы так! – сказал мудрый Кари ярл. – Если бы все зло мира имело только одну голову, ее было бы так легко разом отрубить!

И Хагир пожалел в душе, что это невозможно. Пока сила и доблесть не созрели, выход нашла только мстительная озлобленность. Это – дорога вниз. Но загнать Бергвида конунга обратно в свинарник будет труднее, чем извлечь его оттуда. Однажды прорвавшись, дурные чувства теперь будут литься бурным грязным потоком, пока не захлебнутся сами в себе.

Но для Хагира судьба припасла утешение: Хрейдар Гордый, как сказала Ингвильда, находился здесь, в Аскефьорде. По пути домой на север он заехал рассказать конунгу о своем походе и до сих пор гостил в Ясеневом Дворе. Через несколько дней Кари ярла с семьей пришли звать на пир к конунгу, и Ингвильда взяла Хагира с собой.

При виде этого дома с зеленым ясенем над крышей сердце Хагира забилось так сильно, как если бы он вступал в Валхаллу. Сколько он слышал об этой усадьбе, об этой гриднице, слышал от Гельда Подкидыша, от Ингвида Синеглазого, от сестры Борглинды. Торбранд конунг на почетном сиденье смотрелся как Один на престоле. Ему уже перевалило за пятьдесят лет, но вопрос о его возрасте не приходил в голову: это был воин в самом расцвете, зрелый и крепкий, и взгляд его блекло-голубых глаз остался так же зорок и проницателен. И даже, в соответствии с рассказами, в углу тонкогубого рта он держал соломинку – казалось, на протяжении многих лет одну и ту же. Хагир задержал взгляд на этом некрасивом, длинноносом, но умном лице. Это было лицо квиттинской войны, но он не чувствовал ни страха, ни ненависти. Это лик судьбы, который глупо ненавидеть.

На ступеньках престола у ног Торбранда устроился подросток лет четырнадцати – рослый, широкоплечий, развитый для своих лет, с длинными, отчасти спутанными черными волосами, с ярким румянцем на щеках, со свежими ссадинами на костяшках уже довольно крупных и увесистых кулаков. Широкие кости запястья виднелись из рукавов рубахи с надорванной тесьмой – он растет сейчас так быстро, что ему не успевают готовить новую одежду. Подол рубахи и штаны на бедре с левой стороны измазаны в глине, и руку, в которой держит кость с мясом, он вытирает прямо о колено, не переставая болтать с хирдманами, – в общем, сиди он не на ступеньках престола, а среди других подростков в дальнем конце гридницы, в нем и не признаешь конунгова сына. А ведь это должен быть он – Торвард ярл, сын Торбранда и Хёрдис. Или узнаешь? Лицо у него было открытое и умное, в карих, как у Хёрдис, глазах горела живая искра из пламени Асгарда. Вот за что фьялли признали квиттинскую ведьму своей повелительницей – она подарила им такого будущего конунга, что лучше и желать нельзя. Это будущий враг, но сейчас Хагир смотрел на него как на юного бога, как на воина грядущей судьбы.

И люди, сидевшие за столами вокруг конунга, для каждого квитта значили не меньше, чем герои древности. «Как поминальные камни по самим себе!» – сострил Альмунд Жаворонок, и Хагир признал, что подмечено верно. Воспитатель сыновей Ингвильды назвал ему всех, кого он не видел раньше. Здесь был Хьёрлейв Изморозь, потерявший три пальца правой руки в последней победоносной для квиттов битве пятнадцать лет назад. На почетном месте сидел старый Хравн хёльд из Пологого Холма – отец Эрнольва Одноглазого, с подростком-внуком. Из двух близнецов, сыновей кузнеца Стуре-Одда, присутствовал только один, Слагви. В свои тридцать шесть лет он, если не приглядываться, мог бы сойти за двадцатилетнего: он был подвижен, несмотря на хромоту, весел, разговорчив и прост в обращении, и не верилось, что он наравне с прочими прошел через самые страшные грозы давней войны. Четырнадцатилетнюю старшую дочь, которую он взял с собой на пир, скорее можно было принять за его младшую сестру; он почти не отпускал ее от себя, явно гордясь своим порождением. Второй брат ушел в летний поход, как Хродмар ярл, Эрнольв Одноглазый и некоторые другие.

Не так весел был Асвальд Сутулый – высокий, длиннорукий, с надменно-недовольным лицом и презрительным взглядом. Хагира он не заметил, не имея привычки разглядывать всяких бродяг за нижним концом стола.

Находился здесь и Хрейдар Гордый, и Хагир сразу выделил его из толпы. Все его мысли сейчас сосредоточились на этом человеке, как на некой середине мира. Но тот смотрел больше в свой кубок, чем по сторонам.

Кюна Хёрдис расположилась в середине женского стола на особом сиденье, высоко поднятом над соседками, – такого Хагир не видел еще нигде. Жена Торбранда конунга выглядела свежо и молодо – лет на тридцать, хотя на самом деле ей сейчас должно быть тридцать семь. На ее щеках горел живой румянец, особенно красивый рядом с густыми черными бровями и такими же ресницами, а белое головное покрывало украшала широкая полоса узорной золотой тесьмы. При взгляде на властительницу фьяллей Хагиру вспомнилась прежде срока постаревшая Далла, с которой рожденная рабыней Хёрдис словно поменялась судьбами. Свысока оглядывая гридницу, веселая и оживленная кюна казалась богиней, и с трудом верилось, что это ее называли квиттинской ведьмой, проклятьем племени. Что это она дала толчок войне и не меньше других от нее пострадала, что это она два года была женой великана Свальнира и чуть не погибла там, мало-помалу каменея под властью племени камней, но одолела его и вырвалась на свободу. Что это она произвела на свет Дагейду. Хагир вспоминал желтоглазую ведьму, и ее бледное, маленькое, безжизненное личико казалось гораздо старше, чем свежее веселое лицо ее матери. Это – человек, способный умирать и возрождаться, как трава по весне, живущий так мало, но проживающий за один краткий срок так много разных жизней…

Именно кюна Хёрдис, хотя с ней он не встречался никогда, первой заметила Хагира.

– Эй, Дёмрир! – окликнула она управителя, и ее голос, резкий и звучный, прорезал шум пира, как крик чайки прорезает гул прибоя. Толстый величавый управитель, с коротко остриженными волосами и огромной связкой ключей на поясе, резво кинулся к ней, боясь задержать повелительницу хоть на миг. – Ты ошибся, когда рассаживал гостей! – продолжала кюна. – Вон тот человек, квитт, что сидит на самом дальнем конце, по своему роду и заслугам достоин лучшего места.

Управитель побежал к дальнему концу, все хирдманы и гости конунга следили за ним. Где, где? Какой квитт? У нас тут квитт? Десятки голов оживленно вертелись, десятки пар глаз шарили по дальнему концу гридницы.

– Прошу простить меня! – Управитель подошел к Хагиру и недоуменно поклонился. – Мне неведомо твое имя, клен меча…

– Я не знаю его рода, но уверена, что он не менее знатен, чем иные из наших ярлов! – крикнула со своего места кюна. – И даже твоего, Асвальд ярл! Так что подведи его сюда, Дёмрир, и посади возле Асвальда ярла!

Среди гула голосов Хагир вслед за управителем прошел через гридницу к почетному столу. Асвальд Сутулый метнул на него настороженный взгляд, но не выдал знакомства и презрительно усмехнулся:

– Нельзя сказать, чтобы твой гость, кюна, был подобающе одет для пира!

– Что правда, то правда! – невозмутимо ответил Хагир. – Но когда у человека бедная одежда, он не слишком боится, что не успеет ее сносить! Знавал я людей, которые к богатой одежде прибавили рабский ошейник, а бывали и такие, что в бедной обошлись без этого украшения.

Кюна Хёрдис радостно захохотала, и многие из гостей засмеялись вместе с ней, радуясь, что надменный Асвальд ярл получил хороший щелчок по носу.

– Вижу, язык у тебя остался такой же длинный, Хагир сын Халькеля! – Асвальд больше не притворялся, что не узнает его. Он прекрасно понял намек на судьбу Ормкеля, которому доверил вести свою дружину, и его зеленые глаза теперь смотрели с острой злобой. – Ты нашла подходящего гостя, кюна! Этот Тюр сражений – из рода Лейрингов, то есть родич Стюрмира конунга, что убил твоего отца!

– Мой отец отомщен, и я сама сделала это! – с горделивой радостью ответила кюна, которая была всегда рада показать свое превосходство над заносчивыми мужчинами. – А ты, славный ярл, отомстил за то, что твоя дружина побывала в рабстве, а половина до сих пор там и остается?

– Кюна, я не привела бы этого человека, если бы знала, что его приход даст повод к общей ссоре! – Фру Ингвильда встала со своего места. – Поля сражений далеко. Неужели конунг хочет и мирный пир превратить в побоище? – Она устремила на Торбранда конунга требовательный взгляд, призывая его вмешаться. Как видно, других достойных противников для кюны Хёрдис тут давно уже не осталось. – Разве конунг созывает гостей для того, чтобы они оскорбляли друг друга?

– Если конунг согласен, чтобы его жена сажала на почетные места всяких… – начал Асвальд ярл, но Торбранд конунг вынул изо рта соломинку, и Асвальд замолчал.

– Скажи-ка, Хагир из рода Лейрингов, ты прибыл к нам в Аскефьорд ради ссоры с Асвальдом ярлом? – спросил конунг.

– Нет, – честно ответил Хагир. – Ради этого он сам ездит ко мне каждую осень, а сейчас ссоры с Асвальдом ярлом у меня и в мыслях не было.

– Что же привело тебя сюда? Не сочти меня неучтивым, но, мне думается, такой знатный человек не пустится бы в дальнюю дорогу просто так, безо всякого дела.

– Мой друг одолжил одну вещь у твоего славного Хрейдара хёвдинга по прозвищу Гордый. И я хочу ее вернуть.

Хагир повернулся и встретил взгляд Хрейдара. Теперь, когда Хагир стоял и его освещало пламя очага, Хрейдар заметил на поясе у квитта свой нож. Оружие, вынутое из раны убитого, само говорило, зачем «такой знатный человек пустился в такую дальнюю дорогу».

– Какую же вещь ты хочешь вернуть? – с нетерпеливым любопытством крикнула кюна Хёрдис.

– Да вот этот нож! – Хагир прикоснулся к черненой серебряной рукояти. – Честный человек не любит быть в долгу, не так ли?

– А почему твой друг сам не может вернуть долг? – для порядка спросил Торбранд конунг. Он уже все понял, так же как и все гости: нож Хрейдара Гордого был знаком не только владельцу, – но порядок должен быть соблюден.

– А мой друг сейчас в гостях у хозяина, который не отпускает скоро, – ответил Хагир, и намек на Одина тоже был понятен всякому.

– Как же он к нему попал?

– А это твой доблестный хёвдинг знает лучше меня. Я хотел попросить его рассказать, как было дело. Если ты не против, конунг.

К этому времени в гриднице уже стояла тишина. Трудно поверить, что такое большое помещение с таким количеством людей может быть настолько тихим, но лишь огонь в очагах потрескивал, да ветер гудел в кроне огромного ясеня над крышей.

– Отчего же я должен быть против? – Торбранд конунг слегка повел в воздухе соломинкой. – Честный человек не любит быть в долгу, с этим трудно спорить. И я думаю, Хрейдар хёвдинг не откажется исполнить твою просьбу.

Хрейдар Гордый поднялся с места и застыл, опираясь ладонями о стол.

– Чему быть, того не миновать! – весомо сказал он. – А про меня никто не скажет, что я бегаю от моих врагов! Сдается мне, скоро ты встретишься с твоим другом-полуоборотнем.

Торбранд конунг повел соломинкой, за спиной у Хагира возникла какая-то суета, он обернулся: челядинцы живо вытаскивали из гридницы один из столов, освобождая место. Люди переместились в дальнюю часть гридницы. Конунг встал на ноги и поднял золоченый кубок.

– Я призывая богов Асгарда в свидетели того, что свершится сейчас здесь! – провозгласил он. – Я призываю священный ясень, хранитель моего рода, в свидетели того, что все совершится по закону и обычаю. Хагир сын Халькеля из рода квиттинских Лейрингов вызывает на поединок Хрейдара сына Тьостольва, ход-трединга Северного Фьялленланда, и при любом исходе никто из присутствующих и не присутствующих здесь не должен держать зла на победителя. Также и всех присутствующих здесь свободных людей зову я быть свидетелями.

Хагир слушал эту речь, глядя то на Торбранда, то на Хрейдара. Все свершилось слишком быстро, он не ждал такого скорого исполнения своих надежд. Иные люди по десять лет разыскивают тех, кому должны отомстить… И все здесь поддержали его с такой готовностью, что в это не верится. И в то же время, видя лицо Торбранда конунга и лица мужчин вокруг него, Хагир понимал, что только так все и должно быть. Он находился среди гордого племени, привыкшего добиваться побед трудом и кровью. Среди племени, умеющего беречь честь и ценить доблесть. Они уважают доблесть врага, потому что это укрепляет их уважение к себе, и любой из них ради собственной чести сделает все, чтобы не пострадала честь другого.

Все это опять казалось сном. То ли он в Аскегорде, самом сердце земли фьяллей, куда и не думал никогда попасть, то ли уже в Валхалле… То ли Торбранд конунг, прозванный Троллем, обещает соблюдение обычаев на самом важном поединке его жизни, то ли сам Один… И сейчас свершится то, что ему пообещала руна «науд». Горечь прошлого даст ему силу для будущего, прежние поражения удобрят почву, где вырастет будущая победа, если в нем есть ее зерно. Ни одна руна не работает сама по себе, она лишь будит силу, заложенную в душе, и направляет ее по нужному пути. Многие переживали поражения и потери, но не все сумели вырастить из них победу. Сможешь ты это или не сможешь – зависит от тебя. Лед ломается от ударов, а раскаленное железо крепчает. Кто я – лед или железо? Это проверяется только делом.

Ингвильда вышла из-за женского стола и приблизилась к Хагиру. Скрытая тревога в ее лице проступила яснее, и сейчас она казалась Хагиру родной и далекой, как норна его собственной судьбы.

– О чем ты хочешь попросить? – спросила Ингвильда. – У тебя есть родичи, которым ты хочешь что-то передать, если… Мои сыновья выполнят твои просьбы.

Двое мальчиков-подростков, светловолосых и сероглазых, очень красивых и рослых для своих лет, стояли по бокам матери и серьезно наблюдали за происходящим. Двое мальчиков, квиттов по матери и от рождения кровных врагов Бергвида сына Стюрмира…

– Да, у меня есть просьба. Если я буду убит, я прошу тебя переслать с надежным человеком вот эту вещь, – Хагир вынул из-под рубахи серебряную застежку на ремешке и показал Ингвильде, – на Квартинг, во фьорд Бальдра, в усадьбу Роща Бальдра, где живет Фримод Серебряная Рука и его мать Гейрхильда. И еще я прошу передать при случае на Квиттинг, в усадьбу Тингваль на восточном побережье, Борглинде дочери Халькеля или Свейну сыну Свейна, что Дракон Памяти, наш родовой кубок, сейчас у Дагейды дочери Свальнира…

– Что? – взвизгнула кюна Хёрдис и вскочила со своего места. Все вздрогнули от ее крика и обернулись к ней: ее веселое лицо вмиг стало напряженным и недоверчиво-злым. – Кубок свартальвов у этой дряни?

Гридница загудела и закричала. А Хагир вдруг сообразил, что меч в черных ножнах на поясе Торбранда – тот самый Дракон Битвы, а золотое обручье на запястье Хёрдис – тот самый Дракон Судьбы, о которых он слышал от Дагейды. Здесь собрались два сокровища свартальвов, и кюна Хёрдис отдаст что угодно, лишь бы присоединить к ним и третьего, младшего дракона.

– Как он к ней попал? – негодовала Хёрдис. Ее лицо как-то странно перекосилось, правый угол рта дергался вниз, а правая бровь – вверх, глаза нехорошо блестели, и смотреть на нее стало страшно. Колдунья Великаньей долины проснулась в богатой и довольной жене конунга. – Это ты ей отдал? – наскакивала она на Хагира, и он невольно пятился: убьет!

– Нет. Я бы лучше умер, чем отдал ведьме наследство моего рода, – ответил Хагир, чувствуя ту же дикую дрожь, как в детстве при встрече с троллихой. – Кубок ушел к ней без моего ведома.

– Как?

– Его украли.

– Кто это сделал?

– Бергвид сын Стюрмира.

Кюна Хёрдис ничего не сказала. Напряжение медленно спадало с ее лица, будто таяло, потом она усмехнулась правой половиной рта. Вся гридница разом перевела дух.

– Будете слушать мои советы! – Кюна с торжеством оглядела притихших мужчин и своего мужа. – Зачем надо было собирать войско на этого конунга из свинарника, когда он сам себя погубит еще вернее вас! Зачем ты, Хрейдар, уложил на том поле столько человек, а самого Бергвида так и не достал? Он сам погубит себя. Это бывает со всяким, кто берет Дракон Памяти дурным путем. Вильмунд сын Стюрмира все равно что украл у моей сестры Дракон Судьбы, – кюна показала золотое обручье у себя на запястье, – и кончил жизнь жертвой Одину на священном дубе. И с его младшим братцем будет то же! Не печалься о кубке, Хагир сын Халькеля! С ним Бергвид украл у тебя собственную смерть! Но то, что Белого Дракона получила эта маленькая мерзавка, это очень плохо! И ты, Торвард ярл, в будущем еще хлебнешь с ней горя!

Сын конунга опустил глаза, словно спрашивал себя, сумеет ли справиться с трудностями, которые в таком изобилии припасла ему в наследство судьба. А Хагир удивился: при чем здесь Торвард ярл? Чей она враг, в конце концов, Дагейда дочь Свальнира? Чей?

– Сдается мне, вы заболтались, – подал голос Асвальд Сутулый. – Мне казалось, тут замышлялся поединок. Или я ошибся?

Слова его разом опустили всю гридницу с небес на землю; Хагир вернулся мыслями из глубин Медного Леса и тумана грядущих лет и вспомнил о том, что до исполнения самого близкого, неотложного долга ему остался один шаг. Сбросив плащ на руки челяди, он оправил пояс, проверил ремешки на башмаках, собираясь с мыслями и силами.

– Вам нужно еще какое-то оружие? – спросил Торбранд конунг.

– Нам достаточно мечей, – ответил ему Хрейдар, и Хагир кивнул. – От гнева богов щитом не укроешься.

Они вышли на очищенное пространство. С одной стороны его ограждала бревенчатая стена гридницы, а с другой – широкий очаг, обложенный черными камнями. Впереди темнел толстый ствол ясеня с цепочкой старых рун, неведомо кем и когда врезанных в кору. Все двадцать четыре одна за другой. И Торбранд конунг, как Один на престоле.

Хагир был собран и спокоен, как никогда в жизни: все мысли и чувства, все испытания души и тела, пережитые и перекипевшие в нем за последний год и даже, пожалуй, за все двадцать семь лет его жизни, вдруг сплавились в сплошное железо. Это была не та нетерпеливая лихорадка, терзавшая его перед битвой на пустоши, когда он бежал на клинки, равно готовый убить и быть убитым. Теперь он был ровен, тверд и полон веры, что выполнит свой человеческий долг перед побратимом. Не он придумал, что за кровь платят кровью, но для поддержания равновесия в своем мире он должен поступать именно так. Вебранд смотрит на него сейчас. И отец, Халькель Бычий Глаз, ныне сидящий с Вебрандом за одним столом в Палатах Павших, и Ингвид Синеглазый, и Стормунд Ершистый, и Ранд Башмак, и все те, кто погиб в его битвах, и еще многие, многие…

Хрейдар вышел и встал перед ним, держа меч в обеих руках и слегка им покачивая, словно примериваясь к его тяжести. Хагир вынул свой и отцепил ножны; чья-то рука мгновенно перехватила их. Стояла тишина, только ветер шумел над крышей. Через дыру возле ясеневого ствола порывами влетал в дымную от факелов гридницу свежий воздух, принося отраду.

– Да будет с победой достойный! – крикнул Торбранд конунг, и Хагир бросился вперед.

Хрейдар отбил его удар со страшной силой, и Хагир, более легкий, отлетел на несколько шагов назад и едва успел поймать равновесие, чтобы в свою очередь отбить удар фьялля. Удары сыпались один за другим, клинки сшибались с однообразным неравномерным звоном. Двое бойцов метались по узкой площадке, от стены к очагу, от ясеня назад и снова к ясеню. Более сильный Хрейдар отбрасывал Хагира, но тот, более ловкий и подвижный, наскакивал на хёвдинга с новой неожиданной стороны, и тот не всегда успевал повернуться и встретить его. Хагир сумел однажды задеть бедро Хрейдара самым концом клинка, и там появилось кровавое пятно. Фьялли встретили это громким криком, без явного негодования или торжества. Все были захвачены волной общего бурного чувства, каждый удар встречался многоголосым криком. Ингвильда выбилась вперед, оттеснив даже своих сыновей, и стояла, сжав руки перед грудью; по лицу ее катились слезы.

Рана давала о себе знать, Хрейдар был уже не так подвижен, как в начале, но лицо его горело яростью, и сила рук не ослабевала. Он понял, что в этом поединке ему в глаза глядит смерть, и в нем проснулись те безудержные дикие силы, что даются лишь в последний час. Обеими руками держа меч, он наносил мощные удары, и каждый раз, когда взмывал его длинный клинок, женщины кричали от ужаса – казалось, он обрушится на голову квитта, разрубит его пополам сверху донизу и уйдет в землю, так что и не вытащишь… Но Хагир ускользал из-под удара, отбивал меч фьялля и старался точно ударить сам. Меч казался легким, каждое движение выходило верным; его направляли откуда-то извне, сверху. В нем бился не один человек; все они, кого он ценил и за чью честь и память бился всей своей жизнью, пришли к нему на помощь, влили свой дух в его кровь и свою силу в его руки.

С яростным хриплым выдохом Хрейдар ударил, меч его лязгнул по клинку Хагира и задел перекрестье. Удар оказался так силен, что Хагир невольно выпустил рукоять, чтобы не упасть вместе с мечом. Громкий крик оглушил его: всем казалось, что это конец, что еще миг – и меч Хрейдара обрушится на безоружного квитта. Истошно кричала Ингвильда, визжала кюна Хёрдис, прыгая на месте, как тролль.

Хагир не стал поднимать меч, даже не глянул на него; в то мгновение, когда Хрейдар пытался обрести равновесие и не врезаться мечом в земляной пол, Хагир вдруг метнуся не от него, а к нему… Быстрое движение, мелькнувший блеск железа, Хагир прыгнул назад… А Хрейдар почему-то не последовал за ним, а остался неподвижен. В гриднице стало тихо: все перестали не только кричать, но и дышать, не поняв, что произошло. А потом Хрейдар упал на спину, и, казалось, гридница содрогнулась, как лес содрогается от падения могучего дуба. В груди Хрейдара торчала рукоять ножа с руной «науд», вплетенной в черненый узор из угловатых лент.

Зависла тишина, неожиданная, давящая и оглушающая после недавнего движения и крика. Только хрипловатый, ломающийся голос Торварда ярла среди общего молчания пробормотал несколько слов – из тех, что его научили в свое время отцовские хирдманы, но уж никак не воспитатель.

– Смотри, Торвард ярл! – многозначительно произнесла кюна Хёрдис. – Смотри!

Хагир поднял глаза и встретил взгляд Торварда. Подросток смотрел серьезно, как на священный обряд, с какой-то тревожной жадностью и волнением. Ни жалости к убитому, ни злобы к убийце не было в его темных глазах. Он смотрел, как на образ собственной судьбы, и в Хагире Торвард, как и тот в нем, видел воина грядущих битв. Именно благодаря ему, квитту, последнему из Лейрингов, приплывшему из такой дали, чтобы отстоять честь своего рода и своего племени, в душу Торварда ярла вошел дух квиттинской войны. Теперь он не только по рассказам знает, что это такое и что ему предстоит унаследовать вместе со званием конунга фьяллей.

До дня осеннего равноденствия оставался всего месяц, и во фьорде Бальдра уже поговаривали об осенних жертвоприношениях.

– У нас будут пиры, гости! – с наигранной бодростью говорила фру Гейрхильда, обращаясь вроде бы к кому-то другому, но косясь при этом на Хлейну. – Приедет Эдельгард ярл с женой. То-то любопытно будет на нее поглядеть! Говорят, она большая щеголиха и у нее больше нарядов, чем хирдманов в дружине ее мужа! Мы будем созывать народ со всей округи, будем веселиться… Устроим бой коней…

– И хорошо бы заодно сыграть чью-нибудь свадьбу! – прибавлял Фримод ярл, тоже глядя на Хлейну, но не с тревогой, как его мать, а с досадой и обидой.

Хлейна улыбалась, но ничего не отвечала, и все знали, что ее улыбка – вежливость, не больше. Вот уже несколько месяцев Фримод ярл добивался, чтобы назначили свадьбу, и уже уговорил мать.

– Я не собираюсь ждать, пока эта дрянь колдунья заморочит ее до смерти! – возмущался он. – Я не мальчик, чтобы без конца водить меня за нос! Я всегда знал, что женюсь на ней, и пора это сделать! Ладно, если бы был назначен какой-то срок, но почему мы должны ждать до самого Затмения Богов? А если какой-нибудь мерзавец и придет с той проклятой застежкой, то я сам с ним разберусь! Кого мне бояться? Мне, ярлу Северного Квартинга, родичу конунга, победителю бьярров, уладов, говорлинов! Раудов, что бы там ни болтал Ингимунд Рысь! Да я…

– Я не сомневаюсь в твоей доблести, Фримод ярл! – отвечала ему мать. – И думаю, ты прав. Лучше тебе биться с тем, кто явится за ней, уже будучи ее мужем, чем ждать, пока она тут засохнет от тоски! Чему быть, того не миновать!

Да, это верно: нельзя ждать до бесконечности, откладывать решение и тем продлевать собственные тревоги. Но назначить день свадьбы ни мать, ни сын не решались. Говорить об этом с Хлейной было неловко – все в усадьбе жалели ее, как больную. Служанки часто просыпались по ночам от ее криков, будили Гейрхильду, и сама хозяйка склонялась над лежанкой, с болью вглядываясь в лицо спящей Хлейны – по лицу девушки ручьем катились слезы, но она не просыпалась. «Это колдунья мучает ее! – шептали служанки и тоже утирали глаза. – Погубит она нашу йомфру!»

А Хлейне раз за разом снился один и тот же сон. Ей снилось, что у нее есть любимый сокол, и вдруг она видит его мертвым. Боль потери пронзает сердце, в глаза набегают слезы и льются неудержимым горячим потоком, отчаяние переполняет, захлестывает, как вода, топит. Она рыдает, держа мертвую птицу на руках, она идет с ней куда-то. Она идет знакомой тропой вверх по горе к роще Бальдра, и тонкие березки проплывают мимо нее вниз и назад, но вместо шума ветвей она ясно слышит шум морского прибоя, и к ней приближается песчаный берег с большими бурыми камнями, как если бы она шла не вверх к роще, а вниз к морю. Она идет сразу через два разных места в двух разных направлениях, но не удивляется этому; два мира сопрягаются, сжимаются, стягиваются в плотный, напряженный узел; вот-вот случится что-то страшное… А потом она вдруг оказывается на широком ровном пространстве и видит поле, вересковую пустошь, усеянную мертвыми телами. И здесь мертвый сокол у нее на руках вдруг оживает, поднимает головку, оправляет перья, взмывает у нее из рук и летит в небо. Она бежит за ним, мертвецы на пустоши шевелятся, хватают ее за ноги, но почему-то ей совсем не страшно, она знает, что они не могут причинить ей никакого вреда, и лишь с досадой выдергивает у них подол своего платья, освобождается и бежит, бежит, видя только сокола и зная только одно – он улетает от нее. А слезы застилают глаза, она не видит земли и неба, она вытирает глаза рукавом, но слезы льются снова, и она не может ничего рассмотреть, она ослепла…

«Верни мне его! – сквозь слезы умоляет она неведомую силу. – Я на все согласна, на все, только верни мне его!» И сила слышит ее…

Утром душевная боль уходила, Хлейна чувствовала себя почти спокойной, но какой-то безжизненной. Лето было в разгаре, а она засыпала, как березка поздней осенью. Она шла по берегу моря и не чувствовала земли под ногами, не замечала порывов ветра, не ощущала ни тепла, ни холода, и люди скользили мимо нее неслышными тенями. Зато взгляду ее открывалось многое, чего она не видела и не знала раньше. Каждое дерево обрело лицо, как живой человек. Рябины, растущие перед воротами усадьбы, кивали ей головами и приветливо махали ветками, и Хлейна кожей ощущала, как от них исходят мощные, как сами старые деревья, теплые и упругие волны оберегающей силы. Под корой рябин течет от корней вверх сила руны «хагль» – мост между видимым и невидимым миром, на который Хлейна вступила. Для простых людей рябина всего лишь защищает дом, преграждает злу путь в человеческое жилье. Но Хлейна теперь стала сродни дереву и видела больше: через нее саму протекали, как реки, силы огня и воды, что стремятся в разные стороны, но связывают мир в единое целое и своим движением образуют бытие. Это руна перемены, и себя саму Хлейна ощущала переменившейся невозвратно.

Йофрида Шептунья шептала ей ночами свою тайную мудрость. Обессиленная Хлейна перестала противиться, и старая колдунья, как река, взломавшая лед, хлынула в ее душу. Хлейна не слышала ни слова, но просыпалась утром, полная впечатлений, которых словами и не передать. Вокруг нее расстилался лишь крошечный лоскуток земного мира, но она ощущала его как часть огромной вселенной, часть девяти миров, которые пронизывают фьорд Бальдра и в каждой частичке отражаются сообразно своей сути, как солнце в капле воды. Ей было тяжело, как будто все девять миров лежали на ее плечах, а прежняя жизнь, когда она знать не знала никакой мудрости и чистосердечно радовалась новому колечку, вспоминалась как недостижимое, невероятное счастье.

Подросток-раб никак не мог выбить огня, стучал огнивом, ронял кремень, женщины покрикивали: не до зимы ли он собирается копаться? Хлейна остановилась возле очага, призадумалась немножко: где-то рядом невидимо дышал Муспелльсхейм, Мир Огня. Она протянула руку, поймала пробуждающую руну «даг» – огненная бабочка затрепетала крылышками, сначала невидимая, прозрачная. Потом она налилась светом, лепесток полупрозрачного чистого огня заплясал прямо на ладони Хлейны. Женщины вокруг закричали, а она не чувствовала ни боли, ни страха, ни удивления. За огнем не надо далеко ходить, надо лишь протянуть руку ему навстречу. Она посадила огненную бабочку на кучу хвороста и пошла прочь. Когда ее уже во дворе догнала фру Гейрхильда, схватила за руки и стала рассматривать ее ладони, Хлейна уже ничего не помнила и удивилась, из-за чего приемная мать так встревожилась.

Но хотя ее считали способной повелевать стихиями, она сама ощущала себя их пленницей. Прежняя Хлейна, любопытная и беззаботная, сейчас казалась ей совсем другим человеком; она обожала прежнюю Хлейну, стремилась к ней и тосковала, как по умершей горячо любимой сестре. А вернуться она могла только с Хагиром. Та веселая девушка любила и была любима; только любовь и могла вернуть ее, вырвать из плена стихийных сил. Они мудры и всемогущи, но близость их не давала Хлейне ничего, кроме тоски. Кровь старого оборотня притягивала к ней силы стихий, но ее человеческое существо стремилось только к любви.

«Я хочу, чтобы ко мне вернулся Хагир!» – твердила она, держа на коленях хрустальный жезл и вглядываясь в мерцающий свет гладкого шара. И руна «вин», руна исполнения желаний, приветливо подмигивала ей, чистый ручеек журчал, и река текла, собирая силу ручьев, чтобы исполнить желание ее сердца. Вернуть ей ее саму сможет только он, единственный, особенный, хотя, строго говоря, ничего в нем особенного нет. Гельд Подкидыш говорил: «Я понял… не она особенная, а просто я сам уже не тот и в другой раз не смогу полюбить так же сильно». Лучшие чувства, к которым было способно ее сердце, окутали Хагира прекрасным сиянием; весь жар души Хлейны оказался подарен Хагиру и только с ним мог вернуться назад и согреть ее.

Однажды утром, когда до осенних жертвоприношений остался ровно месяц, Фримод ярл подошел к ней.

– Я думаю, Хлейна, что на осенних пирах мы с тобой справим нашу свадьбу! – сказал он. – Нечего больше тянуть. Явится твой таинственный отец со своей застежкой или не явится – пусть это будет его дело, а я не намерен откладывать свою жизнь до некоего «никогда»… в общем, неизвестно на сколько. Какие подарки ты хотела бы получить? Еще есть время раздобыть все необходимое.

– Я желала бы получить мое сердце, – честно ответила Хлейна, глядя прямо ему в глаза и отлично зная, что он ее не поймет. Он – как мелкая лужа на камне, что так ярко блестит под лучами солнца, но никогда не поймет, что такое морская глубина.

– Ага! – язвительно воскликнул Фримод ярл. Прошло то время, когда его забавляло ее ребячество и дурашливые шутки. – Эту песню я уже слышал! Твое сердце хранится в золотом селезне, а золотой селезень плавает по черному озеру посреди острова в море! На запад от солнца, на восток от луны!

– Наоборот! – Хлейна засмеялась, но и смеясь осталась чужой, далекой, отстраненной. – Йофрида Шептунья знает, где мое сердце. Когда руна «вин» приведет его обратно, я справлю свадьбу с тем, кого сердце выберет. С тем, кто мне дан судьбой.

– Да? – так же язвительно произнес Фримод ярл. – Ну так я постараюсь раздобыть его побыстрее! Я не собираюсь ждать, пока мы оба поседеем!

С этим словами он вышел из гридницы, а Хлейна снова села на место. Что-то в его словах и обращении задело ее. Она потерла лоб ладонью: что-то ее беспокоило. Она живет как во сне и не замечает, что творится с людьми вокруг нее. Фримод сильно изменился. Он уже не так весел на пирах, не поет, не вспоминает свои подвиги, не строит замыслов, которые его непременно прославят… В нем что-то созрело…

Вдруг чувство близких перемен толкнуло ее изнутри, и Хлейна снова встала. По стенам гридницы ручьями бежали потоки силы – мелькало что-то прозрачно-белое, красноватое, голубое… Мелькает, искрится, переливается, мгновенно меняет цвет… Где-то рядом дышала ярко-красная руна «ур», сила обновления. Хлейна глубоко вздохнула… Нет. Невидимые цепи держали ее по-прежнему. Свобода только померещилась ей, как посреди зимы иной раз мерещится запах весны.

Она снова села, но просидела недолго. Покой не возвращался, все время хотелось оглянуться, прислушаться: а может, не померещилось?

И еще до полудня все разрешилось. Пастухи с ближнего пастбища прибежали в усадьбу с вытаращенными глазами, крича:

– Фримод ярл выкапывает колдунью!

– Что? Чего? Вы что такое несете? Какую колдунью? Как – выкапывает?

Челядинцы, хирдманы, служанки окружили их, из кладовки торопилась фру Гейрхильда, звеня на бегу огромной связкой железных ключей.

– Выкапывает! Лопатой! С ним Гисли, и Ульв, и еще двое! Клянусь рощей Бальдра!

Как стая осенних листьев на ветру, пестрая толпа домочадцев вылетела из ворот усадьбы. На дальнем склоне холма, мимо которого лежал путь к пастбищу и где фру Гейрхильда почти год назад выбрала место для нового захоронения Йофриды, копошились люди. Сам Фримод ярл, в одной рубашке, мокрой от пота и прилипшей к спине, яростно орудовал лопатой, выкидывая землю и кости вперемешку. Гисли управитель с двумя рабами собирал кости, глиняные черепки и все прочее из могилы в широкий кожаный мешок. Когда народ прибежал, все уже было сделано: плотно набитый мешок завязали, а разоренная могила смотрела неряшливой неровной ямой. Казалось, из земли что-то вырвали грубой и нетерпеливой рукой, не трудясь залечивать ее рану.

– Что ты делаешь, сын мой? – с тоской воскликнула фру Гейрхильда, протягивая руки. Она никогда не называла его сыном, предпочитая говорить «Фримод ярл», и это непривычное обращение лучше всего показывало, как она взволнована.

– Я выкину эту дрянь отсюда! – задыхаясь, хрипло и свирепо отвечал Фримод ярл. Его темные кудри намокли в поту и липли к лицу, глаза горели яростной решимостью. – Выброшу ее в море, чтобы она не смела больше никого здесь тревожить! Чтобы я, Фримод сын Стридмода, подчинялся старой дохлой ведьме и давал ей распоряжаться моей жизнью! Больше она никому во фьорде Бальдра не будет приказывать! Пошли!

Приготовленная лошадь никак не позволяла вскинуть ей на спину мешок: билась, шарахалась, роняла мешок, отчего слышался хруст костей и в толпе раздавались крики ужаса, а потом вырвалась и убежала.

– Понесли! – яростно потребовал Фримод ярл и сам схватил мешок.

Гисли тоже взялся, один из рабов подхватил другой угол, и мешок понесли к морю.

Вся толпа домочадцев с фру Гейрхильдой во главе шла за тремя мужчинами, несущими мешок, и это походило на непонятный, нелепый и захватывающий обряд. Женщины плакали от страха и потрясения, ожидая неминуемых бед за такое неслыханное кощунство, но спорить с ярлом никто не смел. В него как тролль вселился: вся его фигура выражала такую непримиримую ненависть к колдунье, что даже смотреть на него было страшно. Казалось, он способен сейчас снести горы, не заботясь о последствиях. Даже фру Гейрхильда не решалась сказать ему ни слова. Все это представлялось ей наказанием, которое ей послали боги: она столько лет откладывала решение, надеясь, что все разрешится само собой, и вот теперь подавляемая тайна прорвалась совсем в другом и летела, как лавина, грозящая все смести.

Из ворот усадьбы вышла Хлейна и ждала, когда вся толпа с мешком до нее дойдет. Еще до прихода вести о разорении могилы она ощутила, что происходит что-то значительное, потрясающее основы ее нынешнего существования. Силы вдруг покинули ее, и она сидела, не в состоянии подняться и справиться с пустотой в голове. Как вода из разбитого кувшина… Потом вдруг какая-то буря набросилась на нее и подняла, так что она не могла сидеть и вскочила, забегала по гриднице к ужасу немногих оставшихся здесь. А потом ноги сами вынесли ее за ворота. Она увидела мешок, увидела яростное, блестящее от пота лицо Фримода ярла и поняла, что происходит.

– Я выброшу ее в море! – закричал ей Фримод, потряхивая углом тяжеленного мешка. – Она больше не будет мучить тебя! Никогда! Ты хотела, чтобы я избавил тебя от нее! Ты говорила! И я избавлю!

Хлейна не ответила. Ноги сами несли ее вслед за всеми, но она не чувствовала, как ступает по камням, не замечала ни солнца, ни ветра. Перед ней как будто открывались какие-то огромные ворота; она знала, что ее ждет огромная перемена, но не знала, перемена эта от жизни к смерти или от смерти к жизни. Она освободится… Она погибнет… Фримод ярл хочет силой вернуть прежнюю Хлейну… Глупый, прежнего не вернуть, этого не могут даже норны, которые прядут нить судьбы. Река жизни движется только вперед… Ее нельзя остановить и вернуть назад, но брось камень – и она обогнет его, потечет в одну сторону или в другую… Так пусть будет то, чему суждено быть, пусть тянется нить, что прядут богини судьбы в темных расщелинах ночи, только пусть она не останавливается, эта нить, то красная, то черная, то золотая!

Мешок погрузили в большую лодку, с еще не просохшим после выбирания сетей дном, Фримод ярл стал в одиночку толкать ее к воде. Мужчины догадались, подбежали помочь ему, разобрали весла, и десятивесельная лодка пошла по фьорду.

– К морю! Вперед! Подальше! – кричал Фримод ярл, яростно склоняясь над передним веслом. – Подальше отсюда! К Мировой Змее ее!

До устья фьорда было далеко, но вся толпа шла по берегу за лодкой, как привязанная, как завороженная. Понемногу люди стали отставать. Хлейна шла дольше всех, но вот и она остановилась. Лодка на глади фьорда уже казалась неприметной черной соринкой. Хлейна не могла идти дальше, ноги ее приросли к земле. В ней кипела буря: тысячи порывов рвали ее на части, ее окатывали волны холода и жара, через нее летели ветровые потоки, ветер трепал волосы, как стебли травы, силы девяти миров струились в жилах и каплями срывались с кончиков пальцев, как капли дождя срываются с веток.

Две судьбы тянули ее в две разные стороны; сжатая и скованная их борьбой, Хлейна не могла сообразить, чего она сама хочет, но знала, что обязательно должна вмешаться и помочь желанной судьбе. И еще она знала, что нынешнее единственное мгновение мало что меняет, что вся ее предыдущая жизнь была дорогой в одну из двух сторон, что выбор давно сделан и основа судьбы заложена; нужен последний толчок, который или свалит горы, или не сдвинет и песчинки, если направлен неверно…

А ветер с моря все усиливался, он не хотел пустить лодку к морю и гнал во фьорд навстречу ей высокие волны. Лодка прыгала, с трудом одолевая валы, люди из последних сил налегали на весла.

– Она мешает! – хрипел Фримод ярл. Чье-то сопротивление всегда только усиливало его упрямство и решимость. – Она не хочет! Я ее одолею! Дохлая дрянь! Старая крыса! Чтоб тебе провалиться! Тролль тебя дери! Налегай! А ну еще! Давай!

Лодка приближалась к устью фьорда, а навстречу ей с моря шел корабль. Склоняясь над веслами, никто из гребцов не мог обернуться и увидеть его, но тот же ветер и волны, что мешали им, помогали кораблю и стремительно несли его, наполняя силой его широкий красно-синий парус. На его переднем штевне высилась плоская голова змея с железными зубами в пасти; он летел, как настоящий дракон, и рев ветра казался голосом чудовища.

– Смотри, ярл! – Один из гребцов все же обернулся и вздрогнул, увидев поблизости чудовище. – Дракон!

Фримод ярл тоже обернулся, ожидая увидеть настоящего дракона. Корабль, так внезапно возникший в каком-то перестреле от лодки, казалось, вынырнул со дна, как сама Мировая Змея. Моргая сквозь соленые брызги, Фримод ярл безумными глазами смотрел на корабль и не мог взять в толк, откуда тот взялся.

– Вебранд! – крикнул Гисли управитель, который не отличался таким богатым воображением и видел вещи такими, какие они есть. – Это Вебранд, ярл! Теперь уж точно он сам! Назад!

Фримод ярл ответил только бранью и бросил весло. Сейчас у него имелась другая забота.

– Давай! – Он схватил мешок за угол и яростно дернул. – А ну! Берись!

Поглядывая на подходящий корабль, с трудом удерживаясь на ногах, мужчины перевалили мешок через борт лодки. Он мгновенно исчез в волнах, а снизу поднялся могучий вал, море закипело, как будто какое-то чудовище стремительно шло со дна к поверхности, и люди невольно закричали от ужаса. Лодка полетела вниз по склону возникающего вала, волны заметались, лодку закружило, люди стали кричать, цепляясь за борта, ловя весла. Но совладать со стихией им было не под силу: мощный вал толкнул лодку, подбросил и перевернул. С криками люди полетели в воду, на волнах замелькали плывущие головы.

– Стой! – Хлейна на пригорке вскинула руки, в одной из которых держала свой хрустальный жезл, и быстро начертила в воздухе руну «ис». – Стой, вода, остановись!

В несколько шагов она подбежала к краю обрыва, крутого, но невысокого, и встала над самой водой; соленые брызги тучей сыпались ей на лицо и волосы. Но Хлейна ничего не замечала: она сама была как хрустальный жезл, как рунная палочка, которая не хранит в себе силу, а лишь помогает человеку найти ее. Сила усмиряющей ледяной руны текла из земли через ее тело, как древесный сок поднимается из корней к ветвям; этой силы было много, целые моря, блестевшие ровным беловатым блеском льда, и Хлейна гнала эту силу из далеких хранилищ вперед, на воды фьорда, растревоженные старой колдуньей. Эта сила сплошным потоком изливалась через ее левую ладонь, обращенную к морю, а хрустальный жезл в правой руке указывал вперед и направлял ее путь. Сила руны «ис» разливалась по поверхности фьорда, сковывала, и волны смирялись под этим невидимым покрывалом.

И метание чувств в самой Хлейне вдруг застыло, на смену сумбуру пришло ясное осознание желаний и цели. Пусть Йофрида навсегда остается на дне фьорда. Пусть это будет последним часом ее силы, пусть она больше никогда не увидит лики рун в деревьях, в огне, в воде, в хрустальном шаре. Ей не нужны девять миров, дающие свободу уму; ей нужен тесный человеческий круг, дающий тепло живому сердцу. Ее овевали потоки свежего воздуха, она была как река, сбросившая ледяные оковы.

И все кончилось. Невидимые реки иссякли. Хлейна отступила назад от обрыва и бессильно опустила руки. Она чувствовала себя очень усталой, опустошенной и невесомой, как крылышко мотылька. Но дышалось легко. Она свободна!

Море успокоилось. Усмиренные волны несли назад к вершине фьорда перевернутую лодку. Кто-то вскрикнул, но не слишком громко: можно было разглядеть, как то одна, то две фигурки в отдалении выбираются на берег. Все мужчины во фьорде Бальдра умеют плавать, вода летом теплая, и едва ли это купание кому-то причинит большой вред.

– Где Фримод ярл? – гудели домочадцы, вглядываясь в даль фьорда. – Вон он! Да нет, это Хассель! Вон, вон! Еще двое!

– Это все колдунья!

– Ну и буря! И все так быстро!

– Смотрите! Корабль!

Сбившись в кучу, домочадцы Рощи Бальдра смотрели на корабль; потрясенные предыдущими событиями, они и от заурядного на вид корабля ждали какого-то чуда, знамения: он служил как бы продолжением того, что только сейчас разыгралось на их глазах.

– Это Вебранд! – прошептала фру Гейрхильда, узнавшая корабль, что не так давно сюда заходил. – Змей с железными зубами. Это корабль Вебранда! Я знаю, я чувствую. Хлейна!

Она оглянулась, отыскивая взглядом приемную дочь, точно хотела скорее спрятать ее. А Хлейна сошла со скалы и бежала к площадке, где приставали корабли. Вся толпа потянулась за ней. Корабль подходил ближе, уже можно было разглядеть лица гребцов – вблизи берега парус убрали и шли теперь на веслах. Никого знакомого… Вот разве что… Кто-то стоит под передним штевнем и вглядывается в толпу на берегу; высокая худощавая фигура многим кажется знакомой, ветер треплет длинные русые волосы…

– Это Хагир сын Халькеля! – крикнул один из хирдманов. – Хозяйка! Посмотри! Это Хагир!

– Это он, он! – наперебой закричали сначала хирдманы, помнившие Хагира по совместным походам, потом и женщины. – Это он!

– Опять на Вебрандовом корабле!

– Да видишь, парус-то новый!

– Видно, уже всех фьяллей победил!

Хлейна тоже видела Хагира и видела, что он смотрит на нее. Та самая мечта, выдуманный образ счастья, смотрел на нее из тех миров, где провел чуть ли не год, и с каждым мгновением приближался. Расстояние быстро сокращалось, точно какая-то невидимая сила стягивала их друг к другу. Хлейна знала, что так оно и есть. Это последняя работа тех сил, которые она собирала и направляла весь этот год, которым отдала весь жар своей души. И окончательная гибель Йофриды ничего не меняет: старая колдунья ведь не была источником сил, она лишь передавала их Хлейне, пока та не могла добраться до них сама. И силы продолжают делать свое дело, потому что все начатое должны быть доведено до конца. Только так продолжается жизнь девяти миров – все сущее начинается, делает свое дело и кончается, проложив дорогу для следующего.

Не в силах ждать, Хлейна сделала шаг вперед, и ноги ее оказались в воде. Она видела перед собой Хагира, не в хрустальном шаре, не во сне, наяву, видела его лицо, изменившееся за время разлуки, но для нее еще более прекрасное и любимое, чем прежде. Она видела в нем себя, живую, веселую, любящую и полную надежд; к ней летела вторая половина ее сердца, без которой она была почти мертвой и никакие колдовские силы не могли ее оживить. Первый шаг показался ей открытием – выходит, можно двигаться, можно идти ему навстречу. Она сделала еще шаг, теплая волна окатила ее колени, сзади что-то кричали, но она не слышала – до корабля было уже так близко! Она покачнулась, хрустальный жезл выпал из руки и скрылся в воде, но Хлейна даже не заметила: он больше не нужен ей, источник счастья бьется в ее сердце!

Хагир видел, что девушка заходит все глубже в воду, как будто сама не понимает, что делает, но лицо ее сияло над волнами, как звезда, как прекрасный счастливый сон. Хлейна, которую он заставлял себя считать женой Фримода ярла, стояла у воды с распущенными волосами, без покрывала и передника, которые носят замужние женщины. Он все забыл: как хотел отдать застежку и сказать, что она свободна; без разговоров он знал, что ей не нужна свобода, что ей нужен только он, как она нужна ему.

Корабль подошел к берегу, и еще до того, как днище коснулось земли, Хагир перепрыгнул через борт. От движения «Змея» поднялась волна и захлестывала по грудь, но Хлейна была уже совсем близко. Борясь с волнами, они прошли последний десяток шагов, протянули руки навстречу друг другу. Волна сильно толкнула Хлейну в спину, Хагир поймал ее в объятия и прижал к себе; волны сбивали с ног, как будто хотели разлучить их и опять разнести с разным сторонам вселенной, но теперь это не удалось бы и самому Эгиру. Они стояли обнявшись, как Аск и Эмбла, впервые увидевшие друг друга там, на берегу древнего моря, где боги вдохнули в них жизнь. Вместе они были новой вселенной, ее водой и огнем, землей и ветром, древними вопреки возрасту и юными вопреки всему пережитому. Потоки сил замкнули кольцо вокруг них и навеки сделали единым целым. Мир держится на слаженном взаимодействии сил, и добиться их слияния – значит создать зерно будущих миров.

Гребцы тащили на берег «Змея», толпа гудела. Фру Гейрхильда смотрела, как Хлейна и Хагир, насквозь мокрые, с прилипшими к лицу волосами, неузнаваемые и счастливые, покачиваясь и крепко держась друг за друга, бредут из воды к берегу, и на сердце у нее было легко и тяжело разом. Все средства, которые она пробовала для исцеления Хлейны, оказались бесполезны, но вот появился Хагир сын Халькеля, и лицо ее приемной дочери сияет здоровьем, жизнью и счастьем, каких они никогда у нее не видели, даже раньше, пока в этих местах и не слыхали ни о Хагире, ни о Йофриде. Хорошо, что Хлейна здорова и свободна от власти мертвой колдуньи. Плохо, что Фримод ярл, да и сама приемная мать, потеряют ее навсегда. И это так же очевидно, как и первое.

Они стояли на берегу, где волны дотягивались до их ног, и крепко держались друг за друга, точно море все еще пытается разорвать их и разнести в разные стороны. Хагир обеими руками гладил ее голову с мокрыми волосами, точно не мог насмотреться на них – он-то думал, что больше никогда не увидит ее волос. А Хлейна смотрела в лицо Хагиру и смеялась, не помня ни единого слова. Вот и шрам от скулы через щеку, который она видела в хрустальном шаре, только совсем заживший, почти белый. Она трогала этот шрам кончиками пальцев и смеялась от радости: оттого, что видения в хрустальном шаре не обманывали ее, а еще больше оттого, что никакие хрустальные шары ей больше не нужны, что живой Хагир здесь, с ней. Вот только одно…

– Хагир! – дрожа и смеясь, едва выговорила она, торопясь скорее покончить со своим последним страхом, и гладила его по мокрым плечам, будто пытаясь примирить с тем, что собиралась сказать. – Хагир, я…

Она беспокойно оглянулась на Гейрхильду, боясь, что кто-то помешает объяснению.

– Не бойся! – Хагир понял ее взгляд как боязнь препятствий. – Все в порядке. Вот.

Он вынул из-под рубахи застежку в виде серебряной змейки на мокром ремешке и показал Хлейне. Она смотрела с изумлением, не сразу взяв в толк, что это значит.

– Это она. – Хагир глазами показал на вторую такую же, приколотую у нее на груди, и улыбнулся: таким милым и прекрасным ему казалось ее изумленное лицо с приставшими к щекам мокрыми прядками, совсем черными от воды. – Я получил ее от… твоего отца. Ты… знаешь, кто это?

Хагир смотрел на нее вопросительно и отчасти нерешительно. Он боялся, что открытие не слишком ее порадует: ведь с самого детства она слышала о Вебранде Сером Зубе только дурное и привыкла считать его чудовищем.

– А ты? – недоверчиво спросила Хлейна, еще не поняв, радоваться этому или ужасаться.

Хагир осторожно кивнул. И Хлейна поняла, что они оба боятся одного и того же. И тут же ощутила себя последней дурой: как могла она думать, что ее родство с Вебрандом или хоть с самим Фафниром помешает Хагиру любить ее?

– Он тебе отдал! – сообразив наконец, ахнула Хлейна. – Так ты знаешь, что я – внучка оборотня?

Хагир непонимающе посмотрел на нее: при чем тут оборотень? Нельзя требовать от человека так много: не пытаясь что-то понять, он снова обнял ее; она с ним, а все остальное как-нибудь потом, потом…

Конечно, Фримод ярл не утонул, а выплыл на берег довольно близко от вершины фьорда и пришел в усадьбу, мокрый, недоумевающий и злой, когда корабль едва успели втащить в сарай, а гости еще толпились во дворе и в гриднице. Хагир сын Халькеля стоял возле среднего очага, а Хлейна крепко держалась за его руку и прижималась к нему. Оба промокли насквозь, и на полу возле их ног темнела лужа морской воды. Лица их сияли, голоса звучали весело, они охотно отвечали на все вопросы, градом сыпавшиеся со всех сторон. Троллячий бред, одним словом.

– У меня тогда не хватало гребцов, но после поединка Слагви Хромой прислал мне шестерых квиттов, своих давних еще пленников, и сказал, что дарит мне их, чтобы я сам их освободил и взял в дружину, – рассказывал Хагир. – А тут и началось… Короче, еще восемь человек мне подарили, еще десяток я сам выкупил, потому что мне же отдали все оружие Хрейдара Гордого, которое при нем тогда было. Мне советовали его сохранить, но мне-то нужны были не мечи, а руки! Фримод ярл!

Заметив хозяина дома, Хагир оторвался от Хлейны и шагнул к нему. И такого радостного оживления на лице сдержанного квитта Фримод не видел даже в славный час победы над оборотнем.

– Рад тебя видеть! – восклицал он, ладонью стирая капли воды с волос и со смехом стряхивая их на пол. – Странная же у нас встреча вышла – мы оба мокрые! Хорошо, что не от слез! Как тебя занесло в море, Фримод ярл? Или тебе предрекли, что я приплыву? Ты вышел мне навстречу?

– Иди мойся, Хагир! – вмешалась Гейрхильда. Твердость духа изменила матери Фримода ярла, и она стремилась хоть немного оттянуть неизбежное трудное объяснение. – Переоденься сначала в сухое, потом мы сядем за столы и поговорим, как подобает. Хлейна, иди переоденься! Не стой тут мокрая, как морская великанша!

Хлейна засмеялась и убежала в девичью. Фримод проводил ее изумленным взглядом: он уже почти год не слышал, чтобы она так смеялась, год не видел, чтобы она бегала. Или помогло то, что он утопил колдунью? Но Хагир провожал Хлейну такими глазами, что Фримод не мог радоваться. Здесь что-то кроется… И не просто кроется, а кричит в полный голос.

Из девичьей Хлейна вышла в белой шелковой рубахе с желтыми полосками на подоле и рукавах, в красном платье, со множеством золотых застежек, цепочек, обручий, перстней и с позолоченным обручем на лбу. Ее влажные волосы блестели, лицо порозовело, глаза сияли, она смеялась и казалась красивее прежнего. Хозяин и гости, обсушенные и переодетые, уселись за столы, начался пир. Хагира и его дружину без конца расспрашивали, событиям на Квиттинге и во Фьялленланде удивлялись и верили с трудом.

– Не думала я, что Торбранд конунг так хорошо с тобой обойдется! – приговаривала фру Гейрхильда. – Ты, Хагир, как видно, очень удачливый человек!

– Торбранд конунг – великодушный человек, что бы там про него ни рассказывали. Он умен и знает, что великодушие западает людям в память даже вернее, чем жестокость. Об этом будут рассказывать по всему Морскому Пути, и все, кто об этом услышит, будут уважать его не меньше, чем уважаю я. У квиттов достойный противник!

– Это славная песня, как говорит Фримод ярл! – поддакивал Гисли управитель.

Но сам Фримод ярл почти ничего не говорил и лишь переводил изумленный взгляд с Хагира на Хлейну. Они видели только друг друга, и даже рассказывая о Торбранде, Хагир смотрел на девушку с таким выражением, точно кроме нее для него ничего не существует. И она слушала его и не слышала: сам звук его голоса был для нее упоительнее любой песни, независимо от смысла слов. Это что-то невероятное! Да уж, от власти Йофриды она освободилась! Но что с ней сталось теперь! Фримод ярл чувствовал себя обворованным: плоды его трудов достались другому, подоспевшему, когда все уже кончилось! Сам себе он казался обворованным и притом смешным: все равно как если бы чужой человек вдруг напялил его, Фримода, лучшие одежды и уселся на его законное хозяйское место! И даже не поглядел бы при этом на него, настоящего хозяина! Троллячий бред, а не славная песня!

Хлейна подошла к Хагиру с очередным рогом и ждала, пока он выпьет. Хагир вернул ей пустой рог; не отрывая взгляда от его глаз, Хлейна повертела рог в руках, потом положила его на стол и обняла Хагира за шею. Он обнял ее, как будто никого кругом не видел.

Фримод ярл поднялся на ноги и шагнул по ступенькам сиденья вниз – это уже слишком! Народ за столами изумленно гудел. Она сошла с ума! Йофрида отомстила за надругательство над костями: девушка лишилась рассудка! Она влюбилась в первого мужчину, которого увидела, – бывает такая ворожба, рассказывают! Светлый Бальдр!

– Подожди, я должен сказать этим уважаемым людям, которые тебя вырастили… – Хагир мягко отстранил ее от себя. Не настолько он обеспамятел от счастья, чтобы не понимать, каким странным и неприличным выглядит их поведение. – Я должен сказать тебе, фру Гейрхильда… Отец этой девушки, Вебранд Серый Зуб, отдал ее тебе на воспитание с условием, что ты выдашь ее замуж только за того, кто покажет вторую застежку, на пару к той, что она носит.

Лицо Фримода ярла изумленно дрогнуло: он впервые слышал о том, что проклинаемый Серый Зуб и есть загадочный отец Хлейны. Это, вместе с их бессовестным поведением, не укладывалось в голове, и он потрясенно молчал.

Фру Гейрхильда кивнула. Она знала больше, чем ее сын, а угадывала вперед и еще больше того.

– Вот эта застежка! – Хагир вынул из-под рубашки серебряное кольцо на ремешке. – Ты можешь убедиться, что она точно такая же. Отец Хлейны передал мне ее, умирая. Я отомстил за него. Мой долг выполнен, его воля, условие вашего уговора, соблюдена. Я прошу тебя признать Хлейну дочь Вебранда моей невестой.

– Нет, постой! – Фримод ярл порывисто шагнул к ним. Хватит делать из него дурака на глазах у всей дружины! – Ты что такое говоришь?

Хлейна прижалась к Хагиру и смотрела на Фримода с испугом. Взгляд Хагира стал серьезным.

– Я понимаю, что тебе неприятно это слышать, Фримод ярл, – мягко сказал он. – Но все было решено восемнадцать лет назад, когда Хлейну привезли сюда и твоя мать дала клятву. А Вебранд взамен поклялся не появляться во фьорде Бальдра и не напоминать о себе. Он честно выполнил свою клятву, и было бы недостойно обмануть его. Тем более сейчас, когда он умер.

– Мы ничего не можем сделать, сын мой! – подала голос фру Гейрхильда. – Ты знаешь мои желания, ты знаешь, как счастлива я была бы увидеть твое счастье. Но мне пришлось дать эту клятву, чтобы получить девочку… Я не хотела, чтобы она выросла среди оборотней и сама стала оборотнем. Я не хотела, чтобы дитя моей Ингиоды стало посмертным проклятием ее памяти. Я растила ее в любви… и любовь в ней одолела дух оборотня, ты видишь.

И фру Гейрхильда вздохнула, но этот вздох не означал, что она сожалеет о плодах воспитания Хлейны.

– Нет! – рявкнул Фримод ярл, не слушая доводов и желая лишь драться за свои права. – Нет, сожри его Мировая Змея! Даже и подохнув, оборотень не дает нам покоя! Он и своей посмертной волей отнимает у меня то, что мне дорого! Что принадлежит мне по праву! Я избавил ее от колдуньи! От мерзкой дохлой крысы, что губила ее и не давала дышать! Ты не получил бы ее, ты получил бы призрак, а не Хлейну, если бы не я! Застежка! Да подавись ты своей застежкой! Мне плевать, чего там хотел твой оборотень! Ты будешь биться со мной за нее! Ты… предатель! Человек, которого я называл моим другом, которому я помог, когда ни один кровный родич не хотел помогать! – яростно, отчаянно и бессвязно выкрикивал он, и его глаза горели, как у берсерка. – Мы ездили… Ездили за славой, спускались в курган старого оборотня за сокровищами… Да будь прокляты все его сокровища с ним вместе! К троллям сокровища! Ты хочешь украсть мое лучшее сокровище! Вот так ты отплатил мне за дружбу! Я думал, как тебе помочь, а ты тем временем думал, как украсть мою невесту!

С каждым словом этой речи напряжение Хагира становилось все больше; Хлейна чувствовала это и ждала, что вот-вот он отшвырнет ее и схватится за меч. Предатель… Вор…

– Молчи! – Вдруг сама она оттолкнулась от Хагира и прыгнула вперед, встав между ним и Фримодом. – Украл! Задумал! Что за слова ты говоришь, Фримод ярл! Разве я – собака или лошадь? Я – не вещь, меня нельзя украсть! Я сама выбираю, кого мне любить! А я всегда любила Хагира, с того дня как он впервые появился у нас! Я давным-давно выбрала его! И не смей говорить, как будто я – вещь, животное! Я сама…

Она задохнулась и не смогла продолжать; вдруг испугавшись своего порыва, Хлейна отшатнулась назад, снова прижалась к Хагиру и спрятала лицо у него на плече. А Фримод молчал: он мог спорить и драться с мужчинами, но, столкнувшись с волей женщины, чувствовал себя обезоруженным, растерянным. Это была совсем не та Хлейна, которую он всю жизнь знал и любил; возникло чувство, что только сейчас-то он и узнал ее по-настоящему… Но поздно!

– Оставь их, Фримод ярл! – негромко сказала фру Гейрхильда. – Поверь своей матери…

Хлейна не поднимала головы и только терлась лбом о плечо Хагира, не желая видеть и знать всего остального мира. Он накрыл ее затылок ладонью; он знал, что стыдно устраивать подобную перебранку на глазах у сотни людей, но ему было безразлично, что о них подумают. В прежние времена он сам спорил со своей любовью не менее яростно, чем спорит сейчас Фримод. И убедился, что только с ней он станет цельным, здоровым и сильным человеком, что только с ней у него есть смысл и цель в жизни, а значит – будущее. И пусть весь свет думает что хочет.

На закате, когда вечерний пир еще гудел в гриднице, Хагир и Хлейна медленно брели по тропе над морем и молчали. Фру Гейрхильда пообещала справить их свадьбу в ближайшие дни, да и что еще ей оставалось делать после таких событий, чтобы дом не оказался опозоренным? Конечно, Фримод ярл не слишком обрадовался тому, что в его доме любимую им девушку отдадут другому, но спорить с матерью не стал.

– Я сделала для Хлейны все, что могла, и не моя вина, если все вышло не так, как нам бы хотелось! – сказала фру Гейрхильда. – Сам понимаешь, ты не можешь взять в жены девушку, которая на глазах у всех соседей объявила о любви к другому. Я передаю ее мужу, которого выбрала она сама и который выполнил условия обета, и я могу не бояться, что призрак ее отца придет меня тревожить в глухую полночь. Пусть каждый делает то, что считает правильным. И со временем все образуется. А чужая судьба еще никому не приносила счастья.

Что они будут делать дальше, Хагиру было вполне ясно. Пришло то время, когда он мог воспользоваться советами Вигмара Лисицы, и считал, что ничего лучше и не придумаешь. Со смертью Гримкеля Черной Бороды старая усадьба Лейрингов в Медном Лесу осталась совсем без хозяина и ждет его, старшего из двух оставшихся в роде мужчин. Хлейна думала о Квиттинге с содроганием: этот полуостров представлялся ей сплошным полем побоища квиттов с фьяллями и людей с нечистью. Но она не возражала: где Хагир, там и она, как же еще? Где лошадка, там и уздечка, как говорит Торбранд конунг.

Медленно темнело, над морем горела ярко-красная полоса, а выше нее поднимались тяжелые темно-синие облака, как каменная стена. Море негромко шептало. Таинственный голос украдкой высвистывал имя Хлейны, но она больше не слышала этого зова.

– У нас есть хороший корабль и достаточно людей, – говорил ей Хагир. – Через неполный месяц мы будем в Нагорье. Теперь я точно старший в роду Лейрингов, и не думаю, что Свейн станет оспаривать мое право на родовую усадьбу. Не знаю, как там хозяйствовал Гримкель, и что после него осталось, и не захватил ли усадьбу какой-нибудь ретивый сосед… Но на этот случай Вигмар Лисица обещал мне помощь, а на его слово можно положиться! Кстати, там живет моя мать. Гримкель говорил, что она еще вполне здорова, только очень грустит… Не помню, когда я ее в последний раз видел. Это было… ужасно давно. Я – свинья, но я больше не буду! – Хагир решительно тряхнул головой. – Серебра у меня, правда, не осталось, все ушло на пленных, но на первое время Борглинда и Даг хёвдинг нам помогут, а потом можно будет выплавлять железо. Возле Нагорья огромные запасы руды! А на железо во всех землях хороший спрос. Корабль, чтобы торговать, у меня есть, а значит, со временем у нас все будет, и серебро, и утварь, и скот, и все, что ты пожелаешь. Главное, люди есть. Кто-то из моих просится к родичам, мы их отпустим, зато подберем тех из наших, кто остался у Борглинды. Бьярту с сыном возьмем. Ты не против?

– Конечно, нет. – Сейчас Хлейна согласилась бы принять в дом даже Мировую Змею, если Хагир этого хочет. – Как я могу быть против? Когда-то она тебя приняла в своем доме, теперь ты ее примешь. И ее сын вырастет у тебя в дружине. Правду сказать, сыну Стормунда больше пристало служить в дружине у Хагира, чем было, когда ты служил ему… Ой! – вдруг спохватилась она и жалобно спросила: – Он ведь не будет держать на нас и наших детей зла, что мой отец убил Стормунда?

– Я объясню ему, – отчасти нерешительно пообещал Хагир, понимая, что в сложном плетении узора их судеб трудно что-либо объяснить. – Вебранд погиб в битве, где стоял на месте Стормунда. А раз он заменил его, то и вина его искуплена. Я думаю так. Я в это верю.

Хуже было другое, то, о чем он сейчас умолчал. У Хрейдара Гордого ведь тоже остались сыновья. И наверняка они считают себя обязанными мстить ему, Хагиру. Звенья мести цепляются одно за другое, и будет ли конец этой цепи? И лучшее, что он сейчас может сделать, – это тоже обзавестись сыновьями.

Даже о фьяллях Хагир, после пережитого в Аскефьорде, не мог думать с прежней ненавистью. Что ни говори, с ним они обошлись более чем великодушно. Нет, он не забывал, сколько горя они принесли Квиттингу, но не мог забыть и того, как после поединка, уже вечером, когда все успокоились и стали расходиться по домам, в сенях его догнал Слагви сын Стуре-Одда. «Постой! – окликнул он Хагира. – Так ты – брат Борглинды дочери Халькеля? Да?» Хагир кивнул, не понимая, при чем тут его сестра. «Ну, расскажи, как она поживает? За кем она замужем? Какие у нее дети?» – нетерпеливо потребовал Слагви и, видя удивление Хагира, весело пояснил: – Ты понимаешь, я… Пятнадцать лет назад я хотел на ней жениться!