Белая гвардия

Михаил Булгаков. Белая гвардия

М., "Правда", 1989.

Посвящается Любови Евгеньевне Белозерской

Пошел мелкий снег и вдругповалилхлопьями.

Ветер завыл; сделалась метель. В одномгновение

темноенебосмешалосьсснежнымморем.Все

исчезло.

- Ну, барин, - закричал ямщик, - беда: буран!

"Капитанская дочка"

И судимы были мертвые по написанному в книгах

сообразно с делами своими...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, отначалаже

революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, иособенно

высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская -вечерняяВенераи

красный, дрожащий Марс.

Но дни и в мирные и в кровавые годы летят как стрела, и молодые Турбины

не заметили, как в крепком морозе наступилбелый,мохнатыйдекабрь.О,

елочный дед наш, сверкающий снегом и счастьем! Мама, светлая королева, где

же ты?

Через год после того, как дочь Елена повенчаласьскапитаномСергеем

ИвановичемТальбергом,ивтунеделю,когдастаршийсын,Алексей

Васильевич Турбин, после тяжких походов, службы и бед вернулся наУкраину

в Город, в родное гнездо, белый гроб стеломматериснеслипокрутому

Алексеевскому спуску на Подол, в маленькую церковь Николая Доброго, что на

Взвозе.

Когда отпевалимать,былмай,вишневыедеревьяиакациинаглухо

залепилистрельчатыеокна.ОтецАлександр,отпечалиисмущения

спотыкающийся, блестел и искрился у золотеньких огней, идьякон,лиловый

лицом и шеей, весь ковано-золотой досамыхносковсапог,скрипящихна

ранту, мрачно рокотал слова церковногопрощаниямаме,покидающейсвоих

детей.

Алексей, Елена, Тальберг и Анюта, выросшая в доме Турбиной, иНиколка,

оглушенный смертью, с вихром, нависшимнаправуюбровь,стоялиуног

старого коричневого святителя Николы. Николкины голубые глаза,посаженные

по бокам длинного птичьего носа, смотрели растерянно,убито.Изредкаон

возводил ихнаиконостас,натонущийвполумракесводалтаря,где

возносился печальный и загадочный старик бог, моргал. За что такаяобида?

Несправедливость? Зачем понадобилось отнятьмать,когдавсесъехались,

когда наступило облегчение?

Улетающий в черное, потрескавшееся небо богответанедавал,асам

Николка еще не знал, что все, что ни происходит, всегда так, как нужно,и

только к лучшему.

Отпели, вышли на гулкие плитыпапертиипроводилиматьчерезвесь

громадный город на кладбище, где под черным мраморнымкрестомдавноуже

лежал отец. И маму закопали. Эх... эх...

Много лет до смерти, в доме N_13 поАлексеевскомуспуску,изразцовая

печка в столовой грела и растилаЕленкумаленькую,Алексеястаршегои

совсем крошечного Николку. Как часто читался упышущейжаромизразцовой

площади "Саардамский Плотник", часы играли гавот, и всегда в конце декабря

пахло хвоей, и разноцветный парафингорелназеленыхветвях.Вответ

бронзовым, с гавотом, что стоят в спальне матери, а нынеЕленки,билив

столовой черные стенныебашеннымбоем.Покупалихотецдавно,когда

женщины носили смешные, пузырчатые у плеч рукава.Такиерукаваисчезли,

время мелькнуло, как искра,умеротец-профессор,всевыросли,ачасы

остались прежними и били башенным боем. К ним все так привыкли, что,если

бы они пропали как-нибудь чудом со стены, грустнобылобы,словноумер

родной голос и ничем пустого местанезаткнешь.Ночасы,посчастью,

совершенно бессмертны, бессмертен иСаардамскийПлотник,иголландский

изразец, как мудрая скала, в самое тяжкое время живительный и жаркий.

Вот этот изразец, имебельстарогокрасногобархата,икроватис

блестящими шишечками, потертые ковры, пестрые и малиновые,ссоколомна

руке Алексея Михайловича, с Людовиком XIV, нежащимся наберегушелкового

озера в райском саду, ковры турецкие с чуднымизавитушкаминавосточном

поле, что мерещились маленькомуНиколкевбредускарлатины,бронзовая

лампаподабажуром,лучшиенасветешкапыскнигами,пахнущими

таинственным старинным шоколадом, с Наташей Ростовой, КапитанскойДочкой,

золоченые чашки, серебро, портреты, портьеры, - все семь пыльных иполных

комнат, вырастивших молодых Турбиных, все это мать в самоетрудноевремя

оставила детям и, уже задыхаясь и слабея, цепляясь за руку Елены плачущей,

молвила:

- Дружно... живите.

Но как жить? Как же жить?

Алексею Васильевичу Турбину,старшему-молодомуврачу-двадцать

восемь лет. Елене-двадцатьчетыре.Мужуее,капитануТальбергу-

тридцать один, а Николке - семнадцать с половиной.Жизнь-тоимкакраз

перебило на самом рассвете. Давно уже начало мести с севера,иметет,и

метет, и не перестает, и чем дальше, тем хуже. Вернулся старшийТурбинв

родной городпослепервогоудара,потрясшегогорынадДнепром.Ну,

думается,вотперестанет,начнетсятажизнь,окоторойпишетсяв

шоколадных книгах, но она не только не начинается, а кругом становится все

страшнее и страшнее. На севере воет и воет вьюга, а здесь под ногами глухо

погромыхивает, ворчит встревоженная утроба земли. Восемнадцатый годлетит

к концу и день ото дня глядит все грознее и щетинистей.

Упадут стены, улетит встревоженный соколсбелойрукавицы,потухнет

огонь в бронзовой лампе, а Капитанскую Дочку сожгут в печи.Матьсказала

детям:

- Живите.

А им придется мучиться и умирать.

Как-то, в сумерки, вскоре после похорон матери, Алексей Турбин, придя к

отцу Александру, сказал:

- Да, печаль у нас, отец Александр. Трудно мамузабывать,атутеще

такое тяжелое время... Главное, ведь только что вернулся,думал,наладим

жизнь, и вот...

Он умолк и, сидя у стола, всумерках,задумалсяипосмотрелвдаль.

Ветви в церковном дворе закрыли и домишко священника. Казалось, что сейчас

же за стеной тесного кабинетика, забитогокнигами,начинаетсявесенний,

таинственный спутанный лес. Город по-вечернему глухо шумел, пахло сиренью.

- Что сделаешь, что сделаешь, - конфузливозабормоталсвященник.(Он

всегда конфузился, если приходилось беседовать с людьми.) - Воля божья.

- Может, кончитсявсеэтокогда-нибудь?Дальше-толучшебудет?-

неизвестно у кого спросил Турбин.

Священник шевельнулся в кресле.

- Тяжкое, тяжкое время, что говорить, - пробормотал он, - но унывать-то

не следует...

Потом вдруг наложил белую руку, выпростав ее из темногорукаваряски,

на пачку книжек и раскрыл верхнюю, там,гдеонабылазаложенавышитой

цветной закладкой.

- Уныния допускать нельзя, - конфузливо, нокак-тооченьубедительно

проговорил он. - Большой грех - уныние... Хотя кажется мне, чтоиспытания

будут еще. Как же, как же, большие испытания, - он говорил всеувереннее.

- Я последнее время все, знаете ли, за книжечками сижу, поспециальности,

конечно, больше все богословские...

Он приподнял книгу так, чтобы последний свет из окна упал настраницу,

и прочитал:

- "Третий ангел вылил чашу свою в реки иисточникивод;исделалась

кровь".

2

Итак, был белый, мохнатый декабрь. Он стремительно подходил к половине.

Уже отсвет рождества чувствовался на снежных улицах.Восемнадцатомугоду

скоро конец.

Над двухэтажным домом N_13, постройки изумительной (наулицуквартира

Турбиных была во втором этаже, а в маленький, покатый, уютный дворик-в

первом), в саду, что лепился под крутейшей горой, всеветкинадеревьях

стали лапчаты и обвисли. Гору замело, засыпалосарайчикиводворе-и

стала гигантская сахарная голова. Дом накрыло шапкой белого генерала, ив

нижнем этаже(наулицу-первый,водворподверандойТурбиных-

подвальный) засветился слабенькимижелтенькимиогнямиинженеритрус,

буржуй и несимпатичный, Василий Иванович Лисович, а в верхнем -сильнои

весело загорелись турбинские окна.

В сумерки Алексей и Николка пошли за дровами в сарай.

- Эх, эх, а дров до черта мало. Опять сегодня вытащили, смотри.

Из Николкиного электрического фонарика ударил голубой конус,авнем

видно, что обшивка со стены явно содрана и снаружи наскоро прибита.

- Вот бы подстрелить чертей! Ей-богу. Знаешь что: сядем на этуночьв

караул? Я знаю - это сапожникиизодиннадцатогономера.Иведькакие

негодяи! Дров у них больше, чем у нас.

- А ну их... Идем. Бери.

Ржавый замок запел, осыпалсянабратьевпласт,поволоклидрова.К

девяти часам вечера к изразцам Саардама нельзя было притронуться.

Замечательная печь на своей ослепительной поверхностинесласледующие

исторические записи и рисунки, сделанныевразноевремявосемнадцатого

года рукою Николки тушью и полные самого глубокого смысла и значения:

"Если тебе скажут, что союзники спешат к нам навыручку,-неверь.

Союзники - сволочи.

Он сочувствует большевикам."

Рисунок: рожа Момуса.

Подпись:

"Улан Леонид Юрьевич".

"Слухи грозные, ужасные,

Наступают банды красные!"

Рисунок красками: голова с отвисшими усами, в папахе с синим хвостом.

Подпись:

"Бей Петлюру!"

РукамиЕленыинежныхистаринныхтурбинскихдрузейдетства-

Мышлаевского, Карася, Шервинского - красками, тушью,чернилами,вишневым

соком записано:

"Елена Васильевна любит нас сильно,

Кому - на, а кому - не."

"Леночка, я взял билет на Аиду.

Бельэтаж N 8, правая сторона."

"1918 года, мая 12 дня я влюбился."

"Вы толстый и некрасивый."

"После таких слов я застрелюсь."

(Нарисован весьма похожий браунинг.)

"Да здравствует Россия!

Да здравствует самодержавие!"

"Июнь. Баркаролла."

"Недаром помнит вся Россия

Про день Бородина."

Печатными буквами, рукою Николки:

"Я таки приказываю посторонних вещей на печкенеписатьподугрозой

расстрела всякого товарища с лишением прав. Комиссар Подольскогорайкома.

Дамский, мужской и женский портной Абрам Пружинер,

1918 года, 30-го января."

Пышут жаром разрисованные изразцы, черные часы ходят, как тридцатьлет

назад: тонк-танк. Старший Турбин,бритый,светловолосый,постаревшийи

мрачный с 25 октября 1917 года, во френче с громадными карманами, всиних

рейтузах и мягких новых туфлях, в любимой позе - в кресле с ногами. Уног

его на скамеечке Николкасвихром,вытянувногипочтидобуфета,-

столовая маленькая. Ноги в сапогах с пряжками. Николкина подруга,гитара,

нежно и глухо: трень... Неопределенно трень... потому что пока что, видите

ли, ничего еще толком не известно. Тревожно в Городе, туманно, плохо...

На плечах у Николки унтер-офицерские погоны с белыминашивками,ана

левом рукаве остроуглый трехцветныйшеврон.(Дружинапервая,пехотная,

третий ее отдел. Формируется четвертый день, ввиду начинающихся событий.)

Но, несмотря навсеэтисобытия,встоловой,всущностиговоря,

прекрасно.Жарко,уютно,кремовыешторызадернуты.Ижарсогревает

братьев, рождает истому.

Старший бросает книгу, тянется.

- А ну-ка, сыграй "Съемки"...

Трень-та-там... Трень-та-там...

Сапоги фасонные,

Бескозырки тонные,

То юнкера-инженеры идут!

Старший начинает подпевать. Глаза мрачны, но в них зажигается огонек, в

жилах - жар. Но тихонько, господа, тихонько, тихонечко.

Здравствуйте, дачники,

Здравствуйте, дачницы...

Гитара идет маршем, со струн сыплет рота, инженерыидут-ать,ать!

Николкины глаза вспоминают:

Училище. Облупленные александровские колонны, пушки. Ползутюнкерана

животиках от окна к окну, отстреливаются. Пулеметы в окнах.

Тучасолдатосадилаучилище,ну,форменнаятуча.Чтоподелаешь.

Испугался генерал Богородицкий и сдался, сдался с юнкерами. Па-а-зор...

Здравствуйте, дачницы,

Здравствуйте, дачники,

Съемки у нас уж давно начались.

Туманятся Николкины глаза.

Столбы зноя надчервоннымиукраинскимиполями.Впылиидутпылью

пудренные юнкерские роты. Было, быловсеэтоивотнестало.Позор.

Чепуха.

Елена раздвинула портьеру, и в черном просвете показалась еерыжеватая

голова. Братьям послала взгляд мягкий, а на часы очень и оченьтревожный.

Оно и понятно. Где же, в самом деле, Тальберг? Волнуется сестра.

Хотела, чтобы это скрыть, подпетьбратьям,новдругостановиласьи

подняла палец.

- Погодите. Слышите?

Оборвала рота шаг на всех семи струнах: сто-ой! Все трое прислушались и

убедились - пушки. Тяжело, далеко и глухо. Вот ещераз:бу-у...Николка

положил гитару и быстро встал, за ним, кряхтя, поднялся Алексей.

В гостиной - приемной совершенно темно. Николка наткнулсянастул.В

окнах настоящая опера "Ночь под рождество" - снегиогонечки.Дрожати

мерцают. Николка прильнул к окошку. Из глаз исчез зной и училище, в глазах

- напряженнейший слух. Где? Пожал унтер-офицерскими плечами.

- Черт его знает. Впечатление такое, что будто под Святошиным стреляют.

Странно, не может быть так близко.

Алексей во тьме, аЕленаближекокошку,ивидно,чтоглазаее

черно-испуганны. Что же значит, что Тальбергадосихпорнет?Старший

чувствует ее волнение и поэтому не говорит ни слова, хотьсказатьемуи

очень хочется. ВСвятошине.Сомненийвэтомникакихбытьнеможет.

Стреляют в двенадцати верстах от города, не дальше. Что за штука?

Николка взялся за шпингалет, другой рукой прижалстекло,будтохочет

выдавить его и вылезть, и нос расплющил.

- Хочется мне туда поехать. Узнать, в чем дело...

- Ну да, тебя там не хватало...

Елена говорит в тревоге. Вот несчастье. Муж должен был вернутьсясамое

позднее, слышите ли, - самое позднее, сегодня в три часа дня, а сейчас уже

десять.

В молчании вернулись в столовую. Гитара мрачно молчит. Николка из кухни

тащит самовар, и тот поет зловеще и плюется.Настолечашкиснежными

цветами снаружи и золотые внутри, особенные, в виде фигурных колоннок. При

матери, Анне Владимировне, этобылпраздничныйсервизвсемействе,а

теперь у детей пошел на каждый день. Скатерть, несмотря на пушки и навсе

это томление, тревогу и чепуху, бела и крахмальна. Это отЕлены,которая

не может иначе, это от Анюты, выросшей в доме Турбиных. Полы лоснятся, и в

декабре, теперь, на столе, в матовой, колонной, вазе голубыегортензиии

две мрачных изнойныхрозы,утверждающиекрасотуипрочностьжизни,

несмотря на то, что наподступахкГороду-коварныйвраг,который,

пожалуй,можетразбитьснежный,прекрасныйГородиосколкипокоя

растоптатькаблуками.Цветы.Цветы-приношениеверногоЕлениного

поклонника,гвардиипоручикаЛеонидаЮрьевичаШервинского,друга

продавщицы в конфетной знаменитой "Маркизе",другапродавщицывуютном

цветочном магазине "Ниццкая флора". Под тенью гортензий тарелочка с синими

узорами, нескольколомтиковколбасы,масловпрозрачноймасленке,в

сухарнице пила-фраже и белый продолговатый хлеб. Прекрасно можнобылобы

закусить и выпить чайку, если б не все эти мрачные обстоятельства... Эх...

эх...

На чайнике верхом едет гарусныйпестрыйпетух,ивблестящембоку

самовара отражаются три изуродованных турбинских лица, и щеки Николкиныв

нем, как у Момуса.

В глазах Еленытоска,ипряди,подернутыерыжеватымогнем,уныло

обвисли.

Застрял где-то Тальберг со своим денежным гетманским поездом ипогубил

вечер. Черт его знает, уж не случилосьли,чегодоброго,что-нибудьс

ним?.. Братья вяложуютбутерброды.ПередЕленоюостывающаячашкаи

"Господин из Сан-Франциско". Затуманенные глаза, не видя, глядят на слова:

...мрак, океан, вьюгу.

Не читает Елена.

Николка, наконец, не выдерживает:

- Желал бы я знать, почемутакблизкостреляют?Ведьнеможетже

быть...

Сам себя прервал и исказился при движении всамоваре.Пауза.Стрелка

переползает десятую минуту и - тонк-танк - идет к четверти одиннадцатого.

- Потому стреляют, что немцы - мерзавцы, - неожиданно бурчит старший.

Елена поднимает голову на часы и спрашивает:

- Неужели, неужели они оставят наснапроизволсудьбы?-Голосее

тосклив.

Братья, словно по команде, поворачивают головы и начинают лгать.

- Ничего не известно, - говорит Николка и обкусывает ломтик.

- Это я так сказал, гм... предположительно. Слухи.

- Нет, не слухи, - упрямо отвечает Елена,-этонеслух,аверно;

сегодня видела Щеглову, и она сказала, что из-подБородянкивернулидва

немецких полка.

- Чепуха.

- Подумай сама, - начинает старший, - мыслимоелидело,чтобынемцы

подпустили этого прохвоста близко к городу? Подумай, а? Я лично решительно

не представляю, как они с ним уживутсяхотябыоднуминуту.Полнейший

абсурд. Немцы и Петлюра. Сами же они его называют неиначе,какбандит.

Смешно.

- Ах, что ты говоришь. Знаю я теперь немцев. Сама уже видела нескольких

с красными бантами. И унтер-офицер пьяный с бабой какой-то. И баба пьяная.

- Ну мало ли что? Отдельные случаиразложениямогутбытьдажеив

германской армии.

- Так, по-вашему, Петлюра не войдет?

- Гм... По-моему, этого не может быть.

- Апсольман. Налеймне,пожалуйста,ещеоднучашечкучаю.Тыне

волнуйся. Соблюдай, как говорится, спокойствие.

- Но, боже, где же Сергей? Я уверена, что на их поезд напали и...

- И что? Ну, что выдумываешь зря? Ведь эта линия совершенно свободна.

- Почему же его нет?

- Господи, боже мой! Знаешь же сама,какаяезда.Накаждойстанции

стояли, наверное, по четыре часа.

- Революционная езда. Час едешь - два стоишь.

Елена, тяжело вздохнув, поглядела на часы, помолчала, потомзаговорила

опять:

- Господи, господи! Если бы немцы не сделали этой подлости, все было бы

отлично. Двух их полков достаточно, чтобы раздавить этого вашегоПетлюру,

как муху. Нет, я вижу, немцы играют какую-то подлую двойную игру. И почему

же нет хваленых союзников? У-у, негодяи. Обещали, обещали...

Самовар, молчавший до сих пор, неожиданно запел, и угольки,подернутые

седым пеплом, вывалились на поднос. Братья невольно посмотрелинапечку.

Ответ - вот он. Пожалуйста:

"Союзники - сволочи."

Стрелка остановилась на четверти, часы солиднохрипнулиипробили-

раз, и тотчас же часам ответил заливистый,тонкийзвонподпотолкомв

передней.

- Слава богу, вот и Сергей, - радостно сказал старший.

- Это Тальберг, - подтвердил Николка и побежал отворять.

Елена порозовела, встала.

Но это оказался вовсе не Тальберг. Три дверипрогремели,иглухона

лестнице прозвучал Николкин удивленный голос. Голос в ответ.Заголосами

по лестницесталипереваливатьсякованыесапогииприклад.Дверьв

переднюю впустила холод, и передАлексеемиЕленойочутиласьвысокая,

широкоплечая фигуравшинелидопятивзащитныхпогонахстремя

поручичьими звездами химическим карандашом. Башлыкзаиндевел,атяжелая

винтовка с коричневым штыком заняла всю переднюю.

- Здравствуйте,-пропелафигурахриплымтеноромизакоченевшими

пальцами ухватилась за башлык.

- Витя!

Николка помог фигуре распутать концы, капюшон слез, закапюшономблин

офицерской фуражки с потемневшейкокардой,иоказаласьнадгромадными

плечами голова поручика Виктора Викторовича Мышлаевского. Голова этабыла

очень красива, странной и печальнойипривлекательнойкрасотойдавней,

настоящей породы и вырождения. Красота в разных по цвету, смелых глазах, в

длинных ресницах. Нос с горбинкой, губы гордые, лоб бел и чист, без особых

примет. Но вот, один уголок рта приспущен печально, и подбородоккосовато

срезан так, словно у скульптора, лепившего дворянское лицо, родилась дикая

фантазия откусить пласт глины и оставить мужественномулицумаленькийи

неправильный женский подбородок.

- Откуда ты?

- Откуда?

- Осторожнее, - слабо ответил Мышлаевский, -неразбей.Тамбутылка

водки.

Николка бережно повесил тяжелую шинель, из кармана которойвыглядывало

горлышко в обрывке газеты.Затемповесилтяжелыймаузервдеревянной

кобуре,покачнувстойкусоленьимирогами.ТогдалишьМышлаевский

повернулся к Елене, руку поцеловал и сказал:

- Из-под Красного Трактира. Позволь, Лена, ночевать. Не дойду домой.

- Ах, боже мой, конечно.

Мышлаевский вдруг застонал, пытался подуть на пальцы, ногубыегоне

слушались. Белые брови ипоседевшаяинеембархаткаподстриженныхусов

начали таять, лицо намокло. Турбин-старший расстегнул френч,прошелсяпо

шву, вытягивая грязную рубашку.

- Ну, конечно... Полно. Кишат.

- Вот что, - испуганная Елена засуетилась, забыла Тальберга наминуту,

- Николка, там в кухне дрова. Беги зажигай колонку. Эх, горе-то, что Анюту

я отпустила. Алексей, снимай с него френч, живо.

В столовой у изразцов Мышлаевский, дав волю стонам, повалился настул.

Елена забегала и загремела ключами. ТурбиниНиколка,ставнаколени,

стягивали с Мышлаевского узкие щегольские сапоги с пряжками на икрах.

- Легче... Ох, легче...

Размотались мерзкиепятнистыепортянки.Поднимилиловыешелковые

носки. Френч Николка тотчас отправил на холодную веранду-пустьдохнут

вши. Мышлаевский, в грязнейшей батистовой сорочке,перекрещеннойчерными

подтяжками, в синих бриджах со штрипками, стал тонкий и черный, больнойи

жалкий. Посиневшие ладони зашлепали, зашарили по изразцам.

Слух... грозн...

наст... банд...

Влюбился... мая...

- Что же это за подлецы! - закричал Турбин. - Неужели же онинемогли

дать вам валенки и полушубки?

- Ва... аленки, - плача, передразнил Мышлаевский, - вален...

Руки и ноги в тепле взрезала нестерпимаяболь.Услыхав,чтоЕленины

шаги стихли в кухне, Мышлаевский яростно и слезливо крикнул:

- Кабак!

Сипя и корчась, повалился и, тыча пальцем в носки, простонал:

- Снимите, снимите, снимите...

Пахло противным денатуратом, в тазутаяласнежнаягора,отвинного

стаканчика водки поручик Мышлаевский опьянел мгновенно до мути в глазах.

- Неужели же отрезать придется? Господи...-Онгорькозакачалсяв

кресле.

- Ну,чтоты,погоди.Ничего...Так.Приморозилбольшой.Так...

отойдет. И этот отойдет.

Николка присел на корточки и стал натягиватьчистыечерныеноски,а

деревянные, негнущиесярукиМышлаевскогополезливрукавакупального

мохнатого халата. На щеках расцвели алые пятна, и, скорчившись,вчистом

белье, вхалате,смягчилсяиожилпомороженныйпоручикМышлаевский.

Грозные матерные слова запрыгаливкомнате,какградпоподоконнику.

Скосив глаза к носу,ругалпохабнымисловамиштабввагонахпервого

класса, какого-то полковника Щеткина, мороз, Петлюру, и немцев, и метель и

кончил тем, что самого гетмана всея Украины обложил гнуснейшими площадными

словами.

Алексей и Николка смотрели, как лязгал зубами согревающийся поручик,и

время от времени вскрикивали: "Ну-ну".

- Гетман, а? Твою мать! - рычал Мышлаевский. - Кавалергард? Водворце?

А? А нас погнали, в чем были. А? Сутки на морозе в снегу... Господи!Ведь

думал - пропадем все... К матери! На сто саженей офицер от офицера-это

цепь называется? Как кур чуть не зарезали!

- Постой, - ошалевая от брани, спрашивал Турбин, - тыскажи,ктотам

под Трактиром?

- Ат! - Мышлаевский махнул рукой.-Ничегонепоймешь!Тызнаешь,

сколько нас было под Трактиром? Сорок человек.Приезжаетэталахудра-

полковник Щеткин иговорит(тутМышлаевскийперекосиллицо,стараясь

изобразить ненавистного ему полковникаЩеткина,изаговорилпротивным,

тонким и сюсюкающим голосом): "Господа офицеры, вся надежда Города на вас.

Оправдайте доверие гибнущей матери городоврусских,вслучаепоявления

неприятеля - переходите в наступление, с нами бог! Через шестьчасовдам

смену.Нопатроныпрошуберечь..."(Мышлаевскийзаговорилсвоим

обыкновенным голосом) - и смылся на машине со своим адъютантом.Итемно,

как в ж...! Мороз. Иголками берет.

- Да кто же там, господи! Ведь не может же Петлюра под Трактиром быть?

- А черт их знает! Веришь ли, к утру чуть с ума не сошли. Стали этомы

в полночь, ждем смены... Ни рук, ни ног.Нетусмены.Костров,понятное

дело, разжечь не можем, деревня в двух верстах. Трактир-верста.Ночью

чудится:полешевелится.Кажется-ползут...Ну,думаю,чтобудем

делать?.. Что? Вскинешь винтовку, думаешь-стрелятьилинестрелять?

Искушение. Стояли, как волки выли. Крикнешь, - вцепигде-тоотзовется.

Наконец, зарылся в снег, нарыл себе прикладомгроб,селистараюсьне

заснуть: заснешь - каюк. Иподутроневытерпел,чувствую-начинаю

дремать. Знаешь, что спасло? Пулеметы. На рассвете, слышу, верстах втрех

поехало! И ведь, представь, вставать не хочется. Ну, а тут пушка забухала.

Поднялся,словнонаногахпопуду,идумаю:"Поздравляю,Петлюра

пожаловал". Стянули маленько цепь, перекликаемся.Решилитак:вслучае

чего, собьемся в кучу, отстреливаться будем и отходить на город.Перебьют

- перебьют. Хоть вместе, по крайней мере. И,вообрази,-стихло.Утром

начали по три человека вТрактирбегатьгреться.Знаешь,когдасмена

пришла? Сегодня в два часа дня. Из первой дружины человек двестиюнкеров.

И, можешь себе представить, прекрасно одеты - в папахах, вваленкахис

пулеметной командой. Привел их полковник Най-Турс.

- А! Наш, наш! - вскричал Николка.

- Погоди-ка, он не белградский гусар? - спросил Турбин.

- Да, да, гусар... Понимаешь, глянула онинанасиужаснулись:"Мы

думали, что вас тут, говорят, роты две с пулеметами, как же вы стояли?"

Оказывается, вот эти-то пулеметы, это на Серебрянку под утро навалилась

банда, человек в тысячу, и повела наступление. Счастье, что они незнали,

что там цепь вроде нашей, а то, можешь себе представить, вся этаоравав

Городмогласделатьвизит.Счастье,чтоутехбыласвязишкас

Постом-Волынским, - дали знать, иоттудаихкакая-тобатареяобкатила

шрапнелью, ну, пыл у них и угас, понимаешь, не довели наступление до конца

и расточились куда-то к чертям.

- Но кто также? Неужели же Петлюра? Не может этого быть.

- А, черт их душу знает. Я думаю,чтоэтоместныемужички-богоносцы

Достоевские!.. у-у... вашу мать!

- Господи боже мой!

- Да-с, - хрипел Мышлаевский, насасывая папиросу, - сменились мы, слава

те, господи. Считаем: тридцать восемь человек. Поздравьте: двоезамерзли.

К свиньям. А двух подобрали, ноги будут резать...

- Как! Насмерть?

- А что ж ты думал? Один юнкер да один офицер. А вПопелюхе,этопод

Трактиром, еще красивее вышло. Поперли мытудасподпоручикомКрасиным

сани взять, везти помороженных. Деревушка словно вымерла, - ни одной души.

Смотрим, наконец, ползет какой-то дед втулупе,склюкой.Вообрази,-

глянул на нас и обрадовался. Я уж тутсразупочувствовалнедоброе.Что

такое,думаю?Чегоэтотбогоносныйхренвозликовал:"Хлопчики...

хлопчики..." Говорю емутакимсдобнымголоском:"Здорово,дид.Давай

скорее сани". А он отвечает: "Нема. Офицерня уси сани угнала наПост".Я

тут мигнул Красину и спрашиваю: "Офицерня? тэк-с. А дэж вси вашихлопци?"

А дед и ляпни: "Уси побиглы доПетлюры".А?Кактебенравится?Он-то

сослепу не разглядел, что у нас погоны под башлыками, и за петлюровцев нас

принял. Ну, тут, понимаешь, я не вытерпел... Мороз... Остервенился... Взял

деда этого за манишку, так что из него чуть душа невыскочила,икричу:

"Побиглы до Петлюры? А вот я тебя сейчас пристрелю, так ты узнаешь, как до

Петлюры бегают! Ты у меня сбегаешь в царство небесное,стерва!"Нутут,

понятное дело, святой землепашец, сеятель и хранитель (Мышлаевский, словно

обвалкамней,спустилстрашноеругательство),прозрелвдвасчета.

Конечно, вногииорет:"Ой,вашевысокоблагородие,извинитеменя,

старика, це я сдуру, сослепу, дам коней, зараз дам, тильки невбивайте!".

И лошади нашлись и розвальни.

- Нуте-с, в сумерки пришли на Пост. Что там делается - уму непостижимо.

Напутяхчетыребатареинасчитал,стоятнеразвернутые,снарядов,

оказывается, нет. Штабов нет числа. Никтоничерта,понятноедело,не

знает. И главное -мертвыхнекудадеть!Нашли,наконец,перевязочную

летучку, веришь ли, силой свалили мертвых, не хотели брать: "Вы их в Город

везите". Тут уж мы озверели. Красин хотел пристрелить какого-тоштабного.

Тот сказал: "Это, говорит, петлюровские приемы". Смылся. Квечерутолько

нашел наконец вагон Щеткина. Первого класса, электричество... И чтожты

думаешь? Стоит какой-то холуй денщицкоготипаинепускает.А?"Они,

говорит, сплять. Никого не велено принимать". Ну, как я двину прикладомв

стену, а за мной все наши подняли грохот. Из всех купе горошком выскочили.

Вылез Щеткин и заегозил: "Ах,божемой.Ну,конечноже.Сейчас.Эй,

вестовые, щей, коньяку. Сейчасмывасразместим.П-полныйотдых.Это

геройство. Ах, какая потеря, но что делать - жертвы. Я так измучился..." И

коньяком от него на версту. А-а-а! - Мышлаевский внезапно зевнул иклюнул

носом. Забормотал, как во сне:

- Дали отряду теплушку и печку... О-о! А мнесвезло.Очевидно,решил

отделаться от меня после этого грохота. "Командирую вас, поручик, в город.

ВштабгенералаКартузова.Доложитетам".Э-э-э!Янапаровоз...

окоченел... замок Тамары... водка...

Мышлаевский выронил папиросу изо рта, откинулся и захрапел сразу.

- Вот так здорово, - сказал растерянный Николка.

- Где Елена? - озабоченно спросил старший. - Нужно будетемупростыню

дать, ты веди его мыться.

Елена же в это время плакала вкомнатезакухней,гдезаситцевой

занавеской, в колонке, у цинковой ванны, металосьпламясухойнаколотой

березы. Хриплые кухонные часишкинастучалиодиннадцать.Ипредставился

убитый Тальберг. Конечно, на поезд с деньгами напали, конвойперебили,и

на снегу кровь имозг.Еленасиделавполумгле,смятыйвенецволос

пронизало пламя, по щекам текли слезы. Убит. Убит...

И вот тоненький звоночек затрепетал, наполнил всю квартиру. Елена бурей

через кухню, через темную книжную, встоловую.Огниярче.Черныечасы

забили, затикали, пошли ходуном.

Но Николка со старшим угасли очень быстро после первого взрыва радости.

Да и радость-то была большезаЕлену.Сквернодействовалинабратьев

клиновидные, гетманского военного министерства погоны на плечах Тальберга.

Впрочем, идопогонеще,чутьлинессамогоднясвадьбыЕлены,

образовалась какая-то трещина ввазетурбинскойжизни,идобраявода

уходила через нее незаметно. Сух сосуд. Пожалуй, главная причинаэтомув

двухслойныхглазахкапитанагенеральногоштабаТальберга,Сергея

Ивановича...

Эх-эх... Как бы там ни было, сейчас первый слой можно было читать ясно.

Вверхнемслоепростаячеловеческаярадостьоттепла,светаи

безопасности. А вот поглубже - ясная тревога, и привез ее Тальберг с собою

только что. Самое же глубокое было, конечно, скрыто, как всегда. Во всяком

случае, на фигуре Сергея Ивановича ничегонеотразилось.Поясшироки

тверд. Оба значка - академиииуниверситета-белымиголовкамисияют

ровно. Поджарая фигура поворачивается подчернымичасами,какавтомат.

Тальберг очень озяб, но улыбается всем благосклонно. Ивблагосклонности

тоже сказалась тревога. Николка, шмыгнувдлиннымносом,первыйзаметил

это. Тальберг, вытягивая слова, медленно и весело рассказал, как на поезд,

который вез деньги в провинцию и который он конвоировал,уБородянки,в

сорокаверстахотГорода,напали-неизвестнокто!Еленавужасе

жмурилась,жаласькзначкам,братьяопятьвскрикивали"ну-ну",а

Мышлаевский мертво храпел, показывая три золотых коронки.

- Кто ж такие? Петлюра?

- Ну, если бы Петлюра, -снисходительноивтожевремятревожно

улыбнувшись, молвил Тальберг, - вряд ли я быздесьбеседовал...э...с

вами. Не знаю кто. Возможно, разложившиеся сердюки.Ворвалисьввагоны,

винтовками взмахивают, кричат! "Чей конвой?" Я ответил: "Сердюки",-они

потоптались, потоптались, потом слышукоманду:"Слазь,хлопцы!"Ивсе

исчезли. Я полагаю, что они искали офицеров,вероятно,онидумали,что

конвой не украинский, а офицерский, - Тальберг выразительнопокосилсяна

Николкин шеврон, глянул на часы и неожиданно добавил: -Елена,пойдем-ка

на пару слов...

Елена торопливо ушла вслед за ним на половину Тальбергов в спальню, где

на стене над кроватью сидел сокол набелойрукавице,гдемягкогорела

зеленая лампа на письменном столе Елены и стояли на тумбе красногодерева

бронзовые пастушки на фронтоне часов, играющих каждые три часа гавот.

Неимоверных усилий стоило Николке разбудить Мышлаевского. Тот по дороге

шатался, два раза с грохотом зацепился за двери и в ванне заснул.Николка

дежурил возле него, чтобы он не утонул. Турбин жестарший,самнезная

зачем, прошел в темную гостиную, прижался к окну и слушал:опятьдалеко,

глухо, как в вату, и безобидно бухали пушки, редко и далеко.

Елена рыжеватая сразу постарелаиподурнела.Глазакрасные.Свесив

руки, печально она слушала Тальберга. Он сухой штабной колонной возвышался

над ней и говорил неумолимо:

- Елена, никак иначе поступить нельзя.

Тогда Елена, помирившись с неизбежным, сказала так:

- Что ж, я понимаю. Ты, конечно, прав. Через дней пять-шесть, а? Может,

положение еще изменится к лучшему?

Тут Тальбергу пришлось трудно. И даже свою вечную патентованнуюулыбку

он убрал с лица. Оно постарело, и в каждой точке была совершеннорешенная

дума.Елена...Елена.Ах,неверная,зыбкаянадежда...Днейпять...

шесть...

И Тальберг сказал:

- Нужно ехать сию минуту. Поезд идет в час ночи...

...Через полчаса все в комнате с соколом было разорено. Чемодан на полу

и внутренняя матросская крышка его дыбом. Елена, похудевшая и строгая,со

складками у губ, молча вкладывала в чемодан сорочки,кальсоны,простыни.

Тальберг, на коленях у нижнегоящикашкафа,ковырялвнемключом.А

потом... потом вкомнатепротивно,каквовсякойкомнате,гдехаос

укладки, и еще хуже, когда абажур сдернут слампы.Никогда.Никогдане

сдергивайте абажур с лампы! Абажур священен. Никогда неубегайтекрысьей

побежкой на неизвестность от опасности.Уабажурадремлите,читайте-

пусть воет вьюга, - ждите, пока к вам придут.

Тальбергжебежал.Онвозвышался,попираяобрывкибумаги,у

застегнутого тяжелого чемодана в своей длинной шинели, в аккуратных черных

наушниках, с гетманской серо-голубой кокардой и опоясан шашкой.

На дальнем пути Города I, Пассажирскогоужестоитпоезд-ещебез

паровоза,какгусеницабезголовы.Всоставедевятьвагоновс

ослепительно-белым электрическим светом. В составе вчасночиуходитв

Германию штаб генерала фон Буссова. Тальберга берут: уТальберганашлись

связи... Гетманское министерство - это глупая и пошлая оперетка(Тальберг

любил выражаться тривиально, но сильно, как, впрочем, исамгетман.Тем

более пошлая, что...

- Пойми (шепот), немцы оставляют гетмана на произвол судьбы,иочень,

очень может быть, что Петлюра войдет... а это, знаешь ли...

О, Елена знала! Елена отлично знала. В марте1917годаТальбергбыл

первый, - поймите, первый, - кто пришел ввоенноеучилищесшироченной

красной повязкой на рукаве. Это было в самых первых числах, когда всееще

офицеры в Городе при известияхизПетербургастановилиськирпичнымии

уходили куда-то, в темные коридоры, чтобы ничего не слышать. Тальбергкак

членреволюционноговоенногокомитета,анектоиной,арестовал

знаменитого генерала Петрова. Когда же к концу знаменитого годавГороде

произошло уже много чудесных и странных событий и родились в немкакие-то

люди, не имеющие сапог, но имеющие широкие шаровары, выглядывающиеиз-под

солдатских серых шинелей, и люди эти заявили, что они не пойдут ни вкоем

случае из Города на фронт, потому что на фронте им делать нечего, чтоони

останутся здесь,вГороде,Тальбергсделалсяраздражительнымисухо

заявил, что это не то, чтонужно,пошлаяоперетка.Ионоказалсядо

известной степени прав: вышла действительно оперетка, но не простая,ас

большим кровопролитием. Людей в шароварах в два счетавыгналиизГорода

серые разрозненные полки, которые пришли откуда-то из-за лесов, с равнины,

ведущей к Москве. Тальберг сказал, что те вшароварах-авантюристы,а

корни в Москве, хоть эти корни и большевистские.

Но однажды, в марте, пришливГородсерымишеренгаминемцы,ина

головахунихбылирыжиеметаллическиетазы,предохранявшиеихот

шрапнельных пуль, а гусары ехаливтакихмохнатыхшапкахинатаких

лошадях, что при взгляде на них Тальберг сразупонял,гдекорни.После

нескольких тяжелых ударов германских пушек под Городом московскиесмылись

куда-то за сизые леса естьдохлятину,алюдившароварахпритащились

обратно, вслед за немцами. Это был большойсюрприз.Тальберграстерянно

улыбался, но ничего не боялся, потому что шаровары при немцахбылиочень

тихие, никого убивать не смели и даже самиходилипоулицамкакбыс

некоторой опаской, и вид у них был такой,словноунеуверенныхгостей.

Тальберг сказал, что у них нет корней,имесяцадванигденеслужил.

Николка Турбин однажды улыбнулся, войдя в комнату Тальберга. Тотсидели

писал на большом листе бумаги какие-то грамматические упражнения, аперед

ним лежала тоненькая, отпечатанная на дешевой серой бумаге книжонка:

"Игнатий Перпилло - Украинская грамматика".

В апреле восемнадцатого,напасхе,вциркевеселогуделиматовые

электрические шары и было черно до купола народом. Тальберг стоял на арене

веселой, боевой колонной и вел счет рук - шароварам крышка, будет Украина,

но Украина "гетьманская", - выбирали "гетьмана всея Украины".

- Мы отгорожены от кровавой московской оперетки, - говорилТальберги

блестел в странной, гетманской форме дома, на фонемилых,старыхобоев.

Давились презрительно часы: тонк-танк, и вылилась вода из сосуда.Николке

и Алексею не о чем было говорить с Тальбергом. Да и говорить было бы очень

трудно, потому что Тальберг очень сердился при каждом разговоре о политике

и, в особенности,втехслучаях,когдаНиколкасовершеннобестактно

начинал: "А как же ты, Сережа, говорилвмарте..."УТальбергатотчас

показывались верхние, редко расставленные, нокрупныеибелыезубы,в

глазах появлялись желтенькиеискорки,иТальбергначиналволноваться.

Таким образом, разговоры вышли из моды сами собой.

Да,оперетка...Еленазнала,чтозначитэтословонаприпухших

прибалтийскихустах.Нотеперьопереткагрозилаплохим,иужене

шароварам, не московским, не Ивану Ивановичу какому-нибудь, а грозилаона

самому Сергею Ивановичу Тальбергу. У каждого человека есть своя звезда,и

недаромвсредниевекапридворныеастрологисоставлялигороскопы,

предсказывали будущее. О, как мудры были они! Так вот, у Тальберга, Сергея

Ивановича,быланеподходящая,неудачливаязвезда.Тальбергубылобы

хорошо, если бы все шло прямо, по одной определенной линии, нособытияв

это время в Городе не шли по прямой, они проделывали причудливыезигзаги,

и тщетно Сергей Иванович старался угадать, что будет. Он не угадал. Далеко

еще, верст сто пятьдесят, а может быть, и двести,отГорода,напутях,

освещенных белым светом, - салон-вагон. В вагоне,какзерновстручке,

болталсябритыйчеловек,диктуясвоимписарямиадъютантам.Горе

Тальбергу, если этот человек придет в Город,аонможетприйти!Горе.

Номер газеты "Вести" всем известен, имякапитанаТальберга,выбиравшего

гетмана, также. В газете статья, принадлежащая перу Сергея Ивановича, ав

статье слова:

"Петлюра - авантюрист, грозящий своею опереткой гибелью краю..."

- Тебя, Елена, ты самапонимаешь,явзятьнемогунаскитаньяи

неизвестность. Не правда ли?

Ни звука не ответила Елена, потому что была горда.

- Я думаю, что мне беспрепятственно удастся пробраться через Румыниюв

Крым и на Дон. Фон Буссов обещалмнесодействие.Меняценят.Немецкая

оккупация превратилась в оперетку. Немцы уже уходят. (Шепот.) Петлюра,по

моим расчетам, тоже скоро рухнет. Настоящая сила идет с Дона. И ты знаешь,

мне ведь даже нельзя не быть там, когда формируется армия права и порядка.

Не быть - значитпогубитькарьеру,ведьтызнаешь,чтоДеникинбыл

начальником моей дивизии. Я уверен, что непройдетитрехмесяцев,ну

самое позднее - в мае, мы придем в Город. Ты ничего не бойся.Тебянив

коем случае не тронут, ну, а вкрайности,утебяжеестьпаспортна

девичью фамилию. Я попрошу Алексея, чтобы тебя не дали в обиду.

Елена очнулась.

- Постой, - сказала она, - ведь нужнобратьевсейчаспредупредитьо

том, что немцы нас предают?

Тальберг густо покраснел.

- Конечно, конечно, я обязательно... Впрочем, ты имсамаскажи.Хотя

ведь это дело меняет мало.

Странное чувство мелькнуло у Елены,нопредаватьсяразмышлениюбыло

некогда:Тальбергужецеловалжену,ибыломгновение,когдаего

двухэтажные глаза пронизало только одно - нежность. Елена невыдержалаи

всплакнула, но тихо, тихо, - женщина она была сильная, недаромдочьАнны

Владимировны. Потом произошло прощание с братьями в гостиной. Вбронзовой

лампе вспыхнул розовый свет и залил весьугол.Пианинопоказалоуютные

белые зубы и партитуру Фауста там, где черные нотные закорючки идут густым

черным строем и разноцветный рыжебородый Валентин поет:

Я за сестру тебя молю,

Сжалься, о, сжалься ты над ней!

Ты охрани ее.

Даже Тальбергу, которому не былисвойственныникакиесентиментальные

чувства, запомнились в этот миг и черные аккорды, иистрепанныестраницы

вечного Фауста. Эх, эх... Не придется больше услышатьТальбергукаватины

пробогавсесильного,неуслышать,какЕленаиграетШервинскому

аккомпанемент! Все же, когда Турбиных и Тальберга не будет на свете, опять

зазвучат клавиши, и выйдет к рампе разноцветный Валентин,вложахбудет

пахнуть духами, и домабудутигратьаккомпанементженщины,окрашенные

светом,потомучтоФауст,какСаардамскийПлотник,-совершенно

бессмертен.

Тальберг все рассказал тут же упианино.Братьявежливопромолчали,

стараясь не поднимать бровей. Младший из гордости, старший потому, что был

человек-тряпка. Голос Тальберга дрогнул.

- Вы же Елену берегите, - глазаТальбергавпервомслоепосмотрели

просительно и тревожно. Он помялся, растерянно глянул на карманные часыи

беспокойно сказал: - Пора.

Елена притянула к себе за шею мужа, перекрестила его торопливо икриво

и поцеловала. Тальберг уколол обоих братьев щеткамичерныхподстриженных

усов. Тальберг, заглянув в бумажник, беспокойно проверил пачку документов,

пересчитал в тощемотделенииукраинскиебумажкиинемецкиемаркии,

улыбаясь, напряженно улыбаясь и оборачиваясь, пошел. Дзинь...дзинь...в

переднейсветсверху,потомналестницегромыханьечемодана.Елена

свесилась с перил и в последний раз увидела острый хохол башлыка.

В час ночи с пятого пути из тьмы, забитой кладбищами порожнихтоварных

вагонов, с места взяв большуюгрохочущуюскорость,пышакраснымжаром

поддувала, ушел серый, как жаба, бронепоездидикозавыл.Онпробежал

восемь верст в семь минут, попал на Пост-Волынский, в гвалт, стук,грохот

и фонари, не задерживаясь, по прыгающим стрелкам свернул сглавнойлинии

вбок и, возбуждая в душах обмерзших юнкеровиофицеров,скорчившихсяв

теплушках и в цепях у самого Поста, смутнуюнадеждуигордость,смело,

никого решительно не боясь, ушел к германской границе. Следом за ним через

десять минут прошел через Постсияющийдесяткамиоконпассажирский,с

громаднымпаровозом.Тумбовидные,массивные,запакованныедоглаз

часовые-немцы мелькнули на площадках, мелькнули их широкиечерныештыки.

Стрелочники,давясьморозом,видели,какмоталонастыкахдлинные

пульманы, окна бросали в стрелочников снопы. Затемвсеисчезло,идуши

юнкеров наполнились завистью, злобой и тревогой.

- У... с-с-волочь!.. - проныло где-то у стрелки, и на теплушки налетела

жгучая вьюга. Заносило в эту ночь Пост.

А в третьем от паровоза вагоне,вкупе,крытомполосатымичехлами,

вежливоизаискивающеулыбаясь,сиделТальбергпротивгерманского

лейтенанта и говорил по-немецки.

- O, ja, - тянул время от времени толстый лейтенант и пожевывал сигару.

Когда лейтенант заснул, двери во всехкупезакрылисьивтепломи

ослепительном вагоненасталомонотонноедорожноебормотанье,Тальберг

вышел в коридор, откинул бледную штору с прозрачными буквами "Ю.-З.ж.д."

и долго глядел в мрак. Там беспорядочнопрыгалиискры,прыгалснег,а

впереди паровоз нес и завывал так грозно, так неприятно, что даже Тальберг

расстроился.

3

В этот ночной часвнижнейквартиредомохозяина,инженераВасилия

Ивановича Лисовича, была полная тишина, и только мышь в маленькой столовой

нарушала ее по временам. Мышь грызла и грызла,назойливоиделовито,в

буфете старую коркусыра,проклинаяскупостьсупругиинженера,Ванды

Михайловны. Проклинаемая костлявая и ревнивая Ванда глубоко спала вотьме

спаленки прохладнойисыройквартиры.Самжеинженербодрствовали

находился в своем тесно заставленном,занавешенном,набитомкнигамии,

вследствиеэтого,чрезвычайноуютномкабинетике.Стоячаялампа,

изображающая египетскую царевну, прикрытуюзеленымзонтикомсцветами,

красила всю комнату нежно и таинственно, и саминженербылтаинственв

глубоком кожаном кресле. Тайна и двойственность зыбкого времени выражалась

прежде всего в том, что был человек в креслевовсенеВасилийИванович

Лисович, а Василиса... То есть сам-то он называл себя-Лисович,многие

люди, скоторымионсталкивался,звалиегоВасилиемИвановичем,но

исключительно в упор. За глазаже,втретьемлице,никтоненазывал

инженера иначе, как Василиса. Случилось этопотому,чтодомовладелецс

января 1918 года, когда в городе начались уже совершенно явственно чудеса,

сменил свой четкий почерк и вместо определенного"В.Лисович",изстраха

передкакой-тобудущейответственностью,началванкетах,справках,

удостоверениях, ордерах и карточках писать "Вас. Лис.".

Николка,получивизрукВасилияИвановичасахарнуюкарточку

восемнадцатого января восемнадцатого года, вместо сахара получилстрашный

удар камнем в спину на Крещатике и два дня плевал кровью.(Снарядлопнул

как раз над сахарной очередью,состоящейизбесстрашныхлюдей.)Придя

домой, держась за стенки и зеленея, Николка все-таки улыбнулся,чтобыне

испугать Елену, наплевал полный таз кровяных пятен и на вопль Елены:

- Господи! Что же это такое?!

Ответил:

- Это Василисин сахар, черт бы его взял! - и после этого сталбелыми

рухнул на бок. Николка встал через два дня, а ВасилияИвановичаЛисовича

больше не было. Вначале двор номера тринадцатого, а за дворомвесьгород

началназыватьинженераВасилисой,илишьвладелецженскогоимени

рекомендовался: председатель домового комитета Лисович.

Убедившись, что улица окончательно затихла, неслышалосьужередкого

скрипа полозьев, прислушавшисьвнимательноксвистуизспальнижены,

Василиса отправился в переднюю, внимательно потрогал запоры, болт, цепочку

и крюк и вернулся в кабинетик. Из ящика своего массивного стола он выложил

четыре блестящих английских булавки. Затем на цыпочках сходилкуда-тово

тьму и вернулся с простыней и пледом. Еще раз прислушался и дажеприложил

палец к губам. Снял пиджак, засучил рукава, достал с полки клейвбанке,

аккуратно скатанный в трубку кусок обоев и ножницы. Потом прильнул кокну

и под щитком ладони всмотрелся в улицу. Левое окнозавесилпростынейдо

половины,аправоепледомприпомощианглийскихбулавок.Заботливо

оправил, чтобы не было щелей. Взял стул, влез нанегоирукаминашарил

что-то, над верхним рядом книг на полке, провел ножичком вертикальновниз

по обоям, а затем под прямым углом вбок, подсунулножичекподразрези

вскрыл аккуратный,маленький,вдвакирпича,тайничок,самимжеим

изготовленныйвтечениепредыдущейночи.Дверцу-тонкуюцинковую

пластинку - отвел в сторону, слез,пугливопогляделнаокна,потрогал

простыню. Из глубины нижнего ящика, открытого двойнымзвенящимповоротом

ключа,выглянулнасветбожийаккуратноперевязанныйкрестоми

запечатанный пакет в газетной бумаге. Его Василиса похоронил втайникеи

закрыл дверцу. Долго на красном сукне стола кроил и вырезал полоски,пока

не подобрал их как нужно. Смазанные клейстером онилеглинаразрезтак

аккуратно, что прелесть: полбукетик к полбукетику, квадратик к квадратику.

Когда инженер слез состула,онубедился,чтонастененетникаких

признаков тайника. Василиса вдохновенно потер ладони,тутжескомкали

сжег в печурке остатки обоев, пепел размешал и спрятал клей.

На черной безлюдной улицеволчьяоборваннаясераяфигурабеззвучно

слезла с ветви акации, на которой полчаса сидела, страдаянаморозе,но

жадно наблюдая через предательскую щель над верхним краем простыниработу

инженера, навлекшего беду именнопростынейназеленоокрашенномокне.

Пружинно прыгнув в сугроб, фигура ушла вверх по улице, а далее провалилась

волчьей походкой в переулках, и метель, темнота, сугробы съели ее и замели

все ее следы.

Ночь. Василиса в кресле. В зеленой тени ончистыйТарасБульба.Усы

вниз, пушистые - какая,кчерту,Василиса!-этомужчина.Вящиках

прозвучало нежно, и перед Василисой на красном сукнепачкипродолговатых

бумажек - зеленый игральный крап:

"Знак державноi скарбницi

50 карбованцiв

ходит нарiвнi з кредитовыми бiлетами".

На крапе - селянин с обвисшими усами, вооруженный лопатою, и селянкас

серпом. На обороте, в овальной рамке, увеличенные, красноватые лицаэтого

же селянинаиселянки.Итутусывниз,по-украински.Инадовсем

предостерегающая надпись:

"За фальшування караеться тюрмою",

уверенная подпись:

"Директор державноi скарбницi Лебiдь-Юрчик".

Конно-медный Александр II в трепаном чугунном мыле бакенбард, вконном

строю, раздраженно косился на художественное произведение Лебiдя-Юрчикаи

ласково - на лампу-царевну. Со стены на бумажки глядел в ужасе чиновник со

Станиславом на шее - предок Василисы, писанныймаслом.Взеленомсвете

мягко блестели корешки Гончарова иДостоевскогоимощнымстроемстоял

золото-черный конногвардеец Брокгауз-Ефрон. Уют.

Пятипроцентный прочно спрятан в тайнике под обоями. Тамжепятнадцать

"катеринок", девять "петров", десять "Николаев первых", трибриллиантовых

кольца, брошь, Анна и два Станислава.

В тайничке N_2 - двадцать "катеринок", десять "петров",двадцатьпять

серебряныхложек,золотыечасысцепью,трипортсигара("Дорогому

сослуживцу",хотьВасилисаинекурил),пятьдесятзолотыхдесяток,

солонки, футляр с серебром на шесть персон и серебряноеситечко(большой

тайник в дровяном сарае, два шагаотдверипрямо,шагвлево,шагот

меловой метки на бревнестены.Всевящикахэйнемовскогопеченья,в

клеенке, просмоленные швы, два аршина глубины).

Третий тайник - чердак: две четвертиоттрубынасеверо-востокпод

балкой в глине: щипцы сахарные, сто восемьдесят тризолотыхдесятки,на

двадцать пять тысяч процентных бумаг.

Лебiдь-Юрчик - на текущие расходы.

Василиса оглянулся, как всегдаделал,когдасчиталденьги,истал

слюнитькрап.Лицоегосталобоговдохновенным.Потомоннеожиданно

побледнел.

- Фальшування, фальшування, - злобно заворчал он, качая головой, -вот

горе-то. А?

Голубые глаза Василисы убойно опечалились. В третьем десятке -раз.В

четвертом десятке - две, в шестом - две, в девятом -подрядтрибумажки

несомненно таких, за которыеЛебiдь-Юрчикугрожаеттюрьмой.Всегосто

тринадцатьбумажек,и,извольтевидеть,навосьмиявныепризнаки

фальшування. И селянин какой-то мрачный, а должен быть веселый,инету

снопа таинственных, верных - перевернутой запятой и двух точек,ибумага

лучше, чем Лебiдевская. Василиса глядел на свет, иЛебiдьявнофальшиво

просвечивал с обратной стороны.

- Извозчику завтра вечером одну, - разговаривал сам с собой Василиса, -

все равно ехать, и, конечно, на базар.

Он бережно отложил в сторону фальшивые, предназначенные извозчику ина

базар, а пачку спрятал за звенящий замок. Вздрогнул. Над головой пробежали

шаги по потолку, и мертвую тишину вскрыли смех и смутные голоса.Василиса

сказал Александру II:

- Извольте видеть: никогда покою нет...

Вверху стихло. Василиса зевнул, погладил мочальныеусы,снялсокон

плед и простыню, зажег в гостиной, где тускло блестел граммофонныйрупор,

маленькую лампу. Через десять минут полная тьма была в квартире.Василиса

спал рядом с женой в сыройспальне.Пахломышами,плесенью,ворчливой

сонной скукой. И вот, восне,приехалЛебiдь-Юрчикверхомнаконеи

какие-то Тушинские Воры с отмычками вскрыли тайник. Червонныйвалетвлез

на стул, плюнул Василисе в усы и выстрелил вупор.Вхолодномпоту,с

воплем вскочил Василисаипервое,чтоуслыхал-мышьссемейством,

трудящуюся в столовой над кульком ссухарями,азатемуженеобычайной

нежности гитарный звон через потолок и ковры, смех...

За потолком пропел необыкновенной мощности и страстиголос,игитара

пошла маршем.

- Единственное средство-отказатьотквартиры,-забарахталсяв

простынях Василиса, - это же немыслимо. Ни днем, ни ночью нет покоя.

Идут и поют юнкера

Гвардейской школы!

- Хотя, впрочем, на случай чего... Оно верно, время-то теперьужасное.

Кого еще пустишь, неизвестно, а тут офицеры, в случае чего -защита-тои

есть... Брысь! - крикнул Василиса на яростную мышь.

Гитара... гитара... гитара...

Четыре огня в столовой люстре.Знаменасинегодыма.Кремовыешторы

наглухо закрыли застекленную веранду. Часов не слышно. На белизне скатерти

свежие букеты тепличных роз, три бутылки водки и германские узкиебутылки

белых вин. Лафитные стаканы, яблокивсверкающихизломахваз,ломтики

лимона, крошки, крошки, чай...

Накреслескомканныйлистюмористическойгазеты"Чертовакукла".

Качаетсятуманвголовах,товсторонунесетназолотойостров

беспричинной радости, то бросает в мутный валтревоги.Глядятвтумане

развязные слова:

Голым профилем на ежа не сядешь!

- Вот веселая сволочь... Апушки-тостихли.А-стра-умие,чертменя

возьми! Водка, водка и туман. Ар-ра-та-там! Гитара.

Арбуз не стоит печь на мыле,

Американцы победили.

Мышлаевский, где-то за завесой дыма, рассмеялся. Он пьян.

Игривы Брейтмана остроты,

И где же сенегальцев роты?

- Где же? В самом деле? Где же? - добивался мутный Мышлаевский.

Рожают овцы под брезентом,

Родзянко будет президентом.

- Но талантливы, мерзавцы, ничего не поделаешь!

Елена, которой не дали опомниться после отъезда Тальберга... отбелого

вина не пропадает боль совсем, а только тупеет, Елена напредседательском

месте, на узком конце стола, в кресле. На противоположном-Мышлаевский,

мохнат, бел, в халате и лицо в пятнах от водки и бешеной усталости.Глаза

его в красных кольцах - стужа, пережитый страх, водка, злоба.Подлинным

граням стола, с одной стороны Алексей иНиколка,асдругой-Леонид

Юрьевич Шервинский, бывшего лейб-гвардии уланского полка поручик,аныне

адъютант в штабе князя Белорукова, ирядомснимподпоручикСтепанов,

Федор Николаевич, артиллерист,онжепоалександровскойгимназической

кличке - Карась.

Маленький, укладистый и действительно чрезвычайнопохожийнакарася,

Карась столкнулся с Шервинским у самогоподъездаТурбиных,минутчерез

двадцать после отъезда Тальберга. Оба оказались с бутылками. У Шервинского

сверток - четыре бутылки белоговина,уКарася-двебутылкиводки.

Шервинский,крометого,былнагруженгромаднейшимбукетом,наглухо

запакованнымвтрислоябумаги,-самособойпонятно,розыЕлене

Васильевне. Карась тут же у подъезда сообщил новость: напогонахунего

золотые пушки, - терпенья больше нет, всем нужно идти драться, потомучто

из занятий в университете все равно ни псаневыходит,аеслиПетлюра

приползет в город - тем более не выйдет. Всем нужно идти, аартиллеристам

непременно в мортирный дивизион. Командир - полковник Малышев, дивизион-

замечательный: так и называется - студенческий.Карасьвотчаянии,что

Мышлаевский ушел в эту дурацкую дружину. Глупо. Сгеройствовал, поспешил. И

где он теперь, черт его знает. Может быть, даже и убили под Городом...

Ан, Мышлаевский оказался здесь,наверху!ЗолотаяЕленавполумраке

спальни, перед овальной рамой всеребряныхлистьях,наскороприпудрила

лицо и вышла принимать розы. Ур-ра! Все здесь. Карасевы золотыепушкина

смятых погонах были форменным ничтожеством рядом с бледными кавалерийскими

погонами и синимивыутюженнымибриджамиШервинского.Внаглыхглазах

маленькогоШервинскогомячикамизапрыгаларадостьприизвестииоб

исчезновении Тальберга. Маленький улан сразупочувствовал,чтоон,как

никогда,вголосе,ирозоватаягостинаянаполниласьдействительно

чудовищным ураганом звуков, пел Шервинский эпиталаму богу Гименею,икак

пел! Да,пожалуй,всевздорнасвете,крометакогоголоса,каку

Шервинского. Конечно, сейчас штабы,этадурацкаявойна,большевики,и

Петлюра, и долг, но потом, когда все придет в норму,онбросаетвоенную

службу, несмотря на свои петербургские связи,вызнаете,какиеунего

связи - о-го-го... и на сцену. Петь он будет в La Scala и в Большом театре

в Москве, когда большевиков повесят в МосквенафонаряхнаТеатральной

площади. В него влюбилась в Жмеринке графиня Лендрикова, потому что, когда

он пел эпиталаму, то вместо fa взял la и держал его пять тактов. Сказав-

пять, Шервинский сам повесил немного голову и посмотрел кругом растерянно,

как будто кто-то другой сообщил ему это, а не он сам.

- Тэк-с, пять. Ну ладно, идемте ужинать.

И вот знамена, дым...

- И где же сенегальцев роты? отвечай, штабной,отвечай.Леночка,пей

вино, золотая, пей. Все будет благополучно.Ондажелучшесделал,что

уехал. Проберется на Дон и приедет сюда с деникинской армией.

- Будут! - звякнулШервинский,-будут.Позвольтесообщитьважную

новость: сегодняясамвиделнаКрещатикесербскихквартирьеров,и

послезавтра, самое позднее, через два дня, вГородпридутдвасербских

полка.

- Слушай, это верно?

Шервинский стал бурым.

- Гм, даже странно. Раз яговорю,чтосамвидел,вопросэтотмне

кажется неуместным.

- Два полка-а... что два полка...

- Хорошо-с, тогданеугодноливыслушать.Самкнязьмнеговорил

сегодня, что в одесском порту уже разгружаются транспорты: пришли грекии

две дивизии сенегалов. Стоит нам продержаться неделю, - инамнанемцев

наплевать.

- Предатели!

- Ну, если это верно,вотПетлюрутогдапойматьдаповесить!Вот

повесить!

- Своими руками застрелю.

- Еще по глотку. Ваше здоровье, господа офицеры!

Раз - и окончательный туман!Туман,господа.Николка,выпившийтри

бокала, бегал к себе за платком и в передней (когда никто не видит,можно

быть самим собой) припал к вешалке. Кривая шашка Шервинского со сверкающей

золотом рукоятью. Подарил персидский принц. Клинок дамасский. Ипринцне

дарил, и клинок не дамасский, новерно-красиваяидорогая.Мрачный

маузер на ремнях в кобуре, Карасев"стейер"-вороненоедуло.Николка

припал к холодному дереву кобуры, трогал пальцами хищныймаузеровноси

чуть не заплакал от волнения. Захотелось драться сейчасже,сиюминуту,

там за Постом, на снежных полях. Ведь стыдно!Неловко...Здесьводкаи

тепло, а там мрак, буран, вьюга, замерзают юнкера. Что же они думают там в

штабах? Э, дружина еще не готова, студенты не обучены,асингалезоввсе

нет и нет, вероятно, они, как сапоги,черные...Новедьонижездесь

померзнут к свиньям? Они ведь привыкли к жаркому климату?

- Я б вашего гетмана, - кричал старший Турбин,-повесилбыпервым!

Полгода он издевался над всеми нами.Ктозапретилформированиерусской

армии? Гетман. А теперь, когда ухватило кота поперекживота,такначали

формировать русскую армию? Вдвухшагахвраг,аонидружины,штабы?

Смотрите, ой, смотрите!

- Панику сеешь, - сказал хладнокровно Карась.

Турбин обозлился.

- Я? Панику? Вы меня просто понять не хотите. Вовсе не панику, а я хочу

вылить все, что у меня накипело на душе. Панику? Не беспокойся. Завтра,я

уже решил, я иду в этот самый дивизион, и если ваш Малышев не возьмет меня

врачом, я пойду простым рядовым. Мне это осточертело! Не панику,-кусок

огурца застрял у него в горле, он бурно закашлялся изадохся,иНиколка

стал колотить его по спине.

- Правильно! - скрепил Карась, стукнув по столу. - Кчертурядовым-

устроим врачом.

- Завтра полезем все вместе,-бормоталпьяныйМышлаевский,-все

вместе. Вся Александровская императорская гимназия. Ура!

- Сволочь он, - с ненавистью продолжал Турбин, -ведьонжесамне

говорит на этом языке! А? Я позавчераспрашиваюэтогоканалью,доктора

Курицького, он, извольте ли видеть, разучился говорить по-русски сноября

прошлого года. Был Курицкий, а стал Курицький... Таквотспрашиваю:как

по-украински "кот"? Он отвечает"кит".Спрашиваю:"Акаккит?"Аон

остановился, вытаращил глаза и молчит. И теперь не кланяется.

Николка с треском захохотал и сказал:

- Слова "кит" у них не может быть, потому чтонаУкраиненеводятся

киты, а в России всего много. В Белом море киты есть...

- Мобилизация, - ядовито продолжал Турбин, - жалко, что выневидели,

что делалось вчера в участках. Все валютчики знали омобилизациизатри

дня до приказа. Здорово? Иукаждогогрыжа,увсехверхушкаправого

легкого, а укогонетверхушки,простопропал,словносквозьземлю

провалился. Ну, аэто,братцы,признакгрозный.Еслиужвкофейнях

шепчутся перед мобилизацией, и ни один не идет - делошвах!О,каналья,

каналья! Да ведьеслибысапрелямесяцаонначалбыформирование

офицерских корпусов, мы бы взяли теперьМоскву.Поймите,чтоздесь,в

Городе, он набрал бы пятидесятитысячную армию, икакуюармию!Отборную,

лучшую, потому что все юнкера, все студенты,гимназисты,офицеры,аих

тысячи в Городе, все пошли бы с дорогою душой. Не только Петлюрыбыдуху

не было в Малороссии, но мы бы Троцкого прихлопнули вМоскве,какмуху.

Самый момент, ведь там, говорят, кошек жрут.Онбы,сукинсын,Россию

спас.

Турбин покрылся пятнами, и слова у неговылеталиизортастонкими

брызгами слюны. Глаза горели.

- Ты... ты... тебе бы, знаешь, не врачом,аминистромбытьобороны,

право, - заговорил Карась. Он иронически улыбался,норечьТурбинаему

нравилась и зажигала его.

- Алексей на митинге незаменимый человек, оратор, - сказал Николка.

- Николка, я тебе два разаужеговорил,чтотыникакойостряк,-

ответил ему Турбин, - пей-ка лучше вино.

- Ты пойми, - заговорил Карась, - что немцы не позволили бы формировать

армию, они боятся ее.

- Неправда! - тоненько выкликнул Турбин. - Нужно только иметь голову на

плечах и всегда можно было быстолковатьсясгетманом.Нужнобылобы

немцам объяснить, что мы им не опасны. Конечно, войнанамипроиграна!У

нас теперь другое, более страшное, чем война, чем немцы, чем все на свете.

У нас - Троцкий. Вот что нужно было сказать немцам: вам нужен сахар, хлеб?

- Берите, лопайте, кормите солдат. Подавитесь, но толькопомогите.Дайте

формироваться, ведь это вам же лучше, мы вам поможем удержатьпорядокна

Украине, чтобы наши богоносцы незаболелимосковскойболезнью.Ибудь

сейчас русская армия в Городе, мы бы железной стенойбылиотгороженыот

Москвы. А Петлюру... к-х... - Турбин яростно закашлялся.

- Стой! - Шервинскийвстал.-Погоди.Ядолженсказатьвзащиту

гетмана. Правда, ошибки были допущены, но план у гетманабылправильный.

О, он дипломат. Край украинский... Впоследствии же гетман сделал бы именно

так, как ты говоришь: русская армия, и никаких гвоздей. Неугодноли?-

Шервинский торжественно указал куда-то рукой. - На Владимирской улицеуже

развеваются трехцветные флаги.

- Опоздали с флагами!

- Гм, да. Это верно. Несколько опоздали, но князьуверен,чтоошибка

поправима.

- Дай бог, искренне желаю, - и Турбинперекрестилсянаиконубожией

матери в углу.

- План же был таков, - звучно и торжественновыговорилШервинский,-

когда война кончилась бы, немцы оправились бы и оказали бы помощь в борьбе

с большевиками. КогдажеМосквабылабызанята,гетманторжественно

положилбыУкраинукстопамегоимператорскоговеличествагосударя

императора Николая Александровича.

После этого сообщения в столовой наступило гробовоемолчание.Николка

горестно побелел.

- Император убит, - прошептал он.

- Какого НиколаяАлександровича?-спросилошеломленныйТурбин,а

Мышлаевский, качнувшись, искоса глянул в стакан к соседу. Ясно:крепился,

крепился и вот напился, как зонтик.

Елена, положившая голову на ладони, в ужасе посмотрела на улана.

Но Шервинский не был особенно пьян, он поднял руку и сказал мощно:

-Неспешите,аслушайте.Н-но,прошугосподофицеров(Николка

покраснел и побледнел) молчатьпокаотом,чтоясообщу.Ну-с,вам

известно,чтопроизошловодворцеимператораВильгельма,когдаему

представлялась свита гетмана?

- Никакого понятия не имеем, - с интересом сообщил Карась.

- Ну-с, а мне известно.

- Тю! Ему все известно, - удивился Мышлаевский. - Ты ж не езди...

- Господа! Дайте же ему сказать.

- После того, как император Вильгельм милостиво поговорил со свитой, он

сказал: "Теперь я с вами прощаюсь, господа, а о дальнейшемсвамибудет

говорить..." Портьера раздвинулась, и в зал вошел наш государь. Он сказал:

"Поезжайте, господа офицеры, на Украину и формируйте ваши части. Когдаже

настанет момент, я лично стану во главе армии и поведу ее в сердцеРоссии

- в Москву", - и прослезился.

Шервинский светло обвел глазами всеобщество,залпомглотнулстакан

вина и зажмурился. Десять глаз уставились на него, и молчаниецарствовало

до тех пор, пока он не сел и не закусил ветчиной.

- Слушай... это легенда, - болезненно сморщившись, сказал Турбин.-Я

уже слышал эту историю.

- Убиты все, - сказалМышлаевский,-игосударь,игосударыня,и

наследник.

Шервинский покосился на печку, глубоко набрал воздуху и молвил:

-Напрасновыневерите.Известиеосмертиегоимператорского

величества...

- Несколько преувеличено, - спьяна сострил Мышлаевский.

Елена возмущенно дрогнула и показалась из тумана.

- Витя, тебе стыдно. Ты офицер.

Мышлаевский нырнул в туман.

- ...вымышлено самими же большевиками. Государюудалосьспастисьпри

помощи его верного гувернера... то есть,виноват,гувернеранаследника,

мосье Жильяра и нескольких офицеров, которые вывезли его... э...вАзию.

Оттуда они проехали в Сингапур и моремвЕвропу.Ивотгосударьныне

находится в гостях у императора Вильгельма.

- Да ведь Вильгельма же тоже выкинули? - начал Карась.

- Они оба в гостях в Дании, с нимижеиавгустейшаяматьгосударя,

Мария Федоровна. Если ж вы мне не верите, то вот-с: сообщил мне этолично

сам князь.

Николкина душа стонала, полная смятения. Ему хотелось верить.

- Если это так, - вдруг восторженно заговорил он и вскочил, вытирая пот

со лба, - я предлагаю тост: здоровье его императорского величества!-Он

блеснул стаканом, и золотыеграненыестрелыпронзилигерманскоебелое

вино. Шпоры загремели о стулья. Мышлаевский поднялся, качаясь и держась за

стол. Елена встала. Золотой серп ее развился, и пряди обвисли на висках.

- Пусть! Пусть! Пусть даже убит, - надломленно и хрипло крикнула она. -

Все равно. Я пью. Я пью.

- Ему никогда, никогда непроститсяегоотречениенастанцииДно.

Никогда. Но все равно, мы теперьнаученыгорькимопытомизнаем,что

спасти Россию может только монархия. Поэтому,еслиимператормертв,да

здравствует император! - Турбин крикнул и поднял стакан.

- Ур-ра! Ур-ра! Ур-ра-а!! - трижды в грохоте пронеслось по столовой.

Василиса вскочил внизу в холодном поту.Соснаонзавопилистошным

голосом и разбудил Ванду Михайловну.

- Боже мой... бо... бо... - бормотала Ванда, цепляясь за его сорочку.

- Что жеэтотакое?Тричасаночи!-завопил,плача,Василиса,

адресуясь к черному потолку. - Я жаловаться наконец буду!

Ванда захныкала. И вдруг оба окаменели. Сверху явственно,просачиваясь

сквозь потолок, выплывала густая масляная волна инаднейглавенствовал

мощный, как колокол, звенящий баритон:

...си-ильный, де-ержавный

царр-ствуй на славу...

Сердце у Василисы остановилось, и вспотели цыганским потомдаженоги.

Суконно шевеля языком, он забормотал:

- Нет... они, того, душевнобольные... Ведь они нас под такую беду могут

подвести, что не расхлебаешь. Ведь гимн же запрещен! Боже ты мой,чтоже

они делают? На улице-то, на улице слышно!!

Но Ванда уже свалилась как камень и опять заснула. Василиса же лег лишь

тогда, когда последнийаккордрасплылсянаверхувсмутномгрохотеи

вскрикиваньях.

-НаРусивозможнотолькоодно:вераправославная,власть

самодержавная! - покачиваясь, кричал Мышлаевский.

- Верно!

- Я... был на "Павле Первом"...неделютомуназад...-заплетаясь,

бормотал Мышлаевский - и когда артист произнес эти слова, я не выдержали

крикнул: "Верр-но!" - и что ж вы думаете, кругом зааплодировали. Итолько

какая-то сволочь в ярусе крикнула: "Идиот!"

- Жи-ды, - мрачно крикнул опьяневший Карась.

Туман.Туман.Туман.Тонк-танк...тонк-танк...Ужеводкупить

немыслимо, уже вино пить немыслимо, идет в душу и обратно возвращается.В

узком ущелье маленькой уборной, где лампа прыгала иплясаланапотолке,

как заколдованная, все мутилось и ходилоходуном.Бледного,замученного

Мышлаевского тяжко рвало. Турбин,сампьяный,страшный,сдергающейся

щекой, со слипшимися на лбу волосами, поддерживал Мышлаевского.

- А-а...

Тот,наконец,состономоткинулсяотраковины,мучительнозавел

угасающие глаза и обвис на руках у Турбина, как вытряхнутый мешок.

- Ни-колка, - прозвучал в дыму и черных полосах чей-то голос, итолько

через несколько секунд Турбин понял, что этотголосегособственный.-

Ни-колка! - повторил он. Белая стенка уборной качнулась ипревратиласьв

зеленую. "Боже-е, боже-е, как тошно и противно. Не буду, клянусь,никогда

мешать водку с вином". Никол...

- А-а, - хрипел Мышлаевский, оседая к полу.

Черная щель расширилась, и в ней появилась Николкина голова и шеврон.

- Никол... помоги, бери его. Бери так, под руку.

- Ц... ц... ц... Эх, эх, - жалостливо качая головой, бормотал Николка и

напрягался. Полумертвое тело моталось, ноги, шаркая, разъезжались в разные

стороны, как на нитке, висела убитая голова.Тонк-танк.Часыползлисо

стены и опять на нее садились. Букетиками плясали цветики на чашках.Лицо

Елены горело пятнами, и прядь волос танцевала над правой бровью.

- Так. Клади его.

- Хоть халат-то запахни ему. Ведь неудобно,ятут.Проклятыечерти.

Пить не умеете. Витька! Витька! Что с тобой? Вить...

- Брось. Не поможет, Николушка, слушай. В кабинете у меня...наполке

склянка, написано Liquor ammonii, а угол оборван кчертям,видишьли...

нашатырным спиртом пахнет.

- Сейчас... сейчас... Эх-эх.

- И ты, доктор, хорош...

- Ну, ладно, ладно.

- Что? Пульса нету?

- Нет, вздор, отойдет.

- Таз! Таз!

- Таз извольте.

- А-а-а...

- Эх вы!

Резко бьет нашатырный отчаянный спирт. Карась иЕленараскрывалирот

Мышлаевскому. Николка поддерживал его, и два раза Турбинлилемуврот

помутившуюся белую воду.

- А... хрр... у-ух... Тьф... фэ...

- Снегу, снегу...

- Господи боже мой. Ведь это нужно ж так...

Мокрая тряпка лежала на лбу, снеестекалинапростыникапли,под

тряпкой виднелись закатившиеся под набрякшие веки воспаленные белкиглаз,

и синеватые тени лежали у обострившегося носа.Счетвертьчаса,толкая

друг друга локтями, суетясь, возились с побежденным офицером, покаонне

открыл глаза и не прохрипел:

- Ах... пусти...

- Тэк-с, ну ладно, пусть здесь и спит.

Во всех комнатах загорелись огни, ходили, приготовляя постели.

- Леонид Юрьевич, вы тут ляжете, у Николки.

- Слушаюсь.

Шервинский,медно-красный,нободрящийся,щелкнулшпорамии,

поклонившись, показал пробор. Белые руки Елены замелькали над подушками на

диване.

- Не затрудняйтесь... я сам.

- Отойдите вы. Чего подушку за ухо тянете? Ваша помощь не нужна.

- Позвольте ручку поцеловать...

- По какому поводу?

- В благодарность за хлопоты.

- Обойдется пока... Николка, ты у себя на кровати. Ну, как он?

- Ничего, отошел, проспится.

Белым застелили два ложа и вкомнате,предшествующейНиколкиной.За

двумя тесно сдвинутыми шкафами, полными книг. Так и называласькомнатав

семье профессора - книжная.

И погасли огни, погасли в книжной, вНиколкиной,встоловой.Сквозь

узенькую щель, между полотнищами портьеры в столовую вылезла темно-красная

полоска из спальни Елены. Свет ее томил, поэтому на лампочку,стоящуюна

тумбе у кровати, надела она темно-красный театральныйкапор.Когда-тов

этом капоре Елена ездила в театр вечером, когда от рук и меха и губпахло

духами, а лицо было тонко и нежно напудрено и изкоробкикапораглядела

Елена, как Лиза глядит из "Пиковой Дамы".Нокапоробветшал,быстрои

странно, в один последний год, и сборки осеклись и потускнели, и потерлись

ленты. Как Лиза "Пиковой Дамы", рыжеватая Елена, свесиврукинаколени,

сидела на приготовленной кровати в капоте. Ноги ее были босы, погруженыв

старенькую, вытертую медвежью шкуру. Недолговечный хмельушелсовсем,и

черная, громадная печаль одевала Еленину голову, каккапор.Изсоседней

комнаты, глухо, сквозь дверь, задвинутую шкафом,доносилсятонкийсвист

Николкиижизненный,бодрыйхрапШервинского.Изкнижноймолчание

мертвенного Мышлаевского и Карася. Елена была одна и поэтому не сдерживала

себя и беседовала то вполголоса, то молча, едва шевеля губами, скапором,

налитым светом, и с черными двумя пятнами окон.

- Уехал...

Она пробормотала, сощурила сухие глазаизадумалась.Мыслиеебыли

непонятны ей самой. Уехал, ивтакуюминуту.Нопозвольте,оночень

резонный человек и оченьхорошосделал,чтоуехал...Ведьэтожек

лучшему...

- Но в такую минуту... - бормотала Елена и глубоко вздохнула.

- Что за такой человек?-Какбудтобыонаегополюбилаидаже

привязалась к нему. И вот сейчас чрезвычайная тоска в одиночестве комнаты,

у этих окон, которые сегодня кажутся гробовыми. Но ни сейчас, ни все время

- полтора года, - что прожила с этим человеком, и не быловдушесамого

главного, без чего не может существоватьнивкоемслучаедажетакой

блестящий брак между красивой, рыжей, золотой Еленой и генеральногоштаба

карьеристом, брак с капорами, с духами, сошпорами,иоблегченный,без

детей. Брак с генерально-штабным, осторожнымприбалтийскимчеловеком.И

что это за человек? Чего же это такого нет главного, безчегопустамоя

душа?

- Знаю я, знаю, - сама сказала себеЕлена,-уважениянет.Знаешь,

Сережа, нет у меня к тебе уважения, -значительносказалаонакрасному

капору и подняла палец. И сама ужаснувшись тому, чтосказала,ужаснулась

своему одиночеству, захотела, чтобы он тут был сию минуту.Безуважения,

без этого главного, но чтобы был в этутруднуюминутуздесь.Уехал.И

братья поцеловались. Неужели жетакнужно?Хотяпозволь-ка,чтожя

говорю? А что бы они сделали? Удерживать его? Да ни за что. Да пусть лучше

в такую трудную минуту его и нет, и не надо, но только неудерживать.Да

ни за что. Пусть едет. Поцеловаться-то они поцеловались, но ведь в глубине

души они его ненавидят. Ей-богу. Так вот вселжешьсебе,лжешь,акак

задумаешься, - все ясно -ненавидят.Николка,тотещедобрее,авот

старший... Хотя нет. Алеша тоже добрый, нокак-тоонбольшененавидит.

Господи, что же это я думаю? Сережа, что этояотебедумаю?Авдруг

отрежут... Он там останется, я здесь...

- Мой муж, - сказала она, вздохнувши, и начала расстегивать капотик.-

Мой муж...

Капор с интересом слушал, и щеки его осветились жирным краснымсветом.

Спрашивал:

- А что за человек твой муж?

- Мерзавец он. Больше ничего! - сам себе сказал Турбин,водиночестве

через комнату и переднюю от Елены. Мысли Елены передались ему ижглиего

уже много минут. - Мерзавец, а я, действительно, тряпка. Если уж не выгнал

его, то по крайней мере, нужно быломолчауйти.Поезжайкчертям.Не

потому даже мерзавец, что бросилЕленувтакуюминуту,это,вконце

концов, мелочь, вздор, а совсем по-другому. Новотпочему?Ачерт,да

понятен он мне совершенно. О, чертова кукла, лишенная малейшего понятияо

чести! Все, что ни говорит, говорит,какбесструннаябалалайка,иэто

офицер русской военной академии.Этолучшее,чтодолжнобылобытьв

России...

Квартира молчала. Полоска, выпадавшая из спальниЕлены,потухла.Она

заснула, и мысли еепотухли,ноТурбинещедолгомучилсяусебяв

маленькой комнате, у маленького письменного стола. Водка и германское вино

удружили ему плохо. Он сидел ивоспаленнымиглазамигляделвстраницу

первой попавшейся ему книги и вычитывал, бессмысленно возвращаясь к одному

и тому же:

Русскому человеку честь - одно только лишнее бремя...

Только под утро он разделся иуснул,ивотвоснеявилсякнему

маленького роста кошмар в брюках в крупную клетку и глумливо сказал:

- Голым профилем на ежа не сядешь?.. Святая Русь -странадеревянная,

нищая и... опасная, а русскому человеку честь - только лишнее бремя.

- Ах ты! - вскричал во сне Турбин, - г-гадина, да я тебя. -Турбинво

снеполезвящикстоладоставатьбраунинг,сонный,достал,хотел

выстрелить в кошмар, погнался за ним, и кошмар пропал.

Часа два тек мутный, черный, без сновидений сон,акогдауженачало

светать бледно инежнозаокнамикомнаты,выходящейназастекленную

веранду, Турбину стал сниться Город.

4

Как многоярусные соты, дымился и шумел и жил Город. Прекрасный в морозе

и тумане на горах, над Днепром. Целыми днями винтами шелизбесчисленных

труб дым к небу. Улицы курились дымкой, и скрипел сбитый гигантскийснег.

И в пять, и в шесть, и в семь этажей громоздились дома. Днем их окнабыли

черны, а ночьюгорелирядамивтемно-синейвыси.Цепочками,сколько

хватало глаз, как драгоценныекамни,сиялиэлектрическиешары,высоко

подвешенные на закорючках серых длинных столбов. Днемсприятнымровным

гудением бегалитрамваисжелтымисоломеннымипухлымисиденьями,по

образцу заграничных. Со ската наскат,покрикивая,ехалиизвозчики,и

темные воротники-мехсеребристыйичерный-делалиженскиелица

загадочными и красивыми.

Садыстоялибезмолвныеиспокойные,отягченныебелым,нетронутым

снегом. И было садов в Городе так много, как ни в одном городемира.Они

раскинулись повсюду огромными пятнами,саллеями,каштанами,оврагами,

кленами и липами.

Сады красовались на прекрасных горах, нависших над Днепром, и, уступами

поднимаясь, расширяясь, порою пестря миллионами солнечных пятен,пороюв

нежных сумерках царствовал вечныйЦарскийсад.Старыесгнившиечерные

балки парапета не преграждали пути прямо кобрывамнастрашнойвысоте.

Отвесные стены, заметенные вьюгою, падали на нижние далекие террасы, ате

расходились все дальше и шире, переходили вбереговыерощи,надшоссе,

вьющимся по берегу великой реки, и темная, скованная лента уходила туда, в

дымку, куда даже с городских высот не хватает человеческих глаз, где седые

пороги, Запорожская Сечь, и Херсонес, и дальнее море.

Зимою, как ни в одном городе мира, упадал покой на улицах и переулках и

верхнего Города, на горах, и Городанижнего,раскинувшегосявизлучине

замерзшего Днепра, и весь машинныйгулуходилвнутрькаменныхзданий,

смягчался и ворчал довольно глухо.ВсяэнергияГорода,накопленнаяза

солнечное и грозовое лето, выливалась в свете. Свет счетырехчасовдня

начинал загораться в окнах домов, в круглых электрических шарах, в газовых

фонарях, в фонарях домовых, с огненными номерами, и в стеклянныхсплошных

окнах электрических станций, наводящихнамысльострашномисуетном

электрическом будущем человечества, в их сплошных окнах,гдебыливидны

неустанно мотающие свои отчаянные колеса машины,докорнярасшатывающие

самое основание земли. Играл светом и переливался, светился итанцевали

мерцал Город по ночам до самого утра, а утромугасал,одевалсядымоми

туманом.

Но лучше всего сверкал электрический белый крест в рукахгромаднейшего

Владимира на Владимирской горке, и был он виден далеко, и частолетом,в

черной мгле, в путаных заводях и изгибах старика-реки,изивняка,лодки

видели его и находили по его свету водяной путь на Город, к его пристаням.

Зимой крест сиял в черной гущенебесихолодноиспокойноцарилнад

темными пологими далями московского берега, откоторогобылиперекинуты

два громадных моста. Один цепной, тяжкий, Николаевский, ведущий в слободку

на том берегу, другой - высоченный, стреловидный,покоторомуприбегали

поезда оттуда, где очень,оченьдалекосидела,раскинувсвоюпеструю

шапку, таинственная Москва.

И вот, в зиму 1918 года, Городжилстранною,неестественнойжизнью,

которая, очень возможно,уженеповторитсявдвадцатомстолетии.За

каменными стенами все квартиры были переполнены. Своидавнишниеисконные

жители жались и продолжали сжиматься дальше, волею-неволеювпускаяновых

пришельцев, устремлявшихся на Город. И те как разиприезжалипоэтому

стреловидному мосту оттуда, где загадочные сизые дымки.

Бежали седоватые банкиры со своими женами, бежалиталантливыедельцы,

оставившие доверенных помощников в Москве, которым было поручено не терять

связистемновыммиром,которыйнарождалсявМосковскомцарстве,

домовладельцы, покинувшие дома верным тайнымприказчикам,промышленники,

купцы, адвокаты, общественные деятели.Бежалижурналисты,московскиеи

петербургские, продажные, алчные,трусливые.Кокотки.Честныедамыиз

аристократическихфамилий.Ихнежныедочери,петербургскиебледные

развратницы с накрашенными карминовыми губами. Бежали секретари директоров

департаментов, юные пассивные педерасты. Бежали князья и алтынники,поэты

и ростовщики, жандармы и актрисы императорскихтеатров.Всяэтамасса,

просачиваясь в щель, держала свой путь на Город.

Всю весну, начиная сизбраниягетмана,оннаполнялсяинаполнялся

пришельцами. В квартирах спали на диванахистульях.Обедалиогромными

обществами за столами в богатых квартирах. Открылись бесчисленные съестные

лавки-паштетные, торговавшие до глубокой ночи, кафе, где подаваликофеи

где можно былокупитьженщину,новыетеатрыминиатюр,наподмостках

которыхкривлялисьисмешилинародвсенаиболееизвестныеактеры,

слетевшиеся из двух столиц, открылся знаменитыйтеатр"Лиловыйнегр"и

величественный, до белого утра гремящий тарелками, клуб"Прах"(поэты-

режиссеры - артисты - художники) на Николаевской улице.Тотчасжевышли

новые газеты, и лучшие перья в России начали писать в нихфельетоныив

этих фельетонахпоноситьбольшевиков.Извозчикицелымиднямитаскали

седоков из ресторана в ресторан, ипоночамвкабареиграластрунная

музыка,ивтабачномдымусветилисьнеземнойкрасотойлицабелых,

истощенных, закокаиненных проституток.

Город разбухал, ширился, лез, как опара из горшка. Досамогорассвета

шелестели игорные клубы, и в них играли личности петербургские иличности

городские, играли важные и гордые немецкие лейтенантыимайоры,которых

русскиебоялисьиуважали.ИгралиарапыизклубовМосквыи

украинско-русские, ужевисящиенаволоскепомещики.Вкафе"Максим"

соловьем свистал на скрипке обаятельный сдобный румын, и глаза у него были

чудесные, печальные, томные, с синеватым белком,аволосы-бархатные.

Лампы,увитыецыганскимишалями,бросалидвасвета-внизбелый

электрический, а вбок и вверх - оранжевый. Звездою голубого пыльного шелку

разливалсяпотолок,вголубыхложахсверкаликрупныебриллиантыи

лоснились рыжеватые сибирские меха. И пахло жженым кофе, потом, спиртоми

французскими духами. Все лето восемнадцатого года по Николаевскойшаркали

дутые лихачи, в наваченных кафтанах, и вряддосветаконусамигорели

машины. В окнах магазинов мохнатились цветочные леса, бревнами золотистого

жиру висели балыки, орлами и печатями томно сверкалибутылкипрекрасного

шампанского вина "Абрау".

Ивселето,ивселетонапиралиинапиралиновые.Появились

хрящевато-белые с серенькой бритой щетинкой налицах,ссияющимилаком

штиблетами и наглыми глазами тенора-солисты, члены Государственной думыв

пенсне, б... со звонкими фамилиями, биллиардные игроки... водилидевокв

магазины покупать краску для губ и дамские штаны из батистасчудовищным

разрезом. Покупали девкам лак.

Гнали письма в единственную отдушину, черезсмутнуюПольшу(ниодин

черт не знал, кстати говоря, что в ней творится и что это затакаяновая

страна - Польша), в Германию, великую страну честных тевтонов,запрашивая

визы, переводя деньги, чуя, что,можетбыть,придетсяехатьдальшеи

дальше, туда, куда ни в коем случае не достигнетстрашныйбойигрохот

большевистских боевых полков. Мечтали о Франции, о Париже,тосковалипри

мысли, чтопопастьтудаоченьтрудно,почтиневозможно.Ещебольше

тосковали во время тех страшныхинесовсемясныхмыслей,чтовдруг

приходили в бессонные ночи на чужих диванах.

- А вдруг? а вдруг? а вдруг? лопнет этот железныйкордон...Ихлынут

серые. Ох, страшно...

Приходили такие мысли в тех случаях,когдадалеко,далекослышались

мягкиеударыпушек-подГородомстрелялипочему-товселето,

блистательное и жаркое, когда всюду и везде охранялипокойметаллические

немцы, авсамомГородепостояннослышалисьглухонькиевыстрелына

окраинах: па-па-пах.

Кто в когострелял-никомунеизвестно.Этопоночам.Аднем

успокаивались, видели, как временами по Крещатику, главной улице,илипо

Владимирской проходил полк германских гусар. Ах, и полк жебыл!Мохнатые

шапки сидели над гордыми лицами, ичешуйчатыеремнисковываликаменные

подбородки, рыжие усы торчали стрелами вверх. Лошади в эскадронах шли одна

к одной, рослые, рыжиечетырехвершковыелошади,исеро-голубыефренчи

сидели на шестистах всадниках, как чугунные мундиры их грузныхгерманских

вождей на памятниках городка Берлина.

Увидав их, радовались и успокаивались и говорилидалекимбольшевикам,

злорадно скаля зубы из-за колючей пограничной проволоки:

- А ну, суньтесь!

Большевиков ненавидели. Но нененавистьювупор,когданенавидящий

хочет идти драться и убивать, а ненавистью трусливой, шипящей, из-за угла,

из темноты. Ненавиделипоночам,засыпаявсмутнойтревоге,днемв

ресторанах, читая газеты, в которых описывалось, какбольшевикистреляют

из маузеров в затылки офицерам и банкирам и как в Москве торгуют лавочники

лошадиным мясом,зараженнымсапом.Ненавиделивсе-купцы,банкиры,

промышленники,адвокаты,актеры,домовладельцы, кокотки, члены

государственного совета, инженеры, врачи и писатели...

Были офицеры. И они бежали и с севера, и с запада - бывшего фронта -и

все направлялись в Город, их было очень много истановилосьвсебольше.

Рискуя жизнью, потому что им, большею частьюбезденежныминосившимна

себе неизгладимую печать своейпрофессии,былотруднеевсегополучить

фальшивые документыипробратьсячерезграницу.Онивсе-такисумели

пробраться и появиться в Городе, с травлеными взорами, вшивые инебритые,

беспогонные, и начинали в нем приспосабливаться, чтобы есть ижить.Были

среди них исконные старые жителиэтогоГорода,вернувшиесясвойныв

насиженные гнезда с тоймыслью,какиАлексейТурбин,-отдыхатьи

отдыхать и устраиватьзановоневоенную,аобыкновеннуючеловеческую

жизнь, и были сотни и сотни чужих, которым нельзя было уже оставаться ни в

Петербурге,нивМоскве.Одниизних-кирасиры,кавалергарды,

конногвардейцыигвардейскиегусары,выплывалилегковмутнойпене

потревоженного Города. Гетманский конвой ходил в фантастических погонах, и

за гетманскими столами усаживалось додвухсотмасленыхпроборовлюдей,

сверкающих гнилыми желтыми зубами с золотымипломбами.Когоневместил

конвой, вместилидорогиешубысбобровымиворотникамииполутемные,

резного дуба квартиры в лучшей части Города - Липках, рестораныиномера

отелей...

Другие,армейскиештабс-капитаныконченыхиразвалившихсяполков,

боевые армейские гусары,какполковникНай-Турс,сотнипрапорщикови

подпоручиков, бывших студентов, как Степанов -Карась,сбитыхсвинтов

жизни войной и революцией, и поручики, тоже бывшие студенты, ноконченные

для университета навсегда, как Виктор Викторович Мышлаевский. Они, в серых

потертых шинелях, с еще не зажившими ранами, с ободранными тенями погон на

плечах, приезжали в Город и в своих семьях или всемьяхчужихспалина

стульях, укрывались шинелями,пиливодку,бегали,хлопоталиизлобно

кипели. Вот эти последниененавиделибольшевиковненавистьюгорячейи

прямой, той, которая может двинуть в драку.

Были юнкера. В Городе к началу революцииоставалосьчетыреюнкерских

училища - инженерное, артиллерийскоеидвапехотных.Оникончилисьи

развалилисьвгрохотесолдатскойстрельбыивыбросилинаулицы

искалеченных,толькочтокончившихгимназистов,толькочтоначавших

студентов, не детей и не взрослых, не военных и не штатских, а таких,как

семнадцатилетний Николка Турбин...

- Все это, конечно, оченьмило,инадвсемцарствуетгетман.Но,

ей-богу, я до сих пор не знаю, да и знать не буду, по всей вероятности, до

концажизни,чтособойпредставляетэтотневиданныйвластительс

наименованием, свойственным более веку семнадцатому, нежели двадцатому.

- Да кто он такой, Алексей Васильевич?

- Кавалергард, генерал, сам крупный богатый помещик, и зовут его Павлом

Петровичем...

Покакой-тостраннойнасмешкесудьбыиисторииизбраниеего,

состоявшеесявапрелезнаменитогогода,произошловцирке.Будущим

историкам это, вероятно, даст обильный материал для юмора. Гражданам же, в

особенности оседлым в Городе и уже испытавшим первыевзрывымеждоусобной

брани, былонетольконедоюмора,ноивообщенедокаких-либо

размышлений. Избрание состоялось с ошеломляющей быстротой - и славабогу.

Гетман воцарился - и прекрасно. Лишь бы только на рынках было мясо и хлеб,

а на улицахнебылострельбы,чтобы,радисамогогоспода,небыло

большевиков, и чтобы простой народ не грабил. Ну что ж, все это болееили

менее осуществилось при гетмане, пожалуй, даже в значительной степени.По

крайней мере, прибегающие москвичи и петербуржцыибольшинствогорожан,

хоть и смеялись над страннойгетманскойстраной,которуюони,подобно

капитану Тальбергу, называли опереткой, невсамделишнымцарством,гетмана

славословили искренне... и... "Дай бог, чтобы это продолжалось вечно".

Но вот могло ли это продолжаться вечно, никто бы не мог сказать, и даже

сам гетман. Да-с.

Дело втом,чтоГород-Городом,внемиполиция-варта,и

министерство, и даже войско, и газеты различных наименований,авотчто

делается кругом, в тойнастоящейУкраине,котораяповеличинебольше

Франции, в которой десятки миллионов людей, этого не знал никто. Не знали,

ничего не знали, не только о местах отдаленных, но даже, - смешно сказать,

- о деревнях, расположенных в пятидесятиверстахотсамогоГорода.Не

знали, но ненавиделивсеюдушой.Икогдадоходилисмутныевестииз

таинственных областей, которые носят название - деревня, о том, чтонемцы

грабят мужиков и безжалостно караютих,расстреливаяизпулеметов,не

только ни одногоголосавозмущениянераздалосьвзащитуукраинских

мужиков,нонераз,подшелковымиабажурамивгостиных,скалились

по-волчьи зубы и слышно было бормотание:

- Так им и надо! Так и надо; мало еще! Я бы их еще нетак.Вотбудут

они помнить революцию. Выучат их немцы - своих не хотели, попробуют чужих!

- Ох, как неразумны ваши речи, ох, как неразумны.

- Да что вы, Алексей Васильевич!.. Ведьэтотакиемерзавцы.Этоже

совершенно дикие звери. Ладно. Немцы им покажут.

Немцы!!

Немцы!!

И повсюду:

_Немцы_!!!

Немцы!!

Ладно:тутнемцы,атам,задалекимкордоном,гдесизыелеса,

большевики. Только две силы.

5

Таквот-с,нежданно-негаданнопоявиласьтретьясиланагромадной

шахматной доске. Так плохой и неумный игрок, отгородившись пешечным строем

от страшного партнера (к слову говоря, пешкиоченьпохожинанемцевв

тазах), группирует своих офицеров около игрушечногокороля.Ноковарная

ферзь противника внезапно находит путь откуда-то сбоку, проходит втыли

начинает бить по тылам пешки и конейиобъявляетстрашныешахи,аза

ферзем приходит стремительный легкий слон -офицер,подлетаютковарными

зигзагами кони, и вот-с, погибает слабый и скверный игрок -получаетего

деревянный король мат.

Пришло все это быстро, ноневнезапно,ипредшествовалитому,что

пришло, некие знамения.

Однажды, в мае месяце, когда Город проснулся сияющий, какжемчужинав

бирюзе, и солнце выкатилось освещать царство гетмана, когдагражданеуже

двинулись, как муравьи, по своим делишкам, и заспанные приказчики начали в

магазинах открывать рокочущиешторы,прокатилсяпоГородустрашныйи

зловещий звук. Он был неслыханного тембра - и не пушка инегром,-но

настолько силен, что многие форточки открылись самисобойивсестекла

дрогнули. Затем звук повторился, прошел вновь повсемуверхнемуГороду,

скатился волнами в Город нижний - Подол, и черезголубойкрасивыйДнепр

ушелвмосковскиедали.Горожанепроснулись,инаулицахначалось

смятение. Разрослось оно мгновенно,ибопобежалисверхнегоГорода-

Печерска растерзанные, окровавленные люди с воем и визгом. А звук прошел и

в третий раз и так, что начали с громомобваливатьсявпечерскихдомах

стекла, и почва шатнулась под ногами.

Многие видели тут женщин, бегущих в одних сорочках и кричащих страшными

голосами. Вскоре узнали, откуда пришел звук. Он явилсясЛысойГорыза

Городом, над самым Днепром, где помещались гигантскиескладыснарядови

пороху. На Лысой Горе произошел взрыв.

Пять дней жил после того Город, в ужасе ожидая,чтопотекутсЛысой

Горы ядовитые газы. Но удары прекратились, газы не потекли,окровавленные

исчезли, и Город приобрел мирный вид во всех своих частях, заисключением

небольшого угла Печерска, где рухнуло несколько домов. Нечего иговорить,

чтогерманскоекомандованиенарядилострогоеследствие,инечегои

говорить, что город ничего не узнал относительно причинвзрыва.Говорили

разное.

- Взрыв произвели французские шпионы.

- Нет, взрыв произвели большевистские шпионы.

Кончилось все это тем, что о взрыве просто забыли.

Второе знамение пришло летом, когдаГородбылполонмощнойпыльной

зеленью, гремел и грохотал, и германские лейтенанты выпивали моресодовой

воды. Второе знамение было поистине чудовищно!

Среди бела дня, на Николаевской улице, как раз там, где стоялилихачи,

убили не кого иного, как главнокомандующего германской армиейнаУкраине

фельдмаршала Эйхгорна, неприкосновенного и гордого генерала,страшногов

своем могуществе, заместителя самого императора Вильгельма! Убил его, само

собой разумеется,рабочийи,само-собойразумеется,социалист.Немцы

повесили через двадцать четыре часа после смерти германца не только самого

убийцу, но дажеизвозчика,которыйподвезегокместупроисшествия.

Правда, это не воскресило нисколько знаменитого генерала, но зато породило

у умных людей замечательные мысли по поводу происходящего.

Так,вечером,задыхаясьуоткрытогоокна,расстегиваяпуговицы

чесучовой рубашки, Василиса сидел за стаканомчаяслимономиговорил

Алексею Васильевичу Турбину таинственным шепотом:

- Сопоставляя все эти события, я не могу не прийтикзаключению,что

живем мы весьма непрочно.Мнекажется,чтоподнемцамичто-тотакое

(Василиса пошевелил короткимипальцамиввоздухе)шатается.Подумайте

сами... Эйхгорна... и где? А? (Василиса сделал испуганные глаза.)

Турбин выслушал мрачно, мрачно дернул щекой и ушел.

Ещепредзнаменованиеявилосьнаследующеежеутроиобрушилось

непосредственно на того же Василису. Раненько,раненько,когдасолнышко

заслало веселый луч в мрачное подземелье, ведущеесдворикавквартиру

Василисы, тот, выглянув, увидал в луче знамение.Онобылобесподобнов

сиянии своих тридцати лет, в блеске монист нацарственнойекатерининской

шее, в босых стройных ногах, в колышущейсяупругойгруди.Зубывидения

сверкали, а от ресниц ложилась на щеки лиловая тень.

- Пятьдэсят сегодня, - сказало знамениеголосомсирены,указываяна

бидон с молоком.

- Что ты, Явдоха?-воскликнулжалобноВасилиса,-побойсябога.

Позавчерасорок,вчерасорокпять,сегодняпятьдесят.Ведьэтак

невозможно.

- Що ж я зроблю? Усе дорого, - ответила сирена, - кажут на базаре, будэ

и сто.

Ее зубы вновь сверкнули. На мгновение Василиса забыл и про пятьдесят, и

про сто, про все забыл, и сладкий и дерзкий холод прошел у него вживоте.

Сладкий холод, который проходил каждый раз по животу Василисы, кактолько

появлялось переднимпрекрасноевидениевсолнечномлуче.(Василиса

вставал раньше своей супруги.) Про все забыл,почему-топредставилсебе

поляну в лесу, хвойный дух. Эх, эх...

- Смотри, Явдоха, - сказал Василиса, облизывая губы и кося глазами(не

вышла бы жена), - уж очень выраспустилисьсэтойреволюцией.Смотри,

выучат вас немцы. "Хлопнуть илинехлопнутьеепоплечу?"-подумал

мучительно Василиса и не решился.

Широкая лента алебастрового молока упала и запенилась в кувшине.

- Чи воны нас выучуть, чи мы их разучимо, -вдругответилознамение,

сверкнуло, сверкнуло, прогремело бидоном, качнуло коромыслом и, как лучв

луче, стало подниматься из подземелья всолнечныйдворик."Н-ноги-то-

а-ах!!" - застонало в голове у Василисы.

В этомгновениедонессяголоссупруги,и,повернувшись,Василиса

столкнулся с ней.

- С кем это ты? - быстро швырнув глазом вверх, спросила супруга.

- С Явдохой, - равнодушно ответил Василиса, -представьсебе,молоко

сегодня пятьдесят.

- К-как? -воскликнулаВандаМихайловна.-Этобезобразие!Какая

наглость! Мужики совершенно взбесились... Явдоха! Явдоха! - закричала она,

высовываясь в окошко, - Явдоха!

Но видение исчезло и не возвращалось.

Василиса всмотрелся в кривой станжены,вжелтыеволосы,костлявые

локти и сухие ноги, и ему до того вдруг сделалось тошно жить на свете, что

он чуть-чуть не плюнул Ванде на подол. Удержавшись и вздохнув, онушелв

прохладную полутьму комнат, сам не понимая, что именно гнетет его.Нето

Ванда - ему вдруг представилась она, и желтые ключицы вылезли вперед,как

связанные оглобли, -нетокакая-тонеловкостьвсловахсладостного

видения.

- Разучимо? А? Как вам это нравится? - сам себебормоталВасилиса.-

Ох, уж эти мне базары! Нет, что вы на этоскажете?Ужеслионинемцев

перестанут бояться... последнее дело. Разучимо.А?Азубы-тоунее-

роскошь...

Явдоха вдруг во тьме почему-то представилась ему голой, какведьмана

горе.

- Какая дерзость... Разучимо? А грудь...

И это было так умопомрачительно, что Василисе сделалось нехорошо, ион

отправился умываться холодной водой.

Так-то вот,незаметно,каквсегда,подкраласьосень.Заналивным

золотистым августом пришелсветлыйипыльныйсентябрь,ивсентябре

произошло уже не знамение, а само событие, и былоононапервыйвзгляд

совершенно незначительно.

Именно, в городскую тюрьму однажды светлым сентябрьским вечеромпришла

подписаннаясоответствующимигетманскимивластями бумага, коей

предписывалось выпустить из камеры N_666 содержащегося в означенной камере

преступника. Вот и все.

Вот и все! И из-за этой бумажки, - несомненно, из-за нее!-произошли

такие беды и несчастья, такие походы,кровопролития,пожарыипогромы,

отчаяние и ужас... Ай, ай, ай!

Узник,выпущенныйнаволю,носилсамоепростоеинезначительное

наименование - Семен Васильевич Петлюра. Сам он себя, а также игородские

газеты периода декабря 1918 - февраля 1919 годов называлинафранцузский

несколько манер - Симон. Прошлое Симона было погружено в глубочайший мрак.

Говорили, что он будто бы бухгалтер.

- Нет, счетовод.

- Нет, студент.

Был на углу Крещатика и Николаевской улицы большойиизящныймагазин

табачных изделий. На продолговатойвывескебылоченьхорошоизображен

кофейный турок в феске, курящий кальян. Ноги у турка были в мягкихжелтых

туфлях с задранными носами.

Так вот нашлись и такие, что клятвенноуверяли,будтовиделисовсем

недавно, какСимонпродавалвэтомсамоммагазине,изящностояза

прилавком, табачные изделия фабрики Соломона Когена. Но тут женаходились

и такие, которые говорили:

- Ничего подобного. Он был уполномоченным союза городов.

- Не союза городов, а земского союза, -отвечалитретьи,-типичный

земгусар.

Четвертые(приезжие),закрываяглаза,чтобылучшеприпомнить,

бормотали:

- Позвольте... позвольте-ка...

Ирассказывали,чтобудтобыдесятьлетназад...виноват...

одиннадцать, они видели, как вечером оншелпоМалойБроннойулицев

Москве, причемподмышкойунегобылагитара,завернутаявчерный

коленкор. И даже добавляли, чтошелоннавечеринкукземлякам,вот

поэтому и гитара в коленкоре. Что будто бы шел оннахорошуюинтересную

вечеринкусвеселымирумянымиземлячками-курсистками,сосливянкой,

привезенной прямо с благодатной Украины, с песнями, с чудным Грицем...

...Ой, не хо-д-и...

Потом начинали путаться в описаниях наружности, путатьдаты,указания

места...

- Вы говорите, бритый?

- Нет, кажется... позвольте... с бородкой.

- Позвольте... разве он московский?

- Да нет, студентом... он был...

- Ничего подобного. Иван Иванович его знает. Он был вТаращенародным

учителем...

Фу ты, черт... А может, и не шел по Бронной. Москва городбольшой,на

Бронной туманы, изморозь, тени... Какая-то гитара... турок подсолнцем...

кальян... гитара - дзинь-трень...неясно,туманно,ах,кактуманнои

страшно кругом.

...Идут и пою-ют...

Идут, идут мимо окровавленные тени, бегут видения, растрепанные девичьи

косы, тюрьмы, стрельба, и мороз, и полночный крест Владимира.

Идут и поют

Юнкера гвардейской школы...

Трубы, литавры,

Тарелки гремят.

Громят торбаны, свищетсоловейстальнымвинтом,засекаютшомполами

насмерть людей, едет, едет черношлычная конница на горячих лошадях.

Вещий сон гремит, катитсякпостелиАлексеяТурбина.СпитТурбин,

бледный, с намокшей в тепле прядью волос, и розовая лампа горит. Спит весь

дом. Из книжной храп Карася, из НиколкинойсвистШервинского...Муть...

ночь... Валяется на полу у постелиАлексеянедочитанныйДостоевский,и

глумятся "Бесы" отчаянными словами... Тихо спит Елена.

- Ну, так вот что я вам скажу: не было. Не было! Не былоэтогоСимона

вовсе на свете. Ни турка, ни гитары под кованымфонаремнаБронной,ни

земского союза... ни черта. Просто миф, порожденный наУкраиневтумане

страшного восемнадцатого года.

...И было другое - лютая ненависть.Былочетырестатысячнемцев,а

вокруг нихчетыреждысорокразчетырестатысячмужиковссердцами,

горящими неутоленной злобой. О, много, много скопилось в этихсердцах.И

удары лейтенантскихстековполицам,ишрапнельныйбеглыйогоньпо

непокорным деревням, спины, исполосованные шомполами гетманскихсердюков,

и расписки на клочках бумаги почеркоммайоровилейтенантовгерманской

армии:

"Выдать русской свинье за купленную у нее свинью 25 марок".

Добродушный, презрительный хохотокнадтеми,ктоприезжалстакой

распискою в штаб германцев в Город.

И реквизированные лошади, и отобранныйхлеб,ипомещикистолстыми

лицами, вернувшиеся в свои поместья при гетмане,-дрожьненавистипри

слове "офицерня".

Вот что было-с.

Да еще слухи о земельной реформе, которуюнамеревалсяпроизвестипан

гетман.

Увы, увы! Тольковноябревосемнадцатогогода,когдаподГородом

загудели пушки, догадались умные люди, автомчислеиВасилиса,что

ненавидели мужики этого самогопанагетмана,какбешенуюсобаку-и

мужицкие мыслишки о том, что никакой этойпанскойсволочнойреформыне

нужно, а нужна та вечная, чаемая мужицкая реформа:

- Вся земля мужикам.

- Каждому по сто десятин.

- Чтобы никаких помещиков и духу не было.

- И чтобы на каждые эти сто десятин верная гербовая бумага с печатью-

во владение вечное, наследственное, от деда к отцу,ототцаксыну,к

внуку и так далее.

- Чтобы никакая шпана изГороданеприезжалатребоватьхлеб.Хлеб

мужицкий, никому его не дадим, что сами не съедим, закопаем в землю.

- Чтобы из Города привозили керосин.

- Ну-с, такой реформы обожаемый гетман произвести не мог. Да иникакой

черт ее не произведет.

Были тоскливые слухи, что справиться с гетманской инемецкойнапастью

могут только большевики, но у большевиков своя напасть:

- Жиды и комиссары.

- Вот головушка горькая у украинских мужиков!

Ниоткуда нет спасения!!

Были десятки тысяч людей, вернувшихся с войны и умеющих стрелять...

- А выучили сами же офицеры по приказанию начальства!

Сотни тысяч винтовок, закопанных в землю, упрятанных в клунях и коморах

и не сданных, несмотря на скорые нарукувоенно-полевыенемецкиесуды,

порки шомполами и стрельбу шрапнелями, миллионы патронов в той же землеи

трехдюймовые орудия в каждой пятой деревне и пулеметы в каждой второй,во

всяком городишке склады снарядов, цейхгаузы с шинелями и папахами.

Ивэтихжегородишкахнародныеучителя,фельдшера,однодворцы,

украинские семинаристы, волею судеб ставшие прапорщиками, здоровенные сыны

пчеловодов, штабс-капитанысукраинскимифамилиями...всеговорятна

украинском языке, все любят Украину волшебную,воображаемую,безпанов,

без офицеров-москалей, - и тысячи бывших пленных украинцев, вернувшихся из

Галиции.

Это в довесочек к десяткам тысяч мужичков?.. О-го-го!

Вот это было. А узник... гитара...

Слухи грозные, ужасные...

Наступают на нас...

Дзинь... трень... эх, эх, Николка.

Турок, земгусар, Симон. Да не было его. Не было. Так, чепуха,легенда,

мираж.

И напрасно, напрасно мудрый Василиса, хватаясь за голову,восклицалв

знаменитом ноябре: "Quosvultperdere,dementat"[Кого(бог)захочет

погубить, того он лишает разума (лат.)] - и проклинал гетмана зато,что

тот выпустил Петлюру из загаженной городской тюрьмы.

- Вздор-с все это. Не он - другой. Не другой - третий.

Итак, кончились всякие знамения и наступили события... Второебылоне

пустяшное, как какой-то выпуск мифического человека из тюрьмы, - о нет!-

оно было таквеличественно,чтоонемчеловечество,наверное,будет

говорить еще сто лет... Гальскиепетухивкрасныхштанах,надалеком

европейском Западе, заклевали толстых кованых немцевдополусмерти.Это

было ужасное зрелище: петухи во фригийских колпаках, скартавымклекотом

налетали на бронированных тевтонов и рвали из нихклочьямясавместес

броней. Немцы дрались отчаянно, вгоняли широкие штыки воперенныегруди,

грызли зубами, но не выдержали, - и немцы! немцы! попросили пощады.

Следующее событие было тесно связано с этимивытеклоизнего,как

следствие из причины. Весь мир, ошеломленный и потрясенный, узнал, что тот

человек, имя которого и штопорныеусы,какшестидюймовыегвозди,были

известны всему миру и который был-то ужнавернякасплошьметаллический,

без малейших признаков дерева, он былповержен.Поверженвпрах-он

перестал быть императором. Затем темный ужас прошел ветром по всем головам

в Городе: видели, сами видели, как линяли немецкие лейтенанты икакворс

их серо-небесных мундиров превращался в подозрительную вытертую рогожку. И

это происходило тут же, на глазах, в течениечасов,втечениенемногих

часов линяли глаза, и в лейтенантских моноклевых окнах потухал живой свет,

и из широких стеклянных дисков начинала глядеть дырявая реденькая нищета.

Вот тогда ток пронизал мозги наиболееумныхизтех,чтосжелтыми

твердыми чемоданамииссдобнымиженщинамипроскочиличерезколючий

большевистский лагерь вГород.Онипоняли,чтосудьбаихсвязалас

побежденными, и сердца их исполнились ужасом.

- Немцы побеждены, - сказали гады.

- Мы побеждены, - сказали умные гады.

То же самое поняли и горожане.

О, только тот, кто сам был побежден, знает, как выглядит это слово! Оно

похоже на вечер в доме, в котором испортилось электрическое освещение. Оно

похоже на комнату, в которойпообоямползетзеленаяплесень,полная

болезненной жизни. Оно похоже на рахитиковдемоновребят,напротухшее

постное масло, на матерную ругань женскими голосами в темноте. Словом, оно

похоже на смерть.

Кончено. Немцы оставляют Украину. Значит,значит-однимбежать,а

другим встречать новых, удивительных, незваных гостей в Городе.И,стало

быть, кому-то придется умирать. Те, кто бегут, те умирать не будут, кто же

будет умирать?

- Умигать - не в помигушки иг'ать, - вдруг картавя,сказалнеизвестно

откуда-то появившийся перед спящим Алексеем Турбиным полковник Най-Турс.

Он был в странной форме: на голове светозарный шлем, а тело в кольчуге,

и опирался он на меч, длинный, каких уже нет ни в однойармиисовремен

крестовых походов. Райское сияние ходило за Наем облаком.

- Вы в раю, полковник? - спросил Турбин,чувствуясладостныйтрепет,

которого никогда не испытывает человек наяву.

- В гаю, - ответил Най-Турс голосом чистым и совершенно прозрачным, как

ручей в городских лесах.

- Как странно, как странно, - заговорил Турбин, - я думал, что райэто

так... мечтаниечеловеческое.Икакаястраннаяформа.Вы,позвольте

узнать, полковник, остаетесь и в раю офицером?

- Они в бригадекрестоносцевтеперича,господиндоктор,-ответил

вахмистр Жилин, заведомо срезанный огнем вместе сэскадрономбелградских

гусар в 1916 году на Виленском направлении.

Как огромный витязь возвышался вахмистр, и кольчуга егораспространяла

свет.Грубыеегочерты,прекраснопамятныедоктору Турбину,

собственноручноперевязавшемусмертельнуюрануЖилина,нынебыли

неузнаваемы, а глаза вахмистра совершенно сходнысглазамиНай-Турса-

чисты, бездонны, освещены изнутри.

Больше всего на свете любилсумрачнойдушойАлексейТурбинженские

глаза. Ах, слепил господь бог игрушку - женские глаза!.. Но куда жимдо

глаз вахмистра!

- Как же вы? - спрашивал с любопытством и безотчетнойрадостьюдоктор

Турбин, - как же это так, в рай с сапогами, со шпорами? Ведь у вас лошади,

в конце концов, обоз, пики?

-Веритеслову,господиндоктор,-загуделвиолончельнымбасом

Жилин-вахмистр, глядя прямо в глаза взором голубым, от которого теплелов

сердце, - прямо-таки всем эскадроном, в конном строю и подошли.Гармоника

опять же. Оно верно, неудобно... Там, сами изволите знать,чистота,полы

церковные.

- Ну? - поражался Турбин.

-Тут,сталобыть,апостолПетр.Штатскийстаричок,аважный,

обходительный.Я,конечно,докладаю:такитак,второйэскадрон

белградскихгусарврайподошелблагополучно,гдеприкажетестать?

Докладывать-то докладываю, а сам, - вахмистр скромно кашлянул вкулак,-

думаю, а ну, думаю, какскажут-тоони,апостолПетр,аподитевык

чертовой матери... Потому, сами изволите знать, ведь это куда ж, с конями,

и...(вахмистрсмущеннопочесалзатылок)бабы,говоряпосекрету,

кой-какие пристали по дороге. Говорю это я апостолу, а сам мигаю взводу-

мол, баб-то турните временно, а там видно будет. Пущай пока, довыяснения

обстоятельства, за облаками посидят. А апостол Петр, хоть человек вольный,

но, знаете ли, положительный. Глазами - зырк, ивижуя,чтобаб-тоон

увидал на повозках. Известно,платкинанихясные,заверстувидно.

Клюква, думаю. Полная засыпь всему эскадрону...

"Эге, говорит, вы что ж, с бабами?" - и головой покачал.

"Так точно, говорю, но, говорю, не извольте беспокоиться, мы ихсейчас

по шеям попросим, господин апостол".

"Ну нет, говорит, вы уж тут это ваше рукоприкладство оставьте!"

А? что прикажете делать? Добродушный старикан. Да ведь самипонимаете,

господин доктор, эскадрону в походе без баб невозможно.

И вахмистр хитро подмигнул.

- Это верно, - вынужден был согласитьсяАлексейВасильевич,потупляя

глаза. Чьи-то глаза, черные, черные, и родинки направойщеке,матовой,

смутно сверкнули в сонной тьме. Он смущенно крякнул, а вахмистр продолжал:

- Ну те-с, сейчас это он и говорит - доложим. Отправился,вернулся,и

сообщает: ладно, устроим. И такаяунасрадостьсделалась,невозможно

выразить. Только вышла тут маленькая заминочка. Обождать, говоритапостол

Петр, потребуется. Одначе ждали мы не более минуты. Гляжу,подъезжает,-

вахмистр указал на молчащего и горделивого Най-Турса, уходящегобесследно

из сна в неизвестнуютьму,-господинэскадронныйкомандиррысьюна

Тушинском Воре. А за ним немного погодя неизвестный юнкерок в пешем строю,

- тут вахмистр покосился на Турбина и потупился намгновение,какбудто

хотел что-то скрыть от доктора, но не печальное, а,наоборот,радостный,

славный секрет, потом оправился и продолжал: - Поглядел Петр на них из-под

ручки и говорит: "Ну, теперича, грит, все!" - и сейчасдверьнастежь,и

пожалте, говорит, справа по три.

...Дунька, Дунька, Дунька я!

Дуня, ягодка моя, -

зашумел вдруг, как во сне, хор железных голосов и заигралаитальянская

гармоника.

- Под ноги! - закричали на разные голоса взводные.

Й-эх, Дуня, Дуня, Дуня, Дуня!

Полюби, Дуня, меня, -

и замер хор вдали.

- С бабами? Так и вперлись? - ахнул Турбин.

Вахмистр рассмеялся возбужденно и радостно взмахнул руками.

- Господи божемой,господиндоктор.Места-то,места-тотамведь

видимо-невидимо. Чистота... По первому обозрению говоря, пять корпусов еще

можно поставить и с запасными эскадронами, да что пять - десять!Рядомс

нами хоромы, батюшки, потолков не видно! Я и говорю: "А разрешите, говорю,

спросить, это для кого жетакое?"Потомуоригинально:звездыкрасные,

облака красные в цвет наших чакчир отливают... "А это, -говоритапостол

Петр, - для большевиков, с Перекопу которые".

- Какого Перекопу? - тщетно напрягая свойбедныйземнойум,спросил

Турбин.

- А это, ваше высокоблагородие, у них-то ведь заранее всеизвестно.В

двадцатомгодубольшевиков-то,когдабралиПерекоп,видимо-невидимо

положили. Так, стало быть, помещение к приему им приготовили.

- Большевиков? - смутилась душа Турбина, - путаете вы что-то, Жилин, не

может этого быть. Не пустят их туда.

- Господин доктор, сам так думал. Сам.Смутилсяиспрашиваюгоспода

бога...

- Бога? Ой, Жилин!

- Не сомневайтесь, господин доктор, верно говорю, врать мне нечего, сам

разговаривал неоднократно.

- Какой же он такой?

Глаза Жилина испустили лучи, и гордо утончились черты лица.

- Убейте - объяснить не могу. Лик осиянный, акакой-непоймешь...

Бывает, взглянешь - и похолодеешь. Чудится, что он на тебясамогопохож.

Страх такой проймет, думаешь, что же это такое? А потом ничего,отойдешь.

Разнообразное лицо. Ну, уж а как говорит, такая радость, такаярадость...

И сейчас пройдет,пройдетсветголубой...Гм...данет,неголубой

(вахмистр подумал), не могу знать. Верст на тысячу и скрозь тебя. Ну вот-с

я и докладываю, как же так, говорю, господи,попы-тотвоиговорят,что

большевики в ад попадут? Ведь это, говорю, что жтакое?Онивтебяне

верят, а ты им, вишь, какие казармы взбодрил.

"Ну, не верят?" - спрашивает.

"Истинный бог", - говорю, а сам,знаетели,боюсь,помилуйте,богу

этакие слова! Только гляжу, а он улыбается. Чего ж этоя,думаю,дурак,

ему докладываю, когда он лучше меня знает. Однако любопытно, что онтакое

скажет. А он и говорит:

"Ну не верят, говорит, что ж поделаешь. Пущай. Ведь мне-то от этогони

жарко, ни холодно. Да и тебе, говорит, тоже.Даиим,говорит,тоже

самое. Потому мне от вашей веры ни прибыли, ни убытку. Один верит,другой

не верит, а поступки у вас у всех одинаковые: сейчас друг друга за глотку,

а что касается казарм, Жилин, то тут как надо понимать,всевыуменя,

Жилин, одинаковые - в поле брани убиенные. Это, Жилин, понимать надо, и не

всякий это поймет. Да ты, в общем, Жилин, говорит, этими вопросами себя не

расстраивай. Живи себе, гуляй".

Кругло объяснил, господин доктор? а? "Попы-то", - я говорю... Тут они

рукой махнул: "Ты мне, говорит, Жилин, про попов лучше и не напоминай. Ума

не приложу, что мне с ними делать. То есть таких дураков, каквашипопы,

нету других на свете. По секрету скажу тебе, Жилин, срам, а не попы".

"Да, говорю, уволь тыих,господи,вчистую!Чемдармоедов-тотебе

кормить?"

"Жалко, Жилин, вот в чем штука-то", - говорит.

Сияние вокруг Жилина стало голубым, инеобъяснимаярадостьнаполнила

сердце спящего. Протягивая руки к сверкающему вахмистру,онзастоналво

сне:

- Жилин, Жилин, нельзя ли мне как-нибудьустроитьсяврачомувасв

бригаде вашей?

Жилин приветно махнул рукой и ласково и утвердительно закачалголовой.

Потом стал отодвигаться и покинул Алексея Васильевича.Тотпроснулся,и

перед ним, вместо Жилина, был уже понемногу бледнеющий квадрат рассветного

окна. Доктор отер рукой лицо и почувствовал, что оно вслезах.Ондолго

вздыхал в утренних сумерках, но вскоре опять заснул, исонпотектеперь

ровный, без сновидений...

Да-с, смерть незамедлила.Онапошлапоосенним,апотомзимним

украинским дорогам вместе ссухимвеющимснегом.Сталапостукиватьв

перелесках пулеметами.Самоееенебыловидно,ноявственновидный

предшествовал ей некий корявый мужичонковгнев.Онбежалпометелии

холоду, в дырявых лаптишках, с сеном внепокрытойсвалявшейсяголовеи

выл. В руках он нес великуюдубину,безкоторойнеобходитсяникакое

начинание на Руси. Запорхали легонькие красные петушки. Затем показалсяв

багровом заходящем солнце повешенный за половые органы шинкарь-еврей. Ив

польской красивой столице Варшаве было видно видение: Генрик Сенкевич стал

воблакеиядовитоухмыльнулся.Затемначаласьпростоформенная

чертовщина, вспучилась и запрыгала пузырями. Попы звонили вколоколапод

зелеными куполами потревоженных церквушек, а рядом, впомещениишкол,с

выбитыми ружейными пулями стеклами, пели революционные песни.

Нет, задохнешься в такой стране и в такое время. Ну ее к дьяволу!Миф.

Миф Петлюра. Его не было вовсе. Это миф, столь же замечательный, как миф о

никогда не существовавшем Наполеоне, но гораздо менее красивый.Случилось

другое. Нужно быловотэтотсамыймужицкийгневподманитьпоодной

какой-нибудь дороге, ибо так уж колдовски устроено набеломсвете,что,

сколько бы он ни бежал, он всегда фатально оказывается на одном итомже

перекрестке.

Это очень просто. Была бы кутерьма, а люди найдутся.

И вот появился откуда-то полковник Торопец. Оказалось, что он ниболее

ни менее, как из австрийской армии...

- Да что вы?

- Уверяю вас.

Затем появился писатель Винниченко, прославивший себядвумявещами-

своими романами и тем, что лишьтолькоколдовскаяволнаещевначале

восемнадцатого года выдернула его наповерхностьотчаянногоукраинского

моря, его в сатирических журналах городаСанкт-Петербурга,немедляни

секунды, назвали изменником.

- И поделом...

- Ну, уж это я не знаю. А затем-с и этот самыйтаинственныйузникиз

городской тюрьмы.

Еще в сентябре никто в Городе не представлял себе, что могутсоорудить

три человека, обладающиеталантомпоявитьсявовремя,дажеивтаком

ничтожномместе,какБелаяЦерковь.Воктябреобэтомужесильно

догадывались, и начали уходить, освещенные сотнями огней, поезда сГорода

I, Пассажирского в новый, пока еще широкий лаз через новоявленную Польшу и

вГерманию.Полетелителеграммы.Уехалибриллианты,бегающиеглаза,

проборы и деньги. Рвались и на юг, на юг, вприморскийгородОдессу.В

ноябре месяце, увы! - все уже знали довольно определенно. Слово:

- Петлюра!

- Петлюра!!

- Петлюра! -

запрыгало со стен, с серых телеграфных сводок. Утром с газетных листков

онокапаловкофе,ибожественныйтропическийнапитокнемедленно

превращался во ртувнеприятнейшиепомои.Онозагулялопоязыками

застучало ваппаратахМорзеутелеграфистовподпальцами.ВГороде

начались чудеса всвязисэтимжезагадочнымсловом,котороенемцы

произносили по-своему:

- Пэтурра.

Отдельные немецкие солдаты, приобретшие скверную привычкушататьсяпо

окраинам, начали по ночам исчезать. Ночью они исчезали, а днем выяснялось,

что их убивали. Поэтому заходили по ночамнемецкиепатруливцирюльных

тазах. Они ходили, ифонарикисияли-небезобразничать!Ноникакие

фонарики не могли рассеять той мутной каши, которая заварилась в головах.

Вильгельм. Вильгельм. Вчера убили трех немцев. Боже, немцыуходят,вы

знаете?! Троцкого арестовалирабочиевМоскве!!Сукинысыныкакие-то

остановили поезд под Бородянкой и начистоегоограбили.Петлюрапослал

посольствовПариж.ОпятьВильгельм.ЧерныесингалезывОдессе.

Неизвестное таинственноеимя-консулЭнно.Одесса.Одесса.Генерал

Деникин, Опять Вильгельм. Немцы уйдут, французы придут.

- Большевики придут, батенька!

- Типун вам на язык, батюшка!

У немцев есть такой аппарат со стрелкой -поставятегоназемлю,и

стрелкапоказывает,гдеоружиезарыто.Этоштука.Петлюрапослал

посольство к большевикам. Это еще лучше штука. Петлюра. Петлюра.Петлюра.

Петлюра. Пэтурра.

Никто, ни один человек не знал, что, собственно,хочетустроитьэтот

Пэтурра на Украине, но решительно все уже знали, чтоон,таинственныйи

безликий (хотя,впрочем,газетывремяотвременипомещалинасвоих

страницах первыйпопавшийсявредакцииснимоккатолическогопрелата,

каждый раз разного, с подписью-СимонПетлюра),желаетее,Украину,

завоевать, а для того, чтобы ее завоевать, он идет брать Город.

6

Магазин "Парижский Шик", мадам Анжу помещался в самом центре Города, на

Театральнойулице,проходящейпозадиоперноготеатра,вогромном

многоэтажном доме, и именно в первом этаже. Триступенькивелисулицы

через стеклянную дверь в магазин, а по бокамстекляннойдверибылидва

окна, завешенные тюлевыми пыльными занавесками. Никому неизвестно,куда

делась сама мадам Анжу и почему помещение еемагазинабылоиспользовано

для целей вовсе не торговых. На левом окне была нарисована цветная дамская

шляпа с золотымисловами"Шикпаризьен",азастекломправогоокна

большущийплакатжелтогокартонаснарисованнымидвумяскрещенными

севастопольскими пушками, какнапогонахуартиллеристов,инадписью

сверху:

"Героем можешь ты не быть, но добровольцем быть обязан".

Под пушками слова:

"ЗаписьдобровольцеввМортирныйДивизион,именикомандующего,

принимается".

У подъезда магазина стояла закопченная иразвинченнаямотоциклеткас

лодочкой, и дверь на пружине поминутно хлопала,икаждыйраз,какона

открывалась,наднейзвенелвеликолепныйзвоночек-бррынь-брррынь,

напоминающий счастливые и недавние времена мадам Анжу.

Турбин, Мышлаевский и Карась всталипочтиодновременнопослепьяной

ночи и, к своему удивлению, ссовершеннояснымиголовами,нодовольно

поздно, около полудня. Выяснилось, чтоНиколкииШервинскогоуженет.

Николкаспозаранкусвернулкакой-тотаинственныйкрасненькийузелок,

покряхтел - эх, эх... и отправился к себе в дружину, а Шервинскийнедавно

уехал на службу в штаб командующего.

Мышлаевский, оголив себя до пояса в заветной комнате Анютызакухней,

где за занавеской стояла колонка и ванна, выпустил себе на шею испинуи

голову струю ледяной воды и, с воплем ужаса и восторга вскрикивая:

- Эх! Так его! Здорово!-залилвсекругомнадвааршина.Затем

растерся мохнатой простыней, оделся, голову смазал бриолином, причесался и

сказал Турбину:

- Алеша, эгм... будь другом, дай своишпорынадеть.Домойужяне

заеду, а не хочется являться без шпор.

- В кабинете возьми, в правом ящике стола.

Мышлаевскийушелвкабинетик,повозилсятам,позвякаливышел.

ЧерноглазаяАнюта,утромвернувшаясяизотпускаоттетки,шаркала

петушиной метелочкой по креслам. Мышлаевский откашлялся, искоса глянулна

дверь, изменил прямой путь на извилистый, дал крюку и тихо сказал:

- Здравствуйте, Анюточка...

- Елене Васильевне скажу, - тотчас механически и безраздумьяшепнула

Анюта и закрыла глаза, как обреченный, над которым палач уже занес нож.

- Глупень...

Турбин неожиданно заглянул в дверь. Лицо его стало ядовитым.

- Метелочку, Витя, рассматриваешь? Так. Красивая. Атыбылучшешел

своей дорогой, а? А ты, Анюта, имей ввиду,вслучае,ежелионбудет

говорить, что женится, так не верь, не женится.

- Ну что, ей-богу, поздороваться нельзя с человеком.

Мышлаевский побурел от незаслуженной обиды, выпятилгрудьизашлепал

шпорами из гостиной. В столовой он подошел к важной рыжеватой Елене, и при

этом глаза его беспокойно бегали.

- Здравствуй, Лена, ясная,сдобрымутромтебя.Эгм...(Изгорла

Мышлаевского выходил вместо металлического тенора хриплый низкий баритон.)

Лена, ясная, - воскликнул он прочувственно, - не сердись. Люблю тебя, и ты

меня люби. А что я нахамил вчера, не обращай внимания.Лена,неужелиты

думаешь, что я какой-нибудь негодяй?

С этими словами он заключил Елену в объятия и расцеловал ее в обе щеки.

Вгостинойсмягкимстукомупалапетушьякорона.САнютойвсегда

происходили странные вещи, лишь толькопоручикМышлаевскийпоявлялсяв

турбинской квартире.Хозяйственныепредметыначиналисыпатьсяизрук

Анюты: каскадом падали ножи, если это быловкухне,сыпалисьблюдцас

буфетной стойки;Аннушкастановиласьрассеянной,бегалабезнуждыв

переднюю и там возилась с калошами, вытирая их тряпкой до тех пор, пока не

чавкали короткие, спущенные до каблуков шпорыинепоявлялсяскошенный

подбородок, квадратные плечи и синие бриджи. Тогда Аннушка закрывала глаза

и боком выбиралась из тесного, коварногоущелья.Исейчасвгостиной,

уронив метелку, она стояла в задумчивости и смотрела куда-то вдаль,через

узорные занавеси, в серое, облачное небо.

-Витька,Витька,-говорилаЕлена,качаяголовой,похожейна

вычищенную театральную корону, - посмотреть на тебя, здоровый ты парень, с

чего ж ты так ослабел вчера? Садись, пей чаек, может, тебе полегчает.

- А ты, Леночка, ей-богу, замечательно выглядишь сегодня. И капоттебе

идет, клянусь честью, - заискивающе говорилМышлаевский,бросаялегкие,

быстрые взоры в зеркальные недра буфета, -Карась,глянь,какойкапот.

Совершенно зеленый. Нет, до чего хороша.

- Очень красива Елена Васильевна, - серьезно и искренне ответил Карась.

- Это электрик, - пояснила Елена, - да ты, Витенька, говори сразу-в

чем дело?

- Видишь ли, Лена, ясная, после вчерашней истории мигрень у меняможет

сделаться, а с мигренью воевать невозможно...

- Ладно, в буфете.

- Вот, вот... Одну рюмку... Лучше всяких пирамидонов.

Страдальчески сморщившись, Мышлаевский одинзадругимпроглотилдва

стаканчика водки и закусил их обмякшим вчерашним огурцом. Послеэтогоон

объявил, что будто бы только что родился, и изъявилжеланиепитьчайс

лимоном.

- Ты, Леночка, - хрипловато говорил Турбин, - неволнуйсяиподжидай

меня, я съезжу, запишусь и вернусь домой. Касательно военныхдействийне

беспокойся,будеммысидетьвгородеиотражатьэтогомиленького

президента - сволочь такую.

- Не послали бы вас куда-нибудь?

Карась успокоительно махнул рукой.

- Не беспокойтесь, Елена Васильевна. Во-первых, должен вам сказать, что

раньше двух недель дивизион ни в коем случае и готов не будет, лошадей еще

нет и снарядов. А когда и будет готов, то, без всяких сомнений,останемся

мы в Городе. Вся армия,котораясейчасформируется,несомненно,будет

гарнизоном Города. Разве в дальнейшем, в случае похода на Москву...

- Ну, это когда еще там... Эгм...

- Это с Деникиным нужно будет соединиться раньше...

- Да вы напрасно, господа, меня утешаете,яничегоровнонебоюсь,

напротив, одобряю.

Елена говорила действительно бодро, и вглазахееужебыладеловая

будничная забота. "Довлеет дневи злоба его".

- Анюта, - кричала она, -миленькая,тамнаверандебельеВиктора

Викторовича. Возьми его, детка,щеткойхорошенько,апотомсейчасже

стирай.

УспокоительнеевсегонаЕленудействовалукладистыймаленький

голубоглазый Карась. Уверенный Карась в рыженьком френче был хладнокровен,

курил и щурился.

В передней прощались.

- Ну, да хранит вас господь, -сказалаЕленастрогоиперекрестила

Турбина. Также перекрестила она и Карася и Мышлаевского. Мышлаевский обнял

ее, а Карась, туго перепоясанный по широкой талии шинели, покраснев, нежно

поцеловал ее обе руки.

- Господин полковник,-мягкощелкнувшпорамииприложиврукук

козырьку, сказал Карась, - разрешите доложить?

Господин полковник сидел в низеньком зеленоватом будуарном креслицена

возвышении вроде эстрады в правой части магазина замаленькимписьменным

столиком. Груды голубоватыхкартонокснадписью"МадамАнжу.Дамские

шляпы" возвышались за его спиной, несколько темня свет изпыльногоокна,

завешенного узористым тюлем. Господин полковник держал в руке пероибыл

на самом деле не полковником, а подполковником в широких золотыхпогонах,

с двумя просветами и тремя звездами, и со скрещенными золотымипушечками.

Господин полковник был немногим старшесамогоТурбина-былоемулет

тридцать, самое большое тридцать два.Еголицо,выкормленноеигладко

выбритое, украшалось черными,подстриженнымипо-американскиусиками.В

высшейстепениживыеисмышленыеглазасмотрелиявноустало,но

внимательно.

Вокруг полковника царилхаосмироздания.Вдвухшагахотнегов

маленькой черной печечке трещал огонь, с узловатых черных труб,тянущихся

за перегородку и пропадавших там в глубине магазина, изредка капала черная

жижа. Пол, как на эстраде, так и в остальной части магазина переходивший в

какие-то углубления, был усеян обрывкамибумагиикраснымиизелеными

лоскутками материи. На высоте, над самой головой полковникатрещала,как

беспокойная птица, пишущая машинка, и когда Турбин поднял голову,увидал,

что пела она за перилами, висящими под самым потолком магазина.Заэтими

перилами торчали чьи-то ноги и зад в синих рейтузах,аголовынебыло,

потому что ее срезал потолок. Втораямашинкастрекоталавлевойчасти

магазина,внеизвестнойяме,изкоторойвиднелисьяркиепогоны

вольноопределяющегося и белая голова, но не было ни рук, ни ног.

Много лиц мелькало вокруг полковника, мелькали золотые пушечные погоны,

громоздился желтый ящик с телефонными трубками и проволоками,арядомс

картонками грудами лежали, похожие на банки с консервами, ручныебомбыс

деревянными рукоятками и несколько кругов пулеметных лент. Ножнаяшвейная

машина стояла под левым локтем г-на полковника, а у правой ногивысовывал

свое рыльце пулемет. В глубинеиполутьме,зазанавесомнаблестящем

пруте, чей-то голос надрывался, очевидно, в телефон: "Да... да...говорю.

Говорю: да, да. Да, я говорю". Бррынь-ынь... - проделал звоночек...Пи-у,

- спела мягкая птичка где-то в яме, и оттуда молодой басок забормотал:

- Дивизион... слушаю... да... да.

- Я слушаю вас, - сказал полковник Карасю.

- Разрешитепредставитьвам,господинполковник,поручикаВиктора

Мышлаевского и доктора Турбина. Поручик Мышлаевскийнаходитсясейчасво

второй пехотной дружине, в качестве рядового, и желалбыперевестисьво

вверенный вам дивизион по специальности. Доктор Турбин просит о назначении

его в качестве врача дивизиона.

Проговорив все это,Карасьотнялрукуоткозырька,аМышлаевский

козырнул. "Черт... надо будет форму скорееодеть",-досадливоподумал

Турбин, чувствуя себя неприятно без шапки, в качестве какого-то оболтуса в

черном пальто с барашковым воротником. Глаза полковникабеглоскользнули

по доктору и переехали на шинель и лицо Мышлаевского.

- Так, - сказал он, - это даже хорошо. Вы где, поручик, служили?

- В тяжелом N дивизионе, господинполковник,-ответилМышлаевский,

указывая таким образом свое положение во время германской войны.

- В тяжелом? Это совсем хорошо. Черт их знает: артиллерийскихофицеров

запихнули чего-то в пехоту. Путаница.

- Никакнет,господинполковник,-ответилМышлаевский,прочищая

легоньким кашлем непокорный голос, -этоясамдобровольнопопросился

ввиду того,чтоспешнотребовалосьвыступитьподПост-Волынский.Но

теперь, когда дружина укомплектована в достаточной мере...

-Ввысшейстепениодобряю...хорошо,-сказалполковники,

действительно,ввысшейстепениодобрительнопосмотрелвглаза

Мышлаевскому. - Рад познакомиться... Итак... ах, да, доктор? И выжелаете

к нам? Гм...

Турбин молча склонил голову, чтобы неотвечать"такточно"всвоем

барашковом воротнике.

- Гм... - полковник глянулвокно,-знаете,этомысль,конечно,

хорошая.Темболее,чтонадняхвозможно...Тэк-с...-онвдруг

приостановился,чутьприщурилглазкиизаговорил,понизивголос:-

Только... как бы это выразиться... Тут, видите ли, доктор, одинвопрос...

Социальныетеориии...гм...высоциалист?Неправдали?Каквсе

интеллигентные люди? - Глазки полковника скользнули в сторону, авсяего

фигура, губы и сладкийголосвыразилиживейшеежелание,чтобыдоктор

Турбин оказался именно социалистом, а не кем-нибудь иным. - Дивизион у нас

так и называется -студенческий,-полковникзадушевноулыбнулся,не

показывая глаз. - Конечно, несколько сентиментально, но я сам, знаетели,

университетский.

Турбинкрайнеразочаровалсяиудивился."Черт...КакжеКарась

говорил?.." Карася он почувствовал в этот момент где-то управогосвоего

плеча и, не глядя, понял,чтототнапряженножелаетчто-тодатьему

понять, но что именно - узнать нельзя.

- Я, - вдруг бухнул Турбин, дернув щекой, - к сожалению, несоциалист,

а... монархист. И даже, должен сказать,немогувыноситьсамогослова

"социалист".АизвсехсоциалистовбольшевсехненавижуАлександра

Федоровича Керенского.

Какой-то звук вылетел изо рта у Карася сзади, за правым плечом Турбина.

"Обидно расставаться с Карасем и Витей, - подумал Турбин,-ношутего

возьми, этот социальный дивизион".

Глазки полковника мгновенновынырнулиналице,ивнихмелькнула

какая-то искра и блеск. Рукой он взмахнул,какбудтожелаявежливенько

закрыть рот Турбину, и заговорил:

-Этопечально.Гм...оченьпечально...Завоеванияреволюциии

прочее... У меня приказ сверху:избегатьукомплектованиямонархическими

элементами,ввидутого,чтонаселение...необходима,видители,

сдержанность. Кроме того,гетман,скоторыммывнепосредственнойи

теснейшей связи, как вам известно... печально... печально...

Голос полковника при этом не тольконевыражалникакойпечали,но,

наоборот, звучал очень радостно,иглазкинаходилисьвсовершеннейшем

противоречии с тем, что он говорил.

"Ага-а? - многозначительно подумал Турбин, -дуракя...аполковник

этот не глуп. Вероятно, карьерист, судя по физиономии, но это ничего".

- Не знаю уж, как и быть... ведь в настоящий момент, - полковникжирно

подчеркнул слово"настоящий",-так,внастоящиймомент,яговорю,

непосредственной нашей задачей является защита Города игетманаотбанд

Петлюры, и, возможно, большевиков. А там,тамвиднобудет...Позвольте

узнать, где вы служили, доктор, до сего времени?

- Втысячадевятьсотпятнадцатомгоду,поокончанииуниверситета

экстерном, в венерологической клинике, затем младшим врачом вБелградском

гусарском полку, а затем ординатором тяжелоготрехсводногогоспиталя.В

настоящее время демобилизован и занимаюсь частной практикой.

- Юнкер! - воскликнул полковник, - попросите ко мне старшего офицера.

Чья-то голова провалилась в яме, азатемпередполковникомоказался

молодой офицер, черный, живой и настойчивый. Он был вкруглойбарашковой

шапке, с малиновым верхом, перекрещенным галуном, в серой,длиннойaLa

Мышлаевский шинели, с туго перетянутым поясом, с револьвером. Егопомятые

золотые погоны показывали, что он штабс-капитан.

- Капитан Студзинский, - обратился к немуполковник,-будьтедобры

отправитьвштабкомандующегоотношениеосрочномпереводекомне

поручика... э...

- Мышлаевский, - сказал, козырнув, Мышлаевский.

- ...Мышлаевского, по специальности,извторойдружины.Итудаже

отношение, что лекарь... э?

- Турбин...

- Турбин мне крайне необходим вкачествеврачадивизиона.Просимо

срочном его назначении.

- Слушаю, господин полковник,-снеправильнымиударениямиответил

офицер и козырнул. "Поляк", - подумал Турбин.

- Вы, поручик, можете не возвращатьсявдружину(этоМышлаевскому).

Поручик примет четвертый взвод (офицеру).

- Слушаю, господин полковник.

- Слушаю, господин полковник.

- А вы, доктор, сэтогомоментанаслужбе.Предлагаювамявиться

сегодня через час на плац Александровской гимназии.

- Слушаю, господин полковник.

- Доктору немедленно выдать обмундирование.

- Слушаю.

- Слушаю, слушаю! - кричал басок в яме.

- Слушаете? Нет. Говорю: нет... Нет, говорю, - кричало за перегородкой.

Брры-ынь... Пи... Пи-у, - пела птичка в яме.

- Слушаете?..

-"Свободныевести"!"Свободныевести"!Ежедневнаяноваягазета

"Свободные вести"! - кричалгазетчик-мальчишка,повязанныйсверхшайки

бабьим платком. - Разложение Петлюры.ПрибытиечерныхвойсквОдессу.

"Свободные вести"!

Турбин успел за час побывать дома.Серебряныепогонывышлиизтьмы

ящика в письменномстоле,помещавшемсявмаленькомкабинетеТурбина,

примыкавшем к гостиной. Там белые занавесинаокнезастекленнойдвери,

выходящей на балкон, письменный столскнигамиичернильнымприбором,

полки спузырькамилекарствиприборами,кушетка,застланнаячистой

простыней. Бедно и тесновато, но уютно.

- Леночка, еслисегодняяпочему-либозапоздаюиесликто-нибудь

придет, скажи - приема нет. Постоянных больных нет... Поскорее, детка.

Елена торопливо, оттянув ворот гимнастерки, пришивала погоны...Вторую

пару, защитных зеленых с черным просветом, она пришила на шинель.

Через несколько минут Турбин выбежалчерезпарадныйход,глянулна

белую дощечку:

"Доктор А.В.Турбин.

Венерические болезни и сифилис.

606 - 914.

Прием с 4-х до 6-ти."

Приклеил поправку "С 5-ти до 7-ми" и побежалвверх,поАлексеевскому

спуску.

- "Свободные вести"!

Турбин задержался, купил у газетчика и на ходу развернул газету:

"Беспартийная демократическая газета.

Выходит ежедневно.

13 декабря 1918 года.

Вопросывнешнейторговлии,вчастности,торговлисГерманией

заставляют нас..."

- Позвольте, а где же?.. Руки зябнут.

"По сообщению нашего корреспондента,вОдессеведутсяпереговорыо

высадке двух дивизий черных колониальных войск. Консул Эннонедопускает

мысли, чтобы Петлюра..."

- Ах, сукин сын, мальчишка!

"Перебежчики,явившиесявчеравштабнашегокомандованияна

Посту-Волынском, сообщили о все растущем разложении в рядах бандПетлюры.

Третьего дня конный полк в районеКоростеняоткрылогоньпопехотному

полку сечевых стрельцов. В бандах Петлюры наблюдается сильное тяготениек

миру. Видимо,авантюраПетлюрыидетккраху.Посообщениютогоже

перебежчика, полковник Болботун, взбунтовавшийся противПетлюры,ушелв

неизвестномнаправлениисосвоимполкоми4-мяорудиями.Болботун

склоняется к гетманской ориентации.

Крестьяне ненавидят Петлюру за реквизиции. Мобилизация, объявленнаяим

в деревнях, не имеет никакого успеха. Крестьяне массами уклоняются от нее,

прячась в лесах."

- Предположим... ах, мороз проклятый... Извините.

- Батюшка, что ж вы людей давите? Газетки дома надо читать...

- Извините...

"Мы всегда утверждали, что авантюра Петлюры..."

- Вот мерзавец! Ах ты ж, мерзавцы...

Кто честен и не волк, идет в добровольческий полк...

- Иван Иванович, что это вы сегодня не в духе?

- Да жена напетлюрила. С самого утра сегодня болботунит...

Турбин даже в лице изменился от этой остроты, злобно скомкалгазетуи

швырнул ее на тротуар. Прислушался.

- Бу-у, - пели пушки. У-уух, - откуда-то, из утробы земли,звучалоза

городом.

- Что за черт?

Турбин круто повернулся, поднял газетный ком, расправил его ипрочитал

еще раз на первой странице внимательно:

"В районе Ирпеня столкновения наших разведчиков сотдельнымигруппами

бандитов Петлюры.

На Серебрянском направлении спокойно.

В Красном Трактире без перемен.

В направлении Боярки полкгетманскихсердюковлихойатакойрассеял

банду в полторы тысячи человек. В плен взято 2 человека."

Гу... гу... гу... Бу... бу... бу... -ворчаласеренькаязимняядаль

где-то на юго-западе. Турбин вдруготкрылротипобледнел.Машинально

запихнул газету в карман. От бульвара, поВладимирскойулицечернелаи

ползла толпа. Прямопомостовойшломноголюдейвчерныхпальто...

Замелькали бабы на тротуарах. Конный, изДержавнойварты,ехал,словно

предводитель. Рослая лошадь прядала ушами, косилась,шлабоком.Рожау

всадникабыларастерянная.Онизредкачто-товыкрикивал,помахивая

нагайкой для порядка, и выкриков его никто не слушал. В толпе, впередних

рядах, мелькнули золотые ризы и бороды священников,колыхнуласьхоругвь.

Мальчишки сбегались со всех сторон.

- "Вести"! - крикнул газетчик и устремился к толпе.

Поварята в белых колпаках с плоскими донышками выскочили из преисподней

ресторана "Метрополь". Толпа расплывалась по снегу, как чернила по бумаге.

Желтые длинные ящики колыхались над толпой. Когда первыйпоравнялсяс

Турбиным, тот разглядел угольную корявую надпись на егобоку:"Прапорщик

Юцевич".

На следующем: "Прапорщик Иванов".

На третьем: "Прапорщик Орлов".

В толпе вдруг возник визг. Седая женщина, в сбившейся на затылок шляпе,

спотыкаясь и роняя какие-то сверткиназемлю,врезаласьстротуарав

толпу.

- Что это такое? Ваня?! - залился ее голос. Кто-то, бледнея, побежалв

сторону. Взвыла одна баба, за нею другая.

- Господи Исусе Христе! - забормотали сзади Турбина. Кто-то давил его в

спину и дышал в шею.

- Господи... последние времена. Что ж это,режутлюдей?..Дачтож

это...

- Лучше я уж не знаю что, чем такое видеть.

- Что? Что? Что? Что? Что такое случилось? Кого это хоронят?

- Ваня! - завывало в толпе.

- Офицеров, что порезали в Попелюхе, - торопливо, задыхаясь отжелания

первым рассказать, бубнил голос, - выступили в Попелюху,заночеваливсем

отрядом, аночьюихокружилимужикиспетлюровцамииначистовсех

порезали. Ну, начисто... Глаза повыкалывали, на плечах погоныповырезали.

Форменно изуродовали.

- Вот оно что? Ах, ах, ах...

"Прапорщик Коровин", "Прапорщик Гердт", - проплывали желтые гробы.

- До чего дожили... Подумайте.

- Междоусобные брани.

- Да как же?..

- Заснули, говорят...

- Так им и треба... - вдруг свистнул в толпе за спинойТурбиначерный

голосок, и перед глазами у него позеленело. Вмгновениемелькнулилица,

шапки. Словно клещами, ухватил Турбин, просунув рукумеждудвумяшеями,

голос за рукав черного пальто. Тот обернулся и впал в состояние ужаса.

- Что вы сказали? - шипящим голосом спросил Турбин и сразу обмяк.

- Помилуйте, господин офицер, - трясясь в ужасе,ответилголос,-я

ничего не говорю. Я молчу. Что вы-с? - голос прыгал.

Утиный нос побледнел, и Турбин сразу понял, что он ошибся,схватилне

того, кого нужно.Подутинымбарашковымносомторчалаисключительной

благонамеренности физиономия.Ничегоровноонанемоглаговорить,и

круглые глазки ее закатывались от страха.

Турбин выпустил рукав и в холодном бешенстве начал рыскатьглазамипо

шапкам, затылкам иворотникам,кипевшимвокругнего.Левойрукойон

готовился что-то ухватить, а правой придерживал в кармане ручку браунинга.

Печальное пение священников проплывало мимо, и рядом, надрываясь, голосила

баба в платке. Хватать было решительно некого, голос словносквозьземлю

провалился.Проплылпоследнийгроб,"ПрапорщикМорской",пролетели

какие-то сани.

- "Вести"! - вдруг под самым ухом Турбина резнул сиплый альт.

Турбин вытащил из кармана скомканный лист и, не помнясебя,двараза

ткнул им мальчишке в физиономию, приговаривая со скрипом зубовным:

- Вот тебе вести. Вот тебе. Вот тебе вести. Сволочь!

На этом припадок его бешенства ипрошел.Мальчишкаразронялгазеты,

поскользнулся и сел в сугроб. Лицо егомгновенноперекосилосьфальшивым

плачем, а глаза наполнились отнюдь не фальшивой, лютейшей ненавистью.

- Што это... что вы... за что мине? - загнусил он, стараясь зареветьи

шаря по снегу. Чье-то лицо в удивлении выпятилось на Турбина,нобоялось

что-нибудь сказать. Чувствуя стыд и нелепую чепуху, Турбин вобрал голову в

плечи и, круто свернув, мимо газового фонаря, мимобелогобокакруглого

гигантского здания музея, мимо каких-торазвороченныхямсзанесенными

пленкойснегакирпичами,выбежалназнакомыйгромадныйплац-сад

Александровской гимназии.

- "Вести"! "Ежедневная демократическая газета"! - донеслось с улицы.

Стовосьмидесятиоконным, четырехэтажным громадным покоем окаймлялаплац

родная Турбину гимназия. Восемь лет провел Турбин в ней, в течениевосьми

лет в весенние перемены он бегал по этому плацу, азимами,когдаклассы

были полны душной пыли и лежалнаплацухолодныйважныйснегзимнего

учебного года, видел плац из окна. Восемьлетрастилиучилкирпичный

покой Турбина и младших - Карася и Мышлаевского.

И ровно восемь же лет назад в последний раз видел Турбин садгимназии.

Его сердце защемило почему-то от страха. Ему показалось вдруг, чточерная

туча заслонила небо, что налетел какой-то вихрьисмылвсюжизнь,как

страшный вал смывает пристань. О, восемь лет учения! Скольковнихбыло

нелепого и грустного и отчаянного для мальчишеской души, носколькобыло

радостного. Серый день, серый день, серый день, ут консекутивум, КайЮлий

Цезарь, кол по космографии и вечная ненависть к астрономиисодняэтого

кола. Но зато и весна, весна игрохотвзалах,гимназисткивзеленых

передниках на бульваре, каштаны и май, и, главное, вечный маяквпереди-

университет, значит, жизньсвободная,-понимаетеливы,чтозначит

университет? Закаты на Днепре, воля, деньги, сила, слава.

И вот он все это прошел. Вечно загадочные глаза учителей,истрашные,

до сих пор еще снящиеся, бассейны, из которых вечно выливается и никакне

может вылиться вода, и сложные рассуждения о том, чемЛенскийотличается

от Онегина, и как безобразен Сократ, и когдаоснованордениезуитов,и

высадился Помпеи, и еще кто-то высадился,ивысадилсяивысаживалсяв

течение двух тысяч лет...

Мало этого. За восемью годами гимназии, уже вне всяких бассейнов, трупы

анатомического театра, белые палаты, стеклянное молчаниеоперационных,а

затем три года метания в седле, чужие раны, униженияистрадания,-о,

проклятый бассейн войны... И вот высадился все там же, наэтомплацу,в

том же саду. И бежал по плацу достаточнобольнойииздерганный,сжимал

браунинг в кармане, бежал черт знает куда и зачем. Вероятно,защищатьту

самую жизнь - будущее,из-закоторогомучилсянадбассейнамиитеми

проклятыми пешеходами, из которых одинидетсостанции"А",адругой

навстречу ему со станции "Б".

Черные окна являли полнейший иугрюмейшийпокой.Спервоговзгляда

становилось понятно, что это покоймертвый.Странно,вцентрегорода,

среди развала, кипения и суеты, остался мертвыйчетырехъярусныйкорабль,

некогда вынесший в открытое море десятки тысяч жизней.Похожебыло,что

никто уже его теперь не охранял, ни звука, ни движения не было вокнахи

под стенами, крытыми желтой николаевской краской. Снег девственным пластом

лежал на крышах, шапкой сидел на кронах каштанов, снег устилал плац ровно,

и только несколько разбегающихся дорожек следов показывали, чтоистоптали

его только что.

И главное: не только никто не знал, но и никто не интересовался -куда

же все делось? Кто теперь учится в этом корабле?Аеслинеучится,то

почему?Гдесторожа?Почемустрашные,тупорылыемортирыторчатпод

шеренгоюкаштановурешетки,отделяющейвнутреннийпалисаднику

внутреннего парадного входа? Почему в гимназии цейхгауз? Чей? Кто? Зачем?

Никто этого не знал, как никто не знал,кудадеваласьмадамАнжуи

почему бомбы в ее магазине легли рядом с пустыми картонками?..

- Накати-и! - прокричал голос. Мортиры шевелилисьиползали.Человек

двестилюдейшевелились,перебегали,приседалиивскакивалиоколо

громадных кованых колес. Смутно мелькали желтые полушубки, серые шинелии

папахи, фуражки военные и защитные, и синие, студенческие.

Когда Турбин пересек грандиозный плац, четыре мортиры стали вшеренгу,

глядя на него пастью. Спешное учение возле мортирзакончилось,явдве

шеренги стал пестрый новобранный строй дивизиона.

- Господин кап-пи-тан, - пропел голос Мышлаевского, - взвод готов.

Студзинский появился перед шеренгами, попятился и крикнул:

- Левое плечо вперед, шагом марш!

Строй хрустнул, колыхнулся и, нестройно топча снег, поплыл.

Замелькали мимо Турбина многие знакомые и типичные студенческие лица. В

голове третьего взвода мелькнул Карась. Не зная еще, куда и зачем,Турбин

захрустел рядом со взводом...

Карась вывернулся из строя и, озабоченный, идя задом, начал считать:

- Левой. Левой. Ать. Ать.

В черную пасть подвального хода гимназии змеей втянулся строй, ипасть

начала заглатывать ряд за рядом.

Внутри гимназии было еще мертвеннее и мрачнее,чемснаружи.Каменную

тишину и зыбкий сумрак брошенного зданиябыстроразбудилоэховоенного

шага. Под сводами стали летать какие-то звуки,точнопроснулисьдемоны.

Шорох и писк слышался в тяжком шаге - это потревоженные крысыразбегались

по темным закоулкам. Стройпрошелпобесконечнымичернымподвальным

коридорам, вымощенным кирпичными плитами, и пришел в громадный зал, гдев

узкиепрорезирешетчатыхокошек,сквозьмертвуюпаутину,скуповато

притекал свет.

Адовый грохот молотков взломал молчание. Вскрывали деревянные окованные

ящики с патронами, вынимали бесконечные ленты и похожие на торты круги для

льюисовских пулеметов. Вылезли черные и серые, похожиеназлыхкомаров,

пулеметы. Стучали гайки, рвали клещи, вуглусосвистомчто-торезала

пила. Юнкера вынимали кипы слежавшихся холодных папах, шинеливжелезных

складках, негнущиеся ремни, подсумки и фляги в сукне.

- Па-а-живей, - послышался голос Студзинского. Человек шестьофицеров,

в тусклых золотых погонах, завертелись, как плауны на воде. Что-то выпевал

выздоровевший тенор Мышлаевского.

- Господин доктор! - прокричал Студзинский из тьмы,-будьтелюбезны

принять команду фельдшеров и дать ей инструкции.

Перед Турбиным тотчас оказались двое студентов. Один из них,низенький

и взволнованный, был с краснымкрестомнарукавестуденческойшинели.

Другой - в сером, и папаха налезала ему на глаза, такчтоонвсевремя

поправлял ее пальцами.

- Там ящики с медикаментами, -проговорилТурбин,-выньтеизних

сумки, которые через плечо, и мне докторскую с набором. Потрудитесь выдать

каждому из артиллеристов по два индивидуальных пакета, бегло объяснив, как

их вскрыть в случае надобности.

Голова Мышлаевского выросла над серым копошащимсявечем.Онвлезна

ящик, взмахнул винтовкой, лязгнул затвором,стрескомвложилобоймуи

затем,целясьвокноилязгая,лязгаяицелясь,забросалюнкеров

выброшенными патронами. Послеэтогокакфабриказастучалавподвале.

Перекатывая стук и лязг, юнкера зарядили винтовки.

- Кто не умеет, осторожнее, юнкера-а, - пелМышлаевский,-объясните

студентам.

Через головы полезли ремни с подсумками и фляги.

Произошло чудо. Разношерстные пестрые люди превращалисьводнородный,

компактныйслой,надкоторымколючейщеткой,нестройновзмахиваяи

шевелясь, поднялась щетина штыков.

- Господ офицеров попрошу ко мне, - где-то прозвучал Студзинский.

В темноте коридора, подмалиновыйтихонькийзвукшпор,Студзинский

заговорил негромко.

- Впечатления?

Шпоры потоптались. Мышлаевский, небрежно и ловко ткнув концамипальцев

в околыш, пододвинулся к штабс-капитану и сказал:

- У меня во взводе пятнадцать человекнеимеютпонятияовинтовке.

Трудновато.

Студзинский, вдохновенно глядя куда-то вверх, гдескромноисеренько

сквозь стекло лился последний жиденький светик, молвил:

- Настроение?

Опять заговорил Мышлаевский:

- Кхм... кхм... Гробы напортили. Студентикисмутились.Нанихдурно

влияет. Через решетку видели.

Студзинский метнул на него черные упорные глаза.

- Потрудитесь поднять настроение.

И шпоры зазвякали, расходясь.

- Юнкер Павловский! - загремел в цейхгаузе Мышлаевский, какРадамесв

"Аиде".

- Павловского... го!.. го!.. го!! - ответил цейхгаузкаменнымэхоми

ревом юнкерских голосов.

- И'я!

- Алексеевского училища?

- Точно так, господин поручик.

- А ну-ка, двиньте нам песню поэнергичнее.Так,чтобыПетлюраумер,

мать его душу...

Один голос, высокий и чистый, завел под каменными сводами:

Артиллеристом я рожден...

Тенора откуда-то ответили в гуще штыков:

В семье бригадной я учился.

Вся студенческая гуща как-то дрогнула, быстро со слуха поймала мотив, и

вдруг, стихийным басовым хоралом, стреляяпушечнымэхам,взорваловесь

цейхгауз:

Ог-неем-ем картечи я крещен

И буйным бархатом об-ви-и-и-ился.

Огне-е-е-е-е-е-ем...

Зазвенело в ушах, в патронных ящиках, в мрачных стеклах, вголовах,и

какие-то забытыепыльныестаканынапокатыхподоконникахтряслисьи

звякали...

И за канаты тормозные

Меня качали номера.

Студзинский, выхватив из толпы шинелей, штыков и пулеметов двух розовых

прапорщиков, торопливым шепотом отдавал им приказание:

- Вестибюль... сорвать кисею... поживее...

И прапорщики унеслись куда-то.

Идут и поют

Юнкера гвардейской школы!

Трубы, литавры,

Тарелки звенят!!

Пустая каменная коробка гимназии теперь ревела и выла в страшном марше,

и крысы сидели в глубоких норах, ошалев от ужаса.

- Ать... ать!.. - резал пронзительным голосом рев Карась.

- Веселей!.. - прочищенным голосом кричалМышлаевский.-Алексеевцы,

кого хороните?..

Не серая, разрозненная гусеница, а

Модистки! кухарки! горничные! прачки!!

Вслед юнкерам уходящим глядят!!! -

одетая колючими штыками валила по коридору шеренга, и пол прогибалсяи

гнулся под хрустом ног. По бесконечному коридору и во второй этажвупор

нагигантский,залитыйсветомчерезстеклянныйкуполвестибюльшла

гусеница, и передние ряды вдруг начали ошалевать.

На кровном аргамаке, крытом царским вальтрапомсвензелями,поднимая

аргамака на дыбы, сияя улыбкой, в треуголке, заломленной с поля,сбелым

султаном, лысоватый и сверкающий Александр вылеталпередартиллеристами.

Посылая им улыбкузаулыбкой,исполненныековарногошарма,Александр

взмахивал палашом и острием его указывалюнкерамнаБородинскиеполки.

КлубочкамиядеродевалисьБородинскиеполя,ичернойтучейштыков

покрывалась даль на двухсаженном полотне.

...ведь были ж...

схватки боевые?!

- Да говорят... - звенел Павловский.

Да говорят, еще какие!! -

гремели басы.

Не да-а-а-а-ром помнит вся Россия

Про день Бородина!!

Ослепительный Александр несся на небо, и оборваннаякисея,скрывавшая

его целый год, лежала валом у копыт его коня.

- Императора Александра Благословенногоневидели,чтоли?Ровней,

ровней! Ать. Ать. Леу. Леу! - вылМышлаевский,игусеницаподнималась,

осаживая лестницу грузным шагом александровскойпехоты.Мимопобедителя

Наполеона левым плечом прошел дивизион в необъятный двусветный актовый зал

и, оборвав песню, сталгустымишеренгами,колыхнувштыками.Сумрачный

белесый свет царил в зале,имертвенными,бледнымипятнамигляделив

простенках громадные, наглухо завешенные портреты последних царей.

Студзинский попятился и глянул на браслет-часы. В это мгновениевбежал

юнкер и что-то шепнул ему.

- Командир дивизиона, - расслышали ближайшие.

Студзинский махнулрукойофицерам.Тепобежалимеждушеренгамии

выровняли их. Студзинский вышел в коридор навстречу командиру.

Звеня шпорами, полковник Малышев по лестнице, оборачиваясь и косясьна

Александра, поднимался ко входу в зал. Кривая кавказская шашка свишневым

темляком болталась у него на левом бедре. Он был в фуражке черного буйного

бархата и длиннойшинелисогромнымразрезомназади.Лицоегобыло

озабочено. Студзинский торопливо подошел к нему и остановился, откозыряв.

Малышев спросил его:

- Одеты?

- Так точно. Все приказания исполнены.

- Ну, как?

- Дратьсябудут.Нополнаянеопытность.Настодвадцатьюнкеров

восемьдесят студентов, не умеющих держать в руках винтовку.

Тень легла на лицо Малышева. Он помолчал.

-Великоесчастье,чтохорошиеофицерыпопались,-продолжал

Студзинский,-вособенностиэтотновый,Мышлаевский.Как-нибудь

справимся.

- Так-с. Ну-с, вот что: потрудитесь, после моего смотра,дивизион,за

исключением офицеров и караула в шестьдесят человек из лучших и опытнейших

юнкеров, которых вы оставите у орудий, в цейхгаузеинаохранездания,

распустить по домам с тем, чтобы завтра в семь часовутравесьдивизион

был в сборе здесь.

Дикое изумление разбило Студзинского, глаза его неприличнейшимобразом

выкатились на господина полковника. Рот раскрылся.

- Господин полковник... -всеударенияуСтудзинскогоотволнения

полезли на предпоследнийслог,-разрешитедоложить.Этоневозможно.

Единственный способ сохранить сколько-нибудь боеспособным дивизион-это

задержать его на ночь здесь.

Господин полковник тут же, и очень быстро, обнаружил новоесвойство-

великолепнейшим образомсердиться.Шеяегоищекипобурелииглаза

загорелись.

- Капитан, - заговорил он неприятнымголосом,-явамвведомости

прикажу выписатьжалованиенекакстаршемуофицеру,акаклектору,

читающему командирам дивизионов, и это мне будет неприятно, потомучтоя

полагал, что в вашем лице я буду иметь именно опытного старшего офицера, а

не штатского профессора. Ну-с, так вот: лекции мне не нужны. Паа-прошу вас

советов мне не давать! Слушать, запоминать. А запомнив - исполнять!

И тут оба выпятились друг на друга.

Самоварная краска полезла по шееищекамСтудзинского,игубыего

дрогнули. Как-то скрипнув горлом, он произнес:

- Слушаю, господин полковник.

- Да-с, слушать. Распустить по домам. Приказать выспаться, и распустить

без оружия, а завтра чтобы явились в семь часов. Распустить, и мало этого:

мелкими партиями, а не взводными ящиками, и без погон, чтобы не привлекать

внимания зевак своим великолепием.

Луч понимания мелькнул в глазах Студзинского, а обида в них погасла.

- Слушаю, господин полковник.

Господин полковник тут резко изменился.

- Александр Брониславович, я вас знаю не первыйденькакопытногои

боевого офицера. Но ведь и вы меня знаете? Стало быть, обиды нет? Обидыв

такой час неуместны. Я неприятно сказал - забудьте, ведь вы тоже...

Студзинский залился густейшей краской.

- Точно так, господин полковник, я виноват.

-Ну-с,иотлично.Небудемжетерятьвремени,чтобыихне

расхолаживать. Словом, все на завтра. Завтра яснее будет видно. Вовсяком

случае, скажу заранее: на орудия - внимания ноль, имейте в виду -лошадей

не будет и снарядов тоже. Стало быть, завтра с утра стрельба извинтовок,

стрельба и стрельба. Сделайте мне так, чтобыдивизионзавтракполудню

стрелял, как призовой полк. И всем опытным юнкерам - гранаты. Понятно?

Мрачнейшие тени легли на Студзинского. Он напряженно слушал.

- Господин полковник, разрешите спросить?

- Знаю-с, что вы хотите спросить.Можетенеспрашивать.Ясамвам

отвечу - погано-с, бывает хуже, но редко. Теперь понятно?

- Точно так!

- Ну, так вот-с, - Малышев очень понизил голос, - понятно, чтомнене

хочется остаться в этом каменном мешкенаподозрительнуюночьи,чего

доброго, угробить двести ребят, из которыхстодвадцатьдаженеумеют

стрелять!

Студзинский молчал.

- Ну так вот-с. А об остальном вечером. Все успеем. Валите к дивизиону.

И они вошли в зал.

- Смир-р-р-р-но! Га-сааа офицеры! - прокричал Студзинский.

- Здравствуйте, артиллеристы!

Студзинский из-за спины Малышева, какбеспокойныйрежиссер,взмахнул

рукой, и серая колючая стена рявкнула так, что дрогнули стекла.

- Здра...рра...жла...гсин... полковник...

Малышев весело оглядел ряды, отнял руку от козырька и заговорил:

- Бесподобно... Артиллеристы! Слов тратить не буду, говоритьнеумею,

потому что на митингах не выступал, и потому скажу коротко. Будем мыбить

Петлюру, сукина сына, и, будьте покойны, побьем. Средивасвладимировцы,

константиновцы, алексеевцы, орлы их ни разу еще не видали от них сраму.А

многие из вас воспитанникиэтойзнаменитойгимназии.Старыееестены

смотрят на вас. Иянадеюсь,чтовынезаставитекраснетьзавас.

Артиллеристы мортирного дивизиона! ОтстоимГородвеликийвчасыосады

бандитом. Если мы обкатим этого милого президента шестью дюймами, небо ему

покажется не более, чем его собственные подштанники, мать егодушучерез

семь гробов!!!

- Га...а-а... Га-а... - ответила колючаягуща,подавленнаябойкостью

выражений господина полковника.

- Постарайтесь, артиллеристы!

Студзинский опять, как режиссер из-за кулис, испуганно взмахнулрукой,

и опять громада обрушила пласты пыли своимвоплем,повтореннымгромовым

эхом:

Ррр...Ррррр...Стра...Рррррр!!!

Через десять минут в актовом зале, как на Бородинском поле, стали сотни

ружейвкозлах.Двоечасовыхзачернелинаконцахпоросшейштыками

паркетнойпыльнойравнины.Где-товотдалении,внизу,стучалии

перекатывалисьшагиторопливорасходившихся, согласно приказу,

новоявленных артиллеристов. В коридорах что-то ковано гремело и стучало, и

слышались офицерские выкрики - Студзинскийсамразводилкараулы.Затем

неожиданно в коридорах запела труба. Веерваных,застоявшихсязвуках,

летящих по всей гимназии, грозность была надломлена, аслышнаявственная

тревога и фальшь. Вкоридоренадпролетом,окаймленномдвумярамками

лестницы в вестибюль, стоял юнкер и раздувал щеки.Георгиевскиепотертые

ленты свешивались с тусклой меднойтрубы.Мышлаевский,растопыривноги

циркулем, стоял перед трубачом и учил, и пробовал его.

- Не доносите... Теперь так, так. Раздуйтеее,раздуйте.Залежалась,

матушка. А ну-ка, тревогу.

"Та-та-там-та-там", - пел трубач, наводя ужас и тоску на крыс.

Сумерки резко ползли в двусветный зал. Перед полемвкозлахостались

Малышев и Турбин. Малышев как-то хмуроглянулнаврача,носейчасже

устроил на лице приветливую улыбку.

- Ну-с, доктор, у вас как? Санитарная часть в порядке?

- Точно так, господин полковник.

- Вы, доктор, можете отправлятьсядомой.Ифельдшеровотпустите.И

таким образом: фельдшера пусть явятся завтра в семь часов утра,вместес

остальными... А вы... (Малышев подумал, прищурился.) Васпопрошуприбыть

сюда завтра в два часадня.Дотехпорвысвободны.(Малышевопять

подумал.) И вот что-с: погоны можете пока не надевать. (Малышевпомялся.)

В наши планы не входит особенно привлекать к себе внимание. Однимсловом,

завтра прошу в два часа сюда.

- Слушаю-с, господин полковник.

Турбин потоптался на месте. Малышев вынулпортсигарипредложилему

папиросу. Турбин в ответ зажег спичку. Загорелись две красные звездочки, и

тут же сразу стало ясно, чтозначительнопотемнело.Малышевбеспокойно

глянул вверх, где смутно белели дуговые шары, потом вышел в коридор.

-ПоручикМышлаевский.Пожалуйтесюда.Вотчто-с:поручаювам

электрическое освещение здания полностью. Потрудитесьвкратчайшийсрок

осветить. Будьте любезны овладеть им настолько, чтобы в любое мгновение вы

могли его всюду не только зажечь, ноипотушить.Иответственностьза

освещение целиком ваша.

Мышлаевский козырнул, круто повернулся.Трубачпискнулипрекратил.

Мышлаевский, бренча шпорами -топы-топы-топы,-покатилсяпопарадной

лестнице стакойбыстротой,словнопоехалнаконьках.Черезминуту

откуда-то снизу раздались его громовые удары кулаками куда-то икомандные

вопли. И в ответ им, в парадном подъезде, куда велшироченныйдвускатный

вестибюль, давслабыйотблескнапортретАлександра,вспыхнулсвет.

Малышев от удовольствия даже приоткрыл рот и обратился к Турбину:

- Нет, черт возьми... Это действительно офицер. Видали?

А снизу на лестнице показалась фигурка и медленно полезлапоступеням

вверх. Когда онаповернуланапервойплощадке,иМалышевиТурбин,

свесившись с перил, разглядели ее. Фигурка шла наразъезжающихсябольных

ногах и трясла белой головой. На фигурке была широкая двубортная курткас

серебряными пуговицами и цветными зелеными петлицами. В прыгающих рукаху

фигурки торчал огромныйключ.Мышлаевскийподнималсясзадииизредка

покрикивал:

- Живее, живее, старикан! Что ползешь, как вошь по струне?

- Ваше... ваше... -шамкалишаркалтихонькостарик.Измглына

площадке вынырнул Карась, за ним другой, высокий офицер, потом дваюнкера

и, наконец, вострорылый пулемет. Фигуркаметнуласьвужасе,согнулась,

согнулась и в пояс поклонилась пулемету.

- Ваше высокоблагородие, - бормотала она.

Наверхуфигуркатрясущимисяруками,тычасьвполутьме,открыла

продолговатый ящик на стене, и белое пятно глянуло из него.Стариксунул

руку куда-то, щелкнул, и мгновенно залило верхнюю площадь вестибюля,вход

в актовый зал и коридор.

Тьма свернулась и убежалавегоконцы.Мышлаевскийовладелключом

моментально, и,просунуврукувящик,началиграть,щелкаячерными

ручками. Свет, ослепительный до того,чтодажеотливалврозовое,то

загорался, тоисчезал.Вспыхнулишарывзалеипогасли.Неожиданно

загорелись два шара по концам коридора, итьма,кувыркнувшись,улизнула

совсем.

- Как? эй! - кричал Мышлаевский.

- Погасло, - отвечали голоса снизу из провала вестибюля.

- Есть! Горит! - кричали снизу.

Вдоволь наигравшись, Мышлаевскийокончательнозажегзал,коридори

рефлектор над Александром, запер ящик на ключ и опустил его в карман.

- Катись, старикан, спать, - молвил он успокоительно, -всевполном

порядке.

Старик виновато заморгал подслеповатыми глазами:

- А ключик-то? ключик... ваше высокоблагородие... Как же?Увас,что

ли, будет?

- Ключик у меня будет. Вот именно.

Старик потрясся еще немножко и медленно стал уходить.

- Юнкер!

Румяный толстый юнкер грохнул ложем у ящика и стал неподвижно.

- К ящику пропускатьбеспрепятственнокомандирадивизиона,старшего

офицера и меня. Но никого более. В случае надобности, по приказанию одного

из трех, ящик взломаете, но осторожно, чтобы ни в коем случае не повредить

щита.

- Слушаю, господин поручик.

Мышлаевский поравнялся с Турбиным и шепнул:

- Максим-то... видал?

- Господи... видал, видал, - шепнул Турбин.

Командир дивизиона стал у входа в актовый зал, и тысяча огней играла на

серебряной резьбе его шашки. Он поманил Мышлаевского и сказал:

- Ну, вот-с, поручик, я доволен,чтовыпопаликнамвдивизион.

Молодцом.

- Рад стараться, господин полковник.

- Вы еще наладите нам отопление здесь в зале,чтобыотогреватьсмены

юнкеров, а уж об остальном я позабочусь сам. Накормлю вас и водки достану,

в количестве небольшом, но достаточном, чтобы согреться.

Мышлаевскийприятнейшимобразомулыбнулсягосподинуполковникуи

внушительно откашлялся:

- Эк... км...

Турбин более не слушал. Наклонившись надбалюстрадой,оннеотрывал

глаз от белоголовой фигурки, покаонанеисчезлавнизу.Пустаятоска

овладелаТурбиным.Тутже,ухолоднойбалюстрады,сисключительной

ясностью перед ним прошло воспоминание.

...Толпа гимназистов всех возрастов в полном восхищении валила по этому

самому коридору. Коренастый Максим, старший педель,стремительноувлекал

две черные фигурки, открывая чудное шествие.

- Пущай, пущай, пущай,пущай,-бормоталон,-пущай,послучаю

радостного приезда господина попечителя, господин инспектор полюбуютсяна

господина Турбина с господином Мышлаевским.Этоимбудетудовольствие.

Прямо-таки замечательное удовольствие!

Надо думать, что последниесловаМаксимазаключаливсебезлейшую

иронию. Лишь человеку с извращенным вкусомсозерцаниегосподТурбинаи

Мышлаевского могло доставить удовольствие, да еще в радостный часприезда

попечителя.

У господинаМышлаевского,ущемленноговлевойрукеМаксима,была

наискось рассеченаверхняягуба,илевыйрукаввиселнанитке.На

господине Турбине, увлекаемомправою,небылопояса,ивсепуговицы

отлетели не только на блузе, но даже наразрезебрюкспереди,такчто

собственное тело и белье господинаТурбинабезобразнейшимобразомбыло

открыто для взоров.

-Пуститенас,миленькийМаксим,дорогой,-молилиТурбини

Мышлаевский, обращая по очереди к Максиму угасающие взоры на окровавленных

лицах.

- Ура! Волоки его, МаксПреподобный!-кричалисзадивзволнованные

гимназисты.-Неттакогозакону,чтобывтороклассниковбезнаказанно

уродовать!

Ах, боже мой, боже мой! Тогда было солнце, шум и грохот. И Максим тогда

был не такой, как теперь, - белый,скорбныйиголодный.УМаксимана

голове была черная сапожная щетка, лишь кое-где тронутая нитями проседи, у

Максима железные клещи вместо рук, и на шее медаль величиною сколесона

экипаже... Ах, колесо, колесо. Все-то ты ехало издеревни"Б",делаяN

оборотов, и вот приехало в каменнуюпустоту.Боже,какойхолод.Нужно

защищать теперь... Но что? Пустоту? Гул шагов?.. Разве ты, ты,Александр,

спасешь Бородинскими полками гибнущий дом? Оживи, сведи их с полотна!Они

побили бы Петлюру.

Ноги Турбина понесли его вниз самисобой."Максим"!-хотелосьему

крикнуть, потом он стал останавливаться и совсемостановился.Представил

себе Максима внизу, в подвальной квартирке, гдежилисторожа.Наверное,

трясется у печки, все забыл и еще будет плакать. Атутитактоскипо

самоегорло.Плюнутьнадонавсеэто.Довольносентиментальничать.

Просентиментальничали свою жизнь. Довольно.

И все-таки, когда Турбин отпустилфельдшеров,оноказалсявпустом

сумеречном классе. Угольными пятнами глядели со стен доски. И парты стояли

рядами. Он не удержался, поднял крышку и присел. Трудно, тяжело, неудобно.

Как близка чернаядоска.Да,клянусь,клянусь,тотсамыйклассили

соседний, потому что вон из окнатотсамыйвиднаГород.Вончерная

умершая громада университета.Стрелабульваравбелыхогнях,коробки

домов, провалы тьмы, стены, высь небес...

А в окнах настоящая опера "Ночь под рождество", снег и огонечки, дрожат

и мерцают... "Желал бы я знать, почему стреляют в Святошине?" И безобидно,

и далеко, пушки, как в вату, бу-у, бу-у...

- Довольно.

Турбин опустил крышку парты, вышел в коридор и мимо караулов ушел через

вестибюль на улицу. В парадном подъезде стоял пулемет. Прохожихнаулице

было мало, и шел крупный снег.

Господин полковник провел хлопотливую ночь. Многорейсовсовершилон

между гимназией и находящейся в двух шагах от нее мадам Анжу.Кполуночи

машина хорошо работала и полным ходом. В гимназии, тихонько шипя, изливали

розовый свет калильные фонари в шарах. Залзначительнопотеплел,потому

что весь вечер и всю ночь бушевало пламя в старинных печах вбиблиотечных

приделах зала.

Юнкера,подкомандоюМышлаевского,"Отечественнымизаписками"и

"Библиотекой для чтения" за 1863 год разожгли белые печи и потом всюночь

непрерывно, гремятопорами,старымипартамитопилиих.Судзинскийи

Мышлаевский, приняв по два стакана спирта (господин полковник сдержал свое

обещание и доставил его в количестве достаточном, чтобы согреться,именно

- полведра), сменяясь, спали по два часа вповалку с юнкерами, на шинелях у

печек, и багровые огни и тени играли на их лицах. Потом вставали, всю ночь

ходилиоткараулаккараулу,проверяяпосты.ИКарась с

юнкерами-пулеметчиками дежурил у выходов всад.Ивбараньихтулупах,

сменяясь каждый час, стояли четверо юнкеров у толстомордых мортир.

У мадам Анжу печка раскалилась, как черт, втрубахзвенелоинесло,

один из юнкеров стоял на часах у двери, не спуская глаз смотоциклеткиу

подъезда, и пять юнкеров мертво спали в магазине, расстелив шинели. К часу

ночи господин полковник окончательно обосновался у мадам Анжу,зевал,но

еще не ложился, все время беседуя с кем-то по телефону. А в два часа ночи,

свистя, подъехала мотоциклетка, и из нее вылезвоенныйчеловеквсерой

шинели.

- Пропустить. Это ко мне.

Человек доставил полковнику объемистый узелвпростыне,перевязанный

крест-накрест веревкою. Господин полковник собственноручно запрятал егов

маленькую каморочку, находящуюся в приделе магазина, и запер ее на висячий

замок. Серый человек покатил на мотоциклетке обратно, а господин полковник

перешел на галерею и там, разложившинельиположивподголовугруду

лоскутов, лег и, приказав дежурному юнкеру разбудить себя ровно в шестьс

половиной, заснул.

7

Глубокою ночью угольная тьма залегла на террасах лучшего места в мире -

Владимирской горки. Кирпичные дорожки и аллеи были скрыты под нескончаемым

пухлым пластом нетронутого снега.

Ни одна душа в Городе, ни одна нога не беспокоилазимоюмногоэтажного

массива. Кто пойдет на Горку ночью, да еще в такое время? Дастрашнотам

просто! И храбрый человек не пойдет. Да и делать тамнечего.Одновсего

освещенное место:стоитнастрашномтяжеломпостаментеужестолет

чугунный черный Владимир и держитвруке,стоймя,трехсаженныйкрест.

Каждый вечер, лишь окутают сумерки обвалы,скатыитеррасы,зажигается

крест и горит всю ночь. И далеко виден, верстзасороквиденвчерных

далях,ведущихкМоскве.Нотутосвещаетнемного,падает,задев

зелено-черный бок постамента, бледный электрический свет, вырывает из тьмы

балюстраду и кусок решетки, окаймляющей среднюю террасу Большеничего.А

уж дальше, дальше!.. Полная тьма. Деревья во тьме, странные, как люстрыв

кисее, стоят в шапках снега, и сугробы кругом по самое горло. Жуть.

Ну, понятное дело, ни один человек инепотащитсясюда.Дажесамый

отважный. Незачем, самоеглавное.СовсемдругоеделовГороде.Ночь

тревожная, важная, военная ночь. Фонари горятбусинами.Немцыспят,но

вполглаза спят. В самом темном переулке вдруг рождается голубой конус.

- Halt!

Хруст...Хруст...посрединеулицыползутпешкивтазах.Черные

наушники... Хруст... Винтовочки не за плечами, а на руку. С немцамишутки

шутить нельзя, пока что... Что бы там ни было, а немцы - штукасерьезная.

Похожи на навозных жуков.

- Докумиэнт!

- Halt!

Конус из фонарика. Эгей!..

И вот тяжелая чернаялакированнаямашина,впередичетыреогня.Не

простая машина, потому что вслед за зеркальной кареткой скачет облегченной

рысью конвой - восемь конных. Но немцам это все равно. И машине кричат:

- Halt!

- Куда? Кто? Зачем?

- Командующий, генерал от кавалерии Белоруков.

Ну, это, конечно, другое дело. Это, пожалуйста.Встеклахкареты,в

глубине, бледное усатое лицо. Неясный блеск на плечах генеральской шинели.

И тазы немецкие козырнули. Правда,вглубинедушиимвсеравно,что

командующий Белоруков,чтоПетлюра,чтопредводительзулусоввэтой

паршивой стране. Но тем не менее... Узулусовжить-по-зулусьивыть.

Козырнули тазы. Международная вежливость, как говорится.

Ночь важная, военная. Из окон мадам Анжу падаютлучисвета.Влучах

дамские шляпы, и корсеты, и панталоны, и севастопольские пушки.Иходит,

ходит маятник-юнкер, зябнет, штыком чертит императорский вензель. И там, в

Александровскойгимназии,льютшары,какнабалу.Мышлаевский,

подкрепившись водкой в количестве достаточном, ходит, ходит, на Александра

Благословенного поглядывает,наящиксвыключателямипосматривает.В

гимназии довольно весело и важно. В караулах как-никак восемь пулеметови

юнкера - это вам не студенты!.. Они, знаете ли,дратьсябудут.Глазау

Мышлаевского, как у кролика, - красные. Которая ужночьиснамало,а

водки много и тревоги порядочно. Ну, в Городе с тревогоюпокачтолегко

справиться. Ежели ты человек чистый, пожалуйста, гуляй. Правда,разпять

остановят. Но если документы налицо, идисебе,пожалуйста.Удивительно,

что ночью шляешься, но иди...

А на Горку кто полезет? Абсолютная глупость. Даещеиветертамна

высотах...пройдетпосугробнымаллеям,тактебечертовыголоса

померещатся. Если бы кто и полез на Горку, то уж разве какой-нибудь совсем

отверженный человек, который при всех властях мирачувствуетсебясреди

людей, как волк в собачьей стае. Полныймизерабль,какуГюго.Такой,

которому в Город и показываться-то не следует, а уж еслиипоказываться,

то на свой риск и страх. Проскочишьмеждупатрулями-твояудача,не

проскочишь - не прогневайся. Ежели бы такойчеловекнаГоркуипопал,

пожалеть его искренне следовало бы по человечеству.

Ведь это и собаке не пожелаешь. Ветер-то ледяной.Пятьминутнанем

побудешь и домой запросишься, а...

- Як часов с пьять? Эх... Эх... померзнем!..

Главное, ходу нет в верхний Город мимо панорамы иводонапорнойбашни,

там, изволите ли видеть, в Михайловскомпереулке,вмонастырскомдоме,

штаб князя Белорукова. И поминутно - то машинысконвоем,томашиныс

пулеметами, то...

- Офицерня, ах твою душу, щоб вам повылазило!

Патрули, патрули, патрули.

А по террасам вниз в нижний Город - Подол - и думать нечего, потому что

на Александровской улице, что вьется у подножья Горки,во-первых,фонари

цепью, а во-вторых, немцы, хай им бис! патруль за патрулем! Развеужпод

утро? Да ведь замерзнем до утра. Ледяной ветер-гу-у...-пройдетпо

аллеям, и мерещится,чтобормочутвсугробахурешеткичеловеческие

голоса.

- Замерзнем, Кирпатый!

- Терпи, Немоляка, терпи. Походят патрули до утра, заснут. Проскочим на

Ввоз, отогреемся у Сычихи.

Пошевелится тьма вдоль решетки,икажется,чтотричернейшихтени

жмутсякпарапету,тянутся,глядятвниз,где,какналадони,

Александровская улица. Вот она молчит, вот пуста,новдругпобегутдва

голубоватых конуса - пролетят немецкиемашиныилижепокажутсячерные

лепешечки тазов и от них короткие острые тени... И как на ладони видно...

Отделяется одна тень на Горке, и сипит ее волчий острый голос:

- Э... Немоляка... Рискуем! Ходим. Может, проскочим...

Нехорошо на Горке.

И водворце,представьтесебе,тоженехорошо.Какая-тостранная,

неприличная ночьюводворцесуета.Череззал,гдестояталяповатые

золоченые стулья, по лоснящемуся паркету мышиной побежкой пробежалстарый

лакей с бакенбардами. Где-то в отдалении прозвучалдробныйэлектрический

звоночек, прозвякали чьи-то шпоры. В спальне зеркалавтусклыхрамахс

коронами отразили странную неестественнуюкартину.Худой,седоватый,с

подстриженными усиками налисьембритомпергаментномлицечеловек,в

богатой черкеске с серебряными газырями, заметался узеркал.Возленего

шевелились три немецких офицера и двое русских. Один в черкеске, как и сам

центральныйчеловек,другойвофренчеирейтузах,обличавшихих

кавалергардское происхождение, но в клиновидныхгетманскихпогонах.Они

помогли лисьему человеку переодеться.Быласовлеченачеркеска,широкие

шаровары,лакированныесапоги.Человекаоблекливформугерманского

майора, и он стал не хуже и не лучше сотендругихмайоров.Затемдверь

отворилась, раздвинулисьпыльныедворцовыепортьерыипропустилиеще

одного человека в форме военного врача германской армии. Он принес с собой

целую груду пакетов, вскрыл их и наглухо умелыми руками забинтовалголову

новорожденного германского майора так,чтоосталсявиднымлишьправый

лисий глаздатонкийрот,чутьприоткрывавшийзолотыеиплатиновые

коронки.

Неприличная ночная суета во дворце продолжаласьещенекотороевремя.

Каким-то офицерам, слоняющимся в зале саляповатымистульямиивзале

соседнем, вышедший германец рассказал по-немецки,чтомайорфонШратт,

разряжая револьвер, нечаянно ранил себя в шеюичтоегосейчассрочно

нужно отправить в германский госпиталь. Где-то звенел телефон, ещегде-то

пела птичка-пиу!Затемкбоковомуподъездудворца,пройдячерез

стрельчатые резные ворота, подошла германская бесшумная машинаскрасным

крестом,изакутанноговмарлю,наглухозапакованноговшинель

таинственного майора фон Шратта вынеслинаносилкахи,откинувстенку

специальной машины, заложили в нее. Ушламашина,разглухорявкнувна

повороте при выезде из ворот.

Во дворце же продолжалась до самого утра суетня и тревога, горелиогни

в залах портретных и в залах золоченых, часто звенелтелефон,илицау

лакеев стали как будто наглыми, и в глазах заиграли веселые огни...

В маленькойузкойкомнатке,впервомэтажедворцаутелефонного

аппарата оказался человек в форме артиллерийского полковника. Он осторожно

прикрыл дверь в маленькуюобеленную,совсемнепохожуюнадворцовую,

аппаратную комнату и лишь тогда взялся за трубку.Онпопросилбессонную

барышню на станции дать ему номер 212. И,получивего,сказал"мерси",

строго и тревожно сдвинув брови, и спросил интимно и глуховато:

- Это штаб мортирного дивизиона?

Увы, увы! Полковнику Малышеву не пришлось спать дополовиныседьмого,

как он рассчитывал. В четыре часа ночи птичка в магазине мадам Анжу запела

чрезвычайно настойчиво, и дежурный юнкер вынужден был господина полковника

разбудить. Господин полковник проснулся с замечательной быстротой исразу

и остро стал соображать, словно вовсе никогда и не спал. И в претензиина

юнкера за прерванный сон господин полковник не был.Мотоциклеткаувлекла

его в начале пятого утра куда-то, а когдакпятиполковниквернулсяк

мадам Анжу, он так же тревожно и строго в боевой нахмуренной думесдвинул

свои брови, как и тот полковник во дворце, который изаппаратнойвызывал

мортирный дивизион.

В семь часов на Бородинском поле, освещенном розоватыми шарами, стояла,

пожимаясьотпредрассветногохолода,гудяиворчаговором,таже

растянутая гусеница, что поднималась по лестницекпортретуАлександра.

Штабс-капитан Студзинский стоял поодаль ее вгруппеофицеровимолчал.

Странное дело, в глазах его был тот же косоватый отблеск тревоги, как иу

полковника Малышева, начиная с четырех часов утра. Но всякий,ктоувидал

бы и полковника и штабс-капитана в эту знаменитую ночь,могбысразуи

уверенно сказать, вчемразница:уСтудзинскоговглазах-тревога

предчувствия, а у Малышева в глазах тревога определенная,когдавсеуже

совершенно ясно, понятно и погано. У Студзинского из-за обшлага его шинели

торчал длинный списокартиллеристовдивизиона.Студзинскийтолькочто

произвел перекличку и убедился, что двадцати человек нехватает.Поэтому

список носил на себе след резкого движения штабс-капитанскихпальцев:он

был скомкан.

В похолодевшем зале вились дымки - в офицерской группе курили.

Минута в минуту, в семь часов перед строем появился полковникМалышев,

и, какпредыдущимднем,еговстретилприветственныйгрохотвзале.

Господин полковник, какивпредыдущийдень,былопоясансеребряной

шашкой, но в силу каких-то причин тысяча огней уже не играла на серебряной

резьбе. На правом бедреуполковникапокоилсяревольвервкобуре,и

означенная кобура, вероятно, вследствие несвойственной полковнику Малышеву

рассеянности, была расстегнута.

Полковник выступил перед дивизионом, левую руку в перчаткеположилна

эфес шашки, а правую без перчаткинежноналожилнакобуруипроизнес

следующие слова:

- Приказываю господам офицерамиартиллеристаммортирногодивизиона

слушать внимательно то, что я им скажу!Заночьвнашемположении,в

положении армии, и я бы сказал, вгосударственномположениинаУкраине

произошли резкие ивнезапныеизменения.Поэтомуяобъявляювам,что

дивизион распущен! Предлагаю каждому из вас,снявссебявсякиезнаки

отличия и захватив здесь в цейхгаузе все, что каждый из вас пожелает и что

он может унести на себе, разойтись по домам, скрыться в них, ничем себя не

проявлять и ожидать нового вызова от меня!

Он помолчал и этим как будто быещебольшеподчеркнултуабсолютно

полную тишину, что была в зале. Даже фонари пересталишипеть.Всевзоры

артиллеристов и офицерской группы сосредоточились на одной точкевзале,

именно на подстриженных усах господина полковника.

Он заговорил вновь:

- Этот вызов последуетсмоейсторонынемедленно,лишьпроизойдет

какое-либо изменение в положении. Но должен вамсказать,чтонадеждна

него мало... Сейчас мне самому еще неизвестно, как сложится обстановка, но

я думаю, что лучшее, на что может рассчитывать каждый...э...(полковник

вдруг выкрикнул следующее слово) лучший! из вас - это быть отправленным на

Дон. Итак: приказываю всему дивизиону, за исключениемгосподофицерови

тех юнкеров, которые сегодня ночью несли караулы, немедленно разойтисьпо

домам!

- А?! А?! Га, га, га! - прошелестело по всей громаде,иштыкивней

как-то осели. Замелькали растерянные лица, и как будто где-товшеренгах

мелькнуло несколько обрадованных глаз...

Изофицерскойгруппывыделилсяштабс-капитанСтудзинский,как-то

иссиня-бледноватый, косящий глазами, сделал несколько шагов по направлению

к полковнику Малышеву, затем оглянулся на офицеров. Мышлаевский смотрел не

на него, а все туда же, на усы полковника Малышева, причем вид у негобыл

такой, словноонхочет,посвоемуобыкновению,выругатьсяскверными

матерными словами. Карась нелепо подбоченилсяизаморгалглазами.Ав

отдельной группочкемолодыхпрапорщиковвдругпрошелестелонеуместное

разрушительное слово "арест"!..

- Что такое? Как? - где-то баском послышалось в шеренге среди юнкеров.

- Арест!..

- Измена!!

Студзинский неожиданно ивдохновенноглянулнасветящийсяшарнад

головой, вдруг скосил глаза на ручку кобуры и крикнул:

- Эй, первый взвод!

Передняя шеренга с краю сломалась, серые фигуры выделилисьизнее,и

произошла странная суета.

- Господин полковник! - совершенно сиплым голосом сказал Студзинский. -

Вы арестованы.

- Арестоватьего!!-вдругистерическизвонковыкрикнулодиниз

прапорщиков и двинулся к полковнику.

- Постойте, господа! - крикнул медленно, но прочно соображающий Карась.

Мышлаевскийпроворновыскочилизгруппы,ухватилэкспансивного

прапорщика за рукав шинели и отдернул его назад.

- Пустите меня, господинпоручик!-злобнодернувртом,выкрикнул

прапорщик.

- Тише! - прокричал чрезвычайно уверенный голосгосподинаполковника.

Правда, и ртом он дергал не хуже самого прапорщика,правда,илицоего

пошло красными пятнами, но в глазах у него было уверенности больше, чему

всей офицерской группы. И все остановились.

- Тише! - повторилполковник.-Приказываювамстатьнаместаи

слушать!

Воцарилось молчание, и у Мышлаевскогорезконасторожилсявзор.Было

похоже, что какая-то мысль уже проскочила в его голове, и он ждалужеот

господина полковника вещей важных и еще более интересных, чем те,которые

тот уже сообщил.

- Да, да, - заговорил полковник, дергая щекой, - да, да... Хорошбыя

был, если бы пошел в бой с таким составом, который мне послал господь бог.

Оченьбылбыхорош!Ното,чтопростительнодобровольцу-студенту,

юноше-юнкеру,вкрайнемслучае,прапорщику,нивкоемслучаене

простительно вам, господин штабс-капитан!

При этом полковник вонзил в Студзинского исключительной резкостивзор.

В глазах у господинаполковникапоадресуСтудзинскогопрыгалиискры

настоящего раздражения. Опять стала тишина.

- Ну, так вот-с, - продолжал полковник. - В жизнь своюнемитинговал,

а, видно, сейчас придется. Что ж, помитингуем! Ну, так вот-с: правда, ваша

попытка арестовать своего командира обличает в вас хорошихпатриотов,но

она же показывает, что вы э...офицеры,какбывыразиться?неопытные!

Коротко: времени у меня нет,и,уверяювас,-зловещеизначительно

подчеркнул полковник, - и у вас тоже. Вопрос: кого желаете защищать?

Молчание.

- Кого желаете защищать, я спрашиваю? - грозно повторил полковник.

Мышлаевский сискрамиогромногоитеплогоинтересавыдвинулсяиз

группы, козырнул и молвил:

- Гетмана обязаны защищать, господин полковник.

- Гетмана? - переспросил полковник. - Отлично-с.Дивизион,смирно!-

вдруг рявкнул он так,чтодивизионинстинктивнодрогнул.-Слушать!!

Гетман сегодня около четырехчасовутра,позорнобросивнасвсехна

произвол судьбы, бежал! Бежал, как последняя каналья и трус!Сегодняже,

через час послегетмана,бежалтудаже,кудаигетман,тоестьв

германский поезд, командующий нашей армией генерал от кавалерии Белоруков.

Не позже чем через несколько часов мы будем свидетелями катастрофы,когда

обманутые и втянутые в авантюру люди вроде вас будут перебиты, как собаки.

Слушайте: у Петлюры на подступах к городу свыше чем стотысячнаяармия,и

завтрашний день... да чтояговорю,незавтрашний,асегодняшний,-

полковник указал рукой на окно, где уже начинал синеть покров над городом,

- разрозненные, разбитые части несчастных офицеровиюнкеров,брошенные

штабными мерзавцамииэтимидвумяпрохвостами,которыхследовалобы

повесить, встретятся с прекрасно вооруженными и превышающими их в двадцать

разчисленностьювойскамиПетлюры...Слушайте,детимои!-вдруг

сорвавшимся голосом крикнулполковникМалышев,повозрастугодившийся

никак не в отцы, а лишь в старшиебратьявсемстоящимподштыками,-

слушайте! Я, кадровый офицер, вынесший войну с германцами, чемусвидетель

штабс-капитан Студзинский, на свою совесть беру иответственностьвсе!..

все! вас предупреждаю! Вас посылаю домой!! Понятно? - прокричал он.

- Да... а... га, - ответила масса,иштыкиеезакачались.Изатем

громко и судорожно заплакал во второй шеренге какой-то юнкер.

Штабс-капитан Студзинский совершенно неожиданно для всего дивизиона,а

вероятно, и для самого себя, странным, не офицерским, жестом ткнулруками

в перчатках в глаза, причем дивизионный список упал на пол, и заплакал.

Тогда, заразившись от него, зарыдали еще многие юнкера,шеренгисразу

развалились, и голосРадамеса-Мышлаевского,покрываянестройныйгвалт,

рявкнул трубачу:

- Юнкер Павловский! Бейте отбой!!

- Господин полковник, разрешите поджечь здание гимназии? - светло глядя

на полковника, сказал Мышлаевский.

- Не разрешаю, - вежливо и спокойно ответил ему Малышев.

-Господинполковник,-задушевносказалМышлаевский,-Петлюре

достанется цейхгауз, орудия и главное, - Мышлаевский указал рукою в дверь,

где в вестибюле над пролетом виднелась голова Александра.

- Достанется, - вежливо подтвердил полковник.

- Ну как же, господин полковник?..

Малышев повернулся к Мышлаевскому, глядя нанеговнимательно,сказал

следующее:

- Господин поручик, Петлюречерезтричасадостанутсясотниживых

жизней, и единственно, о чем я жалею, чтояценойсвоейжизниидаже

вашей, еще более дорогой, конечно, ихгибелиприостановитьнемогу.О

портретах, пушках и винтовках попрошу вас более со мною не говорить.

-Господинполковник,-сказалСтудзинский,остановившисьперед

Малышевым, - от моего лица иотлицаофицеров,которыхятолкнулна

безобразную выходку, прошу вас принять наши извинения.

- Принимаю, - вежливо ответил полковник.

Когда над Городом начал расходиться утренний туман,тупорылыемортиры

стоялиуАлександровскогоплацабеззамков,винтовкиипулеметы,

развинченные и разломанные, были разбросаны в тайниках чердака. В снегу, в

ямах и в тайниках подвалов были разбросаны груды патронов, ишарыбольше

не источали света в зале и коридорах. Белый щит с выключателямиразломали

штыками юнкера под командой Мышлаевского.

В окнах было совершенно сине. И в синеве на площадкеоставалисьдвое,

уходящие последними - Мышлаевский и Карась.

- Предупредил ли Алексея командир?-озабоченноспросилМышлаевский

Карася.

- Конечно, командир предупредил, ты жвидишь,чтооннеявился?-

ответил Карась.

- К Турбиным не попадем сегодня днем?

- Нет уж, днем нельзя, придется закапывать... то да се. Едем к себена

квартиру.

В окнах было сине, а на дворе ужебеловато,ивставалирасходился

туман.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

8

Да, былвидентуман.Игольчатыймороз,косматыелапы,безлунный,

темный, а потом предрассветный снег, за Городомвдаляхмаковкисиних,

усеянныхсусальнымизвездамицерквейинепотухающийдорассвета,

приходящего с московского берега Днепра, в бездоннойвысотенадгородом

Владимирский крест.

К утру он потух. Ипотухлиогнинадземлей.Ноденьособенноне

разгорался, обещал быть серым, с непроницаемой завесой не очень высоко над

Украиной.

Полковник Козырь-Лешко проснулся в пятнадцати верстах от Городаименно

на рассвете, когда кисленький парный светик пролез в подслеповатоеоконце

хаты в деревне Попелюхе. Пробуждение Козыря совпало со словом:

- Диспозиция.

Первоначально ему показалось, что он увидел его в оченьтепломснеи

даже хотел отстранить рукой, как холодное слово. Но слово распухло, влезло

в хату вместе с отвратительнымикраснымипрыщаминалицеординарцаи

смятым конвертом. Из сумки со слюдой и сеткой Козырь вытащилподоконцем

карту, нашел нанейдеревнюБорхуны,заБорхунаминашелБелыйГай,

проверил ногтем рогулю дорог, усеянную, словно мухами, точками кустарников

по бокам, а затем и огромное черное пятно-Город.Воняломахоркойот

владельца красных прыщей, полагавшего, что курить можно и при Козыре иот

этого война ничуть не пострадает, и крепким второсортным табаком,который

курил сам Козырь.

Козырю сию минуту предстояло воевать. Он отнесся к этому бодро,широко

зевнул и забренчал сложной сбруей, перекидывая ремни через плечи. Спалон

в шинели эту ночь, даже не снимая шпор. Баба завертелась с кринкой молока.

Никогда Козырь молока не пил и сейчас не стал. Откуда-то приползли ребята.

И один из них, самый маленький, ползполавкесовершенноголымзадом,

подбираясь к Козыреву маузеру. И не добрался,потомучтоКозырьмаузер

пристроил на себя.

Всюсвоюжизньдо1914годаКозырьбылсельскимучителем.В

четырнадцатом году попал на войну в драгунский полкик1917годубыл

произведен в офицеры. А рассвет четырнадцатого декабря восемнадцатого года

под оконцем застал Козыря полковником петлюровской армии, и никтовмире

(и менее всего сам Козырь)немогбысказать,какэтослучилось.А

произошло это потому, что войнадлянего,Козыря,былапризванием,а

учительство лишь долгой и крупной ошибкой.Так,впрочем,чащевсегои

бывает в нашей жизни. Целых лет двадцать человекзанимаетсякаким-нибудь

делом, например, читает римскоеправо,анадвадцатьпервом-вдруг

оказывается, что римское право ни при чем, что он даже не понимаетегои

не любит, а на самом деле он тонкий садоводигоритлюбовьюкцветам.

Происходит это, надо полагать, от несовершенства нашего социального строя,

при котором люди сплошь и рядом попадают насвоеместотолькокконцу

жизни. Козырь попал к сорока пяти годам. А до тех пор был плохим учителем,

жестоким и скучным.

- А ну-те, скажить хлопцам, щоб выбиралисьсхат,тайпоконям,-

произнес Козырь и перетянул хрустнувший ремень на животе.

Курились белые хатки в деревне Попелюхе,ивыезжалстройполковника

Козыря сабелюк на четыреста. В рядах над строем курилась махорка, и нервно

ходил под Козырем гнедой пятивершковый жеребец. Скрипели дровни обоза,на

полверсты тянулись за полком. Полккачалсявседлах,итотчасжеза

Попелюхой развернулся в голове конной колонны двухцветныйпрапор-плат

голубой, плат желтый, на древке.

Козырь чаю не терпел и всему на свете предпочитал утромглотокводки.

Царскую водку любил. Не было ее четыре года, а при гетманщине появилась на

всей Украине. Прошла водка изсеройбаклажкипожиламКозырявеселым

пламенем. Прошла водка и по рядам из манерок, взятых еще со склада в Белой

Церкви, и лишь прошла, ударила в головеколоннытрехряднаяитальянкаи

запел фальцет:

Гай за гаем, гаем,

Гаем зелененьким...

А в пятом ряду рванули басы:

Там орала дивчиненька

Воликом черненьким...

Орала... орала,

Не вмила гукаты.

Тай наняла казаченька

На скрипочке граты.

- Фью... ах! Ах, тах, тах!.. - засвистал изащелкалвеселымсоловьем

всадник у прапора. Закачались пики,итряслисьчерныешлыкигробового

цвета с позументом и гробовыми кистями. Хрустел снег подтысячьюкованых

копыт. Ударил радостный торбан.

- Так его! Не журись, хлопцы, - одобрительно сказал Козырь.Изавился

винтом соловей по снежным украинским полям.

Прошли БелыйГай,раздернуласьзавесатумана,иповсемдорогам

зачернело, зашевелилось, захрустело. У Гая на скрещениидорогпропустили

вперед себя тысячи с полторы людей в рядах пехоты. Были эти людиодетыв

передних шеренгах в синие одинакие жупаныдобротногогерманскогосукна,

были тоньше лицами, подвижнее, умело несли винтовки - галичане. А в задних

рядах шли одетые в длинные до пят больничные халаты, подпоясанныежелтыми

сыромятными ремнями. И на головах у всех колыхались германские разлапанные

шлемы поверх папах. Кованые боты уминали снег.

От силы начали чернеть белые пути к Городу.

- Слава! - кричала проходящая пехота желто-блакитному прапору.

- Слава! - гукал Гай перелесками.

Славе ответили пушки позади и на левой руке. Командиркорпусаоблоги,

полковник Торопец, еще в ночь послал две батареи к Городскому лесу.Пушки

сталиполукругомвснежноммореисрассветомначалиобстрел.

Шестидюймовые волнами грохотаразбудилиснежныекорабельныесосны.По

громадному селению Пуще-Водице два раза прошлопоудару,откоторыхв

четырех просеках в домах, сидящихвснегу,вразвылетеливсестекла.

Несколько сосен развернуло в щепы и дало многосаженные фонтаныснегу.Но

затемвПущесмолклизвуки.Лесстал,каквполусне,итолько

потревоженные белки шлялись, шуршалапками,постолетнимстволам.Две

батареи после этого снялись из-под Пущиипошлинаправыйфланг.Они

пересекли необъятные пахотные земли, лесистое Урочище, повернули поузкой

дороге, дошли до разветвления и там развернулисьужеввидуГорода.С

раннего утра на Подгородней, на Савской, в предместьеГорода,Куреневке,

стали рваться высокие шрапнели.

В низком снежном небебилопогремушками,словнокто-тоиграл.Там

жители домишек уже с утра сидели в погребах, и вутреннихсумеркахбыло

видно, как иззябшие цепи юнкеров переходиликуда-тоближексердцевине

Города. Впрочем,пушкивскорестихлиисменилисьвеселойтарахтящей

стрельбой где-то на окраине, на севере. Затем и она утихла.

Поезд командира корпуса облоги Торопца стоял на разъезде верстах в пяти

от занесенного снегом иоглушенногобуханьемиперекатамимертвенного

поселка Святошино, в громадных лесах. Всю ночь в шестивагонахнегасло

электричество, всю ночьзвенелтелефоннаразъездеипищалиполевые

телефоны в измызганном салоне полковника Торопца. Когдажеснежныйдень

совсем осветил местность,пушкипрогремеливпередиполиниижелезной

дороги, ведущей из Святошина на Пост-Волынский, и птички запеливжелтых

ящиках, и худой, нервный Торопец сказал своему адъютанту Худяковскому:

- Взялы Святошино. Запропонуйте, будьте ласковы, панеадъютант,нехай

потяг передадут на Святошино.

Поезд Торопца медленно пошел между стенамистроевогозимнеголесаи

стал близскрещеньяжелезнодорожнойлиниисогромнымшоссе,стрелой

вонзающимся в Город. И тут, в салоне,полковникТоропецсталвыполнять

свой план, разработанный им в две бессонных ночивэтомсамомклоповом

салоне N_4173.

Город вставал втумане,обложенныйсовсехсторон.Насевереот

городского леса и пахотных земель, назападеотвзятогоСвятошина,на

юго-западе от злосчастного Поста-Волынского, на юге за рощами, кладбищами,

выгонами и стрельбищем, опоясанными железной дорогой, повсюду по тропами

путямибезудержнопростопоснежнымравнинамчернелаиползлаи

позвякивала конница, скрипели тягостные пушки ишлаиувязалавснегу

истомившаяся за месяц облоги пехота петлюриной армии.

В вагон-салоне с зашарканным суконным полом поминутно пели тихие нежные

петушки, и телефонисты Франько и Гарась, не спавшие целуюночь,начинали

дуреть.

- Ти-у... пи-у... слухаю! пи-у... ти-у...

ПланТоропцабылхитер,хитербылчернобровый,бритый,нервный

полковник Торопец. НедаромпослалондвебатареиподГородскойлес,

недаром грохотал в морозном воздухе и разбил трамвайную линию налохматую

Пуще-Водицу. Недаром надвинул потом пулеметы со стороныпахотныхземель,

приближаяихклевомуфлангу.ХотелТоропецввестивзаблуждение

защитников Города, что он, Торопец, будетбратьГородсего,Торопца,

левого фланга (с севера), с предместья Куреневки, стем,чтобыоттянуть

туда городскую армию, а самому ударить в Город в лоб, прямоотСвятошина

по Брест-Литовскому шоссе, и, кроме того, скрайнегоправогофланга,с

юга, со стороны села Демиевки.

Вот в исполнение плана Торопцадвигалисьчастипетлюринавойскапо

дорогам с левого фланганаправый,ишелподсвистигармоникусо

старшинами в голове черношлычный полк Козыря-Лешко.

- Слава! - перелесками гукал Гай. - Слава!

Подошли, оставилиГайвсторонеи,ужепересекшижелезнодорожное

полотно по бревенчатому мосту, увидали Город. Он был еще теплый со сна,и

над ним курился не тотуман,нетодым.Приподнявшисьнастременах,

смотрелвцейсовскиестеклаКозырьтуда,гдегромоздилиськровли

многоэтажных домов и купола собора старой Софии.

На правой руке у Козыря уже шел бой. Верстах в двух медно бухалипушки

истрекоталипулеметы.Тампетлюринапехотацепочкамиперебегалак

Посту-Волынскому, и цепочками же отваливала от Поста, вдостаточноймере

ошеломленнаягустымогнем,жиденькаяиразношерстнаябелогвардейская

пехота...

Город. Низкое густое небо. Угол. Домишки на окраине, редкие шинели.

- Сейчас передавали, чтобудтосПетлюройзаключеносоглашение,-

выпустить все русские части с оружием на Дон к Деникину...

- Ну?

Пушки... Пушки... бух... бу-бу-бу...

А вот завыл пулемет.

Отчаяние и недоумение в юнкерском голосе:

- Но, позволь, ведь тогда же нужно прекратить сопротивление?..

Тоска в юнкерском голосе:

- А черт их знает!

Полковника Щеткина уже с утра не было в штабе, и не было по той простой

причине,чтоштабаэтогоболеенесуществовало.Ещевночьпод

четырнадцатое число штаб Щеткина отъехал назад, на вокзал Города I, иэту

ночь провел в гостинице "Роза Стамбула", у самого телеграфа. Тамночьюу

Щеткина изредка пела телефонная птица, но к утру она затихла. А утром двое

адъютантов полковника Щеткина бесследно исчезли. Через час послеэтогои

сам Щеткин, порывшись зачем-то в ящикахсбумагамиичто-топорвавв

клочья, вышел из заплеванной "Розы", но уже не в серой шинели спогонами,

а в штатском мохнатом пальто и в шляпепирожком.Откудаонивзялись-

никому не известно.

Взяв в квартале расстояния от "Розы" извозчика, штатский Щеткин уехал в

Липки, прибыл в тесную, хорошо обставленную квартиру с мебелью,позвонил,

поцеловался с полной золотистойблондинкойиушелснеювзатаенную

спальню. Прошептав прямо в округлившиеся от ужаса глаза блондинки слова:

- Все кончено! О, как я измучен... - полковник Щеткин удалился в альков

и там уснул после чашки черногокофе,изготовленногорукамизолотистой

блондинки.

Ничего этого не знали юнкера первой дружины. А жаль! Если бы знали, то,

может быть, осенило бы их вдохновение, и, вместо того чтобы вертетьсяпод

шрапнельным небом у Поста-Волынского, отправились бы они в уютную квартиру

в Липках,извлеклибыоттудасонногополковникаЩеткинаи,выведя,

повесили бы его на фонаре, как раз напротив квартирки с золотистою особой.

Хорошо бы было это сделать, но они не сделали,потомучтоничегоне

знали и не понимали.

Да и никто ничего не понимал в Городе, и в будущем, вероятно, нескоро

поймут. В самом деле:вГородежелезные,хотя,правда,уженемножко

подточенные немцы, в Городе усостриженный тонкий ЛисаПатрикеевнагетман

(о ранении вшеютаинственногомайорафонШраттазналиутромочень

немногие), в Городе его сиятельствокнязьБелоруков,вГородегенерал

Картузов, формирующий дружины для защиты матери городов русских, вГороде

как-никак и звенят и поют телефоны штабов (никто еще не знал,чтоонис

утра уже начали разбегаться), в Городе густопогонно. В Городеяростьпри

слове "Петлюра", и еще в сегодняшнем же номере газеты "Вести" смеютсянад

ним блудливые петербургские журналисты, в Городе ходят кадеты,атам,у

Караваевских дач, ужесвищетсоловьемразноцветнаяшлычнаяконницаи

заходят с левого фланга на правый облегченною рысью лихие гайдамаки.Если

они свищут в пяти верстах, то спрашивается, на что надеетсягетман?Ведь

по его душу свищут! Ох, свищут... Может быть, немцы за него заступятся? Но

тогда почему же тумбы-немцы равнодушно улыбаются в свои стриженыенемцевы

усы на станции Фастов, когда мимо них эшелон за эшелоном к Городу проходят

петлюрины части? Может быть, с Петлюрой соглашение, чтобымирновпустить

его в Город? Но тогда какогочертабелыеофицерскиепушкистреляютв

Петлюру?

Нет, никто не поймет, чтопроисходиловГородеднемчетырнадцатого

декабря.

Звенели штабные телефоны, но, правда, все реже, и реже, и реже...

Реже!

Реже!

Дрррр!..

- Тиу...

- Что у вас делается?

- Тиу...

- Пошлите патроны полковнику...

- Степанову...

- Иванову.

- Антонову!

- Стратонову!..

- На Дон... На Дон бы, братцы... что-то ни черта у нас не выходит.

- Ти-у...

- А, к матери штабную сволочь!

- На Дон!..

Все реже и реже, а к полудню уже совсем редко.

Кругом Города, то здесь, то там, закипит грохот, потом прервется...Но

Город еще в полдень жил, несмотря на грохот, жизнью, похожейнаобычную.

Магазины были открыты и торговали. Потротуарамбегаламассапрохожих,

хлопали двери, и ходил, позвякивая, трамвай.

И вот в полдень с Печерсказавелмузыкувеселыйпулемет.Печерские

холмы отразили дробный грохот, и он полетел в центр Города. Позвольте, это

уже совсем близко!.. В чем дело? Прохожие останавливались и началинюхать

воздух. И кой-где на тротуарах сразу поредело.

Что? Кто?

- Арррррррррррррррррр-па-па-па-па-па! Па! Па! Па! рррррррррррррррррр!!

- Кто?

- Як кто? Шо ж вы, добродию, не знаете? Це полковник Болботун.

Да-с, вот тебе и взбунтовался против Петлюры!

Полковник Болботун,наскучивисполнениемтруднойгенерально-штабной

думыполковникаТоропца,решилнесколькоускоритьсобытия.Померзли

болботуновы всадники за кладбищем на самом юге, где рукой уже былоподать

до мудрого снежного Днепра. Померз и сам Болботун. И вотподнялБолботун

вверх стек, и тронулся его конный полк справа по три, растянулся по дороге

и подошел к полотну, тесноопоясывающемупредместьеГорода.Никтотут

полковника Болботуна не встречал. Взвыли шесть болботуновых пулеметов так,

что пошел раскат по всему урочищу НижняяТеличка.ВодинмигБолботун

перерезал линию железной дороги и остановилпассажирскийпоезд,который

только прошел стрелу железнодорожного моста и привез в Город свежую порцию

москвичей и петербуржцев со сдобными бабами и лохматымисобачками.Поезд

совершенно ошалел, но Болботуну некогда было возиться с собачкамивэтот

момент. Тревожные составы товарныхпорожняковсГородаII,Товарного,

пошлинаГородI,Пассажирский,засвисталиманевровыепаровозы,а

болботуновыпулиустроилинеожиданныйграднакрышахдомишекна

Святотроицкой улице. И вошел в Город и пошел, пошел поулицеБолботуни

шел беспрепятственно до самого военного училища, во всепереулкивысылая

конные разведки.ИнапоролсяБолботунименнотолькоуНиколаевского

облупленного колонного училища. Здесь Болботуна встретил пулемет ижидкий

огонь пачками какой-то цепи. В головном взводе Болботунавпервойсотне

убило казакаБуценко,пятерыхранилоидвумлошадямперебилоноги.

Болботун несколько задержался. Показалось ему почему-то, что невесть какие

силы стоят против него. А на самомделесалютовалиполковникувсинем

шлыке тридцать человек юнкеров и четыре офицера с одним пулеметом.

Шеренги Болботуна по команде спешились, залегли,прикрылисьиначали

перестрелку с юнкерами. Печерск наполнилсягрохотом,эхозаколотилопо

стенам, и в районе Миллионной улицы закипело, как в чайнике.

И тотчас болботуновыпоступкиполучилиотражениевГороде:начали

бухать железные шторы на Елисаветинской, Виноградной и Левашовской улицах.

Веселыемагазиныослепли.Сразуопустелитротуарыисделались

неприютно-гулкими. Дворники проворно закрыли ворота.

И в центре Города получилось отражение: стали потухать петухи в штабных

телефонах.

Пищат с батареи в штаб дивизиона. Что за чертовщина, не отвечают! Пищат

в уши из дружины в штаб командующего, чего-то добиваются. А голос вответ

бормочет какую-то чепуху.

- Ваши офицеры в погонах?

- А, что такое?

- Ти-у...

- Ти-у...

- Выслать немедленно отряд на Печерск!

- А, что такое?

- Ти-у...

По улицам поползло: Болботун, Болботун, Болботун, Болботун...

Откуда узнали,чтоэтоименноБолботун,анекто-нибудьдругой?

Неизвестно, но узнали. Может быть, вот почему: с полудня среди пешеходов и

зевакобычногогородскоготипапоявилисьужекакие-товпальто,с

барашковыми воротниками. Ходили, шныряли. Юнкеров, кадетов, золотопогонных

офицеров провожали взглядами, долгими и липкими. Шептали:

- Це Бовботун в мисце прийшов.

И шептали этобезвсякойгоречи.Напротив,вглазахихчиталось

явственное - "Слава!"

- Сла-ва-ва-вав-ва-ва-ва-ва-ва-ва-ва-ва-ва-ва... - холмы Печерска.

Поехала околесина на дрожках:

- Болботун - великий князь Михаил Александрович.

- Наоборот: Болботун - великий князь Николай Николаевич.

- Болботун - просто Болботун.

- Будет еврейский погром.

- Наоборот: они с красными бантами.

- Бегите-ка лучше домой.

- Болботун против Петлюры.

- Наоборот: он за большевиков.

- Совсем наоборот: он за царя, только без офицеров.

- Гетман бежал?

- Неужели? Неужели? Неужели? Неужели? Неужели? Неужели?

- Ти-у. Ти-у. Ти-у.

Разведка Болботуна с сотником Галаньбой во главепошлапоМиллионной

улице, и не было ни одной души на Миллионнойулице.Итут,представьте

себе, открылсяподъездивыбежалнавстречупятерымконнымхвостатым

гайдамакамнектоиной,какзнаменитыйподрядчикЯковГригорьевич

Фельдман. Сдурели вы, чтоли,ЯковГригорьевич,чтовампонадобилось

бегать, когда тут происходят такие дела? Да, вид у Якова Григорьевичабыл

такой, как будто он сдурел.Котиковыйпирожоксиделунегонасамом

затылке и пальто нараспашку. И глаза блуждающие.

БылоотчегосдуретьЯковуГригорьевичуФельдману.Кактолько

заклокоталоувоенногоучилища,изсветлойспаленкиженыЯкова

Григорьевича раздался стон. Он повторился и замер.

- Ой, - ответил стону Яков Григорьевич, глянул в окно и убедился, что в

окне очень нехорошо. Кругом грохот и пустота.

А стон разросся и, как ножом, резнул сердце Якова Григорьевича. Сутулая

старушка, мамаша Якова Григорьевича, вынырнула из спальни и крикнула:

- Яша! Ты знаешь? Уже!

И рвался мыслямиЯковГригорьевичкоднойцели-насамомуглу

Миллионной улицы у пустыря, где на угловом домике уютновиселаржаваяс

золотом вывеска:

Повивальная бабка

Е.Т.Шадурская.

На Миллионной довольно-таки опасно, хоть она и поперечная, а бьют вдоль

с Печерской площади к Киевскому спуску.

Лишь бы проскочить. Лишь бы... Пирожок на затылке,вглазахужас,и

лепится под стенками Яков Григорьевич Фельдман.

- Стый! Ты куды?

Галаньба перегнулся с седла. Фельдмансталтемныйлицом,глазаего

запрыгали. В глазах запрыгали зеленые галунные хвосты гайдамаков.

- Я, панове, мирный житель. Жинка родит. Мне до бабки треба.

- До бабки? А чему ж це ты под стеной ховаешься? а? ж-жидюга?..

- Я, панове...

Нагайка змеей прошла по котиковому воротникуипошее.Адоваболь.

Взвизгнул Фельдман. Стал не темным, а белым, и померещилось между хвостами

лицо жены.

- Посвидченя!

Фельдман вытащил бумажник с документами, развернул, взял первыйлистик

и вдруг затрясся, тут только вспомнил... ах, боже мой, боже мой! Что жон

наделал? Что вы, Яков Григорьевич,вытащили?Даразвевспомнишьтакую

мелочь, выбегая из дому, когда из спальни жены раздастся первыйстон?О,

горе Фельдману! Галаньба мгновенно овладел документом. Всего-тотоненький

листик с печатью, - а в этом листике Фельдмана смерть.

"Предъявителю сего господину Фельдману ЯковуГригорьевичуразрешается

свободный выезд и въезд изГородаподеламснабженияброневыхчастей

гарнизона Города, а равно и хождение по Городу после 12 час. ночи.

Начснабжения генерал-майор Илларионов.

Адъютант - поручик Лещинский."

Поставлял Фельдман генералу Картузовусалоивазелин-полусмазкудля

орудий.

Боже, сотвори чудо!

- Пан сотник, це не тот документ!.. Позвольте...

- Нет, тот, - дьявольски усмехнувшись, молвил Галаньба,-нежурись,

сами грамотны, прочитаем.

Боже! Сотвори чудо. Одиннадцать тысячкарбованцев...Всеберите.Но

только дайте жизнь! Дай! Шмаисроэль!

Не дал.

Хорошо и то, что Фельдман умер легкойсмертью.Некогдабылосотнику

Галаньбе. Поэтому он просто отмахнул шашкой Фельдману по голове.

9

Полковник Болботун, потеряв семерых казаков убитыми и девять ранеными и

семерых лошадей, прошел полверсты отПечерскойплощадидоРезниковской

улицы и там вновь остановился. Тут к отступающейюнкерскойцепиподошло

подкрепление. В нем был один броневик. Серая неуклюжая черепаха сбашнями

приползла по Московской улице и три разапрокатилапоПечерскуударс

хвостом кометы, напоминающим шум сухих листьев (три дюйма). Болботун мигом

спешился, коноводы увеливпереулоклошадей,полкБолботунаразлегся

цепями, немножко осев назад к Печерской площади, и началасьвялаядуэль.

Черепаха запирала Московскую улицу и изредкагрохотала.Звукамотвечала

жидкая трескотня пачками из устья Суворовской улицы. Тамвснегулежала

цепь, отвалившаяся с Печерской под огнемБолботуна,иееподкрепление,

которое получилось таким образом:

- Др-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р...

- Первая дружина?

- Да, слушаю.

- Немедленно две офицерских роты дайте на Печерск.

- Слушаюсь. Дррррр... Ти... Ти... ти... ти...

И пришло на Печерск: четырнадцать офицеров, три юнкера,одинстудент,

один кадет и один актер из театра миниатюр.

Увы. Одной жидкой цепи, конечно, недостаточно. Даже и приподкреплении

одной черепахой. Черепах-то должно было подойти целых четыре.Иуверенно

можно сказать, что,подойдиони,полковникБолботунвынужденбылбы

удалиться с Печерска. Но они не подошли.

Случилось это потому, что в броневойдивизионгетмана,состоящийиз

четырех превосходных машин, попал в качестве командиравтороймашиныне

кто иной, как знаменитый прапорщик, лично получивший в мае1917годаиз

рук Александра Федоровича Керенского георгиевский крест, МихаилСеменович

Шполянский.

Михаил Семенович был черный и бритый, с бархатными баками,чрезвычайно

похожий на Евгения Онегина. Всему Городу МихаилСеменовичстализвестен

немедленно по приезде своем из города Санкт-Петербурга.МихаилСеменович

прославился как превосходный чтец в клубе "Прах" своих собственныхстихов

"Капли Сатурна"икакотличнейшийорганизаторпоэтовипредседатель

городского поэтического ордена "МагнитныйТриолет".Крометого,Михаил

Семенович не имел себе равных как оратор, крометого,управлялмашинами

как военными, так итипагражданского,крометого,содержалбалерину

оперного театра Мусю Форд и еще одну даму, имени которой Михаил Семенович,

как джентльмен, никомунеоткрывал,имелоченьмногоденегищедро

раздавал их взаймы членам "Магнитного Триолета";

пил белое вино,

играл в железку,

купил картину "Купающаяся венецианка",

ночью жил на Крещатике,

утром в кафе "Бильбокэ",

днем - в своем уютном номере лучшей гостиницы "Континенталь".

вечером - в "Прахе",

на рассвете писал научный труд "Интуитивное у Гоголя".

Гетманский Город погиб часа на три раньше, чем ему следовало бы, именно

из-за того, что Михаил Семеновичвторогодекабря1918годавечеромв

"Прахе" заявил Степанову, Шейеру, Слоных и Черемшину (головка"Магнитного

Триолета") следующее:

- Все мерзавцы. И гетман, и Петлюра. НоПетлюра,крометого,ещеи

погромщик. Самое главное впрочем, не в этом. Мне стало скучно, потомучто

я давно не бросал бомб.

По окончании в "Прахе" ужина, за который уплатил Михаил Семенович, его,

Михаила Семеновича,одетоговдорогуюшубусбобровымворотникоми

цилиндр, провожал весь "Магнитный Триолет" и пятый -некийпьяненькийв

пальтоскозьиммехом...ОнемШполянскомубылоизвестнонемного:

во-первых, что он болен сифилисом, во-вторых, что он написал богоборческие

стихи, которыеМихаилСеменович,имеющийбольшиелитературныесвязи,

пристроил в один из московских сборников, и, в-третьих, что он -Русаков,

сын библиотекаря.

Человек с сифилисом плакал на свой козий мех под электрическимфонарем

Крещатика и, впиваясь в бобровые манжеты Шполянского, говорил:

- Шполянский, ты самый сильный из всех в этом городе, который гниет так

же, как и я. Ты так хорош,чтотебеможнопроститьдажетвоежуткое

сходство с Онегиным! Слушай,Шполянский...Этонеприличнопоходитьна

Онегина. Ты как-то слишком здоров... В тебе нетблагороднойчервоточины,

которая могла бы сделать тебядействительновыдающимсячеловекомнаших

дней... Вот я гнию и горжусь этим... Ты слишком здоров, но тысилен,как

винт, поэтому винтись туда!.. Винтись ввысь!.. Вот так...

Исифилитикпоказал,какнужноэтоделать.Обхвативфонарь,он

действительно винтился возле него, став каким-то образом длинным и тонким,

как уж. Проходили проститутки мимо, в зеленых,красных,черныхибелых

шапочках, красивые, как куклы, и весело бормотали винту:

- Занюхался, - т-твою мать?

Очень далеко стреляли пушки, и Михаил Семеныч действительно походилна

Онегина под снегом, летящим в электрическом свете.

- Иди спать, - говорил он винту-сифилитику, немногоотворачиваялицо,

чтобы тот не кашлянул на него, - иди. - Он толкалконцамипальцевкозье

пальто в грудь. Черные лайковые перчаткикасалисьвытертогошевиота,и

глазаутолкаемогобылисовершенностеклянными.Разошлись.Михаил

Семенович подозвал извозчика, крикнул ему: "Мало-Провальная", - и уехал, а

козий мех, пошатываясь, пешком отправился к себе на Подол.

В квартиребиблиотекаря,ночью,наПодоле,передзеркалом,держа

зажженную свечу в руке, стоял обнаженный до пояса владелецкозьегомеха.

Страх скакал в глазах у него, как черт, руки дрожали, и сифилитик говорил,

и губы у него прыгали, как у ребенка.

- Боже мой, боже мой, боже мой... Ужас, ужас, ужас... Ах, этот вечер! Я

несчастлив. Ведь был же со мной и Шейер, и вот он здоров, он не заразился,

потому что он счастливый человек. Может быть,пойтииубитьэтусамую

Лельку? Но какойсмысл?Ктомнеобъяснит,какойсмысл?О,господи,

господи... Мне двадцать четырегода,иямогбы,могбы...Пройдет

пятнадцать лет, может быть, меньше, и вот разныезрачки,гнущиесяноги,

потом безумные идиотские речи, а потом - я гнилой, мокрый труп.

Обнаженное до поясахудоетелоотражалосьвпыльномтрюмо,свеча

нагорала в высоко поднятой руке, и на груди былавиднанежнаяитонкая

звездная сыпь. Слезы неудержимотеклипощекамбольного,ителоего

тряслось и колыхалось.

- Мне нужно застрелиться. Но у меня на это нет сил, кчемутебе,мой

бог, я буду лгать? К чему тебе я буду лгать, мое отражение?

Он вынул из ящика маленького дамского письменного столатонкуюкнигу,

отпечатанную на сквернейшей серой бумаге. На обложкееебылонапечатано

красными буквами:

ФАНТОМИСТЫ - ФУТУРИСТЫ.

Стихи:

М.ШПОЛЯНСКОГО.

Б.ФРИДМАНА.

В.ШАРКЕВИЧА.

И.РУСАКОВА.

Москва, 1918

На странице тринадцатой раскрыл бедный больной книгу и увидалзнакомые

строки:

Ив.Русаков

БОГОВО ЛОГОВО

Раскинут в небе

Дымный лог.

Как зверь, сосущий лапу,

Великий сущий папа

Медведь мохнатый

Бог.

В берлоге

Логе

Бейте бога.

Звук алый

Беговой битвы

Встречаю матерной молитвой.

- Ах-а-ах, -стиснувзубы,болезненнозастоналбольной.-Ах,-

повторил он в неизбывной муке.

Он с искаженным лицом вдруг плюнулнастраницусостихотворениеми

бросил книгу напол,потомопустилсянаколении,крестясьмелкими

дрожащими крестами, кланяясь и касаясьхолоднымлбомпыльногопаркета,

стал молиться, возводя глаза к черному безотрадному окну:

- Господи, прости меня и помилуй зато,чтоянаписалэтигнусные

слова. Но зачем же ты так жесток? Зачем? Я знаю, что ты менянаказал.О,

как страшно ты меня наказал! Посмотри, пожалуйста, намоюкожу.Клянусь

тебе всем святым, всемдорогимнасвете,памятьюмамы-покойницы-я

достаточно наказан. Я верю в тебя! Верю душой, телом, каждой нитьюмозга.

Верю и прибегаю только к тебе, потому что нигде на свете нетникого,кто

бы мог мне помочь. У меня нет надежды нинакого,кромекакнатебя.

Прости меня и сделай так, чтобы лекарства мне помогли! Прости меня, чтоя

решил, будто бы тебя нет: если бы тебя не было, ябылбысейчасжалкой

паршивой собакой без надежды. Но я человек и силен только потому,чтоты

существуешь, и во всякую минуту я могуобратитьсяктебесмольбойо

помощи. И я верю, что ты услышишь мои мольбы, простишьменяивылечишь.

Излечи меня, о господи, забудьотойгнусности,которуюянаписалв

припадке безумия, пьяный, под кокаином. Не дай мне сгнить,ияклянусь,

что я вновь стану человеком. Укрепи моисилы,избавьменяоткокаина,

избавь от слабости духа и избавь меня от Михаила Семеновича Шполянского!

Свеча наплывала, в комнате холодело, под утро кожабольногопокрылась

мелкими пупырышками, и на душе у больного значительно полегчало.

Михаил же Семенович Шполянский провел остаток ночи наМалой-Провальной

улице в большой комнате с низким потолком и старым портретом,накотором

тусклоглядели,тронутыевременем,эполетысороковыхгодов.Михаил

Семенович без пиджака, в однойбелойзефирнойсорочке,поверхкоторой

красовался черный с большим вырезом жилет, сиделнаузенькойкозеткеи

говорил женщине с бледным и матовым лицом такие слова:

- Ну, Юлия, я окончательно решил и поступаю к этой сволочи - гетманув

броневой дивизион.

После этого женщина, кутающаяся всерыйпуховыйплаток,истерзанная

полчаса тому назад и смятая поцелуями страстного Онегина, ответила так:

- Я очень жалею, что никогда я не понимала инемогупониматьтвоих

планов.

Михаил Семенович взялсостоликапередкозеткойстянутуювталии

рюмочку душистого коньяку, хлебнул и молвил:

- И не нужно.

Через два дня после этого разговора Михаил Семеныч преобразился. Вместо

цилиндра на нем оказалась фуражка блином, софицерскойкокардой,вместо

штатского платья - короткий полушубок до колен и нанемсмятыезащитные

погоны. Руки в перчатках с раструбами, как у Марселя в "Гугенотах", ноги в

гетрах. Весь Михаил Семенович с ног до головы был вымазан в машинном масле

(даже лицо) и почему-то в саже. Один раз, и именно девятогодекабря,две

машиныходиливбойподГородоми,нужносказать,успехимели

чрезвычайный. Они проползли верст двадцать по шоссе, и после первых жеих

трехдюймовых ударов и пулеметного воя петлюровскиецепибежалиотних.

Прапорщик Страшкевич,румяныйэнтузиастикомандирчетвертоймашины,

клялся Михаилу Семеновичу, что все четыре машины, ежелибыихвыпустить

разом, одни могли бы отстоять Город.Разговорэтотпроисходилдевятого

вечером, а одиннадцатого в группе Щура, Копылова и других (наводчики,два

шофера и механик) Шполянский, дежурный подивизиону,говорилвсумерки

так:

- Вы знаете, друзья, в сущности говоря, большой вопрос, правильно ли мы

делаем, отстаивая этого гетмана. Мы представляем собой в его руках нечто

иное, как дорогую и опасную игрушку, при помощи которой он насаждает самую

черную реакцию. Кто знает, быть может,столкновениеПетлюрысгетманом

исторически показано, иизэтогостолкновениядолжнародитьсятретья

историческая сила и, возможно, единственно правильная.

Слушатели обожали Михаила Семеныча за то же, за что его обожали в клубе

"Прах", - за исключительное красноречие.

- Какая же это сила? - спросил Копылов, пыхтя козьей ножкой.

Умный коренастый блондин Щур хитро прищурился и подмигнулсобеседникам

куда-то на северо-восток. Группа еще немножечко побеседовала иразошлась.

Двенадцатого декабря вечером произошла в тойжетеснойкомпаниивторая

беседа с Михаилом Семеновичемзаавтомобильнымисараями.Предметэтой

беседыосталсянеизвестным,нозатохорошоизвестно,чтонакануне

четырнадцатого декабря, когда в сараях дивизиона дежурили Щур,Копылови

курносый Петрухин, Михаил Семенович явился в сараи, имея при себебольшой

пакет в оберточной бумаге. Часовой Щур пропустил его в сарай, где тускло и

красно горела мерзкая лампочка, а Копылов довольно фамильярно подмигнул на

мешок и спросил:

- Сахар?

- Угу, - ответил Михаил Семенович.

В сарае заходил фонарь возле машин, мелькая, какглаз,иозабоченный

Михаил Семенович возился вместе с механиком, приготовляя их кзавтрашнему

выступлению.

Причина: бумага у командира дивизиона капитана Плешко - "четырнадцатого

декабря, в восемь часов утра, выступить на Печерск с четырьмя машинами".

СовместныеусилияМихаилаСеменовичаимеханикактому,чтобы

приготовить машины к бою, дали какие-тостранныерезультаты.Совершенно

здоровые еще накануне тримашины(четвертаябылавбоюподкомандой

Страшкевича) в утро четырнадцатого декабря немоглидвинутьсясместа,

словно их разбил паралич. Что снимислучилось,никтопонятьнемог.

Какая-то дрянь оселавжиклерах,исколькоихнипродувалишинными

насосами, ничего не помогало. Утром возле трехмашинвмутномрассвете

была горестная суета с фонарями. Капитан Плешко былбледен,оглядывался,

как волк, и требовалмеханика.Тут-тоиначалиськатастрофы.Механик

исчез. Выяснилось,чтоадресеговдивизионевопрекивсемправилам

совершенно неизвестен. Прошел слух, что механиквнезапнозаболелсыпным

тифом. Это было в восемь часов, а в восемь часов тридцатьминуткапитана

Плешко постиг второй удар. Прапорщик Шполянский, уехавшийвчетыречаса

ночи после возни с машинами на Печерск на мотоциклетке, управляемой Щуром,

невернулся.ВозвратилсяодинЩурирассказалгорестнуюисторию.

МотоциклетказаехалавВерхнююТеличку,итщетноЩуротговаривал

прапорщика Шполянского от безрассудных поступков.ОзначенныйШполянский,

известный всему дивизиону своей исключительной храбростью, оставив Щураи

взяв карабин и ручную гранату, отправилсяодинвотьмунаразведкук

железнодорожному полотну. Щур слышал выстрелы. Щур совершенно уверен,что

передовой разъезд противника, заскочивший в Теличку, встретилШполянского

и, конечно, убил его в неравном бою. Щур ждал прапорщикадвачаса,хотя

тот приказал ждать его всего лишь один час,апослеэтоговернутьсяв

дивизион, дабынеподвергатьопасностисебяиказеннуюмотоциклетку

N_8175.

Капитан Плешко стал еще бледнее после рассказа Щура. Птички втелефоне

из штаба гетмана и генерала Картузова вперебойпелиитребоваливыхода

машин. В девять часов вернулсяначетвертоймашинеспозицийрумяный

энтузиаст Страшкевич, и часть его румянцапередаласьнащекикомандиру

дивизиона. Энтузиаст повел машину на Печерск, и она, как уже было сказано,

заперла Суворовскую улицу.

В десятьчасовутрабледностьПлешкосталанеизменной.Бесследно

исчезли два наводчика, два шофера и один пулеметчик. Всепопыткидвинуть

машины остались без результата. Не вернулсяспозицииЩур,ушедшийпо

приказанию капитана Плешконамотоциклетке.Невернулась,самособою

понятно, и мотоциклетка, потому что не может же она сама вернуться! Птички

в телефонах начали угрожать. Чем больше рассветал день, тембольшечудес

происходило в дивизионе.ИсчезлиартиллеристыДуваниМальцевиеще

парочка пулеметчиков. Машины приобрели какой-то загадочныйизаброшенный

вид, возле них валялись гайки, ключи и какие-то ведра.

А в полдень, в полдень исчез сам командир дивизиона капитан Плешко.

10

Странные перетасовки, переброски, то стихийно боевые,тосвязанныес

приездом ординарцев и пискомштабныхящиков,троесутокводиличасть

полковника Най-ТурсапоснежнымсугробамизаваламподГородом,на

протяжении от Красного Трактира до Серебрянки на юге и до Поста-Волынского

на юго-западе. Вечер же на четырнадцатое декабря привел эту частьобратно

в Город, в переулок, в здание заброшенных, с наполовину выбитыми стеклами,

казарм.

Часть полковника Най-Турса была странная часть. И всех, ктовиделее,

она поражала своими валенками. При начале последних трех суток в нейбыло

около ста пятидесяти юнкеров и три прапорщика.

К начальнику первой дружиныгенерал-майоруБлохинувпервыхчислах

декабря явился среднего роста черный, гладко выбритый, с траурными глазами

кавалерист в полковничьих гусарских погонах и отрекомендовался полковником

Най-Турсом,бывшимэскадроннымкомандиромвторогоэскадронабывшего

Белградского гусарского полка.ТраурныеглазаНай-Турсабылиустроены

таким образом, что каждый, кто ни встречался с прихрамывающимполковником

свытертойгеоргиевскойленточкойнаплохойсолдатскойшинели,

внимательнейшим образом выслушивал Най-Турса. Генерал-майорБлохинпосле

недолгого разговора с Наем поручил ему формирование второго отдела дружины

с такимрасчетом,чтобыонобылозаконченоктринадцатомудекабря.

Формирование удивительным образом закончилось десятого декабря, и десятого

же полковник Най-Турс, необычайно скупой на слова вообще,короткозаявил

генерал-майору Блохину, терзаемому со всехсторонштабнымиптичками,о

том, что он, Най-Турс, может выступить ужесосвоимиюнкерами,нопри

непременном условии, что ему дадут на весь отряд в стопятьдесятчеловек

папахииваленки,безчегоон,Най-Турс,считаетвойнусовершенно

невозможной.ГенералБлохин,выслушавкартавогоилаконического

полковника, охотно выписал ему бумагу в отделснабжения,нопредупредил

полковника, что по этой бумаге он наверняка ничего не получитранее,чем

черезнеделю,потомучтовэтихотделахснабженияивштабах

невероятнейшая чепуха, кутерьма ибезобразье.КартавыйНай-Турсзабрал

бумагу, по своему обыкновению,дернуллевымподстриженнымусоми,не

поворачивая головы ни вправо, ни влево (он не мог ее поворачивать,потому

что после ранения у негобыласведенашея,ивслучаенеобходимости

посмотретьвбоконповорачивалсявсемкорпусом),отбылизкабинета

генерал-майора Блохина. В помещении дружины наЛьвовскойулицеНай-Турс

взял с собою десять юнкеров (почему-то свинтовками)идведвуколкии

направился с ними в отдел снабжения.

Вотделеснабжения,помещавшемсявпрекраснейшемособнячкена

Бульварно-Кудрявской улице, в уютном кабинетике, где висела карта России и

современКрасногоКрестаоставшийсяпортретАлександрыФедоровны,

полковника Най-Турса встретил маленький,румяныйстранненькимрумянцем,

одетый в серуютужурку,из-подворотакоторойвыглядывалочистенькое

белье,делавшееегочрезвычайнопохожимнаминистраАлександраII,

Милютина, генерал-лейтенант Макушин.

Оторвавшись от телефона, генералдетскимголосом,похожимнаголос

глиняной свистульки, спросил у Ная:

- Что вам угодно, полковник?

- Выступаем сейчас, - лаконически ответил Най, - прошу срочно валенки и

папахи на двести человек.

- Гм, - сказал генерал, пожевав губами и помяв в руках требованияНая,

- видите ли, полковник, сегодня дать не можем. Сегодня составим расписание

снабжения частей. Дня через три прошу прислать. Итакогоколичествавсе

равно дать не могу.

Он положил бумагу Най-Турса на видное местоподпрессввидеголой

женщины.

- Валенки, - монотонно ответил Най и, скосив глазакносу,посмотрел

туда, где находились носки его сапог.

- Как? - не понял генерал и удивленно уставился на полковника.

- Валенки сию минуту давайте.

- Что такое? Как? - генерал выпучил глаза до предела.

Най повернулся кдвери,приоткрылееикрикнулвтеплыйкоридор

особняка:

- Эй, взвод!

Генерал побледнел серенькой бледностью, переметнул взгляд с лица Ная на

трубку телефона, оттуда на икону божьей матери в углу, азатемопятьна

лицо Ная.

Вкоридорезагремело,застучало,икрасныеоколышиалексеевских

юнкерских бескозырок и черные штыкизамелькаливдверях.Генералстал

приподниматься с пухлого кресла.

- Я впервые слышу такую вещь... Это бунт...

- Пишите тгебование, вашепгевосходительство,-сказалНай,-нам

некогда, нам чегез час выходить. Непгиятель, говогят, под самым гогодом.

- Как?.. Что это?..

- Живей, - сказал Най каким-то похоронным голосом.

Генерал, вдавив голову в плечи, выпучив глаза, вытянулиз-подженщины

бумагу и прыгающей ручкой нацарапал в углу, брызнув чернилами: "Выдать".

Найвзялбумагу,сунулеезаобшлагрукаваисказалюнкерам,

наследившим на ковре:

- Ггузите валенки. Живо.

Юнкера, стуча и гремя,сталивыходить,аНайзадержался.Генерал,

багровея, сказал ему:

- Я сейчас звоню в штаб командующего и поднимаюделоопреданиивас

военному суду. Эт-то что-то...

- Попгобуйте, - ответил Най и проглотил слюну, - только попгобуйте. Ну,

вот попгобуйте гади любопытства. - Он взялся заручку,выглядывающуюиз

расстегнутой кобуры. Генерал пошел пятнами и онемел.

- Звякни, гвупый стагик, - вдруг задушевно сказалНай,-ятебеиз

кольта звякну в голову, ты ноги пготянешь.

Генерал сел в кресло. Шеяегополезлабагровымискладками,алицо

осталось сереньким. Най повернулся и вышел.

Генерал несколько минут сидел в кожаном кресле, потом перекрестилсяна

икону, взялся за трубку телефона,поднесеекуху,услыхалглухоеи

интимное"станция"...неожиданноощутилпередсобойтраурныеглаза

картавого гусара, положил трубку и выглянул в окно. Увидал, какнадворе

суетились юнкера, вынося изчернойдверисараясерыесвязкиваленок.

Солдатскаярожакаптенармуса,совершенноошеломленного,виднеласьна

черном фоне. В руках у него была бумага. Най стоял у двуколки,растопырив

ноги, и смотрел на нее. Генерал слабой рукой взял со стола свежуюгазету,

развернул ее и на первой странице прочитал:

"УрекиИрпенястолкновениясразъездамипротивника,пытавшимися

проникнуть к Святошину..."

Бросил газету и сказал вслух:

- Будь проклят день и час, когда я ввязался в это...

Дверь открылась, ивошелпохожийнабесхвостогохорькакапитан-

помощник начальникаснабжения.Онвыразительнопосмотрелнабагровые

генеральские складки над воротничком и молвил:

- Разрешите доложить, господин генерал.

- Вот что, Владимир Федорович, - перебил генерал, задыхаясь итоскливо

блуждая глазами, - я почувствовал себя плохо... прилив... хем... ясейчас

поеду домой, а вы будьте добры без меня здесь распорядитесь.

- Слушаю, - любопытно глядя, ответил хорек, - какжеприкажетебыть?

Запрашивают из четвертой дружины и из конно-горнойваленки.Выизволили

распорядиться двести пар?

- Да. Да! - пронзительно ответил генерал. - Да, я распорядился! Я! Сам!

Изволил! У них исключение! Они сейчас выходят. Да. На позиции. Да!!

Любопытные огоньки заиграли в глазах хорька.

- Четыреста пар всего...

- Что ж я сделаю? Что? - сипло вскричал генерал, рожу я, что ли?!Рожу

валенки? Рожу? Если будут запрашивать - дайте - дайте - дайте!!

Через пять минут на извозчике генерала Макушина отвезли домой.

Вночьстринадцатогоначетырнадцатоемертвыеказармыв

Брест-Литовском переулке ожили. В громадном заслякощенном залезагорелась

электрическая лампа на стене между окнами (юнкера днем висели на фонарях и

столбах, протягивая какие-топроволоки).Полтораставинтовокстоялив

козлах, и нагрязныхнарахвповалкуспалиюнкера.Най-Турссиделу

деревянного колченогого стола, заваленногокраюхамихлеба,котелкамис

остатками простывшей жижи, подсумками и обоймами,разложивпестрыйплан

Города.Маленькаякухоннаялампочкаотбрасывалапучоксветана

разрисованную бумагу, и Днепр был виденнанейразветвленным,сухими

синим деревом.

Около двух часов ночи сон стал морить Ная. Оншмыгалносом,клонился

несколько раз к плану, как будто что-то хотел разглядетьвнем.Наконец

негромко крикнул:

- Юнкег?!

-Я,господинполковник,-отозвалосьудвери,июнкер,шурша

валенками, подошел к лампе.

- Я сейчас лягу, - сказал Най, - а вы меня газбудитечегезтгичаса.

Если будет телефоног'амма, газбудите пгапогщика Жагова, и в зависимости от

ее содегжания он будет меня будить или нет.

Никакой телефонограммы не было... Вообще в эту ночь штабнебеспокоил

отряд Ная. Вышел отряд на рассвете с тремя пулеметами и тремядвуколками,

растянулся по дороге. Окраинные домишки словно вымерли.Но,когдаотряд

вышел на Политехническую широчайшуюулицу,нанейзасталдвижение.В

раненьких сумерках мелькали, погромыхивая,фуры,брелисерыеотдельные

папахи. Все этонаправлялосьназадвГородичастьНаяобходилос

некоторой пугливостью. Медленно и верно рассветало, и над садамиказенных

дач над утоптанным и выбитым шоссе вставал и расходился туман.

С этого рассвета до трех часов дняНайнаходилсянаПолитехнической

стреле, потому что днем все-таки приехал юнкер из его связиначетвертой

двуколке и привез ему записку карандашом из штаба.

"Охранять Политехническоешоссеи,вслучаепоявлениянеприятеля,

принять бой".

Этого неприятеля Най-Турс увидел впервые в три часа дня, когда на левой

руке,вдали,назаснеженномплацувоенноговедомствапоказались

многочисленныевсадники.ЭтоибылполковникКозырь-Лешко,согласно

диспозицииполковникаТоропцапытающийсявойтинастрелуипоней

проникнутьвсердцеГорода.Собственноговоря,Козырь-Лешко,не

встретившийдосамогоподходакПолитехническойстреленикакого

сопротивления, не нападал на Город, а вступал в него,вступалпобеднои

широко, прекрасно зная, что следом за его полком идетещекуреньконных

гайдамаков полковника Сосненко, дваполкасинейдивизии,полксечевых

стрельцов ишестьбатарей.Когданаплацупоказалиськонныеточки,

шрапнели стали рваться высоко, по-журавлиному, вгустом,обещающемснег

небе. Конные точки собрались в ленту и,захвативвовсюширинушоссе,

стали пухнуть, чернеть, увеличиваться и покатились на Най-Турса. Поцепям

юнкеровпрокатилсягрохотзатворов,Найвынулсвисток,пронзительно

свистнул и закричал:

- Пгямо по кавагегии!.. залпами... о-гонь!

Искра прошла по серому строю цепей, и юнкераотправилиКозырюпервый

залп. Три раза после этого рвало штуку полотнаотсамогонебадостен

Политехнического института, и три раза, отражаясь хлещущим громом, стрелял

най-турсов батальон. Конные черные ленты вдалисломались,рассыпалисьи

исчезли с шоссе.

Вот в это-то время с Наем что-то произошло. Собственно говоря, ниодин

человек в отряде еще ни разу не видел Наяиспуганным,атутпоказалось

юнкерам, будто Най увидал что-то опасное где-товнебе,нетоуслыхал

вдали... одним словом, Най приказал отходить на Город. Один взводостался

и, перекатывая рокот, бил по стреле,прикрываяотходящиевзводы.Затем

перебежал и сам. Так две верстыбежали,припадаяибудяэхомвеликую

дорогу, пока не оказались на скрещении стрелы с тем самымБрест-Литовским

переулком, где провели прошлую ночь. Перекресток умер совершенно, инигде

не было ни одной души.

Здесь Най отделил трех юнкеров и приказал им:

- Бегом на Полевую и на Богщаговскую, узнать, где наши частиичтос

ними.Есливстгетитефугы,двуколкииликакие-нибудьсгедства

пегедвижения,отступающиенеогганизованно,взятьих.В случае

сопготивления уг'ожать оружием, а затем его и пгименить...

Юнкера убежали назад и налево и скрылись,аспередивдруготкуда-то

начали бить в отряд пули. Они застучали по крышам, стали чаще,ивцепи

упал юнкер лицом в снег иокрасилегокровью.Занимдругой,охнув,

отвалился от пулемета. Цепи Ная растянулисьисталигулкорокотатьпо

стреле беглым непрерывным огнем, встречая колдовскимобразомвырастающие

изземлитемненькиецепочкинеприятеля.Раненыхюнкеровподняли,

размоталась белая марля. Скулы Ная пошли желваками. Онвсечащеичаще

поворачивал туловище, стараясь далеко заглянуть во фланги, и дажепоего

лицу было видно,чтооннетерпеливождетпосланныхюнкеров.Иони,

наконец, прибежали, пыхтя, как загнанные гончие, со свистом и хрипом.Най

насторожился и потемнел лицом. Первый юнкер добежал до Ная, стал перед ним

и сказал, задыхаясь:

- Господин полковник, никаких наших частей нет не только на Шулявке, но

и нигде нет, - он перевел дух. - Унасвтылупулеметнаястрельба,и

неприятельская конница сейчас прошла вдали по Шулявке, как будто бывходя

в Город...

Слова юнкера в ту же секунду покрыл оглушительный свист Ная.

Три двуколки с громом выскочили в Брест-Литовский переулок,простучали

по нему, а оттуда по Фонарному и покатили по ухабам.Вдвуколкахувезли

двухраненыхюнкеров,пятнадцатьвооруженныхиздоровыхивсетри

пулемета. Больше двуколки взять не могли. А Най-Турсповернулсялицомк

цепям и зычно и картаво отдал юнкерам никогда ими неслыханную,странную

команду...

В облупленном и жарко натопленном помещении бывших казарм наЛьвовской

улице томился третий отдел первой пехотнойдружины,всоставедвадцати

восьми человек юнкеров. Самое интересное вэтомтомлениибылото,что

командиром этих томящихся оказался своей персоной Николка Турбин. Командир

отдела, штабс-капитан Безруков, и двое его помощников - прапорщики,утром

уехавши в штаб, не возвращались. Николка - ефрейтор, самый старший, шлялся

по казарме, то и дело подходя к телефону и посматривая на него.

Так дело тянулось до трех часов дня. Лица у юнкеров,вконцеконцов,

стали тоскливыми... эх... эх...

В три часа запищал полевой телефон.

- Это третий отдел дружины?

- Да.

- Командира к телефону.

- Кто говорит?

- Из штаба...

- Командир не вернулся.

- Кто говорит?

- Унтер-офицер Турбин.

- Вы старший?

- Так точно.

- Немедленно выведите команду по маршруту.

И Николка вывел двадцать восемь человек и повел по улице.

До двух часов дня Алексей Васильевич спал мертвымсном.Проснулсяон

словно облитый водой, глянул на часики на стуле, увидел, чтонанихбез

десяти минут два, изаметалсяпокомнате.АлексейВасильевичнатянул

валенки, насовал в карманы, торопясь и забывая то одно, то другое, спички,

портсигар, платок, браунинг и две обоймы,затянулпотужешинель,потом

припомнилчто-то,нопоколебался,-этопоказалосьемупозорными

трусливым, но все-таки сделал, - вынул из стола свой гражданский врачебный

паспорт. Он повертел его в руках, решил взять с собой, но Еленаокликнула

его в это время, и он забыл его на столе.

- Слушай, Елена, - говорил Турбин, затягивая пояс инервничая;сердце

его сжималось нехорошим предчувствием, и он страдал при мысли,чтоЕлена

останется одна с Анютою в пустой большой квартире, - ничего неподелаешь.

Не идти нельзя. Ну, со мной, надо полагать, ничего неслучится.Дивизион

не уйдет дальше окраин Города, а я стану где-нибудьвбезопасномместе.

Авось бог сохранит и Николку. Сегодня утром я слышал, что положениестало

немножко посерьезнее, ну, авось отобьем Петлюру. Ну, прощай, прощай...

Елена одна ходила по опустевшей гостиной от пианино,где,по-прежнему

не убранный, виднелся разноцветный Валентин, к дверивкабинетАлексея.

Паркет поскрипывал у нее под ногами. Лицо у нее было несчастное.

На углу своей кривой улицы и улицы ВладимирскойТурбинсталнанимать

извозчика. Тот согласился везти, но, мрачно сопя, назвал чудовищную сумму,

и видно было, что он не уступит. Скрипнув зубами,Турбинселвсании

поехал по направлению к музею. Морозило.

НадушеуАлексеяВасильевичабылооченьтревожно.Онехали

прислушивалсякотдаленнойпулеметнойстрельбе,котораявзрывами

доносилась откуда-то со стороны Политехнического института и как будтобы

по направлению квокзалу.Турбиндумалотом,чтобыэтоозначало

(полуденныйвизитБолботунаТурбинпроспал),и,вертяголовой,

всматривался в тротуары. На них было хоть и тревожное и сумбурное, новсе

же большое движение.

- Стой... ст... - сказал пьяный голос.

- Что это значит? - сердито спросил Турбин.

Извозчик так натянул вожжи, что чуть несвалилсяТурбинунаколени.

Совершенно красное лицо качалось у оглобли, держасьзавожжуипоней

пробираяськсиденью.Надубленомполушубкепоблескивалисмятые

прапорщичьи погоны. Турбинанарасстоянииаршинаобдалтяжелыйзапах

перегоревшего спирта и луку. В руках прапорщика покачивалась винтовка.

- Пав...пав...паварачивай,-сказалкрасныйпьяный,-выса...

высаживайпассажира...-Слово"пассажир"вдругпоказалоськрасному

смешным, и он хихикнул.

- Что это значит? - сердито повторил Турбин, - вы не видите, ктоедет?

Я на сборный пункт. Прошу оставить извозчика. Трогай!

- Нет, не трогай... - угрожающе сказал красный и толькотут,поморгав

глазами, заметил погоны Турбина. - А, доктор, ну, вместе... и я сяду...

- Нам не по дороге... Трогай!

- Па... а-звольте...

- Трогай!

Извозчик, втянув голову в плечи,хотелдернуть,нопотомраздумал;

обернувшись, он злобно и боязливо покосилсянакрасного.Нототвдруг

отстал сам, потому что заметил пустого извозчика. Пустой хотел уехать,но

не успел. Красный обеими руками поднял винтовку и погрозилему.Извозчик

застыл на месте, и красный, спотыкаясь и икая, поплелся к нему.

- Знал бы, за пятьсот не поехал, - злобно бурчал извозчик,нахлестывая

круп клячи, - стрельнет в спину, что ж с него возьмешь?

Турбин мрачно молчал.

"Вот сволочь... такие вот позорят все дело", - злобно думал он.

На перекресткеуоперноготеатракипеласуетаидвижение.Прямо

посредине на трамвайном пути стоял пулемет, охраняемый маленькимиззябшим

кадетом, в черной шинели и наушниках, и юнкеромвсером.Прохожие,как

мухи, кучками лепились по тротуару, любопытно глядя на пулемет. Уаптеки,

на углу, Турбин уже в виду музея отпустил извозчика.

- Прибавить надо, ваше высокоблагородие, - злобно и настойчивоговорил

извозчик, - знал бы, не поехал бы. Вишь, что делается!

- Будет.

- Детей зачем-то ввязали в это... - послышался женский голос.

Тут только Турбин увидал толпу вооруженных у музея.Онаколыхаласьи

густела. Смутно мелькнули между полами шинелей пулеметы на тротуаре. И тут

кипуче забарабанил пулемет на Печерске.

Вра... вра... вра... вра... вра... вра... вра...

"Чепуха какая-то уже, кажется, делается", - растерянно думал Турбини,

ускорив шаг, направился к музею через перекресток.

"Неужели опоздал?.. Какой скандал... Могут подумать, что я сбежал..."

Прапорщики, юнкера, кадеты, очень редкие солдаты волновались, кипелии

бегали у гигантского подъезда музея и у боковых разломанных ворот, ведущих

наплацАлександровскойгимназии.Громадныестекладверидрожали

поминутно, двери стонали, и в круглоебелоезданиемузея,нафронтоне

которого красовалась золотая надпись:

"На благое просвещение русского народа", вбегали вооруженные, смятыеи

встревоженные юнкера.

- Боже! - невольно вскрикнул Турбин, - они уже ушли.

Мортиры безмолвно щурились на Турбина и одинокие и брошенные стояли там

же, где вчера.

"Ничего не понимаю... что это значит?"

Сам не зная зачем, Турбин побежал по плацу к пушкам. Онивырасталипо

мере движенияигрозносмотрелинаТурбина.Ивоткрайняя.Турбин

остановился и застыл: на ней не было замка.Быстрымбегомонперерезал

плац обратно и выскочил вновь на улицу. Здесьещебольшекипелатолпа,

кричали многие голоса сразу, и торчали и прыгали штыки.

- Картузова надо ждать! Вот что!-выкрикивалзвонкийвстревоженный

голос. Какой-то прапорщик пересек Турбину путь, и тот увиделнаспинеу

него желтое седло с болтающимися стременами.

- Польскому легиону отдать.

- А где он?

- А черт его знает!

- Все в музей! Все в музей!

- На Дон!

Прапорщик вдруг остановился, сбросил седло на тротуар.

- К чертовой матери! Пусть пропадет все, - яростно завопилон,-ах,

штабные!..

Он метнулся в сторону, грозя кому-то кулаками.

"Катастрофа... Теперь понимаю... Но вот в чем ужас - они, наверно, ушли

в пешемстрою.Да,да,да...Несомненно.Вероятно,Петлюраподошел

неожиданно. Лошадей нет, и они ушли с винтовками, без пушек... Ах ты, боже

мой... к Анжу надо бежать... Может быть, там узнаю... Даженаверно,ведь

кто-нибудь же да остался?"

Турбин выскочил из вертящейся суеты и, большениначтонеобращая

внимания, побежал назад к оперному театру. Сухой порыв ветрапробежалпо

асфальтовой дорожке, окаймляющей театр, ипошевелилкрайполуоборванной

афиши на стене театра, у чернооконного бокового подъезда. Кармен. Кармен.

И вот Анжу. В окнах нет пушек, вокнахнетзолотыхпогон.Вокнах

дрожит и переливается огненный, зыбкий отсвет.Пожар?Дверьподруками

Турбина звякнула, но неподдалась.Турбинпостучалтревожно.Ещераз

постучал. Серая фигура, мелькнув за стеклом двери, открылаее,иТурбин

попал в магазин. Турбин, оторопев, всмотрелся в неизвестную фигуру. На ней

была студенческая черная шинель, а на головештатская,мольютраченная,

шапка с ушами, притянутыми на темя. Лицо странно знакомое,нокакбудто

чем-то обезображенное и искаженное. Печь яростно гудела, пожираякакие-то

листки бумаги. Бумагой был усеян весь пол. Фигура, впустив Турбина, ничего

не объясняя, тотчас же метнулась от негокпечкеиселанакорточки,

причем багровые отблески заиграли на ее лице.

"Малышев? Да, полковник Малышев", - узнал Турбин.

Усов на полковнике не было. Гладкое синевыбритое место было вместо них.

Малышев, широко отмахнув руку, сгреб с полу листы бумаги и сунулихв

печку.

"Ага...а".

- Что это? Кончено? - глухо спросил Турбин.

- Кончено, - лаконически ответил полковник, вскочил, рванулся кстолу,

внимательно обшарил его глазами, несколько раз хлопнул ящиками, выдвигая и

задвигая их, быстро согнулся, подобрал последнюю пачку листков наполуи

их засунул в печку. Лишь после этого он повернулся кТурбинуиприбавил

иронически спокойно: - Повоевали - и будет! - Он полез за пазуху,вытащил

торопливо бумажник, проверил в нем документы, два каких-то листка надорвал

крест-накрест и бросил в печь. Турбин в это время всматривался в него.Ни

на какого полковника Малышевбольшенепоходил.ПередТурбинымстоял

довольно плотный студент, актер-любитель с припухшими малиновыми губами.

- Доктор? Что же вы? - Малышев беспокойно указал наплечиТурбина.-

Снимите скорей. Что вы делаете? Откуда вы? Не знаете, что ли, ничего?

- Я опоздал, полковник, - начал Турбин.

Малышев веселоулыбнулся.Потомвдругулыбкаслетеласлица,он

виновато и тревожно качнул головой и молвил:

- Ах ты, боже мой, ведь это я вас подвел! Назначил вам этот час...Вы,

очевидно, днем не выходили из дому?Ну,ладно.Обэтомнечегосейчас

говорить. Одним словом: снимайте скорее погоны и бегите, прячьтесь.

- В чем дело? В чем дело, скажите, ради бога?..

- Дело? - иронически весело переспросил Малышев,-деловтом,что

Петлюра в городе. На Печерске, если не на Крещатикеуже.Городвзят.-

Малышев вдруг оскалил зубы, скосил глаза и заговорил опять неожиданно,не

как актер-любитель, а как прежний Малышев. - Штабы предали нас. Ещеутром

надо было разбегаться. Но я, по счастью, благодаряхорошимлюдям,узнал

все ещеночью,идивизионуспелразогнать.Доктор,некогдадумать,

снимайте погоны!

- ...а там, в музее, в музее...

Малышев потемнел.

- Не касается, - злобно ответил он, - не касается! Теперьменяничего

больше не касается. Я только что былтам,кричал,предупреждал,просил

разбежаться. Больше сделать ничего не могу-с. Своих я всех спас.Наубой

непослал!Напозорнепослал!-Малышеввдругначалвыкрикивать

истерически, очевидно что-то нагорело в нем и лопнуло, ибольшесебяон

сдерживать не мог. - Ну,генералы!-Онсжалкулакиисталгрозить

кому-то. Лицо его побагровело.

В это время с улицы откуда-то в высоте взвыл пулемет, и показалось, что

он трясет большой соседний дом.

Малышев встрепенулся, сразу стих.

- Ну-с, доктор, ходу! Прощайте. Бегите!Тольконенаулицу,авот

отсюда, через черный ход, а там дворами. Там еще открыто. Скорей.

Малышев пожал руку ошеломленному Турбину, круто повернулся иубежалв

темное ущелье за перегородкой. И сразу стихло в магазине. А на улицестих

пулемет.

Наступило одиночество. Впечкегорелабумага.Турбин,несмотряна

окрики Малышева, как-то вяло и медленно подошел к двери.Нашарилкрючок,

спустил его в петлюивернулсякпечке.Несмотрянаокрики,Турбин

действовал не спеша,накаких-товялыхногах,свялыми,скомканными

мыслями. Непрочный огонь пожрал бумагу, устье печки из веселого пламенного

превратилосьвтихоекрасноватое,ивмагазинесразупотемнело.В

сереньких тенях лепились полки по стенам. Турбин обвел их глазамиивяло

же подумал, что у мадам Анжу еще до сих пор пахнет духами. Нежно ислабо,

но пахнет.

Мысли в голове у Турбина сбились в бесформенную кучу, и некоторое время

он совершенно бессмысленно смотрел туда,гдеисчезпобритыйполковник.

Потом, в тишине, ком постепенно размотался. Вылез самыйглавныйияркий

лоскут - Петлюра тут. "Пэтурра, Пэтурра", - слабенькоповторилТурбини

усмехнулся, сам не зная чему. Он подошел к зеркалу в простенке, затянутому

слоем пыли, как тафтой.

Бумага догорела, и последний красный язычок, подразнив немного, угас на

полу. Стало сумеречно.

- Петлюра, это так дико... В сущности, совершеннопропащаястрана,-

пробормотал Турбин в сумерках магазина, но потом опомнился:-Чтожея

мечтаю? Ведь, чего доброго, сюда нагрянут?

Тут он заметался, как и Малышев перед уходом, исталсрыватьпогоны.

Нитки затрещали, и в руках остались две серебряных потемневшихполоскис

гимнастерки и еще две зеленых с шинели. Турбин поглядел на них, повертел в

руках, хотел спрятать в карман на память, но подумал и сообразил, чтоэто

опасно, решил сжечь. В горючем материале недостатка не было, хотьМалышев

и спалилвседокументы.Турбиннагребсполуцелыйворохшелковых

лоскутов, всунул его в печь и поджег. Опять заходили уроды по стенам ипо

полу, и опять временно ожило помещенье мадам Анжу.Впламенисеребряные

полоскипокоробились,вздулисьпузырями,сталисмуглыми,потом

скорчились...

Возник существенно важный вопрос втурбинскойголове-какбытьс

дверью? Оставить на крючке или открыть? Вдруг кто-нибудь издобровольцев,

вот так же, как Турбин, отставший, прибежит,-анукрыться-тоинегде

будет!Турбиноткрылкрючок.Потомегообожгламысль:паспорт?Он

ухватился за один карман, другой - нет. Так и есть!Забыл,ах,этоуже

скандал. Вдруг нарвешься на них? Шинель серая. Спросят - кто? Доктор...а

вот докажи-ка! Ах, чертова рассеянность!

"Скорее", - шепнул голос внутри.

Турбин, больше не раздумывая, бросился в глубь магазина и попути,по

которому ушел Малышев, через маленькую дверь выбежал в темноватый коридор,

а оттуда по черному ходу во двор.

11

Повинуясьтелефонномуголосу,унтер-офицерТурбинНиколайвывел

двадцать восемь человек юнкеров и черезвесьГородпровелихсогласно

маршруту. Маршрут привел Турбина сюнкераминаперекресток,совершенно

мертвенный. Никакой жизни на нем не было, но грохоту было много. Кругом-

в небе, по крышам, по стенам - гремели пулеметы.

Неприятель, очевидно,долженбылбытьздесь,потомучтоэтобыл

последний, конечныйпункт,указанныйтелефоннымголосом.Ноникакого

неприятеля пока что не показывалось, и Николканемногозапутался-что

делать дальше? Юнкера его, немножко бледные, но все же храбрые, какиих

командир, разлеглись цепью на снежной улице, а пулеметчикИвашинселна

корточки возле пулемета, у обочины тротуара. Юнкеранастороженноглядели

вдаль, подымая головы от земли, ждали, что, собственно, произойдет?

Предводитель же их был полон настолько важныхизначительныхмыслей,

чтодажеосунулсяипобледнел.Поражалопредводителя,во-первых,

отсутствие на перекрестке всего того, что было обещано голосом. Здесь,на

перекрестке,Николкадолженбылзастатьотрядтретьейдружиныи

"подкрепить его". Никакого отряда не было. Даже и следов его не было.

Во-вторых, поражало Николку то обстоятельство,чтобоевойпулеметный

дробот временами слышался не только впереди, но и слева, и даже,пожалуй,

немножко сзади. В-третьих, он боялся испугаться и все время проверял себя:

"Не страшно?" - "Нет, не страшно", - отвечалбодрыйголосвголове,и

Николка от гордости, что он, оказывается,храбрый,ещебольшебледнел.

Гордость переходила в мысль отом,чтоеслиего,Николку,убьют,то

хоронить будут с музыкой. Очень просто: плывет по улицебелыйглазетовый

гроб, и в гробу погибший в бою унтер-офицер Турбин с благороднымвосковым

лицом, и жаль, что крестов теперь не дают, а то непременноскрестомна

грудиигеоргиевскойлентой.Бабыстоятуворот."Когохоронят,

миленькие?" - "Унтер-офицераТурбина..."-"Ах,какойкрасавец..."И

музыка. В бою, знаете ли, приятно помереть. Лишь бытольконемучиться.

Размышления о музыке илентахнесколькоскрасилинеуверенноеожидание

неприятеля, который, очевидно, не повинуясь телефонному голосу, и не думал

показываться.

- Ждать будем здесь, - сказал Николка юнкерам,стараясь,чтобыголос

его звучал поувереннее, но тот не очень уверенно звучал, потому что кругом

все-таки было немножко не так, как бы следовало,чепуховатокак-то.Где

отряд? Где неприятель? Странно, что как будто бы в тылу стреляют?

И предводитель со своимвоинствомдождался.Впоперечномпереулке,

ведущем с перекрестка наБрест-Литовскуюстрелку,неожиданнозагремели

выстрелы и посыпались по переулку серые фигуры в бешеном беге. Они неслись

прямо на Николкиных юнкеров, и винтовки торчали у них в разные стороны.

"Обошли?" - грянуло в Николкиной голове, он метнулся,незная,какую

команду подать. Но через мгновение он разглядел золотые пятна унекоторых

бегущих на плечах и понял, что это свои.

Тяжелые, рослые, запаренные в беге, константиновские юнкеравпапахах

вдруг остановились, упали на одно коленои,бледносверкнув,далидва

залпа попереулкутуда,откудаприбежали.Затемвскочилии,бросая

винтовки, кинулись через перекресток, мимо Николкиного отряда.Подороге

они рвали с себя погоны, подсумки ипояса,бросалиихнаразъезженный

снег. Рослый, серый, грузный юнкер, равняясьсНиколкой,поворачиваяк

Николкиному отряду голову, зычно, задыхаясь, кричал:

- Бегите, бегите с нами! Спасайся, кто может!

Николкиныюнкеравцеписталиошеломленноподниматься.Николка

совершенно одурел, но в ту же секунду справилсяссобойи,молниеносно

подумав:"Вотмомент,когдаможнобытьгероем",-закричалсвоим

пронзительным голосом:

- Не сметь вставать! Слушать команду!!

"Что они делают?" - остервенело подумал Николка.

Константиновцы, - их было человек двадцать, -выскочивсперекрестка

без оружия, рассыпались в поперечном же Фонарном переулке, и часть изних

бросилась в первые громадные ворота. Страшно загрохотали железные двери, и

затопали сапоги взвонкомпролете.Втораякучкавследующиеворота.

Остались только пятеро, и они, ускоряя бег, понеслись прямо по Фонарному и

исчезли вдали.

Наконецнаперекрестоквыскочилпоследнийбежавший,вбледных

золотистых погонах на плечах. Николка вмиг обострившимся взглядом узналв

нем командира второго отделения первой дружины, полковника Най-Турса.

- Господин полковник! - смятенно и в то же времяобрадованнозакричал

ему навстречу Николка, - ваши юнкера бегут в панике.

И тут произошло чудовищное. Най-Турс вбежал на растоптанный перекресток

в шинели, подвернутой с двух боков, как у французскихпехотинцев.Смятая

фуражка сидела у него на самом затылке и держалась ремнем под подбородком.

В правой руке у Най-Турса был кольт и вскрытая кобура била ихлопалаего

по бедру. Давно не бритое, щетинистое лицо его было грозно, глазаскошены

к носу, и теперь вблизи на плечах были явственно видны гусарскиезигзаги,

Най-Турс подскочил к Николке вплотную, взмахнул левойсвободнойрукойи

оборвал с Николки сначала левый, азатемправыйпогон.Вощеныелучшие

нитки лопнули с треском, причем правый погон отлетелсшинельныммясом.

Николкутакмотнуло,чтоонтутжеубедился,какиеуНай-Турса

замечательно крепкие руки. Николка с размаху сел начто-тонетвердое,и

это нетвердое выскочило из-под негосвоплемиоказалосьпулеметчиком

Ивашиным. Затем заплясали кругом перекошенные лица юнкеров, и все полетело

к чертовой матери. Не сошел Николка с ума в этот момент лишь потому, что у

него на это не было времени, такстремительныбылипоступкиполковника

Най-Турса.Обернувшиськразбитомувзводулицом,онвзвылкоманду

необычным, неслыханным картавым голосом.Николкасуеверноподумал,что

этакий голос слышен на десять верст и, уж наверно, по всему городу.

- Юнкегга! Слушай мою команду: сгывай погоны, кокагды, подсумки, бгосай

огужие! По Фонагному пегеулку сквозными двогами на Газъезжую, на Подол! На

Подол!! Гвите документы по догоге, пгячьтесь, гассыпьтесь, всех подогоге

гоните с собой-о-ой!

Затем, взмахнув кольтом, Най-Турс провыл, как кавалерийская труба:

- По Фонагному! Только по Фонагному! Спасайтесь по домам!Бойкончен!

Бегом магш!

Несколько секунд взвод не мог прийти в себя.Потомюнкерасовершенно

побелели. Ивашин перед лицом Николки рвалпогоны,подсумкиполетелина

снег, винтовка со стуком покатиласьполедяномугорбутротуара.Через

полминутынаперекресткевалялисьпатронныесумки,поясаичья-то

растрепанная фуражка. По Фонарному переулку, влетая во дворы,ведущиена

Разъезжую улицу, убегали юнкера.

Най-Турс с размаху всадилкольтвкобуру,подскочилкпулеметуу

тротуара, скорчился, присел, повернул его носом туда, откудаприбежал,и

левой рукой поправил ленту. Обернувшись к Николке скорточек,онбешено

загремел:

- Оглох? Беги!

Странный пьяный экстаз поднялся у Николки откуда-то из живота, и во рту

моментально пересохло.

- Не желаю, господин полковник, - ответил он суконным голосом,селна

корточки, обеими руками ухватился за ленту и пустил ее в пулемет.

Вдали,там,откудаприбежалостатокнай-турсоваотряда,внезапно

выскочило несколько конных фигур. Видно было смутно, что лошадиподними

танцуют, как будто играют, ичтолезвиясерыхшашекунихвруках.

Най-Турс сдвинул ручки, пулемет грохнул - ар-ра-паа, стал, снова грохнул и

потом длинно загремел. Все крыши на домах сейчас же закипелиисправаи

слева. К конным фигурам прибавилось еще несколько, но затемоднуизних

швырнуло куда-то в сторону, в окно дома,другаялошадьсталанадыбы,

показавшись страшнодлинной,чутьнедовторогоэтажа,инесколько

всадников вовсе исчезли. Затем мгновенно исчезли, каксквозьземлю,все

остальные всадники.

Най-Турс развел ручки, кулаком погрозил небу, причем глаза его налились

светом, и прокричал:

- Ребят! Ребят!.. Штабные стегвы!..

Обернулся к Николке ивыкрикнулголосом,которыйпоказалсяНиколке

звуком нежной кавалерийской трубы:

- Удигай, гвупый мавый! Говогю - удигай!

Он переметнул взгляд назад и убедился,чтоюнкераужеисчезливсе,

потом переметнулвзглядсперекресткавдаль,наулицу,параллельную

Брест-Литовской стреле, и выкрикнул с болью и злобой:

- А, чегт!

Николка повернулся за ним и увидал, что далеко, еще далеко на Кадетской

улице, у чахлого, засыпанного снегом бульвара, появились темные шеренгии

начали припадать к земле. Затем вывеска тут же надголовамиНай-Турсаи

Николки,науглуФонарногопереулка:"ЗубнойврачБертаЯковлевна

Принц-Металл" хлопнула, и где-то за воротамипосыпалисьстекла.Николка

увидал куски штукатурки на тротуаре. Онипрыгнулиипоскакали.Николка

вопросительно вперил взор в полковника Най-Турса, желая узнать, какнужно

понимать эти дальние шеренги и штукатурку. И полковник Най-Турс отнессяк

ним странно. Он подпрыгнул на одной ноге, взмахнулдругой,какбудтов

вальсе,ипо-бальномуоскалилсянеуместнойулыбкой.Затемполковник

Най-Турс оказался лежащим у ног Николки. Николкинмозгзадернулочерным

туманцем, он сел накорточкиинеожиданнодлясебя,сухо,безслез

всхлипнувши, стал тянуть полковника за плечи, пытаясь его поднять. Тутон

увидел, что из полковника через левый рукав стала вытекать кровь, аглаза

у него зашли к небу.

- Господин полковник, господин...

- Унтег-цег, - выговорил Най-Турс, причем кровь потекла у него изорта

на подбородок, а голос начал вытекать по капле, слабея на каждом слове,-

бгосьте гегойствовать к чегтям, я умигаю... Мало-Пговальная...

Больше онничегонепожелалобъяснить.Нижняяегочелюстьстала

двигаться.Ровнотриразаисудорожно,словноНайдавился,потом

перестала, и полковник стал тяжелый, как большой мешок с мукой.

"Так умирают? - подумал Николка. - Не может быть. Только что был живой.

В бою не страшно, как видно. В меня же почему-то не попадают..."

"Зуб... ...врач", - затрепетало второй раз над головой,иещегде-то

лопнули стекла. "Может быть, он просто в обмороке?" - всмятениивздорно

подумал Николка и тянулполковника.Ноподнятьтогонебылоникакой

возможности. "Не страшно?" -подумалНиколкаипочувствовал,чтоему

безумно страшно. "Отчего? Отчего?" - думал Николка и сейчас же понял,что

страшно от тоски и одиночества, что, если бы был сейчас на ногах полковник

Най-Турс,никакогобыстраханебыло...НополковникНай-Турсбыл

совершенно недвижим, больше никаких команд не подавал, не обращал внимания

ни на то, что возле его рукава расширялась красная большая лужа, ни на то,

что штукатурка на выступах стен ломаласьикрошилась,каксумасшедшая.

Николке же стало страшно от того, что он совершенно один.Никакиеконные

не наскакивали больше сбоку, но, очевидно, все были против Николки,аон

последний,онсовершенноодин...ИодиночествопогналоНиколкус

перекрестка. Он полз на животе, перебирая руками,причемправымлоктем,

потому что в ладони он зажимал най-турсов кольт. Самый страх наступает уже

в двух шагах от угла. Вот сейчас попадут вногу,итогданеуползешь,

наедут петлюровцы и изрубят шашками. Ужасно, когда лежишь, а тебя рубят...

Я буду стрелять, если в кольте есть патроны... И всего-то полторашага...

подтянуться,подтянуться...раз...иНиколказастенойвФонарном

переулке.

"Удивительно, страшно удивительно, что не попали. Прямочудо.Этоуж

чудо господа бога, - думал Николка, поднимаясь, - вот так чудо. Теперь сам

видал - чудо. Собор Парижской богоматери. ВикторГюго.Что-тотеперьс

Еленой? А Алексей? Ясно - рвать погоны, значит, произошла катастрофа".

Николка вскочил, весь до шеи вымазанный снегом, сунулкольтвкарман

шинели и полетел по переулку. Первыежеворотанаправойрукезияли,

Николка вбежал в гулкийпролет,выбежалнамрачный,скверныйдворс

сараями красного кирпича по правой и кладкой дров по левой, сообразил, что

сквозной проход посредине, скользя, бросился туда и напоролся начеловека

в тулупе. Совершенноявственно.Рыжаябородаималенькиеглазки,из

которых сочится ненависть. Курносый, в бараньей шапке, Нерон. Человек, как

бы играя в веселую игру, обхватил Николку левой рукой, аправойуцепился

за его левуюрукуисталвыкручиватьеезаспину.Николкавпалв

ошеломление на несколько мгновений. "Боже. Он менясхватил,ненавидит!..

Петлюровец..."

- Ах ты, сволочь! - сипло закричалрыжебородыйизапыхтел,-куды?

стой! - потом вдруг завопил: - Держи, держи, юнкерей держи. Погонскинул,

думаешь, сволота, не узнают? Держи!

Бешенство овладело всем Николкой, с головы до ног. Он резкоселвниз,

сразу,такчтолопнулсзадихлястикнашинели,повернулсяис

неестественной силой вылетел из рукрыжего.Секундуонегоневидел,

потому что оказался к нему спиной, но потом повернулся и опятьувидал.У

рыжебородого не было никакого оружия, ондаженебылвоенным,онбыл

дворник. Ярость пролетела мимо Николкиных глаз совершенно краснымодеялом

и сменилась чрезвычайной уверенностью. Ветер имороззалетелНиколкев

жаркий рот, потому что он оскалился, как волчонок. Николка выбросил руку с

кольтом из кармана, подумав: "Убью, гадину, лишь бы были патроны".Голоса

своего он не узнал, до того голос был чужд и страшен.

- Убью, гад! - Николка просипел, шаря пальцамивмудреномкольте,и

мгновенно сообразил, что онзабыл,какизнегострелять.Желто-рыжий

дворник, увидавший, что Николка вооружен, в отчаянии и ужасе пал на колени

и взвыл, чудесным образом превратившись из Нерона в змею:

- А, ваше благородие! Ваше...

ВсеравноНиколканепременнобывыстрелил,нокольтнепожелал

выстрелить. "Разряжен. Эх, беда!" - вихрем подумал Николка. Дворник, рукой

закрываясь и пятясь, с колен садился на корточки, отваливаясь назад, и выл

истошно, губя Николку. Не зная, что сделать,чтобызакрытьэтугромкую

пасть в медной бороде, Николка в отчаянии от нестреляющего револьвера, как

боевой петух, наскочил на дворника и тяжело ударил его, рискуязастрелить

самого себя, ручкой в зубы. Николкина злоба вылетела мгновенно. Дворник же

вскочил на ногиипобежалотНиколкивтотпролет,откудаНиколка

появился. Сходя с ума от страху, дворник уже невыл,бежал,скользяпо

льду и спотыкаясь, раз обернулся,иНиколкаувидал,чтополовинаего

бороды стала красной. Затем онисчез.Николкажебросилсявниз,мимо

сарая, к воротам на Разъезжую ивозленихвпалвотчаяние."Кончено.

Опоздал. Попался. Боже, и не стреляет". Тщетно онтрясогромныйболти

замок. Ничего сделать было нельзя. Рыжий дворник, лишьтолькопроскочили

най-турсовы юнкера, запер воротанаРазъезжую,ипередНиколкойбыла

совершенно неодолимая преграда - гладкая доверху, глухаяжелезнаястена.

Николка обернулся, глянул на небо, чрезвычайно низкое и густое, увидална

брандмауэрелегкуючернуюлестницу,уходившуюнасамуюкрышу

четырехэтажного дома. "Полезть разве?"-подумалон,иприэтомему

дурацки вспомнилась пестрая картинка: Нат Пинкертон в желтом пиджакеис

красной маскойналицелезетпотакойжесамойлестнице."Э,Нат

Пинкертон, Америка... а я вот влезу и потом что? Как идиот буду сидетьна

крыше, а дворник сзовет в это время петлюровцев. Этот Нерон предаст.Зубы

я ему расколотил... Не простит!"

И точно. Из-под ворот в ФонарныйпереулокНиколкауслыхалпризывные

отчаянные вопли дворника: "Сюды! Сюды!" - и копытный топот. Николка понял:

вот что - конница Петлюры заскочила с фланга в Город.Сейчасонаужев

Фонарном переулке. То-то Най-Турс икричал...наФонарныйвозвращаться

нельзя.

Все это онсообразилуже,неизвестнокакимобразомоказавшисьна

штабеле дров, рядом с сараем,подстенойсоседнегодома.Обледеневшие

поленья зашатались под ногами, Николка заковылял, упал, разорвалштанину,

добрался до стены, глянул через нее и увидал точь-в-точьтакойжедвор.

Настолько такой, что он ждал, что опять выскочит рыжий Нерон вполушубке.

Но никто не выскочил. Страшно оборвалось в животе и в пояснице, иНиколка

сел на землю, в ту же секунду его кольтпрыгнулврукеиоглушительно

выстрелил.Николкаудивился,потомсообразил:"Предохранитель-тобыл

заперт, а теперь я его сдвинул. Оказия".

Черт. И тут ворота на Разъезжую глухие. Заперты. Значит, опять к стене.

Но, увы, дров уже нет. Николка запер предохранитель исунулревольверв

карман. Полез по куче битого кирпича, а затем, как муха по отвесной стене,

вставляя носки в такие норки, что вмирноевремянепоместиласьбыи

копейка. Оборвал ногти, окровенил пальцы и всцарапался на стену.Лежана

ней животом, услыхал, что сзади, в первомдворе,раздалсяоглушительный

свист и Неронов голос, а в этом, третьем, дворе, в черном окне извторого

этажа на него глянуло искаженное ужасом женскоелицоитотчасисчезло.

Падая со второй стены, угадал довольно удачно: попал в сугроб, но все-таки

что-то свернулось в шее и лопнуло в черепе. Чувствуя гудениевголовеи

мелькание в глазах, Николка побежал к воротам...

О, ликование! И они заперты, но какой вздор? Сквозная узорнаярешетка.

Николка, как пожарный, полез по ней,перелез,спустилсяиоказалсяна

Разъезжей улице. Увидал, что она была совершенно пуста, ни души. "Четверть

минутки подышу, не более, а то сердце лопнет", - думалНиколкаиглотал

раскаленный воздух. "Да... документы..." Николка вытащил из карманаблузы

пачку замасленных удостоверений и изорвал их. И они разлетелись, как снег.

Услыхал, что сзади со стороны тогоперекрестка,накоторомоноставил

Най-Турса, загремел пулемет и ему отозвалисьпулеметыиружейныезалпы

впереди Николки, оттуда, из Города. Вот оно что. Город захватили. В Городе

бой. Катастрофа. Николка, все еще задыхаясь, обеимирукамисчищалснег.

Кольт бросить? Най-турсов кольт? Нет, ни за что. Авось удастся проскочить.

Ведь не могут же они быть повсюду сразу?

Тяжко вздохнув, Николка, чувствуя, что ноги его значительно ослабелии

развинтились, побежал по вымершей Разъезжейиблагополучнодобралсядо

перекрестка, откуда расходились две улицы: Глубочицкая на Подол и Ловская,

уклоняющаяся в центр Города. Тут увидал лужу крови у тумбыинавоз,две

брошенных винтовки и синююстуденческуюфуражку.Николкасбросилсвою

папаху и эту фуражку надел. Она оказалась ему мала и придалаемугадкий,

залихватский и гражданский вид. Какой-тобосяк,выгнанныйизгимназии.

Николка осторожно из-за угла заглянул в Ловскуюиоченьдалеконаней

увидал танцующую конницу с синими пятнами на папахах.Тамбылакакая-то

возня и хлопушки выстрелов. ДернулпоГлубочицкой.Тутвпервыеувидал

живого человека. Бежала какая-тодамапопротивоположномутротуару,и

шляпа с черным крылом сидела у нее набоку,аврукахмоталасьсерая

кошелка, из нее выдирался отчаянный петух и кричал на всю улицу: "пэтурра,

пэтурра". Из кулька, в левой руке дамы, сквозь дыру, сыпаласьнатротуар

морковь. Дама кричала и плакала, бросаясьвстену.Вихремпроскользнул

какой-то мещанин, крестился на все стороны и кричал:

- Господисусе! Володька, Володька! Петлюра идет!

В конце Лубочицкой уже многие сновали, суетились иубегаливворота.

Какой-то человек в черном пальто ошалелотстраха,рванулсявворота,

засадил в решетку свою палку и с треском ее сломал.

А время тем временем летело илетело,и,оказывается,налеталиуже

сумерки, и поэтому, когда Николка с Лубочицкой выскочил в Вольскийспуск,

на углу вспыхнул электрический фонарь и зашипел. В лавчонке бухнулаштора

и сразу скрыла пестрые коробки с надписью "мыльный порошок".Извозчикна

санях вывернул их в сугроб совершенно,заворачиваязаугол,ихлестал

зверски клячу кнутом. Мимо Николкипрыгнулназадчетырехэтажныйдомс

тремя подъездами, и во всехтрехлупилидверипоминутно,инекий,в

котиковом воротнике, проскочил мимо Николки и завыл в ворота:

- Петр! Петр! Ошалел, что ли? Закрывай! Закрывай ворота!

В подъезде грохнула дверь, и слышно было, как на темной лестнице гулкий

женский голос прокричал:

- Петлюра идет. Петлюра!

Чем дальше убегал Николка на спасительный Подол, указанныйНай-Турсом,

тем больше народу летало, и суетилось, и моталось по улицам, но страху уже

было меньше, и не все бежали в одном направлении с Николкой,анекоторые

проносились навстречу.

УсамогоспусканаПодол,изподъездасерокаменногодомавышел

торжественно кадетишка в серой шинели с белыми погонами изолотойбуквой

"В" на них. Нос у кадетика былпуговицей.Глазаегобойкошнырялипо

сторонам, и большая винтовка сидела у него за спинойнаремне.Прохожие

сновали, с ужасом глядели на вооруженного кадета иразбегались.Акадет

постоял на тротуаре, прислушался кстрельбевверхнемГородесвидом

значительным и разведочным, потянул носомизахотелкуда-тодвинуться.

Николка резко оборвал маршрут, двинул поперек тротуара, напер накадетика

грудью и сказал шепотом:

- Бросайте винтовку и немедленно прячьтесь.

Кадетишкавздрогнул,испугался,отшатнулся,нопотомугрожающе

ухватился за винтовку. Николка же старымиспытаннымприемом,напираяи

напирая, вдавил его в подъезд и там уже, между двумя дверями, внушил:

- Говорю вам, прячьтесь. Я - юнкер. Катастрофа. Петлюра Город взял.

- Как это так взял? - спросил кадет и открыл рот, причем оказалось, что

у него нет одного зуба с левой стороны.

- А вот так, - ответил Николка и, махнув рукой по направлениюверхнего

Города, добавил: - Слышите? Там конница петлюрина на улицах. Я еле спасся.

Бегите домой, винтовку спрячьте и всех предупредите.

Кадет окоченел, и так окоченевшим его Николкаиоставилвподъезде,

потому что некогда с ним разговаривать, когда он такой непонятливый.

На Подоле не было такой сильной тревоги,носуетабыла,идовольна

большая. Прохожие учащали шаги,частозадиралиголовы,прислушивались,

очень часто выскакивали кухарки в подъезды иворота,наскорокутаясьв

серые платки. Из верхнего Города непрерывно слышалоськипениепулеметов.

Но в этот сумеречный час четырнадцатого декабря уже нигде,нивдали,ни

вблизи, не было слышно пушек.

Путь Николки был длинен. ПокаонпересекПодол,сумеркисовершенно

закутали морозные улицы, и суету и тревогу смягчилкрупныймягкийснег,

полетевший в пятна света у фонарей. Сквозь его редкую сеть мелькалиогни,

в лавчонках и в магазинах весело светилось, но не во всех:некоторыеуже

ослепли. Все больше начинало лепить сверху. Когда Николка пришел кначалу

своей улицы, крутого Алексеевского спуска, и стал подниматься поней,он

увидал у ворот дома N_7 картину:двоемальчугановвсеренькихвязаных

курточках и шлемах только что скатились на салазкахсоспуска.Одиниз

них, маленький и круглый, как шар, залепленный снегом,сиделихохотал.

Другой, постарше, тонкий и серьезный, распутывал узел на веревке. Уворот

стоял парень в тулупе иковырялвносу.Стрельбасталаслышнее.Она

вспыхивала там, наверху, в самых разных местах.

- Васька, Васька, как я задницей об тумбу! - кричал маленький.

"Катаются мирно так", - удивленно подумал Николкаиспросилупарня

ласковым голосом:

- Скажите, пожалуйста, чего это стреляют там наверху?

Парень вынул палец из носа, подумал и сказал в нос:

- Офицерню бьют наши.

Николка исподлобья посмотрел нанегоимашинальнопошевелилручкой

кольта в кармане. Старший мальчик отозвался сердито:

- С офицерами расправляются. Так им и надо.Ихвосемьсотчеловекна

весь Город, а они дурака валяли. Пришел Петлюра, а у него миллион войска.

Он повернулся и потащил салазки.

Сразу распахнулась кремовая штора - сверандывмаленькуюстоловую.

Часы... тонк-танк...

- Алексей вернулся? - спросил Николка у Елены.

- Нет, - ответила она и заплакала.

Темно. Темно во всей квартире. В кухне только лампа...сидитАнютаи

плачет, положив локтинастол.Конечно,обАлексееВасильевиче...В

спальне у Елены в печке пылают дрова. Сквозь заслонку выпрыгивают пятнаи

жаркопляшутнаполу.Еленасидит,наплакавшисьобАлексее,на

табуреточке, подперев щеку кулаком, а Николка у ее ног на полувкрасном

огненном пятне, расставив ноги ножницами.

Болботун... полковник. У Щегловых сегодня днем говорили, что это не кто

иной, как великий князь Михаил Александрович. В общем,отчаяниездесьв

полутьме и огненном блеске. Что жплакатьобАлексее?Плакать-это,

конечно, не поможет. Убили его, несомненно. Все ясно. В плен они не берут.

Раз не пришел, значит, попался вместе с дивизионом, и егоубили.Ужасв

том, что у Петлюры, какговорят,восемьсоттысячвойска,отборногои

лучшего. Нас обманули, послали на смерть...

Откуда же взялась эта страшная армия? Соткалась из морозноготуманав

игольчатом синем и сумеречном воздухе... Туманно... туманно...

Елена встала и протянула руку.

- Будь прокляты немцы. Будь они прокляты. Но если только бог не накажет

их, значит, у него нет справедливости. Возможно ли, чтобы онизаэтоне

ответили? Они ответят. Будут они мучиться так же, как и мы, будут.

Она упрямо повторяла "будут", словно заклинала. На лице и на шее унее

играл багровый цвет, а пустые глазабылиокрашенывчернуюненависть.

Николка, растопырив ноги, впал от таких выкриков в отчаяние и печаль.

- Может, он еще и жив? - робко спросил он. -Видишьли,все-такион

врач... Если даже и схватили, может быть, не убьют, а заберут в плен.

- Будут кошек есть, будут друг друга убивать,какимы,-говорила

Елена звонко и ненавистно грозила огню пальцами.

"Эх, эх... Болботун не может быть великий князь. Восемьсот тысяч войска

не может быть, имиллионатоже...Впрочем,туман.Вотоно,налетело

страшное времечко. И Тальберг-то, оказывается, умный, вовремя уехал. Огонь

на полу танцует. Ведь вот же былимирныевременаипрекрасныестраны.

Например, Париж и Людовик с образками на шляпе, и Клопен Трульефуползи

грелся в таком же огне. Идажеему,нищему,былохорошо.Ну,нигде,

никогда не было такого гнусного гада, как этот рыжий дворникНерон.Все,

конечно, нас ненавидят, но ведь он шакал форменный! Сзади за руку".

И вот тут за окнами забухали пушки. Николка вскочил и заметался.

- Ты слышишь? слышишь? слышишь? Можетбыть,этонемцы?Можетбыть,

союзники подошли на помощь? Кто? Ведь не могут же они стрелять поГороду,

если они его уже взяли.

Елена сложила руки на груди и сказала:

- Никол, я тебя все равно не пущу.Непущу.Умоляютебяникудане

выходить. Не сходи с ума.

- Я только дошел бы до площадки у Андреевской церкви и оттуда посмотрел

бы и послушал. Ведь виден весь Подол.

- Хорошо, иди. Если ты можешь оставлять меня одну в такую минуту - иди.

Николка смутился.

- Ну, тогда я выйду только во двор послушаю.

- И я с тобой.

- Леночка, а если Алексей вернется, ведь с парадного звонка не услышим?

- Да, не услышим. И это ты будешь виноват.

- Ну, тогда, Леночка, я даю тебе честное слово, что я дальше двора шагу

не сделаю.

- Честное слово?

- Честное слово.

- Ты за калитку не выйдешь? На гору лезть не будешь? Постоишь во дворе?

- Честное слово.

- Иди.

Густейший снег шел четырнадцатого декабря 1918 года и застилал Город. И

эти странные, неожиданные пушки стреляли в девять часоввечера.Стреляли

они только четверть часа.

Снег таял у Николки за воротником, и он боролся с соблазномвлезтьна

снежные высоты. Оттуда можно было бы увидеть не только Подол, ноичасть

верхнего Города, семинарию, сотни рядов огней в высоких домах, холмы ина

них домишки, где лампадками мерцают окна.Ночестногослованедолжен

нарушать ни один человек, потому чтонельзябудетжитьнасвете.Так

полагал Николка. При каждом грозном и отдаленном грохоте он молилсятаким

образом: "Господи, дай..."

Но пушки смолкли.

"Это былинашипушки",-горестнодумалНиколка.Возвращаясьот

калитки,онзаглянулвокнокЩегловым.Вофлигельке,вокошке,

завернулась беленькая шторка и видно было:МарьяПетровнамылаПетьку.

Петька голый сидел в корыте и беззвучно плакал, потомучтомылозалезло

ему в глаза, Марья Петровна выжимала на Петьку губку.Наверевкевисело

белье, а над бельемходилаикланяласьбольшаятеньМарьиПетровны.

Николкепоказалось,чтоуЩегловыхоченьуютноитепло,аемув

расстегнутой шинели холодно.

В глубоких снегах, верстах в восьми от предместья Города, на севере,в

сторожке, брошенной сторожем изаваленнойнаглухобелымснегом,сидел

штабс-капитан.Настоликележалакраюхахлеба,стоялящикполевого

телефонаималюсенькаятрехлинейнаялампочкасзакопченнымпузатым

стеклом. В печке догорал огонек. Капитан был маленький, сдлиннымострым

носом, в шинели с большим воротником. Левой рукой он щипал и ломал краюху,

а правой жал кнопки телефона. Но телефонсловноумериничегоемуне

отвечал.

Кругом капитана, верст на пять, не было ничего, крометьмы,ивней

густой метели. Были сугробы снега.

Еще час прошел, и штабс-капитан оставил телефон в покое.Околодевяти

вечера он посопел носом и сказал почему-то вслух:

- С ума сойду. В сущности, следовало бы застрелиться.-И,словнов

ответ ему, запел телефон.

- Это шестая батарея? - спросил далекий голос.

- Да, да, - с буйной радостью ответил капитан.

Встревоженный голос издалека казался очень радостным и глухим:

- Откройте немедленно огонь по урочищу... - Далекий смутныйсобеседник

квакал по нити,-ураганный...-Голосперерезало.-Уменятакое

впечатление... - И на этом голос опять перерезало.

- Да, слушаю, слушаю, -отчаянноскалязубы,вскрикивалкапитанв

трубку. Прошла долгая пауза.

- Я не могу открыть огня, - сказал капитан в трубку, отличночувствуя,

что говорит он в полную пустоту, но не говорить не мог. - Вся моя прислуга

и трое прапорщиков разбежались. На батарее я один. Передайте это на Пост.

Еще час просидел штабс-капитан, потом вышел. Очень сильно мело.Четыре

мрачных и страшных пушки уже заносило снегом, и на дулах и у замков начало

наметать гребешки. Крутило и вертело, и капитан тыкался вхолодномвизге

метели, как слепой. Так в слепоте он долго возился, пока не снял на ощупь,

в снежной тьме первый замок. Хотел бросить его в колодец за сторожкой,но

раздумал и вернулся в сторожку. Выходил еще три раза и все четыре замкас

орудий снял и спрятал в люк под полом, где лежала картошка. Затемушелв

тьму, предварительно задувлампу.Часадваоншел,утопаявснегу,

совершенно невидимый и темный, и дошел дошоссе,ведущеговГород.На

шоссе тускло горели редкие фонари. Под первым из этихфонарейегоубили

конные с хвостами на головах шашками, сняли с него сапоги и часы.

Тот же голос возник в трубке телефона в шести верстахотсторожкина

запад, в землянке.

- Откройте... огонь по урочищу немедленно. Уменятакоевпечатление,

что неприятель прошел между вами и нами на Город.

- Слушаете? слушаете? - ответили ему из землянки.

- Узнайте на Посту... - перерезало.

Голос, не слушая, заквакал в трубке в ответ:

- Беглым по урочищу... по коннице...

И совсем перерезало.

Из землянки с фонарями вылезли три офицераитриюнкеравтулупах.

Четвертый офицер и двое юнкеров были возле орудий у фонаря, который метель

старалась погасить. Через пять минут пушки стали прыгать и страшно битьв

темноту. Мощным грохотом они наполнили всю местность верстнапятнадцать

кругом, донесли до дома N_13 по Алексеевскому спуску... Господи, дай...

Конная сотня, вертясь в метели, выскочила из темноты сзади на фонарии

перебила всех юнкеров, четырех офицеров. Командир, оставшийся в землянке у

телефона, выстрелил себе в рот.

Последними словами командира были:

- Штабная сволочь. Отлично понимаю большевиков.

Ночью Николка зажег верхний фонарь в своей угловой комнате и вырезалу

себя на двери большой крест и изломанную надпись под ним перочинным ножом:

"п.Турс. 14-го дек. 1918 г. 4 ч. дня".

"Най"откинулдляконспирациинаслучай,еслипридутсобыском

петлюровцы.

Хотел не спать, чтобы не пропустить звонка, Елене встенупостучали

сказал:

- Ты спи, - я не буду спать.

И сейчас же после этого заснул как мертвый, одетым, накровати.Елена

же не спала до рассвета и все слушала и слушала, не раздастсялизвонок.

Но не было никакого звонка, и старший брат Алексей пропал.

Уставшему, разбитому человеку спать нужно, и ужодиннадцатьчасов,а

все спится и спится... Оригинально спится, я вамдоложу!Сапогимешают,

пояс впился под ребра, ворот душит, и кошмар уселся лапками на груди.

Николка завалился головой навзничь, лицо побагровело, из горла свист...

Свист!.. Снег и паутина какая-то... Ну, кругомпаутина,черт,еедери!

Самоеглавноепробратьсясквозьэтупаутину,атоона,проклятая,

нарастает, нарастает и подбирается к самому лицу. И чего доброго,окутает

так, что и не выберешься! Так и задохнешься. Засетьюпаутинычистейший

снег, сколько угодно, целые равнины. Вот на этот снег нужновыбраться,и

поскорее, потому что чей-то голос как будто где-то ахнул: "Никол!" Итут,

вообразите, поймалась в эту паутину какая-то бойкая птицаизастучала...

Ти-ки-тики, тики, тики. Фью. Фи-у! Тики! Тики. Фу ты, черт!Еесамоене

видно, но свистит где-то близко, и еще кто-то плачется на своюсудьбу,и

опять голос: "Ник! Ник! Николка!!"

- Эх! - крякнул Николка, разодрал паутину и разомсел,всклокоченный,

растерзанный, с бляхой на боку. Светлые волосы стали дыбом, словнокто-то

Николку долго трепал.

- Кто? Кто? Кто? - в ужасе спросил Николка, ничего не понимая.

- Кто. Кто, кто, кто, кто,кто,так!так!..Фи-ти!Фи-у!Фьюх!-

ответила паутина, и скорбный голос сказал, полный внутренних слез:

- Да, с любовником!

Николка в ужасе прижался к стене и уставился на видение. Видение было в

коричневомфренче,коричневыхжештанах-галифеисапогахсжелтыми

жокейскими отворотами. Глаза, мутные и скорбные,гляделиизглубочайших

орбит невероятно огромной головы,короткоостриженной.Несомненно,оно

быломолодо,видение-то,нокожаунегобыланалицестарческая,

серенькая, и зубы глядели кривые и желтые. В рукахувидениянаходилась

большая клетка с накинутым на нее черным платком ираспечатанноеголубое

письмо...

"Это я еще не проснулся", - сообразил Николка и сделал движениерукой,

стараясь разодрать видение, как паутину, и пребольноткнулсяпальцамив

прутья.Вчернойклеткетотчас,каквзбесилась,закричалаптицаи

засвистала, и затарахтела.

- Николка! - где-то далеко-далеко прокричал Еленин голос в тревоге.

"Господи Иисусе, - подумал Николка, - нет, япроснулся,носразуже

сошел с ума, и знаю отчего - от военного переутомления. Боже мой!Ивижу

уже чепуху... а пальцы? Боже! Алексейневернулся...ах,да...онне

вернулся... убили... ой, ой, ой!"

- С любовником на томсамомдиване,-сказаловидениетрагическим

голосом, - на котором я читал ей стихи.

Видение оборачивалось к двери,очевидно,ккакому-тослушателю,но

потом окончательно устремилось к Николке:

- Да-с, на этом самом диване... Они теперь сидятицелуются...после

векселей на семьдесят пять тысяч, которые я подписал незадумываясь,как

джентльмен. Ибо джентльменом был и им останусь всегда. Пусть целуются!

"О,ей,ей",-подумалНиколка.Глазаеговыкатилисьиспина

похолодела.

- Впрочем, извиняюсь, - сказало видение, все более иболеевыходяиз

зыбкого, сонного тумана и превращаясьвнастоящееживоетело,-вам,

вероятно, не совсем ясно? Так не угодно ли, вотписьмо,-оновамвсе

объяснит. Я не скрываю своего позора ни от кого, как джентльмен.

И с этими словами неизвестный вручил Николке голубое письмо. Совершенно

ошалев,Николкавзялегоисталчитать,шевелягубами,крупный,

разгонистый и взволнованный почерк. Без всякой даты,нанежномнебесном

листке было написано:

"Милая, милая Леночка! Я знаю ваше доброе сердце и направляю егопрямо

к вам, по-родственному. Телеграмму я, впрочем, послала,онвсевамсам

расскажет, бедный мальчик.Лариосикапостигужасныйудар,иядолго

боялась, что он не переживет его. МилочкаРубцова,накоторой,каквы

знаете, он женился год тому назад, оказалась подколоднойзмеей!Приютите

его, умоляю, и согрейте так, как вы умеете это делать.Яаккуратнобуду

переводить вам содержание. Житомир стал ему ненавистен,иявполнеэто

понимаю. Впрочем, не буду больше ничего писать, - я слишком взволнована, и

сейчас идет санитарный поезд, он сам вам все расскажет. Целую васкрепко,

крепко и Сережу!"

После этого стояла неразборчивая подпись.

- Я птицу захватил с собой, - сказал неизвестный, вздыхая,-птица-

лучший друг человека. Многие, правда, считают ее лишней в доме, но яодно

могу сказать - птица уж, во всяком случае, никому не делает зла.

Последняя фраза оченьпонравиласьНиколке.Нестараясьуженичего

понять, он застенчиво почесал непонятным письмомбровьисталспускать

ногискровати,думая:"Неприлично...спросить,какегофамилия?..

Удивительное происшествие..."

- Это канарейка? - спросил он.

- Но какая! - ответил неизвестный восторженно, - собственно, это даже и

не канарейка, анастоящийкенар.Самец.ИтакихуменявЖитомире

пятнадцать штук. Я перевез их к маме, пусть она кормит их.Этотнегодяй,

наверное, посвертывал бы им шеи. Он ненавидит птиц. Разрешите поставить ее

пока на ваш письменный стол?

- Пожалуйста, - ответил Николка. - Вы из Житомира?

- Ну да, - ответил неизвестный, - и представьте, совпадение:яприбыл

одновременно с вашим братом.

- Каким братом?

- Как с каким? Ваш брат прибыл вместесомной,-ответилудивленно

неизвестный.

- Какой брат? - жалобно вскричал Николка, - какой брат? Из Житомира?!

- Ваш старший брат...

Голос Елены явственно выкрикнул в гостиной: "Николка! Николка! Илларион

Ларионыч! Да будите же его! Будите!"

- Трики, фит, фит, трики! - протяжно заорала птица.

Николка уронил голубое письмо и пулей полетел через книжную встоловую

и в ней замер, растопырив руки.

Алексей Турбин в черном чужом пальтосрванойподкладкой,вчерных

чужих брюках лежал неподвижно надиванчикеподчасами.Еголицобыло

бледно синеватой бледностью, а зубы стиснуты. Елена металасьвозленего,

халат ее распахнулся, и были виднычерныечулкиикружевобелья.Она

хваталась то за пуговицы на груди Турбина,тозаруки,крича:"Никол!

Никол!"

Через три минуты Николка в сдвинутой на затылок студенческой фуражке, в

серой шинели нараспашку бежал, тяжело пыхтя, вверх по Алексеевскому спуску

и бормотал: "А если его нету? Вот, боже мой, история с желтыми отворотами!

Но Курицкого нельзя звать ни в коем случае, это совершенно ясно...Кити

кот..." Птица оглушительно стучала у него в голове - кити, кот, кити, кот!

Через час в столовой стоял на полу таз, полныйкраснойжидкойводой,

валялись комки краснойрваноймарлиибелыеосколкипосуды,которую

обрушил с буфета неизвестный с желтымиотворотами,доставаястакан.По

осколкам все бегали и ходили с хрустом взад и вперед. Турбинбледный,но

уже не синеватый, лежал по-прежнемунавзничьнаподушке.Онпришелв

сознание и хотел что-то сказать, но остробородый, с засученнымирукавами,

доктор в золотом пенсне,наклонившиськнему,сказал,вытираямарлей

окровавленные руки:

- Помолчите, коллега...

Анюта, белая, меловая, согромнымиглазами,иЕлена,растрепанная,

рыжая, подымали Турбина и снимали с него залитую кровью и водойрубахус

разрезанным рукавом.

- Вы разрежьте дальше, уж нечего жалеть, - сказал остробородый.

Рубаху на Турбине искромсали ножницами и сняли по кускам, обнажив худое

желтоватое тело и левую руку, только что наглухо забинтованнуюдоплеча.

Концы дранок торчали вверху повязки и внизу"Николкастоялнаколенях,

осторожно расстегивая пуговицы, и снимал с Турбина брюки.

- Совсем раздевайте и сейчасжевпостель,-говорилклинобородый

басом. Анюта из кувшина лила ему на руки, и мыло клочьямипадаловтаз.

Неизвестный стоял в сторонке, не принимая участия в толкотнеисуете,и

горько смотрел то на разбитые тарелки, то, краснея, на растерзаннуюЕлену

- капот ее совсем разошелся. Глаза неизвестного были увлажнены слезами.

Несли Турбина из столовой в его комнату все, и тутнеизвестныйпринял

участие: он подсунул руки под коленки Турбину и нес его ноги.

В гостиной Елена протянула врачу деньги. Тот отстранил рукой...

- Что вы, ей-богу, - сказал он, -сврача?Тутповажнейвопрос.В

сущности, в госпиталь надо...

- Нельзя, - донесся слабый голос Турбина, - нельзя в госпит...

- Помолчите, коллега, - отозвался доктор, - мы и без вас управимся. Да,

конечно, я сам понимаю... Черт знает что сейчас делается в городе... -Он

кивнул на окно. - Гм... пожалуй, онправ:нельзя...Ну,чтож,тогда

дома... Сегодня вечером я приеду.

- Опасно это, доктор? - заметила Елена тревожно.

Доктор уставился впаркет,какбудтовблестящейжелтизнеибыл

заключен диагноз, крякнул и, покрутив бородку, ответил:

- Кость цела... Гм... крупные сосуды не затронуты...нервтоже...Но

нагноение будет... В рану попали клочья шерсти от шинели... Температура...

- Выдавив из себя эти малопонятные обрывки мыслей, доктор повысил голоси

уверенно сказал: - Полный покой... Морфий,еслибудетмучиться,ясам

впрыснувечером.Есть-жидкое...ну,бульондадите...Пустьне

разговаривает много...

- Доктор, доктор, я очень вас прошу... он просил, пожалуйста, никому не

говорить...

Доктор искоса закинул на Елену взгляд хмурый и глубокий и забурчал:

- Да, это я понимаю... Как это он подвернулся?..

Елена только сдержанно вздохнула и развела руками.

- Ладно, - буркнул доктор и боком, как медведь, полез в переднюю.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

12

В маленькой спальне Турбина на двух окнах,выходящихназастекленную

веранду, упали темненькие шторы. Комнату наполнил сумрак, и Еленина голова

засветилась в нем. В ответ ей светилось беловатое пятно на подушке -лицо

и шея Турбина. Провод от штепселязмеейсползкстулу,ирозовенькая

лампочка в колпачке загорелась и день превратилавночь.Турбинсделал

знак Елене прикрыть дверь.

- Анюту сейчас же предупредить, чтобы молчала...

- Знаю знаю... Ты не говори, Алеша, много.

- Сам знаю... Я тихонько... Ах, если рука пропадет!

- Ну что ты, Алеша... лежи, молчи... Пальто-то этойдамыунаспока

будет?

- Да, да. Чтобы Николканевздумалтащитьего.Атонаулице...

Слышишь? Вообще, ради бога, не пускай его никуда.

- Дай бог ей здоровья,-искреннеинежносказалаЕлена,-вот,

говорят, нет добрых людей на свете...

Слабенькая краска выступила на скулахраненого,иглазауперлисьв

невысокий белый потолок, потом он перевел ихнаЕленуи,поморщившись,

спросил:

- Да, позвольте, а что это за головастик?

Елена наклонилась в розовый луч и вздернула плечами.

- Понимаешь, ну, толькочтопередтобой,минуткидве,небольше,

явление: СережинплемянникизЖитомира.Тыжеслышал:Суржанский...

Ларион... Ну, знаменитый Лариосик.

- Ну?..

- Ну, приехал к нам с письмом. Какая-то драма у них. Толькочтоначал

рассказывать, как она тебя привезла.

- Птица какая-то, бог его знает...

Елена со смехом и ужасом в глазах наклонилась к постели:

- Что птица!.. Он ведь жить у нас просится. Я уж не знаю, как и быть.

- Жи-ить?..

- Ну, да... Только молчи инешевелись,прошутебя,Алеша...Мать

умоляет, пишет, ведь этот самый Лариосик кумир ее... Я такого балбеса, как

этот Лариосик, в жизнь свою не видала. У нас онначалстого,чтовсю

посуду расхлопал. Синий сервиз. Только две тарелки осталось.

- Ну, вот. Я уж не знаю, как быть...

В розовой тени долго слышался шепот. В отдалении звучали задверямии

портьерами глухо голоса Николки инеожиданногогостя.Еленапростирала

руки, умоляя Алексеяговоритьпоменьше.Слышалсявстоловойхруст-

взбудораженная Анюта выметала синий сервиз. Наконец, было решено в шепоте.

Ввиду того, что теперь в городе будет происходить черт знает чтоиочень

возможно, что придут реквизировать комнаты, ввиду того, что денегнет,а

за Лариосика будут платить, - пустить Лариосика. Но обязать егособлюдать

правила турбинской жизни.Относительноптицы-испытать.Ежелиптица

несносна в доме, потребовать ее удаления, а хозяина ее оставить. По поводу

сервиза, ввиду того, что у Елены,конечно,дажеязыкнеповернетсяи

вообще этохамствоимещанство,-сервизпредатьзабвению.Пустить

Лариосикавкнижную,поставитьтамкроватьспружиннымматрацеми

столик...

Елена вышла в столовую. Лариосик стоял в скорбной позе, повесивголову

и глядя на то место, где некогда на буфете помещалосьстопкойдвенадцать

тарелок.Мутно-голубыеглазавыражалиполнуюскорбь.Николкастоял

напротив Лариосика, открыв рот и слушая какие-торечи.ГлазауНиколки

были наполнены напряженнейшим любопытством,

- Нету кожи в Житомире, - растерянноговорилЛариосик,-понимаете,

совершенно нету. Такой кожи, как я привык носить,нету.Якликнулклич

сапожникам, предлагая какие угодно деньги, но нету. И вот пришлось...

Увидя Елену, Лариосик побледнел, переступил на месте и, глядя почему-то

вниз на изумрудные кисти капота, заговорил так:

- Елена Васильевна, сию минуту я еду в магазины, кликну клич, иувас

будет сегодня же сервиз. Я не знаю, что мне иговорить.Какпередвами

извиниться?Меня,безусловно,следуетубитьзасервиз.Яужасный

неудачник, - отнесся он к Николке. - Я сейчас же в магазины,-продолжал

он Елене.

- Я вас очень прошу ни в какие магазины не ездить, тем более,чтовсе

они, конечно, закрыты. Да позвольте, неужели вы не знаете,чтоунасв

Городе происходит?

- Как же не знать!-воскликнулЛариосик.-Яведьссанитарным

поездом, как вы знаете из телеграммы.

- Из какой телеграммы? - спросила Елена. -Мыникакойтелеграммыне

получили.

- Как? - Лариосик открыл широкий рот. - Непо-лучили?А-га!То-тоя

смотрю, - он повернулся к Николке, - что вы на меня с такимудивлением...

Но позвольте... Мама дала вам телеграмму в шестьдесят три слова.

- Ц... Ц... Шестьдесят три слова! - поразился Николка. - Какая жалость.

Ведь телеграммы теперь так плохо ходят. Совсем, вернее, не ходят.

- Как же теперь быть? - огорчился Лариосик. - Вы разрешите мне у вас? -

Он беспомощно огляделся, и сразу по глазам его было видно, что уТурбиных

ему очень нравится и никуда он уходить бы не хотел.

- Все устроено, - ответила Елена и милостиво кивнула,-мысогласны.

Оставайтесь и устраивайтесь. Видите, у нас какое несчастье...

Лариосик огорчился еще больше. Глаза его заволокло слезной дымкой.

- Елена Васильевна! - с чувством сказал он. -Располагайтемной,как

вам угодно. Я, знаете ли, могу не спать по три и четыре ночи подряд.

- Спасибо, большое спасибо.

- А теперь, - Лариосик обратился к Николке,-немогулияувас

попросить ножницы?

Николка,взъерошенныйотудивленияиинтереса,слеталкуда-тои

вернулся с ножницами. Лариосик взялся за пуговицу френча, поморгал глазами

и опять обратился к Николке:

- Впрочем, виноват, на минутку в вашу комнату...

В НиколкинойкомнатеЛариосикснялфренч,обнаруживнеобыкновенно

грязную рубашку, вооружился ножницами, вспорол черную лоснящуюся подкладку

френча и вытащил из-под неетолстыйзелено-желтыйсвертокденег.Этот

сверток он торжественно принес в столовую и выложил перед Еленой настол,

говоря:

- Вот, Елена Васильевна, разрешите вам сейчас же внести деньгизамое

содержание.

- Почему же такая спешность, - краснея, спросилаЕлена,-этоможно

было бы и после...

Лариосик горячо запротестовал:

- Нет, нет,ЕленаВасильевна,выуж,пожалуйста,примитесейчас.

Помилуйте, в такойтрудныймоментденьгивсегдаостронужны,яэто

прекрасно понимаю! - Он развернул пакет, причемизнутривыпалакарточка

какой-то женщины. Лариосик проворно подобрал ее исовздохомспряталв

карман. - Да оной лучше у васбудет.Мнечтонужно?Мненужнобудет

папирос купить и канареечного семени для птицы...

Елена на минуту забыла рану Алексея, и приятный блеск показался у нее в

глазах, настолько обстоятельны и уместны были действия Лариосика.

"Он, пожалуй, не такой балбес, как я первоначально подумала, - подумала

она, - вежлив и добросовестен,толькочудаккакой-то.Сервизабезумно

жаль".

"Вот тип", - думал Николка. Чудесное появлениеЛариосикавытеснилов

нем его печальные мысли.

- Здесь восемь тысяч,-говорилЛариосик,двигаяпостолупачку,

похожую на яичницу с луком, - если мало, мыподсчитаем,исейчасжея

выпишу еще.

- Нет, нет, потом, отлично, - ответила Елена. - Вы вотчто:ясейчас

попрошу Анюту, чтобы она истопила вам ванну, исейчасжекупайтесь.Но

скажите, как же вы приехали, как же вы пробрались,непонимаю?-Елена

стала комкать деньги и прятать их в громадный карман капота.

Глаза Лариосика наполнились ужасом от воспоминания.

- Это кошмар! - воскликнул он, складывая руки, как католик намолитве.

- Я ведь девять дней... нет, виноват, десять?.. позвольте...воскресенье,

ну да, понедельник... одиннадцать дней ехал от Житомира!..

-Одиннадцатьдней!-вскричалНиколка.-Видишь!-почему-то

укоризненно обратился он к Елене.

- Да-с, одиннадцать... Выехал я, поездбылгетманский,аподороге

превратился в петлюровский. И вот приезжаем мы настанцию,какее,ну,

вот, ну, господи, забыл... все равно... итутменя,вообразите,хотели

расстрелять. Явились эти петлюровцы, с хвостами...

- Синие? - спросил Николка с любопытством.

- Красные...да,скрасными...икричат:слазь!Мытебясейчас

расстреляем! Они решили, что я офицер и спрятался в санитарном поезде. А у

меня протекция просто была... у мамы к доктору Курицкому.

- Курицкому? - многозначительно воскликнул Николка. - Тэк-с, - кот... и

кит. Знаем.

- Кити, кот, кити, кот, - за дверями глухо отозвалась птичка.

- Да, к нему... он и привел поезд к нам в Житомир... Божемой!Ятут

начинаю богу молиться. Думаю,всепропало!И,знаетели?птицаменя

спасла. Я говорю, я не офицер. Я ученый птицевод, показываю птицу...Тут,

знаете, один ударил меня по затылку и говорит так нагло - иди себе,бисов

птицевод. Вот наглец! Я бы его убил, как джентльмен, но сами понимаете...

-Еле...-глухопослышалосьизспальниТурбина.Еленабыстро

повернулась и, не дослушав, бросилась туда.

Пятнадцатого декабря солнце по календарю угасает в три с половиной часа

дня. Сумерки поэтому побежали по квартире уже с трехчасов.Ноналице

Елены в три часа дня стрелки показывалисамыйнизкийиугнетенныйчас

жизни - половину шестого. Обе стрелки прошли печальные складки у углов рта

и стянулись вниз к подбородку. В глазахееначаласьтоскаирешимость

бороться с бедой.

На лице у Николки показались колючие и нелепые без двадцати час оттого,

что в Николкиной голове был хаос и путаница, вызванная важными загадочными

словами "Мало-Провальная...", словами, произнесенными умирающим набоевом

перекрестке вчера, словами, которые было необходимо разъяснитьнепозже,

чем в ближайшие дни. Хаос и трудности были вызваныиважнымпадениемс

небавжизньТурбиныхзагадочногоиинтересногоЛариосика,итем

обстоятельством,чтостряслосьчудовищноеивеличественноесобытие:

Петлюра взял Город. Тот самый Петлюра и, поймите! - тот самый Город. И что

теперь будетпроисходитьвнем,дляумачеловеческого,дажесамого

развитого, непонятно и непостижимо. Совершенно ясно, чтовчерастряслась

отвратительная катастрофа - всех наших перебили, захватили врасплох. Кровь

их, несомненно, вопиет к небу - это раз.Преступники-генералыиштабные

мерзавцы заслуживают смерти - это два. Но, кроме ужаса, нарастает и жгучий

интерес, - что же, в самом деле, будет? Как будут жить семьсот тысяч людей

здесь, в Городе, под властьюзагадочнойличности,котораяноситтакое

страшное и некрасивое имя - Петлюра? Кто он такой? Почему?.. Ах,впрочем,

все это отходит пока на заднийпланпосравнениюссамымглавным,с

кровавым... Эх... эх... ужаснейшая вещь,явамдоложу.Точно,правда,

ничего не известно, но,вернеевсего,иМышлаевскогоиКарасяможно

считать кончеными.

Николка на скользком и сальном столе колол лед широким косарем.Льдины

или раскалывались с хрустом, или выскальзывали из-под косаря и прыгалипо

всей кухне, пальцы у Николкизанемели.Пузырьссеребристойкрышечкой

лежал под рукой.

- Мало... Провальная...-шевелилНиколкагубами,ивмозгуего

мелькали образы Най-Турса, рыжего НеронаиМышлаевского.Икактолько

последний образ, в разрезной шинели, пронизывал мысли Николки, лицо Анюты,

хлопочущей в печальном сне исмятенииужаркойплиты,всеявственней

показывало без двадцати пяти пять-часугнетенияипечали.Целыли

разноцветные глаза? Будет ли еще слышенразвалистыйшаг,прихлопывающий

шпорным звоном - дрень... дрень...

- Неси лед, - сказала Елена, открывая дверь в кухню.

- Сейчас, сейчас, - торопливоотозвалсяНиколка,завинтилкрышкуи

побежал.

- Анюта, милая, - заговорила Елена, - смотри никому ни слова не говори,

что Алексея Васильевича ранили. Если узнают, храни бог, что он противних

воевал, будет беда.

-Я,ЕленаВасильевна,понимаю.Чтовы!-Анютатревожными,

расширенными глазами поглядела на Елену. - Что в городеделается,царица

небесная! Тут на Боричевом Току, иду я, лежатдвоебезсапог...Крови,

крови!..Стоиткругомнарод,смотрит...Говориткакой-то,чтодвух

офицеров убили...Такилежат,головыбезшапок...Уменяиноги

подкосились, убежала, чуть корзину не бросила...

Анюта зябко передернула плечами, что-то вспомнила, и тотчас изрукее

косо поехали на пол сковородки...

- Тише, тише, ради бога, - молвила Елена, простирая руки.

На сером лице Лариосика стрелки показывали в три часа дня высший подъем

и силу - ровно двенадцать. Обе стрелкисошлисьнаполудне,слиплисьи

торчаливверх,какостриемеча.Происходилоэтопотому,чтопосле

катастрофы, потрясшей Лариосикову нежную душу в Житомире, послестрашного

одиннадцатидневного путешествия в санитарномпоездеисильныхощущений

Лариосику чрезвычайно понравилосьвжилищеуТурбиных.Чемименно-

Лариосик пока не мог бы этого объяснить, потому что и самсебеэтогоне

уяснил точно.

Показаласьнеобычайнозаслуживающейпочтенияивниманиякрасавица

Елена. И Николка очень понравился. Желая это подчеркнуть, Лариосикулучил

момент, когда Николка перестал шнырять в комнату Алексея и обратно, и стал

помогать ему устанавливать и раздвигать пружинную узкую кровать вкнижной

комнате.

- У вас очень открытое лицо, располагающее ксебе,-сказалвежливо

Лариосик и до того засмотрелся наоткрытоелицо,чтонезаметил,как

сложил сложную гремящую кровать и ущемил между двумястворкамиНиколкину

руку. Боль была так сильна, что Николка взвыл, правда, глухо, но настолько

сильно, что прибежала, шурша, Елена. УНиколки,напрягающеговсесилы,

чтобы не завизжать, из глаз самисобойпадаликрупныеслезы.Еленаи

Лариосик вцепились в сложенную автоматическую кровать и долго рвалиеев

разныестороны,освобождаяпосиневшуюкисть.Лариосиксамчутьне

заплакал, когда она вылезла мятая и в красных полосах.

- Боже мой! - сказал он, искажая свое и без того печальное лицо. -Что

же это со мной делается?! Дочегомненевезет!..Вамоченьбольно?

Простите меня, ради бога.

Николка молча кинулся в кухню, и там Анюта пустила ему на руку, поего

распоряжению, струю холодной воды из крана.

Послетого,какхитраяпатентованнаякроватьрасщелкнуласьи

разложилась и стало ясно, что особенного повреждения Николкиной рукинет,

Лариосиком вновь овладел приступ приятной и тихой радости по поводукниг.

У него, кроме страсти и любви к птицам, была еще и страсть к книгам. Здесь

же наоткрытыхмногополочныхшкафахтеснымстроемстоялисокровища.

Зелеными, красными, тисненнымизолотомижелтымиобложкамиичерными

папками совсехчетырехстеннаЛариосикагляделикниги.Уждавно

разложилась кровать и застелилась постель и возленеестоялстулина

спинке его висело полотенце, а на сиденье среди всяких необходимых мужчине

вещей-мыльницы,папирос,спичек,часов,утвердиласьвнаклонном

положении таинственная женская карточка, а Лариосик всеещенаходилсяв

книжной, то путешествуя вокруг облепленных книгами стен,топрисаживаясь

на корточки у нижних рядов залежей, жадными глазами глядя на переплеты, не

зная, за что скорее взяться - за "ПосмертныезапискиПиквикскогоклуба"

или за "Русский вестник 1871 года". Стрелки стояли на двенадцати.

Но в жилище вместе с сумерками надвигалась все болееиболеепечаль.

Поэтому часы не били двенадцать раз, стояли молча стрелки и были похожи на

сверкающий меч, обернутый в траурный флаг.

Виною траура, виноюразнобоянажизненныхчасахвсехлиц,крепко

привязанных к пыльному и старомутурбинскомууюту,былтонкийртутный

столбик. В три часа в спальне Турбина он показал 39,6.Елена,побледнев,

хотела стряхнуть его, но Турбин повернул голову, повел глазами и слабо, но

настойчивопроизнес:"Покажи".Еленамолчаинеохотноподалаему

термометр. Турбин глянул и тяжело и глубоко вздохнул.

В пять часов он лежал с холодным, серым мешком наголове,ивмешке

таял и плавился мелкий лед. Лицо его порозовело, а глаза сталиблестящими

и очень похорошели.

- Тридцать девять и шесть... здорово, - говорил он,изредкаоблизывая

сухие, потрескавшиеся губы. - Та-ак... Все можетбыть...Но,вовсяком

случае, практике конец... надолго. Лишь бы руку-то сохранить... а то что я

без руки.

- Алеша, молчи, пожалуйста, - просила Елена, оправляя у него наплечах

одеяло... Турбин умолкал, закрывая глаза. От ранывверхуусамойлевой

подмышки тянулся и расползалсяпотелусухой,колючийжар.Поройон

наполнял всю грудь и туманил голову, но ноги неприятно леденели. К вечеру,

когда всюду зажглись лампы и давно в молчании и тревоге отошел обед трех -

Елены,НиколкииЛариосика,-ртутныйстолб,разбухаяирождаясь

колдовским образом из густого серебряного шарика, выползидотянулсядо

деления 40,2. Тогда тревога и тоска в розовой спальне вдруг стали таятьи

расплываться. Тоска пришла, как серый ком, рассевшийся на одеяле, а теперь

она превратилась в желтые струны,которыепотянулись,какводорослив

воде. Забылась практика и страх, что будет, потому что всезаслонилиэти

водоросли. Рвущая боль вверху,влевойчастигруди,отупелаистала

малоподвижной.Жарсменялсяхолодом.Жгучаясвечкавгрудипорою

превращалась в ледяной ножичек, сверлящий где-то влегком.Турбинтогда

качал головой и сбрасывал пузырь и сползал глубже под одеяло. Боль вране

выворачивалась из смягчающего чехла и начиналамучитьтак,чтораненый

невольно сухо и слабо произносил слова жалобы. Когда же ножичек исчезали

уступал опять свое место палящей свече, жар тогда наливал тело,простыни,

всю тесную пещеру под одеялом, и раненый просил - "пить". То Николкино, то

Еленино, то Лариосиково лица показывались в дымке, наклонялись ислушали.

Глаза у всех стали страшно похожими,нахмуреннымиисердитыми.Стрелки

Николки сразу стянулись и стали, как у Елены, -ровнополовинашестого.

Николка поминутно выходил в столовую - свет почему-то горел вэтотвечер

тускло и тревожно - и смотрелначасы.Тонкрх...тонкрх...сердитои

предостерегающе ходили часы с хрипотой, и стрелки их показывали то девять,

то девять с четвертью, то девять с половиной...

- Эх, эх, - вздыхал Николка и брел, как сонная муха, из столовойчерез

прихожую мимо спальни Турбина в гостиную, а оттуда в кабинет и выглядывал,

отвернув белые занавески, через балконную дверь на улицу... "Чего доброго,

не струсил бы врач... не придет..." - думал он. Улица,крутаяикривая,

была пустыннее, чем все эти дни, но все же уж не так ужасна. И шли изредка

и скрипели понемногу извозчичьи сани. Но редко... Николкасоображал,что

придется, пожалуй, идти... И думал, как уломать Елену.

- Если до десяти с половиной он не придет,япойдусамасЛарионом

Ларионовичем, а ты останешься дежуритьуАлеши...Молчи,пожалуйста...

Пойми,утебяюнкерскаяфизиономия...АЛариосикудадимштатское

Алешине... И его с дамой не тронут...

Лариосик суетился, изъявлял готовность пожертвовать собой и идти одному

и пошел надевать штатское платье.

Нож совсем пропал, но жар пошел гуще - поддавал тифнакаменку,ив

жару пришла уже не раз не совсем ясная и совершенно посторонняя турбинской

жизни фигура человека. Она была в сером.

- А ты знаешь, он, вероятно, кувыркнулся? Серый? -вдруготчетливои

строго молвил Турбин и посмотрел на Елену внимательно. - Этонеприятно...

Вообще, в сущности, все птицы. В кладовую бы в теплую убрать, да посадить,

в тепле и опомнились бы.

- Что ты, Алеша? - испуганно спросила Елена, наклоняясь и чувствуя, как

в лицо ей веет теплом от лица Турбина. - Птица? Какая птица?

Лариосик в черном штатском стал горбатым, широким,скрылподбрюками

желтые отвороты. Он испугался, глаза его жалобнозабегали.Нацыпочках,

балансируя, он выбежализспаленкичерезприхожуювстоловую,через

книжную повернул в Николкину и там, строговзмахиваяруками,кинулсяк

клетке на письменном столе и набросил на нее черный плат...Ноэтобыло

лишнее - птица давно спала вуглу,свернувшисьвоперенныйклубок,и

молчала, не ведая никаких тревог. Лариосик плотно прикрыл дверь в книжную,

а из книжной в столовую.

- Неприятно... ох, неприятно, -беспокойноговорилТурбин,глядяв

угол, - напрасно я застрелил его... Ты слушай...-Онсталосвобождать

здоровую руку из-под одеяла... - Лучшийспособпригласитьиобъяснить,

чего, мол, мечешься, как дурак?.. Я, конечно, берунасебявину...Все

пропало и глупо...

- Да, да, - тяжко молвилНиколка,аЕленаповесилаголову.Турбин

встревожился, хотел подниматься, но острая боль навалилась,онзастонал,

потом злобно сказал:

- Уберите тогда!..

- Может быть, вынести ее в кухню? Я, впрочем, закрыл ее, она молчит,-

тревожно зашептал Елене Лариосик.

Елена махнула рукой: "Нет, нет, не то..." Николкарешительнымишагами

вышел в столовую. Волосы его взъерошились, он гляделнациферблат:часы

показывали около десяти. Встревоженная Анюта вышла из двери в столовую.

- Что, как Алексей Васильевич? - спросила она.

- Бредит, - с глубоким вздохом ответил Николка.

- Ах ты, боже мой, - зашептала Анюта, - чего же это доктор не едет?

Николка глянул на нее и вернулся в спальню. Он прильнул к ухуЕленыи

начал внушать ей:

- Воля твоя, а я отправлюсь за ним. Если нет его, надозватьдругого.

Десять часов. На улице совершенно спокойно.

- Подождем до половины одиннадцатого, - качая головой икутаярукив

платок, отвечала Елена шепотом, - другого зватьнеудобно.Язнаю,этот

придет.

Тяжелая, нелепая и толстая мортира в начале одиннадцатого поместилась в

узкую спаленку. Черт знаетчто!Совершеннонемыслимобудетжить.Она

заняла все от стены до стены, так, что левое колесо прижалоськпостели.

Невозможножить,нужнобудетлазитьмеждутяжелымиспицами,потом

сгибаться в дугу и через второе, правое колесо протискиваться,даещес

вещами, а вещей навешано на левой руке бог знаетсколько.Тянутрукук

земле, бечевой режут подмышку. Мортируубратьневозможно,всяквартира

стала мортирной, согласно распоряжению, и бестолковый полковник Малышев, и

ставшая бестолковой Елена, глядящая из колес, ничего не могут предпринять,

чтобы убрать пушку или,покрайнеймере,самого-тобольногочеловека

перевести в другие, сносные условия существования, туда, гденетникаких

мортир. Самая квартира стала,благодаряпроклятой,тяжелойихолодной

штуке, как постоялый двор. Колокольчик на двери звонит часто...бррынь...

и стали являться с визитами.МелькнулполковникМалышев,нелепый,как

лопарь, в ушастой шапке и с золотыми погонами, и притащилссобойворох

бумаг. Турбин прикрикнул на него, и Малышев ушел в дуло пушкиисменился

Николкой, суетливым, бестолковым и глупым в своем упрямстве. Николка давал

пить, но не холодную, витую струю из фонтана, а лил теплую противную воду,

отдающую кастрюлей.

- Фу... гадость эту... перестань, - бормотал Турбин.

Николка и пугался и брови поднимал, но был упрям и неумел. Елена не раз

превращалась в черного и лишнего Лариосика, Сережина племянника, и,вновь

возвращаясь в рыжую Елену, бегала пальцами где-то возле лба,иотэтого

было очень мало облегченья. Еленины руки, обычно теплые и ловкие,теперь,

как грабли, расхаживали длинно,дурацкииделаливсесамоененужное,

беспокойное, что отравляет мирному человеку жизнь на цейхгаузном проклятом

дворе. Вряд ли неЕленабылаипричинойпалки,накоторуюнасадили

туловище простреленного Турбина. Да еще садилась... что с ней?.. наконец

этой палки, и та под тяжестью начинала медленно до тошноты вращаться...А

попробуйте жить, если круглая палка врезывается в тело! Нет, нет, нет, они

несносны! и как мог громче, но вышло тихо, Турбин позвал:

- Юлия!

Юлия, однако, не вышла из старинной комнатысзолотымиэполетамина

портрете сороковых годов, не вняла зову больногочеловека.Исовсембы

бедного больного человека замучилисерыефигуры,начавшиехождениепо

квартире и спальне,наравнессамимиТурбиными,еслибынеприехал

толстый, в золотых очках-настойчивыйиоченьумелый.Вчестьего

появления в спаленке прибавился еще один свет - свет стеариновой трепетной

свечи в старом тяжелом и черном шандале. Свеча томерцаланастоле,то

ходила вокруг Турбина, а над нейходилпостенебезобразныйЛариосик,

похожий на летучую мышь с обрезанными крыльями. Свеча наклонялась, оплывая

белым стеарином. Маленькая спаленка пропахла тяжелым запахом йода,спирта

иэфира.Настолевозникхаосблестящихкоробочексогнямив

никелированных зеркальцах и горы театральной ваты - рождественского снега.

Турбину толстый, золотой, с теплыми руками, сделал чудодейственный уколв

здоровуюруку,ичерезнесколькоминутсерыефигурыперестали

безобразничать.Мортирувыдвинулинаверанду,причемсквозьстекла,

завешенные, ее черное дуло отнюдь не казалосьстрашным.Сталосвободнее

дышать, потому что уехало громадное колесо и не требовалосьлазитьмежду

спицами. Свеча потухла, и со стены исчезугловатый,черный,какуголь,

Ларион,ЛариосикСуржанскийизЖитомира,аликНиколкисталболее

осмысленным и нетакимраздражающеупрямым,бытьможет,потому,что

стрелка, благодаря надежде на искусство толстого золотого, разошлась ине

столь непреклонноиотчаянновиселанаостромподбородке.Назадот

половины шестого к без двадцати пять пошло времечко, ачасывстоловой,

хоть и не соглашались с этим,хотьнастойчивоипосылалистрелкивсе

вперед ивперед,ноужешлибезстарческойхрипотыибрюзжанияи

по-прежнему - чистым, солидным баритоном били - тонк! И башенным боем, как

в игрушечной крепости прекрасных галлов ЛюдовикаXIV,билинабашне-

бом!.. Полночь... слушай... полночь... слушай... Билипредостерегающе,и

чьи-тоалебардыпозвякивалисеребристоиприятно.Часовыеходилии

охраняли, ибо башни, тревоги и оружие человек воздвиг, сам тогонезная,

для одной лишь цели - охранять человеческий покой и очаг.Из-занегоон

воюет, и, в сущности говоря, ни из-зачегодругоговоеватьнивкоем

случае не следует.

Только в очагепокояЮлия,эгоистка,порочная,нообольстительная

женщина, согласна появиться. Она и появилась, ее нога в черном чулке, край

черного отороченного мехом ботика мелькнул на легкой кирпичной лесенке,и

торопливому стуку и шороху ответил плещущий колокольчикамигавототтуда,

где Людовик XIV нежился в небесно-голубом саду на берегу озера, опьяненный

своей славой и присутствием обаятельных цветных женщин.

ВполночьНиколкапредпринялважнейшуюи,конечно,совершенно

своевременную работу. Прежде всего он пришел с грязной влажной тряпкойиз

кухни, и с груди Саардамского Плотника исчезли слова:

"Да здравствует Россия...

Да здравствует самодержавие!

Бей Петлюру!"

Затем при горячем участии Лариосика былипроизведеныиболееважные

работы. Из письменного стола Турбина ловко и бесшумно былвытащенАлешин

браунинг, две обоймы и коробка патронов к нему.Николкапроверилегои

убедился, что из семи патронов старший шесть где-то расстрелял.

- Здорово... - прошептал Николка.

Конечно,немоглобытьиречиотом,чтобыЛариосикоказался

предателем.НивкоемслучаенеможетбытьнасторонеПетлюры

интеллигентный человеквообще,аджентльмен,подписавшийвекселейна

семьдесят пять тысяч и посылающий телеграммы вшестьдесяттрислова,в

частности... Машинным маслом и керосином наилучшим образом были смазаныи

най-турсов кольт и Алешин браунинг.Лариосик,подобноНиколке,засучил

рукава и помогал смазывать и укладывать все в длинную ивысокуюжестяную

коробку из-под карамели. Работабыласпешной,ибокаждомупорядочному

человеку, участвовавшему в революции, отличноизвестно,чтообыскипри

всех властях происходят от двух часов тридцати минут ночи дошестичасов

пятнадцати минут утра зимой и от двенадцати часовночидочетырехутра

летом. Все же работа задержалась, благодаря Лариосику, который,знакомясь

с устройством десятизарядного пистолетасистемыКольт,вложилвручку

обойму не тем концоми,чтобывытащитьее,понадобилосьзначительное

усилие и порядочное количествомасла.Крометого,произошловтороеи

неожиданноепрепятствие:коробкасовложеннымивнееревольверами,

погонами Николки иАлексея,шеврономикарточкойнаследникаАлексея,

коробка, выложенная внутри слоем парафиновой бумаги и снаружи по всем швам

облепленнаялипкимиполосамиэлектрическойизоляции,непролезалав

форточку.

Дело было вот в чем: прятать так прятать!.. Не все же такие идиоты, как

Василиса. Как спрятать,Николкасообразилещеднем.СтенадомаN_13

подходила к стене соседнего 11-го номера почти вплотную-оставалосьне

более аршина расстояния. Из дома N_13 в этой стене было только три окна-

одно из Николкиной угловой, два из соседней книжной,совершенноненужные

(все равно темно),ивнизумаленькоеподслеповатоеоконце,забранное

решеткой, из кладовки Василисы, а стена соседнего N_11 совершенноглухая.

Представьте себе великолепное ущелье в аршин, темноеиневидноедажес

улицы, и недоступноесодворанидлякого,кромеразвеслучайных

мальчишек. Вот как раз и будучи мальчишкой, Николка, играя вразбойников,

лазил в него, спотыкаясь на грудах кирпичей, и отличнозапомнил,чтопо

стене тринадцатого номера тянетсявверхдосамойкрыширядкостылей.

Вероятно раньше, когда 11-го номера еще не существовало, на этихкостылях

держалась пожарная лестница, апотомееубрали.Костылижеостались.

Высунув сегодня вечером руку в форточку, Николка и двух секунд не шарил, а

сразу нащупал костыль. Ясно и просто. Но вот коробка,обвязаннаянакрест

тройнымслоемпрекрасногошпагата,такназываемогосахарного,с

приготовленной петлей, не лезла в форточку.

-Ясноедело,надоокновскрывать,-сказалНиколка,слезаяс

подоконника.

Лариосик отдал дань уму и находчивости Николки, после чего приступилк

распечатываниюокна.Этакаторжнаяработазаняланеменееполчаса,

распухшие рамы не хотели открываться. Но, в конце концов, все-таки удалось

открыть сперва первую, а потом и вторую, причемнаЛариосиковойстороне

лопнуло длинной извилистой трещиной стекло.

- Потушите свет! - скомандовал Николка"

Свет погас, и страшнейший мороз хлынул в комнату. Николка высунулсядо

половины в черное обледенелое пространствоизацепилверхнююпетлюза

костыль. Коробкапрекрасноповисланадвухаршинномшпагате.Сулицы

заметить никак нельзя, потому что брандмауэр 13-го номера подходит к улице

косо, не под прямым углом, и потому,чтовысоковиситвывескашвейной

мастерской. Можно заметить только если залезть в щель. Но никто не залезет

ранее весны, потому что со двора намелогигантскиесугробы,асулицы

прекраснейший забор и, главное, идеально то, что можно контролировать,не

открывая окна; просунул руку в форточку, и готово: можно потрогать шпагат,

как струну. Отлично.

Вновь зажегся свет, и, размявнаподоконникезамазку,оставшуюсяс

осени у Анюты, Николка замазал окнонаново.Дажееслибыкаким-нибудь

чудом и нашли, то всегда готов ответ: "Позвольте? Это чья же коробка?Ах,

револьверы... наследник?..

- Ничего подобного! Знать не знаю и ведать не ведаю.Чертегознает,

кто повесил! С крыши залезли и повесили. Мало ли кругом народу? Такто-с.

Мы люди мирные, никаких наследников..."

- Идеально сделано, клянусь богом, - говорил Лариосик.

Как не идеально! Вещь под руками и в то же время вне квартиры.

Было три часа ночи. В эту ночь, по-видимому, никто не придет.Еленас

тяжелыми истомленными веками вышла на цыпочках в столовую. Николкадолжен

был ее сменить. Николка с трех до шести, а с шести до девяти Лариосик.

Говорили шепотом.

- Значит так: тиф, - шепталаЕлена,-имейтеввиду,чтосегодня

забегала уже Ванда, справлялась, чтотакоесАлексеемВасильевичем.Я

сказала, может быть, тиф... Вероятно онанеповерила,ужоченьунее

глазки бегали... Все расспрашивала, - как у нас, да где были наши,дане

ранили ли кого. Насчет раны ни звука.

- Ни, ни, ни, - Николка даже руками замахал,-Василисатакойтрус,

какого свет не видал! Ежели в случае чего, он так иляпнеткомуугодно,

что Алексея ранили, лишь бы только себя выгородить.

- Подлец, - сказал Лариосик, - это подло!

В полном тумане лежал Турбин. Лицоегопослеуколабылосовершенно

спокойно, черты лица обострились и утончились. В кровиходилисторожил

успокоительный яд. Серые фигуры перестали распоряжаться, как у себядома,

разошлись по своим делишкам, окончательноубралипушку.Есликтодаже

совершеннопостороннийипоявлялся,товсе-такивелсебяприлично,

стараясь связаться слюдьмиивещами,коихзаконноеместовсегдав

квартире Турбиных. Раз появился полковник Малышев, посиделвкресле,но

улыбался таким образом, что все, мол, хорошоибудетклучшему,ане

бубнил грозно и зловеще и ненабивалкомнатубумагой.Правда,онжег

документы, но не посмел тронуть диплом Турбина и карточки матери, да и жег

наприятномисовершенносиненькомогнеотспирта,аэтоогонь

успокоительный, потому что за ним,обычно,следуетукол.Частозвонил

звоночек к мадам Анжу.

- Брынь... - говорил Турбин, намереваясь передать звук звонка тому, кто

сидел в кресле, а сидели по очереди то Николка, то неизвестныйсглазами

монгола (не смел буянить вследствие укола), то скорбныйМаксим,седойи

дрожащий. - Брынь... - раненый говорил ласково и строилизгибкихтеней

движущуюся картину, мучительную и трудную, но заканчивающуюсянеобычайным

и радостным и больным концом.

Бежали часы, крутилась стрелка в столовой и, когда на беломциферблате

короткая иширокаяпошлакпяти,насталаполудрема.Турбинизредка

шевелился, открывал прищуренные глаза и неразборчиво бормотал:

- По лесенке, по лесенке, по лесенке недобегу,ослабею,упаду...А

ногиеебыстрые...ботики...поснегу...Следоставишь...волки...

Бррынь... бррынь...

13

"Брынь" в последний раз Турбинуслыхал,убегаяпочерномуходуиз

магазина неизвестно где находящейся и сладострастно пахнущей духамимадам

Анжу. Звонок. Кто-то только что явился в магазин. Бытьможет,такойже,

как сам Турбин, заблудший, отставший,свой,аможетбыть,ичужие-

преследователи.Вовсякомслучае,вернутьсявмагазинневозможно.

Совершенно лишнее геройство.

Скользкие ступени вынесли Турбина во двор. Тут он совершенноявственно

услыхал, что стрельба тарахтела совсем недалеко, где-то на улице,ведущей

широким скатом вниз к Крещатику, да вряд ли и не умузея.Тутжестало

ясно, что слишком многовременионпотерялвсумеречноммагазинена

печальные размышления и чтоМалышевбылсовершенноправ,советуяему

поторопиться. Сердце забилось тревожно.

Осмотревшись, Турбин убедился, что длинный и бесконечно высокийжелтый

ящик дома, приютившего мадам Анжу, выпирал нагромадныйдворитянулся

этот двор вплоть до низкой стенки, отделявшей соседнее владение управления

железныхдорог.Турбин,прищурившись,огляделсяипошел,пересекая

пустыню, прямонаэтустенку.Внейоказаласькалитка,квеликому

удивлению Турбина, не запертая.Черезнееонпопалвпротивныйдвор

управления.Глупыедыркиуправлениянеприятноглядели,иясно

чувствовалось,чтовсеуправлениевымерло.Подгулкимсводом,

пронизывающим дом, по асфальтовой дороге доктор вышел на улицу. Было ровно

четыре часаднянастаринныхчасахнабашнедоманапротив.Начало

чуть-чутьтемнеть.Улицасовершеннопуста.МрачнооглянулсяТурбин,

гонимыйпредчувствием,идвинулсяневверх,авниз,туда,где

громоздились, присыпанные снегом в жидкомсквере.Золотыеворота.Один

лишь пешеход в черном пальто пробежал навстречу Турбину с испуганным видом

и скрылся. Улица пустая вообще производит ужасное впечатление, атутеще

где-то под ложечкой томило и сосало предчувствие.Злобноморщась,чтобы

преодолеть нерешительность - ведь все равно идти нужно, повоздухудомой

не перелетишь, - Турбин приподнял воротник шинели и двинулся.

Тут он понял, чтоотчаститомило-внезапноемолчаниепушек.Две

последних недели непрерывно они гудели вокруг, а теперь внебенаступила

тишина. Но затовгороде,иименнотам,внизу,наКрещатике,ясно

пересыпалась пачками стрельба. Нужно было бы Турбину повернутьсейчасот

Золотых ворот влево по переулку, а там, прижимаясь заСофийскимсобором,

тихонечко и выбрался бы к себе, переулками, на Алексеевский спуск. Если бы

так сделал Турбин, жизнь его пошла бы по-иному совсем, но вотТурбинтак

не сделал. Есть же такая сила, что заставляет иногда глянуть вниз с обрыва

в горах... Тянет к холодку... к обрыву. И так потянуло к музею. Непременно

понадобилось увидеть, хоть издали, что там возле него творится. И,вместо

того чтобысвернуть,Турбинсделалдесятьлишнихшаговивышелна

Владимирскую улицу. Тут сразу тревога крикнула внутри, иоченьотчетливо

малышевский голос шепнул: "Беги!" Турбин повернул голову вправоиглянул

вдаль, к музею. Успел увидатькусокбелогобока,насупившиесякупола,

какие-то мелькавшие вдали черные фигурки... большевсеравноничегоне

успел увидеть.

В упор на него, по Прорезной покатойулице,оКрещатика,затянутого

далекой морозной дымкой, поднимались, рассыпавшись вовсюширинуулицы,

серенькие люди в солдатских шинелях. Они были недалеко - шагах в тридцати.

Мгновенно стало понятно, что они бегут уже давно и бег их утомил. Вовсе не

глазами, а каким-то безотчетным движением сердца Турбин сообразил, что это

петлюровцы.

"По-пал", - отчетливо сказал под ложечкой голос Малышева.

Затем несколько секунд вывалились из жизни Турбина, и, что во времяих

происходило, он не знал. Ощутил он себя лишьзауглом,наВладимирской

улице, с головой втянутой в плечи, на ногах, которые его неслибыстроот

рокового угла Прорезной, где конфетница "Маркиза".

"Ну-ка, ну-ка, ну-ка, еще... еще..." - застучала в висках кровь.

Еще бы немножко молчания сзади.Превратитьсябывлезвиеножаили

влипнуть бы в стену. Ну-ка... Номолчаниепрекратилось-егонарушило

совершенно неизбежное.

- Стой! - прокричал сиплый голос в холодную спину - Турбину.

"Так", - оборвалось под ложечкой.

- Стой! - серьезно повторил голос.

Турбин оглянулся идажемгновенноостановился,потомучтоявилась

короткая шальная мысль изобразить мирного гражданина. Иду, мол,посвоим

делам... Оставьте меня в покое... Преследователь был шагах в пятнадцатии

торопливо взбрасывал винтовку. Лишь толькодокторповернулся,изумление

выросло в глазах преследователя, и доктору показалось, что это монгольские

раскосые глаза. Второй вырвалсяиз-зауглаидергалзатвор.Налице

первого ошеломление сменилось непонятной, зловещей радостью.

- Тю! - крикнул он, - бачь, Петро: офицер. - Вид у негоприэтомбыл

такой, словно внезапно он, охотник, при самой дороге увидел зайца.

"Что так-кое? Откуда известно?" -грянуловтурбинскойголове,как

молотком.

Винтовка второго превратилась вся в маленькую чернуюдырку,неболее

гривенника. Затем Турбин почувствовал, что сам он обернулсявстрелуна

Владимирской улице и что губят его валенки. Сверху и сзади, шипя,ударило

в воздухе - ч-чах...

- Стой! Ст... Тримай! - Хлопнуло. -Тримайофицера!!-загремелаи

заулюлюкала вся Владимирская.Ещедваразавеселотрахнуло,разорвав

воздух.

Достаточно погнать человека под выстрелами, и он превращается в мудрого

волка; на смену очень слабому и в действительно трудных случаяхненужному

уму вырастает мудрый звериный инстинкт. По-волчьи обернувшись на угонке на

углу Мало-Провальной улицы, Турбин увидал, как черная дырка сзадиоделась

совершеннокруглымибледнымогнем,и,наддавходу,онсвернулв

Мало-Провальную, второй раз за эти пять минут резко повернув свою жизнь.

Инстинкт: гонятсянастойчивоиупорно,неотстанут,настигнути,

настигнув совершенно неизбежно,-убьют.Убьют,потомучтобежал,в

кармане ни одного документа и револьвер, серая шинель; убьют, потому что в

бегу раз свезет, два свезет, а в третий раз - попадут.Именновтретий.

Это с древности известный раз. Значит, кончено; еще полминуты - иваленки

погубят. Все непреложно, а раз так - страх прямо через всетелоичерез

ноги выскочил в землю. Но через ногиледянойводойвернуласьяростьи

кипятком вышла изо рта на бегу. Уже совершеннопо-волчьикосилнабегу

Турбинглазами.Двасерых,занимитретий,выскочилииз-заугла

Владимирской, и все трое вперебой сверкнули. Турбин, замедливбег,скаля

зубы, три раза выстрелил в них,нецелясь.Опятьнаддалходу,смутно

впереди себя увидел мелькнувшую под самымистенамиуводосточнойтрубы

хрупкую черную тень, почувствовал, что деревянными клещамикто-торванул

его за левую подмышку, отчего тело его стало бежать странно, косо,боком,

неровно. Еще раз обернувшись, он, не спеша, выпустилтрипулиистрого

остановил себя на шестом выстреле:

"Седьмая - себе. Еленка рыжая и Николка. Кончено. Будут мучить.Погоны

вырежут. Седьмая себе".

Боком стремясь, чувствовал странное: револьвер тянулправуюруку,но

как будто тяжелела левая. Вообще уже нужно останавливаться. Все равнонет

воздуху, больше ничего не выйдет. До излома самой фантастическойулицыв

мире Турбин все же дорвался,исчеззаповоротом,иненадолгополучил

облегчение. Дальше безнадежно: глуха запертая решетка, вон, ворота громады

заперты, вон, заперто...Онвспомнилвеселуюдурацкуюпословицу:"Не

теряйте, куме, силы, опускайтеся на дно".

Итутувидалеевсамыймоментчуда,вчерноймшистойстене,

ограждавшейнаглухосмежныйузордеревьеввсаду.Онанаполовину

провалиласьвэтустенуи,каквмелодраме,простираяруки,сияя

огромнейшими от ужаса глазами, прокричала:

- Офицер! Сюда! Сюда...

Турбин, на немногоскользящихваленках,дышаразодраннымиполным

жаркого воздуха ртом, подбежал медленно к спасительным рукамивследза

ними провалился в узкую щель калитки вдеревяннойчернойстене.Ивсе

изменилось сразу. Калитка под руками женщины в черном влиплавстену,и

щеколда захлопнулась. Глаза женщины очутились у самых глаз Турбина. Вних

он смутно прочитал решительность, действие и черноту.

- Бегите сюда.Замнойбегите,-шепнулаженщина,повернуласьи

побежала по узкой кирпичной дорожке. Турбин очень медленно побежал за ней.

На левой руке мелькнули стены сараев, и женщина свернула. Направойруке

какой-то белый, сказочный многоярусный сад. Низкийзаборчикпередсамым

носом, женщина проникла во вторую калиточку. Турбин,задыхаясь,заней.

Она захлопнула калитку, перед глазами мелькнула нога,оченьстройная,в

черном чулке, подол взмахнул, и ноги женщины легкопонеслиеевверхпо

кирпичной лесенке. Обострившимся слухом Турбин услыхал,чтотам,где-то

сзади за их бегом, осталась улица и преследователи. Вот... вот, только что

они проскочили за поворот и ищут его. "Спасла бы... спасла бы... - подумал

Турбин, - но кажется, не добегу... сердце мое". Онвдругупалналевое

колено илевуюрукуприсамомконцелесенки.Кругомвсечуть-чуть

закружилось. Женщина наклонилась и подхватила Турбина под правую руку...

- Еще... еще немного! - вскрикнула она; левой трясущейся рукойоткрыла

третью низенькую калиточку, протянула зарукуспотыкающегосяТурбинаи

бросилась по аллейке. "Ишь лабиринт...словнонарочно",-оченьмутно

подумал Турбин и оказался в белом саду, но уже где-то высоко идалекоот

роковой Провальной. Он чувствовал, что женщина его тянет,чтоеголевый

бок и рука очень теплые,авсетелохолодное,иледяноесердцееле

шевелится. "Спасла бы, но тут вот и конец-кончик...ногислабеют..."

Увиделись расплывчато купы девственной и нетронутойсирени,подснегом,

дверь, стеклянный фонарь старинных сеней, занесенных снегом.Услышанбыл

еще звон ключа. Женщина все время была тут, возле правого бока, иужеиз

последних сил, в нитку втянулся за ней Турбин в фонарь. Потом через второй

звон ключа во мрак, в котором обдало жилым, старым запахом. Во мраке,над

головой, очень тускло загорелся огонек, полпоехалподногамивлево...

Неожиданные, ядовито-зеленые, с огненным ободком клочьяпролетеливправо

перед глазами, и сердцу в полном мраке полегчало сразу...

В тусклом и тревожном свете ряд вытертых золотых шляпочек. Живойхолод

течет запазуху,благодаряэтомубольшевоздуху,авлевомрукаве

губительное, влажное и неживое тепло. "Вот в этом-то вся суть.Яранен".

Турбин понял, что он лежит на полу,больноупираясьголовойвочто-то

твердое и неудобное. Золотые шляпки перед глазами означаютсундук.Холод

такой, что духу не переведешь - это она льет и брызжет водой.

- Ради бога, - сказал над головой груднойслабыйголос,-глотните,

глотните. Вы дышите? Что же теперь делать?

Стакан стукнул о зубы, и с клокотом Турбин глотнул очень холодную воду.

Теперь он увидал светлыезавиткиволосиоченьчерныеглазаблизко.

Сидящая на корточках женщина поставила стакан наполи,мягкообхватив

затылок, стала поднимать Турбина.

"Сердце-то есть? - подумал он. - Кажется, оживаю...может,инетак

много крови... надо бороться". Сердце било, но трепетное,частое,узлами

вязалось в бесконечную нить, и Турбин сказал слабо:

- Нет. Сдирайте все и чем хотите, но сию минуту затяните жгутом...

Она стараясь понять, расширила глаза, поняла,вскочилаикинуласьк

шкафу, оттуда выбросила массу материи.

Турбин, закусив губу, подумал: "Ох, нет пятна на полу, мало, к счастью,

кажется, крови", - извиваясь при ее помощи, вылез из шинели, сел, стараясь

не обращать внимания на головокружение. Она стала снимать френч.

- Ножницы, - сказал Турбин.

Говорить было трудно, воздуху не хватало. Та исчезла, взметнув шелковым

черным подолом, и в дверях сорвала с себя шапку и шубку.Вернувшись,она

села на корточки и ножницами, тупо имучительновъедаясьврукав,уже

обмякший и жирныйоткрови,распоролаегоивысвободилаТурбина.С

рубашкойсправиласьбыстро.Весьлевыйрукавбылгустопропитан,

густо-красен и бок. Тут закапало на пол.

- Рвите смелей...

Рубаха слезла клоками, и Турбин, белый лицом, голый и желтый допояса,

вымазанный кровью, желая жить, не давсебевторойразупасть,стиснув

зубы, правой рукой потряс левое плечо, сквозь зубы сказал:

- Слава бо... цела кость... Рвите полосу или бинт.

- Есть бинт, - радостноислабокрикнулаона.Исчезла,вернулась,

разрывая пакет со словами. - И никого, никого... Я одна...

Она опять присела. Турбин увидалрану.Этобыламаленькаядыркав

верхнейчастируки,ближеквнутреннейповерхности,там,гдерука

прилегает к телу. Из нее сочилась узенькой струйкой кровь.

- Сзади есть? - очень отрывисто, лаконически, инстинктивно сберегая дух

жизни, спросил.

- Есть, - она ответила с испугом.

- Затяните выше... тут... спасете.

Возникла никогда еще не испытаннаяболь,кольцазелени,вкладываясь

одно в другое или переплетаясь,затанцеваливпередней.Турбинукусил

нижнюю губу.

Она затянула, он помогал зубами и правой рукой, и жгучимузлом,таким

образом, выше раны обвили руку. И тотчас перестала течь кровь...

Женщина перевела его так: он стал на колени и правую руку закинул ей на

плечо, тогда она помогла ему стать наслабые,дрожащиеногииповела,

поддерживая его всем телом. Он видел кругом темные тени полныхсумерекв

какой-то очень низкой старинной комнате. Когдажеонапосадилаегона

что-то мягкое и пыльное, под ее рукой сбоку вспыхнула лампаподвишневым

платком. Он разглядел узоры бархата, край двубортного сюртука настенев

раме и желто-золотой эполет. Простирая к Турбину рукиитяжелодышаот

волнения и усилий, она сказала:

- Коньяк есть у меня... Может быть, нужно?.. Коньяк?..

Он ответил:

- Немедленно...

И повалился на правый локоть.

Коньяк как будто помог, по крайней мере, Турбину показалось, что онне

умрет, а боль, что грызет и режетплечо,перетерпит.Женщина,стояна

коленях бинтом завязала раненую руку, сползла ниже к его ногам и стащила с

него валенки. Потом принесла подушку и длинный,пахнущийсладкимдавним

запахом японский с диковинными букетами халат.

- Ложитесь, - сказала она.

Лег покорно, она набросила на него халат, сверху одеяло и стала у узкой

оттоманки, всматриваясь ему в лицо.

Он сказал:

- Вы... вы замечательная женщина. - После молчания: - Я полежу немного,

пока вернутся силы, поднимусьипойдудомой...Потерпитеещенемного

беспокойство.

В сердце его заполз страх и отчаяние:"ЧтосЕленой?Боже,боже...

Николка. За что Николка погиб? Наверно, погиб..."

Она молча указала на низенькое оконце, завешенное шторойспомпонами.

Тогда он ясно услышал далеко и ясно хлопушки выстрелов.

- Вас сейчас же убьют, будьте уверены, - сказала она.

- Тогда... я васбоюсь...подвести...Вдругпридут...револьвер...

кровь... там в шинели, - он облизал сухие губы. Голова его тонко кружилась

отпотерикровииотконьяку.Лицоженщинысталоиспуганным.Она

призадумалась.

- Нет, - решительно сказала она, - нет, если бы нашли, то ужебылибы

здесь. Тут такой лабиринт, что никто не отыщет следов.Мыпробежалитри

сада. Но вот убрать нужно сейчас же...

Он слышал плеск воды, шуршанье материи, стук в шкафах...

Она вернулась, держа в руках заручкудвумяпальцамибраунингтак,

словно он был горячий, и спросила:

- Он заряжен?

Выпростав здоровую руку из-под одеяла, Турбин ощупалпредохранительи

ответил:

- Несите смело, только за ручку.

Она еще раз вернулась и смущенно сказала:

- На случай, если все-таки появятся... Вам нужно снять и рейтузы...Вы

будете лежать, я скажу, что вы мой муж больной...

Он, морщась и кривя лицо, стал расстегиватьпуговицы.Онарешительно

подошла, стала на колени и из-под одеяла заштрипкивытащиларейтузыи

унесла. Ее не было долго. В это время он видел арку.Всущностиговоря,

это были две комнаты. Потолки такие низкие, что, еслибырослыйчеловек

стал на цыпочки, он достал бы до них рукой. Там, за аркой в глубине,было

темно, но бок старого пианино блестел лаком, еще что-топоблескивало,и,

кажется, цветы фикусы. А здесь опять этот край эполета в раме.

Боже, какая старина!.. Эполеты его приковали. Был мирныйсветсальной

свечки в шандале. Был мир, и вот мир убит. Не возвратятся годы. Ещесзади

окна низкие, маленькие, и сбоку окно. Что за странный домик? Она одна. Кто

такая? Спасла... Мира нет... Стреляют там...

Она вошла, нагруженная охапкой дров, и с громом выронила ихвуглуу

печки.

- Что вы делаете? Зачем? - спросил он в сердцах.

- Все равно мне нужно было топить, - ответила она, и чутьмелькнулау

нее в глазах улыбка, - я сама топлю...

- Подойдите сюда, - тихопопросилееТурбин.-Вотчто,яине

поблагодарил вас за все, что вы... сделали... Да и чем...-Онпротянул

руку, взял ее пальцы, она покорнопридвинулась,тогдаонпоцеловалее

худую кисть два раза. Лицо ее смягчилось, как будто тень тревоги сбежала с

него, и глаза ее показались в этот момент необычайной красоты.

- Если бы не вы, - продолжал Турбин, - меня бы, наверное, убили.

- Конечно, - ответила она, - конечно... А так вы убили одного...

Турбин приподнял голову.

- Я убил? - спросил он, чувствуя вновь слабость и головокружение.

- Угу. - Она благосклонно кивнула головой ипогляделанаТурбинасо

страхом и любопытством. - Ух, как это страшно... они самоеменячутьне

застрелили. - Она вздрогнула...

- Как убил?

- Ну да... Они выскочили, а вы стали стрелять,ипервыйгрохнулся...

Ну, может быть, ранили... Ну, вы храбрый... Ядумала,чтоявобморок

упаду... Вы отбежите, стрельнете в них... и опять бежите... Вы,наверное,

капитан?

- Почему вы решили, что я офицер? Почему кричали мне - "офицер"?

Она блеснула глазами.

- Я думаю, решишь, если у вас кокарда на папахе. Зачем так бравировать?

- Кокарда? Ах, боже... этоя...я...-Емувспомнилсязвоночек...

зеркало в пыли... - Все снял... акокарду-тозабыл!..Янеофицер,-

сказал он, - я военныйврач.МенязовутАлексейВасильевичТурбин...

Позвольте мне узнать, кто вы такая?

- Я - Юлия Александровна Рейсс.

- Почему вы одна?

Она ответила как-то напряженно и отводя глаза в сторону:

- Моего мужа сейчас нет. Он уехал. Иматериеготоже.Яодна...-

Помолчав, она добавила: - Здесь холодно... Брр... Я сейчас затоплю.

Дрова разгорались в печке, и одновременно с нимиразгораласьжестокая

головная боль. Рана молчала, всесосредоточилосьвголове.Началосьс

левого виска, потом разлилось по темени и затылку. Какая-то жилкасжалась

над левой бровью и посылала во все стороны кольцатугойотчаяннойболи.

Рейсс стояла на коленях у печки и кочергой шевелила вогне.Мучаясь,то

закрывая,тооткрываяглаза,Турбинвиделоткинутуюназадголову,

заслоненную от жара белой кистью, и совершенно неопределенныеволосы,не

то пепельные, пронизанные огнем, не тозолотистые,абровиугольныеи

черные глаза. Не понять - красив ли этотнеправильныйпрофильиносс

горбинкой. Не разберешь, что в глазах. Кажется, испуг,тревога,аможет

быть, и порок... Да, порок.

Когда она так сидит и волнажараходитпоней,онапредставляется

чудесной, привлекательной. Спасительница.

Многие часы ночи, когда давно кончился жар в печке и начался жар в руке

и голове, кто-то ввинчивал в темя нагретый жаркий гвоздь и разрушалмозг.

"У меня жар, - сухо и беззвучно повторял Турбинивнушалсебе:-Надо

утром встать и перебраться домой..."Гвоздьразрушалмозги,вконце

концов, разрушил мысль и о Елене, и о Николке, о доме и Петлюре. Все стало

- все равно. Пэтурра... Пэтурра...Осталосьодно-чтобыпрекратилась

боль.

Глубокой же ночью Рейсс в мягких, отороченных мехом туфлях пришласюда

и сидела возле него, и опять, обвив рукой ее шею и слабея,оншелчерез

маленькие комнаты. Перед этим она собралась с силами и сказала ему:

- Вы встаньте, еслитолькоможете.Необращайтенаменяникакого

внимания. Я вам помогу. Потом ляжете совсем... Ну, если не можете...

Он ответил:

- Нет, я пойду... только вы мне помогите...

Она привела его к маленькой двери этого таинственного домика итакже

привела обратно. Ложась, лязгая зубами в ознобе и чувствуя, чтосжалилась

и утихает голова, он сказал:

- Клянусь, я вам этого не забуду... Идите спать...

- Молчите, я буду вам гладить голову, - ответила она.

Потом вся тупая и злая боль вытекла из головы, стекласвисковвее

мягкие руки, а по ним и по ее телу - в пол, крытый пыльным пухлымковром,

и там погибла. Вместо боли по всему телу разливался ровный, приторный жар.

Рука онемела и стала тяжелой, как чугунная, поэтому он и не шевелил ею,а

лишь закрыл глаза и отдался на волю жару. Сколько времени он так пролежал,

сказать бы он не сумел: может быть, пять минут,аможетбыть,имного

часов. Но, во всяком случае, ему казалось, что так лежатьможнобылобы

всю вечность, в огне. Когда он открыл глаза тихонько, чтобыневспугнуть

сидящую возленего,онувиделпрежнююкартину:ровно,слабогорела

лампочка под красным абажуром, разливая мирный свет, и профиль женщины был

бессонный близ него. По-детски печально оттопыривгубы,онасмотрелав

окно. Плывя в жару, Турбин шевельнулся, потянулся к ней...

- Наклонитесь ко мне, - сказал он. Голос его стал сух, слаб, высок. Она

повернулась к нему, глаза ее испуганно насторожились и углубились в тенях.

Турбин закинул правую руку за шею, притянул ее к себе и поцеловал вгубы.

Ему показалось, что он прикоснулся к чему-то сладкому и холодному. Женщина

не удивилась поступку Турбина. Она только пытливеевглядываласьвлицо.

Потом заговорила:

- Ох, какой жар у вас. Что же мы будем делать? Докторанужнопозвать,

но как же это сделать?..

- Не надо, - тихо ответил Турбин, - доктор не нужен. Завтра я поднимусь

и пойду домой.

- Я так боюсь, - шептала она, - что вам сделается плохо.Чемтогдая

помогу. Не течет больше? Она неслышно коснулась забинтованной руки.

- Нет, вы не бойтесь, ничего со мной не сделается. Идите спать.

- Не пойду, - ответила она и погладила его по руке. - Жар, -повторила

она.

Онневыдержалиопятьобнялееипритянулксебе.Онане

сопротивлялась. Он притягивал ее до тех пор, пока она совсем не склонилась

и не прилегла к нему. Тут он ощутил сквозь свой больной жар живую иясную

теплоту ее тела.

- Лежите и не шевелитесь, - прошептала она, -аябудувамгладить

голову.

Она протянуласьснимрядом,ионпочувствовалприкосновениеее

коленей. Рукой она стала водить от виска к волосам. Ему стало такхорошо,

что он думал только об одном, как бы не заснуть.

И вот он заснул. Спал долго, ровно и сладко.Когдапроснулся,узнал,

что плывет в лодке по жаркой реке, что боли все исчезли, а за окошком ночь

медленно бледнеет да бледнеет. Не только вдомике,нововсеммиреи

Городе была полная тишина.Стеклянножиденько-синийсветразливалсяв

щелях штор. Женщина, согревшаяся и печальная, спала рядом с Турбиным. И он

заснул.

Утром,околодевятичасов,случайныйизвозчику вымершей

Мало-Провальной принял двух седоков - мужчинувчерномштатском,очень

бледного, и женщину. Женщина, бережно поддерживая мужчину, цеплявшегося за

ее рукав, привезла его на Алексеевский спуск. Движения на Спуске небыло.

Только у подъезда N_13 стоял извозчик,толькочтовысадившийстранного

гостя с чемоданом, узлом и клеткой.

14

Они нашлись. Никто не вышел в расход, и нашлись в следующий же вечер.

"Он", - отозвалось в груди Анюты, и сердце ее прыгнуло, как Лариосикова

птица. В занесенное снегом оконце турбинской кухни осторожно постучалисо

двора. Анюта прильнула к окну и разглядела лицо. Он, но без усов...Он...

Анюта обеими руками пригладила черные волосы, открыла дверь в сени,аиз

сеней в снежный двор, и Мышлаевский оказался необыкновенно близко отнее.

Студенческое пальто с барашковым воротником и фуражка... исчезли усы... Но

глаза, даже в полутьме сеней,можноотличноузнать.Правыйвзеленых

искорках, как уральскийсамоцвет,алевыйтемный...Именьшеростом

стал...

Анюта дрожащею рукой закинула крючок, причем исчез двор,аполосыиз

кухни исчезлиоттого,чтопальтоМышлаевскогообвилоАнютуиочень

знакомый голос шепнул:

- Здравствуйте, Анюточка... Вы простудитесь... А вкухненикогонет,

Анюта?

- Никого нет, -непомня,чтоговорит,итожепочему-тошепотом

ответила Анюта. - "Целует, губы сладкие стали", -всладостнейшейтоске

подумала она и зашептала: - Виктор Викторович... пустите... Елене...

- При чем тут Елена... - укоризненно шепнул голос, пахнущийодеколоном

и табаком, - что вы, Анюточка...

- Виктор Викторович, пустите, закричу, как бог свят, - страстно сказала

АнютаиобнялазашеюМышлаевского,-унаснесчастье-Алексея

Васильевича ранили...

Удав мгновенно выпустил.

- Как ранили? А Никол?!

- Никол жив-здоров, а Алексей Васильевича ранили.

Полоска света из кухни, двери.

В столовой Елена, увидев Мышлаевского, заплакала и сказала:

- Витька, ты жив... Слава богу... А вот у нас...-Онавсхлипнулаи

указала на дверь к Турбину. - Сорок у него... скверная рана...

- Матьчестная,-ответилМышлаевский,сдвинувфуражкунасамый

затылок, - как же это он подвернулся?

Он повернулся к фигуре, склонившейся у стола надбутыльюикакими-то

блестящими коробками.

- Вы доктор, позвольте узнать?

- Нет, к сожалению, - ответил печальный и тусклый голос, -недоктор.

Разрешите представиться: Ларион Суржанский.

Гостиная. Дверь в переднюю заперта и задернута портьера,чтобышуми

голоса не проникали к Турбину. Из спальни его вышли итолькочтоуехали

остробородый в золотом пенсне, другой бритый - молодой, и, наконец,седой

и старый и умный в тяжелой шубе, в боярской шапке,профессор,самогоже

Турбина учитель. Елена провожала их, и лицо ее стало каменным. Говорили-

тиф, тиф... и накликали.

- Кроме раны, - сыпной тиф...

И ртутный столб на сорока и... "Юлия"... Вспаленкекрасноватыйжар.

Тишина, а в тишине бормотанье про лесенку и звонок "бр-рынь"...

- Здоровеньки булы,панедобродзию,-сказалМышлаевскийядовитым

шепотом и расставил ноги. Шервинский, густо-красный, косил глазом.Черный

костюм сидел на нем безукоризненно; белье чудное игалстукбабочкой;на

ногахлакированныеботинки."АртистопернойстудииКрамского".

Удостоверение вкармане.-Чомужцевыбезпогон?..-продолжал

Мышлаевский. - "На Владимирской развеваются русские флаги...Дведивизии

сенегалов в одесском порту и сербскиеквартирьеры...Поезжайте,господа

офицеры, на Украину и формируйте части"... за ноги вашу мамашу!..

- Чего ты пристал?.. - ответил Шервинский. - Я, что ль, виноват?..При

чем здесь я?.. Меня самого чуть не убили. Я вышел из штаба последним ровно

в полдень, когда с Печерска показались неприятельские цепи.

- Ты - герой, - ответил Мышлаевский, - но надеюсь, что егосиятельство

главнокомандующий, успел уйти раньше...

Равно какиегосветлость,пангетман...егомать...Льщусебя

надеждой, что он в безопасном месте... Родине нужны их жизни.Кстати,не

можешь ли ты мне указать, где именно они находятся?

- Зачем тебе?

- Вот зачем. - Мышлаевский сложил правую руку в кулак и постучал еюпо

ладони левой. - Ежели бы мне попалось это самое сиятельство и светлость, я

бы одного взял за левую ногу, а другого за правую, перевернул быитюкал

бы головой о мостовую до тех пор, пока мнеэтоненадоелобы.Авашу

штабную ораву в сортире нужно утопить...

Шервинский побагровел.

- Ну, все-таки ты поосторожней, пожалуйста, - началон,-полегче...

Имей в виду, что князь и штабных бросил. Два его адъютанта с ним уехали, а

остальные на произвол судьбы.

- Ты знаешь, что сейчас в музее сидит тысяча человек наших, голодные, с

пулеметами... Ведь их петлюровцы, как клопов, передушат... Ты знаешь,как

убили полковника Ная?.. Единственный был...

- Отстань отменя,пожалуйста!..-ненашуткусердясь,крикнул

Шервинский. - Что это за тон?.. Я такой же офицер, как и ты!

-Ну,господа,бросьте,-КарасьвклинилсямеждуМышлаевскими

Шервинским, - совершенно нелепый разговор. Что ты в самомделелезешьк

нему... Бросим, это ни к чему не ведет...

- Тише, тише, - горестно зашептал Николка, - к нему слышно...

Мышлаевский сконфузился, помялся.

- Ну, не волнуйся, баритон. Это я так... Ведь сам понимаешь...

- Довольно странно...

- Позвольте, господа, потише... - Николка насторожился и потыкалногой

в пол. Все прислушались. СнизуизквартирыВасилисыдонеслисьголоса.

Глуховаторасслышали,чтоВасилисавеселорассмеялсяинемножко

истерически как будто.Какбудтовответ,что-торадостноизвонко

прокричала Ванда. Потом поутихло. Еще немного и глухо побубнили голоса.

- Ну,вещьпоразительная,-глубокомысленносказалНиколка,-у

Василисыгости...Гости.Даещевтакое время. Настоящее

светопреставление.

- Да, тип ваш Василиса, - скрепил Мышлаевский.

Это было около полуночи, когда Турбин после впрыскивания морфияуснул,

а Елена расположилась вкреслеуегопостели.Вгостинойсоставился

военный совет.

Решено было всем оставаться ночевать. Во-первых, ночью, даже с хорошими

документами, ходить не к чему. Во-вторых, тут и Елене лучше - то дасе...

помочь. А самое главное, что дома в такое времечко именно лучше не сидеть,

а находиться в гостях. А еще, самое главное, и делать нечего. Авотвинт

составить можно.

- Вы играете? - спросил Мышлаевский у Лариосика.

Лариосик покраснел, смутился и сразу все выговорил, ичтоввинтон

играет, но очень, очень плохо... Лишь быегонеругали,какругалив

Житомире податные инспектора... Что он потерпел драму, но здесь,уЕлены

Васильевны,оживаетдушой,потомучтоэтосовершенноисключительный

человек, Елена Васильевна, и в квартире у них тепло и уютно, в особенности

замечательны кремовые шторы на всех окнах, благодаря чему чувствуешьсебя

оторванным от внешнего мира... А он, этот внешний мир... согласитесь сами,

грязен, кровав и бессмыслен.

-Вы,позвольтеузнать,стихисочиняете?-спросилМышлаевский,

внимательно всматриваясь в Лариосика.

- Пишу, - скромно, краснея, произнес Лариосик.

- Так... Извините, что я вас перебил... Так бессмыслен, выговорите...

Продолжайте, пожалуйста...

- Да, бессмыслен, а наши израненныедушиищутпокоявотименноза

такими кремовыми шторами...

- Ну, знаете, что касается покоя, не знаю, какувасвЖитомире,а

здесь, в городе, пожалуй, вы его не найдете... Ты щетку смочи водой, ато

пылишь здорово. Свечи есть? Бесподобно. Мы вас выходящимвтакомслучае

запишем... Впятером именно покойная игра...

- И Николка, как покойник, играет, - вставил Карась.

- Ну, что ты, Федя. Кто в прошлый раз под печкойпроиграл?Тысами

пошел в ренонс. Зачем клевещешь?

- Блакитный петлюровский крап...

- Именно закремовымишторамиижить.Всесмеютсяпочему-тонад

поэтами...

- Да храни бог... Зачем же вы в дурную сторону мойвопросприняли.Я

против поэтов ничего не имею. Не читаю я, правда, стихов...

- И других никаких книг, за исключением артиллерийского устава и первых

пятнадцатистраницримскогоправа...Нашестнадцатойстраницевойна

началась, он и бросил...

- Врет, не слушайте... Ваше имя и отчество - Ларион Иванович?

Лариосик объяснил, что он Ларион Ларионович, но что ему таксимпатично

все общество, которое даже не общество, адружнаясемья,чтооночень

желал бы, чтобы его называлипоимени"Ларион"безотчества...Если,

конечно, никто ничего не имеет против.

-Какбудтосимпатичныйпарень...-шепнулсдержанныйКарась

Шервинскому.

- Ну, что ж... сойдемся поближе... Отчего ж... Врет: если угодно знать,

"Войну и мир" читал... Вот, действительно, книга. До самого конца прочитал

- и с удовольствием. А почему? Потому что писал не обормот какой-нибудь, а

артиллерийский офицер. У вас десятка? Вы со мной... Карась с Шервинским...

Николка, выходи.

- Только вы меня, ради бога, не ругайте, - как-тонервическипопросил

Лариосик.

- Ну, что вы, в самом деле. Что мы, папуасы какие-нибудь?Этоувас,

видно,вЖитомиретакиеподатныеинспектораотчаянные,ониваси

напугали... У нас принят тон строгий.

- Помилуйте, можете быть спокойны, - отозвался Шервинский, усаживаясь.

- Две пики... Да-с... вот-с писатель был граф ЛевНиколаевичТолстой,

артиллерии поручик... Жалко, что бросил служить... пас... догенералабы

дослужился... Впрочем, что ж, у него имение было... Можно от скуки и роман

написать... зимой делать не черта... В имении это просто. Без козыря...

- Три бубны, - робко сказал Лариосик.

- Пас, - отозвался Карась.

- "Что же вы? Вы прекрасно играете. Вас не ругать, а хвалить нужно. Ну,

если три бубны, то мы скажем - четыре пики. Я сам бывимениетеперьс

удовольствием поехал...

- Четыре бубны, - подсказал Лариосику Николка, заглядывая в карты.

- Четыре? Пас.

- Пас.

При трепетном стеариновом свете свечей,вдымупапирос,волнующийся

Лариосиккупил.Мышлаевский,словногильзыизвинтовки,разбросал

партнерам по карте.

- М-малый в пиках, - скомандовал он и поощрил Лариосика, - молодец.

Карты изрукМышлаевскоголетелибеззвучно,каккленовыелистья.

Шервинский швырял аккуратно, Карась-невезет,-хлестко.Лариосик,

вздыхая, тихонько выкладывал, словно удостоверения личности.

- "Папа-мама", видали мы это, - сказал Карась.

Мышлаевский вдруг побагровел, швырнул карты на стол и, зверскивыкатив

глаза на Лариосика, рявкнул:

- Какого же ты лешего мою даму долбанул? Ларион?!

- Здорово. Га-га-га, - хищно обрадовался Карась, - без одной!

Страшныйгвалтподнялсязазеленымстолом,иязыкинасвечах

закачались. Николка, шипя и взмахивая руками, бросился прикрывать дверьи

задергивать портьеру.

- Я думал,чтоуФедораНиколаевичакороль,-мертвея,вымолвил

Лариосик.

- Как это можно думать... - Мышлаевский старался не кричать, поэтому из

горла у него вылетало сипение, которое делало его ещеболеестрашным,-

если ты его своими руками купил и мне прислал? А? Ведь это чертзнает,-

Мышлаевский ко всем поворачивался, - ведь это... Он покоя ищет. А?Абез

одной сидеть -этопокой?Считаннаяжеигра!Надовсе-такивертеть

головой, это же не стихи!

- Постой. Может быть, Карась...

- Что может быть? Ничего не можетбыть,кромеерунды.Выизвините,

батюшка, может, в Житомире так и играют, но это черт знает что такое!.. Вы

не сердитесь... но Пушкин или Ломоносов хоть стихи и писали, а такую штуку

никогда бы не устроили... или Надсон, например.

- Тише, ты. Ну, что налетел? Со всяким бывает.

- Я так и знал, - забормотал Лариосик... - Мне не везет...

- Стой. Ст...

И разом наступила полная тишина. В отдалении за многими дверями в кухне

затрепеталзвоночек.Помолчали.Послышалсястуккаблуков,раскрылись

двери, появилась Анюта. Голова Еленымелькнулавпередней.Мышлаевский

побарабанил по сукну и сказал:

- Рановато как будто? А?

-Да,рано,-отозвалсяНиколка,считающийсясамымсведущим

специалистом по вопросу обысков.

- Открывать идти? - беспокойно спросила Анюта.

- Нет, Анна Тимофеевна, - ответил Мышлаевский,-повремените,-он,

кряхтя, поднялся с кресла, - вообще теперьябудуоткрывать,авыне

затрудняйтесь...

- Вместе пойдем, - сказал Карась.

- Ну, - заговорил Мышлаевский и сразу поглядел так, словно стоялперед

взводом, - тэк-с. Там, стало быть, в порядке... У доктора - сыпнойтифи

прочее. Ты, Лена, - сестра... Карась, ты за медика сойдешь-студента...

Ушейся в спальню...Шприцтамкакой-нибудьвозьми...Многонас.Ну,

ничего...

Звонокповторилсянетерпеливо,Анютадернулась,ивсесталиеще

серьезнее.

- Успеется, - сказалМышлаевскийивынулиззаднегокарманабрюк

маленький черный револьвер, похожий на игрушечный.

- Вот этонапрасно,-сказал,темнея,Шервинский,-этоятебе

удивляюсь. Ты-то мог бы быть поосторожнее. Как же ты по улице шел?

- Не беспокойся, - серьезно и вежливо ответил Мышлаевский,-устроим.

Держи, Николка, и играй к черному ходу или к форточке.Еслипетлюровские

архангелы, закашляюсь я, сплавь, только чтоб потомнайти.Вещьдорогая,

под Варшаву со мной ездила... У тебя все в порядке?

- Будь покоен, - строго и гордо ответил специалистНиколка,овладевая

револьвером.

- Итак, - Мышлаевский ткнул пальцем в грудьШервинскогоисказал:-

Певец, в гости пришел, - в Карася,-медик,-вНиколку,-брат,-

Лариосику, - жилец-студент. Удостоверение есть?

- У меня паспорт царский, - бледнея, сказал Лариосик, - истуденческий

харьковский.

- Царский под ноготь, а студенческий показать.

Лариосик зацепился за портьеру, а потом убежал.

- Прочие -чепуха,женщины...-продолжалМышлаевский,-нуте-с,

удостоверения у всех есть? Вкарманахничеголишнего?..Эй,Ларион!..

Спроси там у него, оружия нет ли?

- Эй, Ларион! - окликнул в столовой Николка, - оружие?

- Нету, нету, боже сохрани, - откликнулся откуда-то Лариосик.

Звонок повторился отчаянный, долгий, нетерпеливый.

- Ну, господи благослови, - сказал Мышлаевский и двинулся. Карась исчез

в спальне Турбина.

- Пасьянс раскладывали, - сказал Шервинский и задул свечи.

Три двери вели в квартиру Турбиных. Перваяизпереднейналестницу,

вторая стеклянная,замыкавшаясобственновладениеТурбиных.Внизуза

стеклянной дверью темный холодный парадный ход, в которыйвыходиласбоку

дверь Лисовичей; а коридор замыкала уже последняя дверь на улицу.

Двери прогремели, и Мышлаевский внизу крикнул:

- Кто там?

Вверху за своейспинойналестницепочувствовалкакие-тосилуэты.

Приглушенный голос за дверью взмолился:

-Звонишь,звонишь...Тальберг-Турбинатут?..Телеграммаей...

откройте...

"Тэк-с",-мелькнуловголовеуМышлаевского,ионзакашлялся

болезненным кашлем. Одинсилуэтсзадиналестницеисчез.Мышлаевский

осторожно открыл болт,повернулключиоткрылдверь,оставивеена

цепочке.

- Давайте телеграмму, - сказал он, становясь боком кдвери,так,что

она прикрывала его. Рукавсеромпросунуласьиподалаемумаленький

конвертик.ПораженныйМышлаевскийувидал,чтоэтодействительно

телеграмма.

- Распишитесь, - злобно сказал голос за дверью.

Мышлаевский метнул взгляд и увидал, что на улице только один.

- Анюта, Анюта, - бодро, выздоровев от бронхита, вскричалМышлаевский.

- Давай карандаш.

Вместо Анюты к нему сбежал Карась,подал.Наклочке,выдернутомиз

квадратика, Мышлаевский нацарапал: "Тур", шепнул Карасю:

- Дай двадцать пять...

Дверь загремела... Заперлась...

Ошеломленный Мышлаевский с Карасем поднялись вверх. Сошлисьрешительно

все. Елена развернула квадратик и машинально вслух прочла слова:

"Страшное несчастье постигло Лариосика точка Актер оперетки Липский..."

- Боже мой, - вскричал багровый Лариосик, - это она!

- Шестьдесят три слова, - восхищенно ахнул Николка,-смотри,кругом

исписано.

- Господи! - воскликнула Елена. -Чтожеэтотакое?Ах,извините,

Ларион... что начала читать. Я совсем про нее забыла...

- Что это такое? - спросил Мышлаевский.

- Жена его бросила, - шепнул на ухо Николка, - такой скандал...

Страшный грохотвстекляннуюдверь,какобвалсгоры,влетелв

квартиру. Анюта взвизгнула. Елена побледнела и начала клонитьсякстене.

Грохот был так чудовищен, страшен, нелеп, что даже Мышлаевский переменился

в лице. Шервинский подхватил Елену,самбледный...ИзспальниТурбина

послышался стон.

- Двери... - крикнула Елена.

По лестнице вниз, спутав стратегический план, побежали Мышлаевский,за

ним Карась, Шервинский и насмерть испуганный Лариосик.

- Это уже хуже, - бормотал Мышлаевский.

За стекляннойдверьювзметнулсячерныйодинокийсилуэт,оборвался

грохот.

- Кто там? - загремел Мышлаевский как в цейхгаузе.

- Ради бога... Радибога...Откройте,Лисович-я...Лисович!!-

вскричал силуэт. - Лисович - я... Лисович...

Василиса былужасен...Волосыспросвечивающейрозоватойлысинкой

торчали вбок. Галстук висел на боку и полы пиджакамотались,какдверцы

взломанногошкафа.ГлазаВасилисыбылибезумныимутны,каку

отравленного. Он показался на последней ступеньке, вдруг качнулся и рухнул

на руки Мышлаевскому. Мышлаевский принял его и еле удержал, самприселк

лестнице и сипло, растерянно крикнул:

- Карась! Воды...

15

Был вечер. Время подходило кодиннадцатичасам.Послучаюсобытий,

значительно раньше, чем обычно, опустела и без того не очень людная улица.

Шел жидкий снежок, пушинки его мерно летали за окном, а ветви акацииу

тротуара, летом темнившиеокнаТурбиных,всеболееобвисаливсвоих

снежных гребешках.

Началось с обеда и пошел нехороший тусклый вечерснеприятностями,с

сосущим сердцем. Электричество зажглосьпочему-товполсвета,аВанда

накормила за обедом мозгами.Вообщеговоря,мозгипищаужасная,ав

Вандином приготовлении - невыносимая. Был перед мозгами еще суп, в который

Ванда налила постногомасла,ихмурыйВасилисавстализ-застолас

мучительной мыслью, что будто он и не обедал вовсе. Вечером же быламасса

хлопот, и все хлопот неприятных, тяжелых. В столовой стоялстоловыйстол

кверху ножками и пачка Лебiдь-Юрчиков лежала на полу.

- Ты дура, - сказал Василиса жене.

Ванда изменилась в лице и ответила:

- Я знала, что ты хам, уже давно.Твоеповедениевпоследнеевремя

достигло геркулесовых столбов.

Василисе мучительно захотелось ударить ее со всего размаху косо по лицу

так, чтоб она отлетела и стукнулась об угол буфета. А потом еще раз, еще и

бить ее до тех пор, пока это проклятое, костлявое существо не умолкнет, не

признает себя побежденным. Он-Василиса,измученведь,он,вконце

концов, работает, как вол, и онтребует,требует,чтобыегослушались

дома. Василиса скрипнул зубами и сдержался, нападение на Ванду былововсе

не так безопасно, как это можно было предположить.

- Делай так, как я говорю, - сквозь зубы сказал Василиса, - пойми,что

буфет могут отодвинуть, и что тогда? А это никому не придет в голову.Все

в городе так делают.

Ванда повиновалась ему, и они вдвоем взялись заработу-кстолус

внутренней стороны кнопками пришпиливали денежные бумажки.

Скоро вся внутренняя поверхность стола расцветилась и сталапохожана

замысловатый шелковый ковер.

Василиса, кряхтя, с налитым кровьюлицом,поднялсяиокинулвзором

денежное поле.

-Неудобно,-сказалаВанда,-понадобитсябумажка,нужностол

переворачивать.

- И перевернешь, руки не отвалятся, - сипло ответил Василиса,-лучше

стол перевернуть, чем лишиться всего.Слышала,чтовгородеделается?

Хуже, чем большевики. Говорят, что повальныеобыскиидут,всеофицеров

ищут.

В одиннадцать часов вечера Ванда принесла из кухни самоваривсюдув

квартире потушила свет. Избуфетадосталакулексчерствымхлебоми

головку зеленого сыра. Лампочка, висящаянадстоломводномизгнезд

трехгнезднойлюстры,источаласнеполнонакаленныхнитейтусклый

красноватый свет.

Василиса жевал ломтик французской булки, и зеленый сыр раздражал его до

слез, как сверлящая зубная боль. Тошный порошок при каждомукусесыпался

вместо рта на пиджак и за галстук. Не понимая, чтомучаетего,Василиса

исподлобья смотрел на жующую Ванду.

- Я удивляюсь, как легко им все сходит с рук, - говорила Ванда, обращая

взор к потолку, - я была уверена, что убьют кого-нибудь из них.Нет,все

вернулись, и сейчас опять квартира полна офицерами...

В другое времясловаВандынепроизвелибынаВасилисуникакого

впечатления, но сейчас, когда вся его душа горела в тоске, онипоказались

ему невыносимо подлыми.

- Удивляюсь тебе, -ответилон,отводявзорвсторону,чтобыне

расстраиваться, - ты прекрасно знаешь,что,всущности,онипоступили

правильно. Нужно же кому-нибудь былозащищатьгородотэтих(Василиса

понизил голос) мерзавцев... И притом напрасно ты думаешь,чтотаклегко

сошло с рук... Я думаю, что он...

Ванда впилась глазами и закивала головой.

- Я сама, сама сразу это сообразила... Конечно, его ранили...

- Ну, вот, значит, нечего и радоваться - "сошло, сошло"...

Ванда лизнула губы.

- Я не радуюсь, я только говорю "сошло", авотмнеинтереснознать,

если, не дай бог, к нам явятся и спросят тебя, какпредседателядомового

комитета, а кто у вас наверху? Были они у гетмана? Что ты будешь говорить?

Василиса нахмурился и покосился:

- Можно будет сказать, что он доктор... Наконец, откуда я знаю? Откуда?

- Вот то-то, откуда...

На этом слове в передней прозвенел звонок. Василиса побледнел, аВанда

повернула жилистую шею.

Василиса, шмыгнув носом, поднялся со стула и сказал:

- Знаешь что? Может быть, сейчас сбегать к Турбиным, вызвать их?

Ванда не успела ответить, потому что звонок в ту же минуту повторился.

- Ах, боже мой, - тревожно молвил Василиса, - нет, нужно идти.

Ванда глянула в испуге и двинулась за ним. Открыли дверь из квартирыв

общий коридор. Василиса вышел в коридор,пахнулохолодком,остроелицо

Ванды, с тревожными, расширенными глазами, выглянуло.Надееголовойв

третий раз назойливо затрещало электричество в блестящей чашке.

На мгновенье у Василисы пробежала мысль постучатьвстеклянныедвери

Турбиных - кто-нибудь сейчас же бы вышел, и не было бы так страшно.Ион

побоялся это сделать. А вдруг: "Ты чего стучал? А? Боишься чего-то?" -и,

кроме того, мелькнула, правда слабая, надежда, что,можетбыть,этоне

они, а так что-нибудь...

- Кто... там? - слабо спросил Василиса у двери.

Тотчас же замочнаяскважинаотозваласьвживотВасилисысиповатым

голосом, а над Вандой еще и еще затрещал звонок.

- Видчиняй, - хрипнула скважина,-изштабу.Танеотходи,ато

стрельнем через дверь...

- Ах, бож... - выдохнула Ванда.

Василиса мертвыми руками сбросил болт и тяжелыйкрючок,непомнили

сам, как снял цепочку.

- Скорийш... - грубо сказала скважина.

Темнота с улицы глянула на Василису куском серого неба,краемакаций,

пушинками. Вошло всеготрое,ноВасилисепоказалось,чтоихгораздо

больше.

- Позвольте узнать... по какому поводу?

- С обыском, - ответил первый вошедший волчьим голосом икак-тосразу

надвинулся на Василису, Коридор повернулся,илицоВандывосвещенной

двери показалось резко напудренным.

-Тогда,извините,пожалуйста,-голосВасилисызвучалбледно,

бескрасочно, - может быть, мандат есть? Я, собственно, мирный житель... не

знаю, почему же ко мне? У меня-ничего,-Василисамучительнохотел

сказать по-украински и сказал, - нема.

- Ну, мы побачимо, - ответил первый.

Как во сне двигаясь под напором входящих в двери, как во снеихвидел

Василиса. В первом человеке всебыловолчье,такпочему-топоказалось

Василисе.Лицоегоузкое,глазамаленькие,глубокосидящие,кожа

серенькая, усы торчали клочьями, и небритые щеки запали сухимибороздами,

онкак-тостраннокосил,смотрелисподлобьяитут,дажевузком

пространстве, успел показать, что идет нечеловеческой,ныряющейпоходкой

привычного к снегу и траве существа. Он говорил на страшном и неправильном

языке - смеси русских и украинских слов - языке, знакомом жителямГорода,

бывающим на Подоле, на берегу Днепра, где летом пристань свистит ивертит

лебедками, где летом оборванные люди выгружают с барж арбузы... Наголове

у волка была папаха, и синий лоскут, обшитый сусальным позументом,свисал

набок.

Второй - гигант, занял почти до потолка переднюю Василисы. Он был румян

бабьим полным и радостным румянцем, молод, и ничего унегонерослона

щеках. На голове у него был шлык собъеденнымимольюушами,наплечах

серая шинель, и на неестественно маленьких ногах ужасные скверные опорки.

Третийбылспровалившимсяносом,изъеденнымсбокугноеточащей

коростой, и сшитой и изуродованной шрамом губой. На голове унегостарая

офицерская фуражка скраснымоколышемиследомоткокарды,нателе

двубортныйсолдатскийстаринныймундирсмедными,позеленевшими

пуговицами, на ногах черные штаны, на ступнях лапти, поверх пухлых,серых

казенныхчулок.Еголицовсветелампыотливаловдвацвета-

восково-желтый и фиолетовый, глаза смотрели страдальчески-злобно.

- Побачимо, побачимо, - повторил волк, - и мандат есть.

С этими словами он полез в карман штанов, вытащил смятую бумагу и ткнул

ее Василисе. Один глаз егопоразилсердцеВасилисы,авторой,левый,

косой, проткнул бегло сундуки в передней.

На скомканном листке -четвертушкесоштампом"Штаб1-госичевого

куреня" было написано химическим карандашом косо крупными каракулями:

"Предписуется зробить обыск у жителя Василия Лисовича, по Алексеевскому

спуску, дом N_13. За сопротивление карается расстрилом.

Начальник Штабу Проценко.

Адъютант Миклун."

В левом нижнем углу стояла неразборчивая синяя печать.

Цветы букетами зелени на обоях попрыгали немного в глазахВасилисы,и

он сказал, пока волк вновь овладевал бумажкой:

- Прохаю, пожалуйста, но у меня ничего...

Волк вынул из кармана черный,смазанныймашинныммасломбраунинги

направил его на Василису. Ванда тихонько вскрикнула: "Ай".Лоснящийсяот

машинногомаслакольт,длинныйистремительный,оказалсявруке

изуродованного. Василиса согнулколениинемногоприсел,ставменьше

ростом. Электричество почему-то вспыхнуло ярко-бело и радостно.

- Хто в квартире? - сипловато спросил волк.

- Никого нету, - ответил Василиса белыми губами, - я та жинка.

- Нуте, хлопцы, - смотрите, та швидче, - хрипнул волк,оборачиваяськ

своим спутникам, - нема часу.

Гигант тотчас тряхнул сундук, как коробку, аизуродованныйшмыгнулк

печке. Револьверы спрятались. Изуродованный кулаками постучал по стене, со

стуком открыл заслонку, из черной дверцы ударило скуповатым теплом.

- Оружие е? - спросил волк.

- Честное слово... помилуйте, какое оружие...

- Нет у нас, - одним дыханием подтвердила тень Ванды.

- Лучше скажи, а то бачил - расстрил? - внушительно сказал волк...

- Ей-богу... откуда же?

В кабинете загорелась зеленая лампа, иАлександрII,возмущенныйдо

глубины чугунной души, глянул натроих.ВзеленикабинетаВасилисав

первый раз в жизни узнал, как приходит, грозно кружа голову,предчувствие

обморока. Все трое принялись первым долгом за обои. Гигант пачками, легко,

игрушечно, сбросил с полки ряд за рядом книги, и шестеро рукзаходилипо

стенам, выстукивая их...Туп...туп...глухопостукиваластена.Тук,

отозвалась внезапно пластинкавтайнике.Радостьсверкнулавволчьих

глазах.

- Що я казав?-шепнулонбеззвучно.Гигантпродралкожукресла

тяжелыми ногами, возвысился почти до потолка, что-то крякнуло, лопнуло под

пальцами гиганта, и он выдрал из стены пластинку.Бумажныйперекрещенный

пакет оказался в руках волка. Василиса пошатнулся и прислонилсякстене.

Волк начал качать головой и долго качал, глядя на полумертвого Василису.

- Что же ты, зараза, - заговорил он горько, - що ж ты? Нема,нема,ах

ты, сучий хвост. Казал нема, а сам гроши в стенку запечатав? Тебя же убить

треба!

- Что вы! - вскрикнула Ванда.

СВасилисойчто-тостранноесделалось,вследствиечегоонвдруг

рассмеялся судорожным смехом, и смех этот был ужасен, потому что в голубых

глазах Василисы прыгал ужас, а смеялись только губы, нос и щеки.

- Декрета, панове, помилуйте, никакого же не было. Тут кой-какие бумаги

из банка и вещицы... Денег-то мало... Заработанные... Ведь теперьжевсе

равно царские деньги аннулированы...

Василиса говорил и смотрел наволкатак,словнототдоставлялему

жуткое восхищение.

- Тебя заарестовать бы требовалось, - назидательно сказал волк, тряхнул

пакетом и запихнул его в бездонный карман рваной шинели. -Нуте,хлопцы,

беритесь за ящики.

Из ящиков, открытых самим Василисой, выскакивали грудыбумаг,печати,

печатки, карточки, ручки, портсигары. Листы усеяли зеленый ковер и красное

сукно стола, листы, шурша, падалинапол.Уродперевернулкорзину.В

гостиной стучали по стенам поверхностно, какбынехотя.Гигантсдернул

ковер и потопал ногами в пол, отчегонапаркетеосталисьзамысловатые,

словно выжженные следы. Электричество, разгораяськночи,разбрызгивало

веселый свет, и блистал цветок граммофона. Василиса шел за тремя, волоча и

шаркая ногами. Тупое спокойствие овладело Василисой, и мысли его текли как

будто складнее. В спальне мгновенно - хаос: полезли из зеркальногошкафа,

горбом,одеяла,простыни,кверхуногамивсталматрас.Гигантвдруг

остановился,просиялзастенчивойулыбкойизаглянулвниз.Из-под

взбудораженнойкроватиглянулиВасилисинышевровыеновыеботинкис

лакированными носами. Гигант усмехнулся, оглянулся застенчиво на Василису.

- Яки гарны ботинки, - сказал он тонким голосом, - а что они, часом, на

мене не придутся?

Василиса не придумал еще, что ему ответить,какгигантнаклонилсяи

нежно взялся за ботинки. Василиса дрогнул.

- Они шевровые, панове, - сказал он, сам не понимая, что говорит.

Волк обернулся к нему, в косых глазах мелькнул горький гнев.

- Молчи, гнида, - сказал он мрачно. - Молчать! - повторил он,внезапно

раздражаясь. - Ты спасибо скажи нам, що мы тебе не расстреляли, як вораи

бандита, за утайкусокровищ.Тымолчи,-продолжалон,наступаяна

совершенно бледного Василису и грозно сверкая глазами.-Накопилвещей,

нажрал морду, розовый, як свинья, а ты бачишь, в чемдобрыелюдиходют?

Бачишь? У него ноги мороженые, рваные, он в окопах за тебя гнил,атыв

квартире сидел, на граммофонах играл. У-у, матери твоей, -вглазахего

мелькнуложеланиеударитьВасилисупоуху,ондернулрукой.Ванда

вскрикнула: "Что вы..." Волк не посмел ударить представительногоВасилису

и только ткнул его кулаком в грудь. Бледный Василиса пошатнулся,чувствуя

острую боль и тоску в груди от удара острого кулака.

"Вот так революция, - подумал он в своей розовой и аккуратной голове, -

хорошенькая революция. Вешать их надо было всех, а теперь поздно..."

- Василько, обувайсь, - ласково обратился волк к гиганту.Тотселна

пружинный матрас и сбросил опорки. Ботинки не налезали насерые,толстые

чулки. - Выдай казаку носки, - строго обратился волк к Ванде. Та мгновенно

присела к нижнему ящику желтого шкафа и вынула носки. Гигант сбросил серые

чулки, показав ступни с красноватымипальцамиичернымиизъединами,и

натянул носки. С трудом налезли ботинки, шнурок на левом с треском лопнул.

Восхищенно, по-детски улыбаясь, гигант затянул обрывки и встал.Итотчас

как будточтолопнуловнатянутыхотношенияхэтихстранныхпятерых

человек,шагзашагомшедшихпоквартире.Появиласьпростота.

Изуродованный,глянувнаботинкинагиганте,вдругпроворноснял

Василисины брюки, висящие на гвоздике, рядом с умывальником.Волктолько

еще раз подозрительно оглянулся на Василису, - не скажетличего,-но

Василиса и Ванда ничего не говорили, и лица их былисовершенноодинаково

белые, с громадными глазами.Спальнясталапохожанауголокмагазина

готовогоплатья.Изуродованныйстоялводнихполосатых,вклочья

изодранных подштанниках и рассматривал на свет брюки.

- Дорогая вещь, шевиот... - гнусаво сказал он, присел в синее креслои

стал натягивать. Волк сменил грязную гимнастерку на серый пиджак Василисы,

причем вернулВасилисекакие-тобумажкисословами:"Якисьбумажки,

берите, пане, може, нужные". -Состолавзялстеклянныечасыввиде

глобуса, в котором жирно и черно красовались римские цифры.

Волк натянул шинель, и под шинелью было слышно,какходилиитикали

часы.

- Часы нужная вещь. Без часов - як без рук,-говорилизуродованному

волк, все более смягчаясь по отношению к Василисе, - ночью глянуть сколько

времени - незаменимая вещь.

Затем все тронулись и пошли обратно через гостиную в кабинет.Василиса

и Ванда рядом молча шли позади. В кабинете волк, косяглазами,очем-то

задумался, потом сказал Василисе:

- Вы, пане, дайте нам расписку... (Какая-тодумабеспокоилаего,он

хмурил лоб гармоникой.)

- Как? - шепнул Василиса.

- Расписку, що вы нам вещи выдалы, - пояснил волк, глядя в землю.

Василиса изменился в лице, его щеки порозовели.

- Но как же... Я же... (Он хотел крикнуть: "Как, я же еще и расписку?!"

- но у него не вышли этислова,авышлидругие.)вы...вамнадлежит

расписаться, так сказать...

- Ой, убить тебе треба, як собаку. У-у, кровопийца... Знаюя,чтоты

думаешь. Знаю.Ты,якбытвоявластьбыла,изничтожилбынас,як

насекомых. У-у, вижу я, добром с тобой не сговоришь. Хлопцы, ставьегок

стенке. У, як вдарю...

Он рассердился и нервно притиснул Василису к стене, ухвативегорукой

за горло, отчего Василиса мгновенно стал красным.

- Ай! - в ужасе вскрикнула Ванда и ухватила за руку волка,-чтовы.

Помилуйте... Вася, напиши, напиши...

Волк выпустил инженерово горло, и с хрустом в сторону отскочил, какна

пружине, воротничок. Василиса и сам не заметил,какоказалсясидящимв

кресле. Руки его тряслись. Он оторвал отблокноталисток,макнулперо.

Настала тишина, и втишинебылослышно,каквкарманеволкастучал

стеклянный глобус.

- Как же писать? - спросил Василиса слабым, хрипловатым голосом.

Волк задумался, поморгал глазами.

- Пышить... по предписанию штаба сичевого куреня... вещи...вещи...в

размере... у целости сдал...

- В разм... - как-то скрипнул Василиса и сейчас же умолк.

- ...Сдал при обыске. И претензий нияких не маю. И подпишить...

Тут Василиса собрал остатки последнего духа и спросил, отведя глаза:

- А кому?

Волк подозрительно посмотрел наВасилису,носдержалнегодованиеи

только вздохнул.

-Пишить:получив...получилиуцелостиНемоляка(онзадумался,

посмотрел на урода) ...Кирпатый и отаман Ураган.

Василиса, мутноглядявбумагу,писалподегодиктовку.Написав

требуемое, вместо подписи поставилдрожащую"Василис",протянулбумагу

волку. Тот взял листок и стал в него вглядываться.

В это время далеконалестницевверхузагремелистеклянныедвери,

послышались шаги и грянул голос Мышлаевского.

Лицо волка резко изменилось, потемнело. Зашевелились его спутники. Волк

стал бурым и тихонько крикнул: "Ша". Онвытащилизкарманабраунинги

направил его на Василису, и тотстрадальческиулыбнулся.Задверямив

коридоре слышались шаги, перекликанья. Потом слышнобыло,какпрогремел

болт, крюк, цепь -запиралидверь.Ещепробежалишаги,донессясмех

мужчины. После этого стукнуластекляннаядверь,ушливвысьзамирающие

шаги,ивсестихло.Уродвышелвпереднюю,наклонилсякдверии

прислушался. Когда он вернулся, многозначительно переглянулся с волком,и

все, теснясь, стали выходить в переднюю. Там, в передней, гигант пошевелил

пальцами в тесноватых ботинках и сказал:

- Холодно буде.

Он надел Василисины галоши.

Волк повернулся к Василисе и заговорил мягким голосом, бегая глазами:

- Вы вот що, пане... Вы молчите, що мы были у вас. Бо яквынакапаете

на нас, то вас наши хлопцы вбьють. С квартиры до утра не выходите,заце

строго взыскуеться...

- Прощении просим, - сказал провалившийся нос гнилым голосом.

Румяныйгигантничегонесказал,толькозастенчивопосмотрелна

Василису и искоса, радостно - на сияющие галоши. Шли они из двери Василисы

по коридору к уличной двери, почему-то приподымаясьнацыпочки,быстро,

толкаясь. Прогремели запоры, глянуло темноенебо,иВасилисахолодными

руками запер болты, голова его кружилась, и мгновенно ему показалось,что

он видит сон. Тотчас сердце его упало, потом заколотилось часто, часто.В

передней рыдала Ванда. Она упала на сундук, стукнулась головойобстену,

крупные слезы залили ее лицо.

- Боже! Что же это такое?.. Боже. Боже. Вася... Среди бела дня. Чтоже

это делается?..

Василиса трясся перед ней, как лист, лицо его было искажено.

- Вася, - вскричала Ванда, - ты знаешь... Это никакой не штаб, не полк.

Вася! Это были бандиты!

- Я сам, сам понял, - бормотал Василиса, в отчаянии разводя руками.

- Господи! - вскрикнула Ванда. - Нужно бежать скорей, сиюминуту,сию

минуту заявить, ловить их. Ловить! Царица небесная! Все вещи. Все! Все!И

хоть бы кто-нибудь, кто-нибудь...А?..-Оназатряслась,скатиласьс

сундука на пол, закрылалицоруками.Волосыееразметались,кофточка

расстегнулась на спине.

- Куда ж, куда?.. - спрашивал Василиса.

- Боже мой, в штаб, вварту!Заявлениеподать.Скорей.Чтожэто

такое?!

Василиса топтался на месте, вдруг кинулся бежать в дверь. Он налетел на

стеклянную преграду и поднял грохот.

Все,кромеШервинскогоиЕлены,толпилисьвквартиреВасилисы.

Лариосик, бледный, стоял в дверях. Мышлаевский, раздвинувноги,поглядел

на опорки и лохмотья, брошенные неизвестнымипосетителями,повернулсяк

Василисе.

- Пиши пропало. Это бандиты. Благодарите бога, чтоживыостались.Я,

сказать по правде, удивлен, что вы так дешево отделались.

- Боже... что они с нами сделали! - сказала Ванда.

- Они угрожали мне смертью.

- Спасибо, что угрозу не привели в исполнение. Первый разтакуюштуку

вижу.

- Чисто сделано, - тихонько подтвердил Карась.

- Что жетеперьделать?..-замирая,спросилВасилиса.-Бежать

жаловаться?.. Куда?.. Ради бога, Виктор Викторович, посоветуйте.

Мышлаевский крякнул, подумал.

- Никуда я вам жаловаться не советую, - молвил он, - во-первых,ихне

поймают - раз. - Он загнул длинный палец, - во-вторых...

- Вася, ты помнишь, они сказали, что убьют, если ты заявишь?

- Ну, это вздор, -Мышлаевскийнахмурился,-никтонеубьет,но,

говорю, не поймают их, да и ловить никто не станет, а второе, - онзагнул

второй палец, - ведь вам придется заявить, что у вас взяли,выговорите,

царские деньги... Нуте-с, вы заявите там в штаб этот ихний или куда там, а

они вам, чего доброго, второй обыск устроят.

- Можетбыть,оченьможетбыть,-подтвердилвысокийспециалист

Николка.

Василиса, растерзанный, облитый водой послеобморока,поникголовой,

Ванда тихо заплакала, прислонившиськпритолоке,всемсталоихжаль.

Лариосик тяжело вздохнул у дверей и выкатил мутные глаза.

- Вот оно, у каждого свое горе, - прошептал он.

- Чем же они были вооружены? - спросил Николка.

- Боже мой. У обоих револьверы, а третий... Вася, у третьего ничегоне

было?

- У двух револьверы, - слабо подтвердил Василиса.

- Какие не заметили? - деловито добивался Николка.

- Ведь я ж не знаю, - вздохнув, ответил Василиса, - не знаюясистем.

Один большой черный, другой маленький черный с цепочкой.

- Цепочка, - вздохнула Ванда.

Николка нахмурился и искоса,какптица,посмотрелнаВасилису.Он

потоптался на месте, потом беспокойно двинулсяипроворноотправилсяк

двери. Лариосик поплелся за ним. Лариосик не достиг еще столовой, когда из

НиколкинойкомнатыдолетелзвонстеклаиНиколкинвопль.Лариосик

устремился туда. В Николкиной комнате ярко горел свет, в открытую форточку

несло холодом и зияла огромная дыра,которуюНиколкаустроилколенями,

сорвавшись с отчаяния с подоконника. Николкины глаза блуждали.

-Неужели?-вскричалЛариосик,вздымаяруки.-Этонастоящее

колдовство!

Николка бросился вон из комнаты, проскочил сквозь книжную, через кухню,

мимо ошеломленной Анюты, кричащей: "Никол, Никол, кудажтыбезшапки?

Господи, аль еще что случилось?.." И выскочил через сени водвор.Анюта,

крестясь, закинула в сенях крючок, убежала в кухню и припалакокну,но

Николка моментально пропал из глаз.

Он круто свернул влево,сбежалвнизиостановилсяпередсугробом,

запиравшим вход в ущелье между стенами. Сугроббылсовершеннонетронут.

"Ничего не понимаю", - в отчаянии бормоталНиколкаихраброкинулсяв

сугроб. Ему показалось, что он задохнется. Он долго месил снег, плевался и

фыркал, прорвал, наконец, снеговую преграду и весь белыйпролезвдикое

ущелье, глянул вверх и увидал: вверху,там,гдеизроковогоокнаего

комнаты выпадал свет, черными головками виднелись костыли и ихостренькие

густые тени, но коробки не было.

С последней надеждой,что,можетбыть,петляоборвалась,Николка,

поминутно падая на колени, шарил по битым кирпичам. Коробки не было.

Тут яркий свет осветил вдруг Николкину голову: "А-а", - закричалони

полез дальше к забору, закрывающему ущелье сулицы.Ондоползиткнул

руками, доски отошли, глянула широкая дыра на черную улицу. Все понятно...

Они отшили доски, ведущие в ущелье, были здесь и даже, по-о-нимаю,хотели

залезть к Василисе через кладовку, но там решетка на окне.

Николка, весь белый, вошел в кухню молча.

- Господи, дай хоть почищу... - вскричала Анюта.

- Уйди ты от меня, ради бога, - ответил Николкаипрошелвкомнаты,

обтирая закоченевшие рукиобштаны.-Ларион,даймнепоморде,-

обратился он к Лариосику. - Тотзаморгалглазами,потомвыкатилихи

сказал:

- Что ты, Николаша? Зачем же так впадать в отчаяние? -Онробкостал

шаркать руками по спине Николки и рукавом сбивать снег.

- Не говоря о том, чтоАлешаоторветмнеголову,если,дастбог,

поправится, - продолжал Николка, - но самое главное... най-турсов кольт!..

Лучше б меня убили самого, ей-богу!.. Это бог наказал меня зато,чтоя

над Василисой издевался. И жаль Василису, но ты понимаешь, они этимсамым

револьвером егоиотделали.Хотя,впрочем,егоможноибезвсяких

револьверов обобрать, как липочку... Такой уж человек. - Эх...Воткакая

история. Бери бумагу, Ларион, будем окно заклеивать.

Ночью изущельявылезлисгвоздями,топоромимолоткомНиколка,

Мышлаевский и Лариосик. Ущелье было короткими досками забито наглухо.Сам

Николка с остервенением вгонял длинные, толстые гвозди стакимрасчетом,

чтобы они остриями вылезли наружу. Еще позже на веранде со свечами ходили,

а затем через холодную кладовую на чердаклезлиНиколка,Мышлаевскийи

Лариосик. На чердаке, над квартирой, со зловещим топотом они лазили всюду,

сгибаясь между теплыми трубами, между бельем, и забили слуховое окно.

Василиса, узнав об экспедиции на чердак, обнаружил живейшийинтереси

тожеприсоединилсяилазилмеждубалками,одобряявседействия

Мышлаевского.

- Какая жалость, что вы не дали нам как-нибудьзнать.Нужнобылобы

Ванду Михайловну послать к нам через черный ход, - говорил Николка,капая

со свечи стеарином.

- Ну, брат, не очень-то, - отозвался Мышлаевский, - когда уже онибыли

в квартире, это, друг, дело довольно дохлое. Ты думаешь, они несталибы

защищаться? Еще как. Ты прежде чем в квартиру бы влез, получил быпулюв

живот. Вот и покойничек. Так-то-с. А вотнепускать,этоделодругого

рода.

- Угрожали выстрелитьчерездверь,ВикторВикторович,-задушевно

сказал Василиса.

- Никогда бы не выстрелили, - отозвался Мышлаевский, гремя молотком,-

ни в коем случае. Всю бы улицу на себя навлекли.

Позже ночью Карась нежился в квартире Лисовичей, как Людовик XIV. Этому

предшествовал такой разговор:

- Не придут же сегодня, что вы! - говорил Мышлаевский.

- Нет, нет, нет, - вперебой отвечали Ванда и Василиса на лестнице, - мы

умоляем, просим вас или Федора Николаевича, просим!.. Что вам стоит? Ванда

Михайловна чайком вас напоит. Удобно уложим. Очень просим изавтратоже.

Помилуйте, без мужчины в квартире!

- Я ни за что не засну, - подтвердила Ванда, кутаясь в пуховый платок.

- Коньячок есть у меня - согреемся,-неожиданнозалихватскикак-то

сказал Василиса.

- Иди, Карась, - сказал Мышлаевский.

Вследствие этого Карась и нежился. Мозги и суп с постным маслом, каки

следовалоожидать,былилишьсимптомамитойомерзительнойболезни

скупости, которой Василиса заразил своюжену.Насамомделевнедрах

квартиры скрывались сокровища, и они были известны только одной Ванде.На

столе встоловойпоявиласьбанкасмаринованнымигрибами,телятина,

вишневое варенье и настоящий, славный коньяк Шустова сколоколом.Карась

потребовал рюмку для Ванды Михайловны и ей налил.

- Не полную, не полную, - кричала Ванда.

Василиса, отчаянно махнув рукой, подчиняясь Карасю, выпил одну рюмку.

- Ты не забывай, Вася, что тебе вредно, - нежно сказала Ванда.

После авторитетного разъяснения Карася, что никому абсолютнонеможет

быть вреден коньяк и что его дают дажемалокровнымсмолоком,Василиса

выпил вторую рюмку, и щеки его порозовели, и на лбу выступилпот.Карась

выпил пять рюмок и пришел в очень хорошее расположение духа."Еслибее

откормить, она вовсе не так уж дурна", - думал он, глядя на Ванду.

Затем Карась похвалил расположение квартиры Лисовичейиобсудилплан

сигнализациивквартируТурбиных:одинзвонокизкухни,другойиз

передней. Чуть что-наверхзвонок.И,пожалуйста,выйдетоткрывать

Мышлаевский, это будет совсем другое дело.

Карась очень хвалил квартиру: и уютно, ихорошомеблирована,иодин

недостаток - холодно.

Ночью сам Василиса притащил дровисобственноручнозатопилпечкув

гостиной. Карась, раздевшись, лежал на тахте между двумявеликолепнейшими

простынями и чувствовал себя очень уютно и хорошо. Василиса врубашке,в

подтяжках пришел к нему и присел на кресло со словами:

- Не спится, знаете ли, вы разрешите с вами немного побеседовать?

Печка догорела,Василисакруглый,успокоившийся,сиделвкреслах,

вздыхал и говорил:

- Вот-с как, Федор Николаевич. Все, что нажито упорным трудом,водин

вечер перешло в карманы каких-то негодяев... путем насилия. Вы не думайте,

чтобы яотрицалреволюцию,онет,япрекраснопонимаюисторические

причины, вызвавшие все это.

Багровый отблеск играл налицеВасилисыизастежкахегоподтяжек.

Карасьвчудесномконьячномрасслабленииначиналдремать,стараясь

сохранить на лице вежливое внимание...

- Но, согласитесь сами. У нас в России, в стране, несомненно,наиболее

отсталой, революция уже выродиласьвпугачевщину...Ведьчтожтакое

делается... Мы лишились в течениекаких-либодвухлетвсякойопорыв

законе, минимальной защиты наших правчеловекаигражданина.Англичане

говорят...

- М-ме, англичане... они, конечно, - пробормотал Карась, чувствуя,что

мягкая стена начинает отделять его от Василисы.

- ...Атут,какойже"твойдом-твоякрепость",когдавыне

гарантированы в собственной вашей квартире за семью замками оттого,что

шайка, вроде той, чтобылауменясегодня,нелишитваснетолько

имущества, но, чего доброго, и жизни?!

- На сигнализацию и наставниналяжем,-неоченьудачно,сонным

голосом ответил Карась.

- Да ведь, ФедорНиколаевич!Даведьдело,голубчик,неводной

сигнализации! Никакойсигнализациейвынеостановитетогоразвалаи

разложения, которые свили теперь гнездо в душахчеловеческих.Помилуйте,

сигнализация - частный случай, а предположим, она испортится?

- Починим, - ответил счастливый Карась.

- Да ведь нельзя же всю жизнь строить на сигнализации и каких-либотам

револьверах. Не в этомдело.Яговорювообще,обобщая,таксказать,

случай. Дело в том, что исчезло самое главное, уважение к собственности. А

раз так, дело кончено. Если так, мыпогибли.Яубежденныйдемократпо

натуре и сам из народа.Мойотецбылпростымдесятникомнажелезной

дороге. Все, что вы видите здесь, и все, что сегодняуменяотнялиэти

мошенники, всеэтонажитоисделаноисключительномоимируками.И,

поверьте, я никогда не стоял на страже старого режима, напротив, признаюсь

вам по секрету, я кадет, но теперь, когда я своими глазами увидел, вочто

все это выливается, клянусь вам, у меня является зловещая уверенность, что

спасти нас может только одно... - Откуда-то из мягкой пелены,окутывающей

Карася, донесся шепот... - Самодержавие. Да-с... Злейшая диктатура,какую

можно только себе представить... Самодержавие...

"Эк разнесло его, - думал блаженныйКарась.-М-да,самодержавие-

штука хитрая". Эхе-мм... - проговорил он сквозь вату.

- Ах, ду-ду-ду-ду - хабеас корпус,ах,ду-ду-ду-ду.Ай,ду-ду...-

бубнил голос через вату, - ай, ду-ду-ду, напрасно онидумают,чтотакое

положение вещей может существовать долго, ай ду-ду-ду, и восклицают многие

лета. Нет-с! Многие лета это не продолжится, да и смешно былобыдумать,

что...

- Крепость Иван-город, - неожиданно перебил Василису покойный комендант

в папахе,

- многая лета!

- И Ардаган и Каре, - подтвердил Карась в тумане,

- многая лета!

Реденький почтительный смех Василисы донесся издали.

- Многая лета!! -

радостно спели голоса в Карасевой голове.

16

Многая ле-ета. Многая лета,

Много-о-о-о-га-ая ле-е-е-т-а...

вознесли девять басов знаменитого хора Толмашевского.

Мн-о-о-о-о-о-о-о-о-гая л-е-е-е-е-е-та... -

разнесли хрустальные дисканты.

Многая... Многая... Многая... -

рассыпаясь в сопрано, ввинтил в самый купол хор.

- Бач! Бач! Сам Петлюра...

- Бач, Иван...

- У, дурень... Петлюра уже на площади...

Сотни голов на хорах громоздились однанадругую,давядругдруга,

свешивались с балюстрады между древнимиколоннами,расписаннымичерными

фресками. Крутясь, волнуясь, напирая, давя друг друга, лезли к балюстраде,

стараясь глянуть в бездну собора,носотниголов,какжелтыеяблоки,

висели тесным, тройнымслоем.Вбезднекачаласьдушнаятысячеголовая

волна, и над ней плыл, раскаляясь, пот и пар, ладанныйдым,нагарсотен

свечей, копотьтяжелыхлампаднацепях.Тяжкаязавесасеро-голубая,

скрипя, ползла по кольцам и закрываларезные,витые,вековогометалла,

темного и мрачного, как весь мрачный собор Софии, царские врата.Огненные

хвосты свечей впаникадилахпотрескивали,колыхались,тянулисьдымной

ниткой вверх. Им не хватало воздуха. Вприделеалтарябыланевероятная

кутерьма. Из боковыхалтарскихдверей,погранитным,истертымплитам

сыпалисьзолотыеризы,взмахивалиорари.Лезлиизкруглыхкартонок

фиолетовые камилавки, со стен, качаясь, снималисьхоругви.Страшныйбас

протодиакона Серебрякова рычал где-то в гуще. Риза, безголовая,безрукая,

горбом витала над толпой, затем утонула в толпе, потом вынесло вверходин

рукав ватной рясы, другой. Взмахивали клетчатые платки, свивались в жгуты.

- Отец Аркадий, щеки покрепче подвяжите, мороз лютый, позвольте, явам

помогу.

Хоругви кланялись в дверях, как побежденные знамена,плыликоричневые

лики и таинственные золотые слова, хвосты мело по полу.

- Посторонитесь...

- Батюшки, куда ж?

- Манька! Задавят...

- О ком же? (бас, шепот). Украинской народной республике?

- А черт ее знает (шепот).

- Кто ни поп, тот батька...

- Осторожно...

Многая лета!!! -

зазвенел,разнессяповсемусоборухор...Толстый,багровый

Толмашевский угасил восковую, жидкую свечу и камертонзасунулвкарман.

Хорувкоричневыхдопяткостюмах,сзолотымипозументами,колыша

белобрысыми,словнолысыми,головенкамидискантов,качаяськадыками,

лошадиными головами басов, потек с темных, мрачных хор. Лавинамиизвсех

пролетов, густея, давя друг друга, закипел в водоворотах, зашумел народ.

Из придела выплывали стихари, обвязанные, словно от зубной боли, головы

с растерянными глазами,фиолетовые,игрушечные,картонныешапки.Отец

Аркадий,настоятелькафедральногособора,маленькийщуплыйчеловек,

водрузивший сверх серого клетчатого платка самоцветамиискрящуюсямитру,

плыл, семеня ногами впотоке.Глазауотцабылиотчаянные,тряслась

бороденка.

- Крестный ход будет. Вали, Митька.

- Тише вы! Куда лезете? Попов подавите...

- Туда им и дорога.

- Православные!! Ребенка задавили...

- Ничего не понимаю...

- Як вы не понимаете, то вы б ишлы до дому,ботутвамробытьнема

чого...

- Кошелек вырезали!!!

- Позвольте, они же социалисты. Так ли я говорю? При чем же здесь попы?

- Выбачайте.

- Попам дай синенькую, так они дьяволу обедню отслужат.

- Тут бы сейчас на базар, да по жидовским лавкам ударить. Самый раз...

- Я на вашей мови не размовляю.

- Душат женщину, женщину душат...

- Га-а-а-а... Га-а-а-а...

Из боковых заколонных пространств, с хор, со ступени на ступень,плечо

к плечу,неповернуться,нешелохнуться,тащилокдверям,вертело.

Коричневыестолстымиикрамискоморохинеизвестноговеканеслись,

приплясывая и наигрывая на дудках, на старых фресках на стенах. Черезвсе

проходы, в шорохе, гуле, неслополузадушенную,опьяненнуюуглекислотой,

дымом и ладаном толпу. То и дело в гущевспыхиваликороткиеболезненные

крики женщин. Карманные ворысчернымикашнеработалисосредоточенно,

тяжело, продвигая в слипшихся комках человеческого давленного мясаученые

виртуозные руки. Хрустели тысячи ног, шептала, шуршала толпа.

- Господи, боже мой...

- Иисусе Христе... Царица небесная, матушка...

- И не рад, что пошел. Что же это делается?

- Чтоб тебя, сволочь, раздавило...

- Часы, голубчики, серебряные часы, братцы родные. Вчера купил...

- Отлитургисали, можно сказать...

- На каком же языке служили, отцы родные, не пойму я?

- На божественном, тетка.

- От строго заборонють, щоб не було бильш московской мови.

- Что ж это, позвольте, как же? Ужинаправославном,родномязыке

говорить не разрешается?

- С корнями серьги вывернули. Пол-уха оборвали...

- Большевика держите, казаки! Шпиен! Большевицкий шпиен!

- Це вам не Россия, добродию.

- Ох, боже мой, с хвостами... Глянь, в галунах, Маруся.

- Дур... но мне...

- Дурно женщине.

- Всем, матушка, дурно. Всемународучрезвычайноплохо.Глаз,глаз

выдушите, не напирайте. Что вы взбесились, анафемы?!

- Геть! В Россию! Геть с Украины!

- Иван Иванович, тут быполициисейчаснаряды,помните,бывало,в

двунадесятые праздники... Эх, хо, хо.

- Николая вам кровавого давай? Мы знаем, мы все знаем,какиемыслиу

вас в голове находятся.

- Отстаньте от меня, ради Христа. Я вас не трогаю.

- Господи, хоть бы выход скорей... Воздуху живого глотнуть.

- Не дойду. Помру.

Через главный выход напором перло и выпихивало толпу, вертело, бросало,

роняли шапки, гудели, крестились.Черезвторойбоковой,гдемгновенно

выдавили два стекла, вылетел, серебряный с золотом, крестный,задавленный

и ошалевший, ход с хором. Золотые пятна плыливчерноммесиве,торчали

камилавки и митры, хоругви наклонно вылезалиизстекол,выпрямлялисьи

плыли торчком.

Был сильныймороз.Городкурилсядымом.Соборныйдвор,топтанный

тысячами ног, звонко, непрерывно хрустел. Морозная дымка веяла востывшем

воздухе, поднималась к колокольне. Софийский тяжелыйколоколнаглавной

колокольне гудел, стараясь покрыть всюэтустрашную,вопящуюкутерьму.

Маленькие колокола тявкали, заливаясь, без ладу и складу, вперебой,точно

сатана влез на колокольню, самдьяволврясеи,забавляясь,поднимал

гвалт. Вчерныепрорезимногоэтажнойколокольни,встречавшейнекогда

тревожным звоном косых татар, видно было, как метались и кричали маленькие

колокола,словнояростныесобакинацепи.Морозхрустел,курился.

Расплавляло, отпускало душу напокаяние,ичерным-черноразливалсяпо

соборному двору народушко.

Старцы божий, несмотря налютыймороз,собнаженнымиголовами,то

лысыми, как спелые тыквы, то крытыми дремучим оранжевым волосом, ужесели

рядомпо-турецкивдолькаменнойдорожки,ведущейввеликийпролет

старо-софийской колокольни, и пели гнусавыми голосами.

Слепцы-лирники тянули за душу отчаянную песню о Страшном суде, и лежали

донышкомкнизурваныекартузы,ипадали,каклистья,засаленные

карбованцы, и глядели из картузов трепанные гривны.

Ой, когда конец века искончается,

А тогда Страшный суд приближается...

Страшные, щиплющие сердцезвукиплылисхрустящейземли,гнусаво,

пискливо вырываясь из желтозубых бандур с кривыми ручками.

- Братики, сестрички, обратитевниманиенаубожествомое.Подайте,

Христа ради, что милость ваша будет.

- Бегите на площадь, Федосей Петрович, а то опоздаем.

- Молебен будет.

- Крестный ход.

- Молебствиеодарованиипобедыиодоленияреволюционномуоружию

народной украинской армии.

- Помилуйте, какие же победы и одоление? Победили уже.

- Еще побеждать будут!

- Поход буде.

- Куды поход?

- На Москву.

- На какую Москву?

- На самую обыкновенную.

- Руки коротки.

- Як вы казалы? Повторить, яквыказалы?Хлопцы,слухайте,щовин

казав!

- Ничего я не говорил!

- Держи, держи его, вора, держи!!

- Беги, Маруся, через те ворота, здесь не пройдем. Петлюра, говорят, на

площади. Петлюру смотреть.

- Дура, Петлюра в соборе.

- Сама ты дура. Он на белом коне, говорят, едет.

- Слава Петлюри! Украинской Народной Республике слава!!!

- Дон... дон...дон...Дон-дон-дон...Тирли-бомбом.Дон-бом-бом,-

бесились колокола.

- Воззрите на сироток, православные граждане, добрые люди... Слепому...

Убогому...

Черный, с обшитым кожей задом, как ломанный жук, цепляясь рукавицами за

затоптанный снег, полез безногий между ног. Калеки, убогие выставляли язвы

напосиневшихголенях,тряслиголовами,якобывтикеипараличе,

закатывали белесые глаза, притворяясь слепыми. Изводя душу, убивая сердце,

напоминая пронищету,обман,безнадежность,безысходнуюдичьстепей,

скрипели, как колеса, стонали, выли в гуще проклятые лиры.

- Вернися, сиротко, далекий свит зайдешь...

Косматые,трясущиесястарухисклюкамисоваливпередиссохшие

пергаментные руки, выли:

- Красавец писаный! Дай тебе бог здоровечка!

- Барыня, пожалей старуху, сироту несчастную.

- Голубчики, милые, господь бог не оставит вас...

Салопницы на плоских ступнях, чуйки в чепцах с ушами, мужики в бараньих

шапках, румяные девушки, отставные чиновники спыльнымиследамикокард,

пожилые женщинысвыпяченныммысомживотом,юркиеребята,казакив

шинелях, в шапках с хвостами цветного верха, синего,красного,зеленого,

малинового с галуном, золотыми и серебряными, с кистями золотымисуглов

гроба, черным морем разливались по соборному двору,адверисоборавсе

источали и источали новые волны. На воздухе воспрянул духом, глотнулсилы

крестный ход, перестроился,подтянулся,ипоплыливстройномчинеи

порядке обнаженные головы в клетчатых платках, митры икамилавки,буйные

гривы дьяконов,скуфьимонахов,острыекрестыназолоченыхдревках,

хоругви Христа-спасителя и божьей матери с младенцем, и поплыли разрезные,

кованые,золотые,малиновые,писанныеславянскойвязьюхвостатые

полотнища.

То не серая туча со змеиным брюхом разливается по городу, то небурые,

мутные реки текут по старым улицам - то сила Петлюры несметная наплощадь

старой Софии идет на парад.

Первой, взорвав мороз ревом труб, ударив блестящими тарелками, разрезав

черную реку народа, пошла густыми рядами синяя дивизия.

В синих жупанах, в смушковых, лихо заломленных шапках с синими верхами,

шли галичане. Два двуцветных прапора, наклоненных меж обнаженными шашками,

плыли следом за густым трубныморкестром,азапрапорами,мернодавя

хрустальныйснег,молодецкигремелиряды,одетыевдобротное,хоть

немецкое сукно. За первым батальономвалиличерныевдлинныххалатах,

опоясанных ремнями, и в тазах наголовах,икоричневаязаросльштыков

колючей тучей лезла на парад.

Несчитанной силой шли серые обшарпанные полкисечевыхстрельцов.Шли

курени гайдамаков, пеших, курень за куренем, и, высоко танцуя впросветах

батальонов, ехали в седлах бравые полковые, куренные иротныекомандиры.

Удалые марши, победные, ревущие, выли золотом в цветной реке.

За пешим строем, облегченной рысью, мелкопрыгаявседлах,покатили

конныеполки.Ослепительнорезнулиглазавосхищенногонародамятые,

заломленные папахи ссиними,зеленымиикраснымишлыкамисзолотыми

кисточками.

Пики прыгали, как иглы, надетые петлями на правые руки. Весело гремящие

бунчуки метались среди конного строя, и рвалисьвпередоттрубноговоя

кони командиров и трубачей. Толстый,веселый,какшар,Болботункатил

впереди куреня, подставив морозу блестящий всаленизкийлобипухлые

радостные щеки. Рыжая кобыла, кося кровавым глазом,жуямундштук,роняя

пену, поднималась на дыбы, то и дело встряхивая шестипудового Болботуна, и

гремела, хлопая ножнами, кривая сабля, и колол легонько шпорамиполковник

крутые нервные бока.

Бо старшины з нами,

З нами, як з братами! -

разливаясь, на рыси пели и прыгали лихие гайдамаки, и трепались цветные

оселедцы.

Трепляпростреленнымжелто-блакитнымзнаменем,гремягармоникой,

прокатилполкчерного,остроусого,нагромаднойлошади,полковника

Козыря-Лешко. Был полковник мрачен икосилглазомихлесталпокрупу

жеребца плетью. Было от чего сердитьсяполковнику-побилинай-турсовы

залпы в туманное утро на Брест-Литовской стреле лучшие Козырины взводы,и

шел полк рысью и выкатывал на площадь сжавшийся, поредевший строй.

За Козырем пришел лихой, никемнебитыйчерноморскийконныйкурень

имени гетмана Мазепы. Имя славного гетмана, едва не погубившего императора

Петра под Полтавой, золотистыми буквами сверкало на голубом шелке.

Народ тучей обмывал серые и желтые стены домов, народ выпирал и лезна

тумбы, мальчишки карабкались на фонари и сидели наперекладинах,торчали

на крышах, свистали, кричали: ура... ура...

- Слава! Слава! - кричали с тротуаров.

Лепешки лиц громоздились в балконных и оконных стеклах.

Извозчики, балансируя, лезли на козлы саней, взмахивая кнутами.

- Ото казалы банды... Вот тебе и банды. Ура!

- Слава! Слава Петлюри! Слава нашему Батько!

- Ур-ра...

- Маня, глянь, глянь... Сам Петлюра, глянь, на серой. Какой красавец...

- Що вы, мадам, це полковник.

- Ах, неужели? А где же Петлюра?

- Петлюра во дворце принимает французских послов с Одессы.

- Що вы, добродию, сдурели, яких послов?

- Петлюра, Петр Васильевич, говорят (шепотом), в Париже, а, видали?

- Вот вам и банды... Меллиен войску.

- Где же Петлюра? Голубчики, гдеПетлюра?Дайтехотьоднимглазком

взглянуть.

- Петлюра, сударыня, сейчас на площади принимает парад.

- Ничего подобного. ПетлюравБерлинепрезидентупредставляетсяпо

случаю заключения союза.

- Якому президенту?! Чего вы, добродию, распространяете провокацию.

- Берлинскому президенту... По случаю республики...

- Видали? Видали? Який важный... Вин по Рыльскомупереулкупроехалу

кареты. Шесть лошадей...

- Виноват, разве они в архиереев верят?

- Я не кажу, верят - не верят... Кажу - проехал, и больше ничего.Самы

истолкуйте факт...

- Факт тот, что попы служат сейчас...

- С попами крепче...

- Петлюра. Петлюра. Петлюра. Петлюра. Петлюра...

Гремели страшные тяжкие колеса, тарахтелиящики,задесятьюконными

куренями шла лентами бесконечная артиллерия. Везли тупые, толстые мортиры,

катились тонкие гаубицы; сидела прислуга наящиках,веселая,кормленая,

победная, чинно имирноехалиездовые.Шли,напрягаясь,вытягиваясь,

шестидюймовые, сытые кони, крепкие, крутокрупые, и крестьянские, привычные

к работе, похожие на беременных блох, коняки. Легко громыхала конно-горная

легкая, и пушечки подпрыгивали, окруженные бравыми всадниками.

- Эх... эх... вот тебе и пятнадцать тысяч... Что жеэтонавралинам.

Пятнадцать... бандит... разложение... Господи, не сочтешь. Ещебатарея...

еще, еще...

ТолпамялаимялаНиколку,ион,сунувптичийносвворотник

студенческой шинели, влез, наконец, внишувстенеитамутвердился.

Какая-то веселая бабенка вваленкахуженаходиласьвнишеисказала

Николке радостно:

- Держитесь за меня, панычу, а я за кирпич, а то звалимся.

- Спасибо, - уныло просопел Николка в заиндевевшем воротнике, -явот

за крюк буду.

- Де ж сам Петлюра?-болталасловоохотливаябабенка,-ой,хочу

побачить Петлюру. Кажуть, вин красавец неописуемый.

-Да,-промычалНиколканеопределенновбарашковоммехе,-

неописуемый. "Еще батарея... Вот, черт... Ну, ну, теперь я понимаю..."

- Вин на автомобиле, кажуть, проехав, - тут... Вы не бачили?

- Он в Виннице, - гробовым исухимголосомответилНиколка,шевеля

замерзшими в сапогах пальцами. "Какогочертаяваленкиненадел.Вот

мороз".

- Бач, бач, Петлюра.

- Та який Петлюра, це начальник варты.

- Петлюра мае резиденцию вБилойЦеркви.ТеперьБилаЦерковьбуде

столицей.

- А в Город они разве не придут, позвольте вас спросить?

- Придут своевременно.

- Так, так, так...

Лязг, лязг, лязг. Глухие раскаты турецких барабанов неслисьсплощади

Софии, а поулицеужеползли,грозяпулеметамиизамбразур,колыша

тяжелымибашнями,четырестрашныхброневика.Норумяногоэнтузиаста

Страшкевича уже не было внутри. Лежал еще до сих пор не убранный исовсем

уже не румяный, а грязно-восковой, неподвижный Страшкевич наПечерске,в

Мариинском парке, тотчас за воротами. Во лбу у Страшкевичабыладырочка,

другая, запекшаяся, за ухом. Босые ноги энтузиаста торчали из-под снега, и

глядел остекленевшими глазами энтузиаст прямо в небо сквозь кленовые голые

ветви. Кругом было очень тихо, в парке ни живой души, да и на улицередко

кто показывался, музыка сюда не достигала от старойСофии,поэтомулицо

энтузиаста было совершенно спокойно.

Броневики, гудя, разламывая толпу,уплыливпотоктуда,гдесидел

Богдан Хмельницкий и булавой, чернея на небе, указывалнасеверо-восток.

Колокол еще плыл густейшей масляной волной поснежнымхолмамикровлям

города, и бухал, бухал барабан в гуще, и лезли остервеневшие от радостного

возбуждения мальчишки к копытам черного Богдана. А по улицамужегремели

грузовики, скрипя цепями, иехалинаплощадкахвукраинскихкожухах,

из-под которых торчали разноцветные плахты, ехали с соломенными венками на

головах девушки и хлопцы в синих шароварах под кожухами,пелистройнои

слабо...

А в Рыльском переулке в то время грохнул залп. Перед залпом закружились

метелицей бабьи визги в толпе. Кто-то побежал с воплем:

- Ой, лышечко!

Кричал чей-то голос, срывающийся, торопливый, сиповатый:

- Я знаю. Тримай их! Офицеры. Офицеры. Офицеры... Я их бачив в погонах!

Во взводе десятого куреня имени Рады,ожидавшеговыходанаплощадь,

торопливо спешились хлопцы, врезались втолпу,хватаякого-то.Кричали

женщины. Слабо, надрывно вскрикивал схваченный за руки капитан Плешко:

- Я не офицер. Ничего подобного. Ничего подобного. Что вы? Я служащий в

банке.

Хватили с ним рядом кого-то, тот, белый, молчал и извивался в руках...

Потом хлынуло по переулку,словноизпрорванногомешка,давядруг

друга. Бежал ошалевший от ужаса народ. Очистилось место совершеннобелое,

с одним только пятном - брошенной чьей-то шапкой. В переулкесверкнулои

трахнуло,икапитанПлешко,триждыотрекшийся,заплатилзасвое

любопытство к парадам. Он лег упалисадникацерковногософийскогодома

навзничь, раскинувруки,адругой,молчаливый,упалемунаногии

откинулся лицом в тротуар. И тотчас лязгнули тарелки с угла площади, опять

попер народ, зашумел, забухалоркестр.Резнулпобедныйголос:"Кроком

рушь!" И ряд за рядом, блестя хвостатыми галунами, тронулся конныйкурень

Рады.

Совершенно внезапно лопнулвпрореземеждукуполамисерыйфон,и

показалось в мутной мглевнезапноесолнце.Былоонотаквелико,как

никогда еще никто на Украине не видал, исовершеннокрасно,какчистая

кровь. От шара, с трудом сияющего сквозь завесу облаков,мерноидалеко

протянулись полосы запекшейся крови и сукровицы. Солнце окрасиловкровь

главный купол Софии, а на площадь от него легластраннаятень,такчто

стал в этой тени Богдан фиолетовым, а толпа мятущегося народа ещечернее,

еще гуще, еще смятеннее.Ибыловидно,какпоскалеподнималисьна

лестницу серые,опоясанныелихимиремнямииштыками,пыталисьсбить

надпись, глядящую с черного гранита. Но бесполезно скользили и срывались с

гранита штыки. Скачущий же Богдан яростнорвалконясоскалы,пытаясь

улететь от тех, кто навис тяжестью на копытах. Лицо его, обращенноепрямо

в красный шар, было яростно, и по-прежнему булавой он указывал в дали.

И в это время над гудящей растекающейсятолпойнапротивБогдана,на

замерзшую, скользкую чашу фонтана, подняли руки человека. Он был втемном

пальто с меховым воротником, а шапку, несмотря на мороз, снял идержалв

руках. Площадь по-прежнему гудела и кишела, как муравейник, ноколокольня

на Софии уже смолкла, имузыкауходилавразныестороныпоморозным

улицам. У подножия фонтана сбилась огромная толпа.

- Петька, Петька. Кого это подняли?..

- Кажись, Петлюра.

- Петлюра речь говорит...

- Що вы брешете... Це простый оратор...

- Маруся, оратор. Гляди... Гляди...

- Декларацию обявляют...

- Ни, це Универсал будут читать.

- Хай живе вильна Украина!

Поднятый человек глянул вдохновенно поверх тысячной гущи голов куда-то,

где все явственнеевылезалсолнечныйдискизолотилгустым,красным

золотом кресты, взмахнул рукой и слабо выкрикнул:

- Народу слава!

- Петлюра... Петлюра.

- Да який Петлюра. Що вы сказились?

- Чего на фонтан Петлюра полезет?

- Петлюра в Харькове.

- Петлюра только что проследовал во дворец на банкет...

- Не брешить, никаких банкетов не буде.

- Слава народу! -повторялчеловек,итотчаспрядьсветлыхволос

прыгнула, соскочила ему на лоб.

- Тише!

Голос светлого человека окреп и был слышен ясно сквозьрокотихруст

ног, сквозь гуденье и прибой, сквозь отдаленные барабаны.

- Видели Петлюру?

- Как же, господи, только что.

- Ах, счастливица. Какой он? Какой?

- Усы черные кверху, как у Вильгельма, и в шлеме. Да вотон,вонон,

смотрите, смотрите, Марья Федоровна, глядите, глядите - едет...

- Що вы провокацию робите! Це начальник Городской пожарной команды.

- Сударыня, Петлюра в Бельгии.

- Зачем же в Бельгию он поехал?

- Улаживать союз с союзниками...

- Та ни. Вин сейчас с эскортом поехал в Думу.

- Чого?..

- Присяга...

- Он будет присягать?

- Зачем он? Ему будут присягать.

- Ну, я скорей умру (шепот), а не присягну...

- Та вам и не надо... Женщин не тронут.

- Жидов тронут, это верно...

- И офицеров. Всем им кишки повыпустят.

- И помещиков. Долой!!

- Тише!

Светлый человек с какой-то страшной тоской и в то же время решимостью в

глазах указал на солнце.

- Вы чулы, громадяне, браты и товарищи, - заговорилон,-яккозаки

пели: "Бо старшины з нами, з нами, як з братами". З нами. З намивоны!-

человек ударил себя шапкой в грудь, на которой алел громадной волной бант,

- з нами. Бо тии старшины з народу, з ним родились, з ним и умрут. Знами

воны мерзли в снегу при облоге Города и вот доблестно узяли его, ипрапор

червонный уже висит над теми громадами...

- Ура!

- Який червонный? Що вин каже? Жовто-блакитный.

- У большаков тэ ж червонный.

- Тише! Слава!

- А вин погано размовляе на украинской мови...

- Товарищи! Перед вами теперь новая задача - поднять иукрепитьновую

незалежну Республику, для счастия усих трудящихся элементов-рабочихи

хлеборобов, бо тильки воны, полившие своеюсвежеюкровьюипотомнашу

ридну землю, мають право владеть ею!

- Верно! Слава!

- Ты слышишь, "товарищами" называет? Чудеса-а...

- Ти-ше.

- Поэтому, дорогие граждане, присягнем тутврадостныйчаснародной

победы, - глаза оратора начали светиться, онвсевозбужденнеепростирал

руки к густому небу и все меньше в его речи становилось украинских слов, -

и дадим клятву, що мы не зложим оружие, докичервонныйпрапор-символ

свободы - не буде развеваться над всем миром трудящихся.

- Ура! Ура! Ура!.. Питер...

- Васька, заткнись. Что ты сдурел?

- Щур, что вы, тише!

- Ей-богу, Михаил Семенович, не могу выдержать - вставай... прокл...

Черные онегинские баки скрылись в густом бобровом воротнике,итолько

видно было, как тревожно сверкнули всторонувосторженногосамокатчика,

сдавленного в толпе, глаза,достранностипохожиенаглазапокойного

прапорщика Шполянского, погибшего в ночь на четырнадцатое декабря. Рукав

желтой перчатке протянулась и сдавила руку Щура...

- Ладно. Ладно, не буду, - бормотал Щур, въедаясьглазамивсветлого

человека.

А тот, уже овладев собой и массой в ближайших рядах, вскрикивал:

-Хайживутсоветырабочих,селянскихиказачьихдепутатов.Да

здравствует...

Солнце вдруг угасло, и на Софии икуполахлеглатень;лицоБогдана

вырезалось четко, лицо человека тоже. Видно было, как прыгалсветлыйкок

над его лбом...

- Га-а. Га-а-а, - зашумела толпа...

-...советырабочих,крестьянскихикрасноармейскихдепутатов.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь...

- Как? Как? Что?! Слава!!

В задних рядах несколько мужских и один голос тонкий извонкийзапели

"Як умру, то...".

- Ур-ра! - победно закричали в другом месте. Вдруг вспыхнул водоворот в

третьем.

- Тримай його! Тримай! - закричалмужскойнадтреснутыйизлобныйи

плаксивый голос. - Тримай! Це провокация. Большевик! Москаль!Тримай!Вы

слухали, що вин казав...

Всплеснули чьи-то руки в воздухе. Оратор кинулся набок,затемисчезли

его ноги, живот, потом исчезла и голова, покрываясь шапкой.

- Тримай! - кричал в ответ первому второй тонкий тенор. - Цефальшивый

оратор. Бери его, хлопцы, берить, громадяне.

- Га, га, га. Стой! Кто? Кого поймали? Кого? Та никого!!!

Обладатель тонкогоголосарванулсявпередкфонтану,делаятакие

движения руками, как будто ловил скользкую большуюрыбу.Нобестолковый

Щур в дубленом полушубке и треухе завертелся перед ним с воплем: "Тримай!"

- и вдруг гаркнул:

- Стой, братцы, часы срезали!

Какой-то женщине отдавили ногу, и она взвыла страшным голосом.

- Кого часы? Где? Врешь - не уйдешь!

Кто-то сзади обладателя тонкого голоса ухватил за пояс ипридержал,в

ту минуту большая, холодная ладонь разом и его нос и губы залепила тяжелой

оплеухой фунта в полтора весом.

- Уп! - крикнул тонкий голос и стал бледный как смерть, и почувствовал,

что голова его голая, что на ней нет шапки. Втужесекундуегоадски

резнула вторая оплеуха, и кто-то взвыл в небесах:

- Вот он, ворюга, марвихер, сукин сын. Бей его!!

- Що вы?! - взвыл тонкий голос. - Що вы меня бьете?! Це не я! Не я!Це

большевика держать треба! О-о! - завопил он...

- Ой, боже мой, боже мой, Маруся, бежим скорей, что же это делается?

В толпе, близ самого фонтана, завертелся и взбесилсявинт,икого-то

били, и кто-то выл, и народ раскидывало, и, главное,ораторпропал.Так

пропал чудесно, колдовски, что словносквозьземлюпровалился.Кого-то

вынесло из винта, а впрочем, ничегоподобного,ораторфальшивыйбылв

черной шапке, а этот выскочил в папахе. И через три минуты винт улегся сам

собой, как будто его и не было, потому что нового оратора уже поднимали на

крайфонтана,исовсехсторонслушатьеголезла,наслаиваясьна

центральное ядро, толпа мало-мало не в две тысячи человек.

В белом переулке у палисадника, откудалюбопытныйнародужесхлынул

вслед за расходящимся войском, смешливый Щур не вытерпел и сразмахусел

прямо на тротуар.

- Ой, не могу, - загремел он, хватаясь за живот. Смех полетелизнего

каскадами, причем рот сверкалбелымизубами,-сдохнусосмеху,как

собака. Как же они его били, господи Иисусе!

- Не очень-то рассаживайтесь, Щур, - сказал спутник его, неизвестныйв

бобровом воротнике, как две капли воды похожийназнаменитогопокойного

прапорщика и председателя "Магнитного Триолета" Шполянского.

- Сейчас, сейчас, - затормошился Щур, приподнимаясь.

- Дайте, Михаил Семенович, папироску, -сказалвторойспутникЩура,

высокий человек в черном пальто. Он заломил папахуназатылок,ипрядь

волос светлая налезла ему на брови. Он тяжело дышалиотдувался,словно

ему было жарко на морозе.

- Что? Натерпелись? - ласково спросил неизвестный, отогнул полупальто

и, вытащив маленький золотой портсигар, предложил светломубезмундштучную

немецкую папироску; тот закурил,поставивщиткомруки,отогонькана

спичке и, только выдохнув дым, молвил:

- Ух! Ух!

Затем все трое быстро двинулись, свернули за угол и исчезли.

В переулочек с площадибыстровышлидвестуденческиефигуры.Один

маленький, укладистый, аккуратный, в блестящих резиновыхгалошах.Другой

высокий, широкоплечий, ноги длинные циркулем и шагу чуть не в сажень.

У обоих воротники надвинуты до краевфуражек,аувысокогодажеи

бритый рот прикрыт кашне; не мудрено - мороз. Обе фигуры словно по команде

повернули головы, глянулинатрупкапитанаПлешкоидругой,лежащий

ничком, уткнувши в сторону разметанныеколени,и,низвуканеиздав,

прошли мимо.

Потом, когда изРыльскогостудентыповернуликЖитомирскойулице,

высокий повернулся к низкому и молвил хрипловатым тенором.

- Видал-миндал? Видал, я тебя спрашиваю?

Маленький ничего не ответил, но дернулся так и такпромычал,точноу

него внезапно заболел зуб.

- Сколько жив буду, не забуду, -продолжалвысокий,идяразмашистым

шагом, - буду помнить.

Маленький молча шел за ним.

- Спасибо, выучили. Ну, есликогда-нибудьвстретитсямнеэтасамая

каналья... гетман... - Из-подкашнепослышалосьсипение,-яего,-

высокий выпустил страшное трехэтажное ругательство и не кончил.Вышлина

БольшуюЖитомирскуюулицу,идвумпреградилапутьпроцессия,

направляющаяся к Старо-Городскому участку с каланчой. Путьейсплощади

был, в сущности говоря, прям и прост,ноВладимирскуюещезапиралане

успевшая уйти с парада кавалерия и процессия дала крюк, как и все.

Открывалась она стаей мальчишек. Они бежали и прыгали задом исвистали

пронзительно. Затем шел по истоптанной мостовой человексблуждающимив

ужасе и тоске глазами в расстегнутой и порванной бекеше и без шапки.Лицо

у него было окровавлено, а изглазтеклислезы.Расстегнутыйоткрывал

широкий рот и кричал тонким, но совершенно осипшим голосом, мешаярусские

и украинские слова:

- Вы не маете права! Я известный украинский поэт. Моя фамилия Горболаз.

Я написал антологию, украинской поэзии.Яжаловатьсябудупредседателю

Рады и министру. Це неописуемо!

- Бей его, стерву, карманщика, - кричали с тротуаров.

- Я, - отчаянно надрываясьиповорачиваясьвовсестороны,кричал

окровавленный, - зробив попытку задержать большевика-провокатора...

- Что, что, что, - гремело на тротуарах.

- Кого это?!

- Покушение на Петлюру.

- Ну?!

- Стрелял, сукин сын, в нашего батько.

- Так вин же украинец.

- Сволочь он, не украинец, - бубнил чей-то бас, - кошельки срезал.

- Ф-юх, - презрительно свистали мальчишки.

- Что такое? По какому праву?

- Большевика-провокатора поймали. Убить его, падаль, на месте.

Сзади окровавленного ползлавзволнованнаятолпа,мелькалнапапахе

золотогалунный хвост и концыдвухвинтовок.Некто,тугоперепоясанный

цветным поясом, шел рядом с окровавленным развалистой походкой иизредка,

когда тот особенно громко кричал, механически ударял его кулакомпошее;

тогда злополучный арестованный, хотевший схватитьнеуловимое,умолкали

начинал бурно, но беззвучно рыдать.

Двоестудентовпропустилипроцессию.Когдаонаотошла,высокий

подхватил под руку низенького и зашептал злорадным голосом:

- Так его, так его. От сердца отлегло.Ну,онотебескажу,Карась,

молодцы большевики. Клянусь честью -молодцы.Вотработа,такработа!

Видал, как ловко орателя сплавили? И смелы. За что люблю-засмелость,

мать их за ногу.

Маленький сказал тихо:

- Если теперь не выпить, повеситься можно.

- Это мысль. Мысль, - оживленно подтвердил высокий. - У тебя сколько?

- Двести.

- У меня полтораста. Зайдем к Тамарке, возьмем полторы...

- Заперто.

- Откроет.

ДвоеповернулинаВладимирскую,дошлидодвухэтажногодомикас

вывеской:

"Бакалейная торговля", а рядом"Погреб-замокТамары".Нырнувпо

ступеням вниз, двое сталиосторожнопостукиватьвстеклянную,двойную

дверь.

17

Заветной цели, о которой Николка думал все эти три дня,когдасобытия

падали в семью,каккамни,цели,связаннойсзагадочнымипоследними

словами распростертого на снегу, цели этой Николка достиг.Нодляэтого

ему пришлось весь день перед парадом бегать по городу и посетить неменее

девяти адресов. И много раз в этой беготне Николка терял присутствие духа,

и падал и опять поднимался, и все-таки добился.

На самой окраине, в Литовской улице, в маленькомдомишкеонразыскал

одного из второго отделения дружины и от него узнал адрес, имя иотчество

Ная.

Николка боролся часа два с бурными народными волнами, пытаясьпересечь

Софийскую площадь. Но площадь нельзя было пересечь, нупростонемыслимо!

Тогда около получаса потерял иззябший Николка, чтобы выбратьсяизтесных

клещей и вернуться к исходной точке - к Михайловскому монастырю.Отнего

по Костельной пытался Николка, дав большого крюку, пробраться наКрещатик

вниз, аоттудаокольными,нижнимипутяминаМало-Провальную.Иэто

оказалось невозможным! По Костельной вверх, густейшей змеей, шло,также

как и всюду, войско на парад.Тогдаещебольшийивыпуклыйкрюкдал

Николка и в полном одиночестве оказался на Владимирской горке. По террасам

и аллеям бежалНиколка,средистенбелогоснега,пробираясьвперед.

Попадал и на площадки, где снегу было уже не так много. С террас был виден

в море снега залегший напротив нагорахЦарскийсад,адалее,влево,

бесконечные черниговские пространствавполномзимнемпокоезарекой

Днепром - белым и важным в зимних берегах.

Был мир и полный покой, но Николке было не до покоя. Борясь соснегом,

он одолевал и одолевал террасы одну за другой и толькоизредкаудивлялся

тому, что снег кое-где уже топтан, есть следы, значит,кто-тобродитпо

Горке и зимой.

По аллее спустился, наконец, Николка, облегченно вздохнул, увидел,что

войска наКрещатикенет,иустремилсякзаветному,искомомуместу.

"Мало-Провальная,21".ТаковбылНиколкойдобытыйадрес,иэтот

незаписанный адрес крепко врезан в Николкином мозгу.

Николка волновался и робел... "Кого же и как спроситьполучше?Ничего

не известно... Позвонил у дверифлигеля,приютившегосявпервомярусе

сада.Долгонеоткликались,но,наконец,зашлепалишаги,идверь

приоткрылась немного под цепочкой.Выглянуложенскоелицовпенснеи

сурово спросило из тьмы передней:

- Вам что надо?

- Позвольте узнать... Здесь живут Най-Турс?

Женское лицо стало совсем неприветливым и хмурым, стекла блеснули.

- Никаких Турс тут нету, - сказала женщина низким голосом.

Николка покраснел, смутился и опечалился...

- Это квартира пять...

- Ну да, - неохотно и подозрительно ответила женщина, - да выскажите,

вам что.

- Мне сообщили, что Турс здесь живут...

Лицо выглянуло больше и пытливо шмыгнулопосадикуглазом,стараясь

узнать, есть лиещекто-нибудьзаНиколкой...Николкаразгляделтут

полный, двойной подбородок дамы.

- Да вам что?.. Вы скажите мне.

Николка вздохнул и, оглянувшись, сказал:

- Я насчет Феликс Феликсовича... у меня сведения.

Лицо резко изменилось. Женщина моргнула и спросила:

- Вы кто?

- Студент.

- Подождите здесь, - захлопнулась дверь, и шаги стихли.

Через полминуты за дверью застучали каблуки, дверь открыласьсовсеми

впустилаНиколку.Светпроникалвпереднююизгостиной,иНиколка

разглядел край пушистого мягкого кресла, а потом дамувпенсне.Николка

снял фуражку, и тотчас переднимочутиласьсухонькаядругаяневысокая

дама, со следами увядшей красоты на лице.Покаким-тонезначительными

неопределенным чертам, не то на висках, нетопоцветуволос,Николка

сообразил, что это мать Ная, и ужаснулся - как же онсообщит...Дамана

него устремила упрямый, блестящий взор, и Николкапущепотерялся.Сбоку

еще очутился кто-то, кажется, молодая и тоже очень похожая.

- Ну, говорите же, ну... - упрямо сказала мать...

Николка смял фуражку, взвел на даму глазами и вымолвил:

- Я... я...

Сухонькая дама - мать метнула в Николку взор черный и,какпоказалось

ему, ненавистный ивдругкрикнулазвонко,так,чтоотозвалосьсзади

Николки в стекле двери:

- Феликс убит!

Она сжала кулаки, взмахнула ими перед лицом Николки и закричала:

- Убили... Ирина, слышишь? Феликса убили!

У Николки в глазах помутилось от страха, и он отчаянноподумал:"Яж

ничего не сказал... Боже мой!" Толстая в пенснемгновеннозахлопнулаза

Николкой дверь. Потом быстро, быстро подбежала к сухонькой даме,охватила

ее плечи и торопливо зашептала:

- Ну, Марья Францевна,ну,голубчик,успокойтесь...-Нагнуласьк

Николке, спросила: - Да, можетбыть,этонетак?..Господи...Выже

скажите... Неужели?..

Николка ничего на это немогсказать...Онтолькоотчаянноглянул

вперед и опять увидал край кресла.

- Тише, Марья Францевна, тише, голубчик... Ради бога... Услышат... Воля

божья... - лепетала толстая.

Мать Най-Турса валилась навзничь и кричала:

- Четыре года! Четыре года! Я жду, все жду... Жду! - Тут молодаяиз-за

плеча Николки бросилась к матери и подхватила ее. Николкенужнобылобы

помочь, но он неожиданно бурно и неудержимо зарыдал и не мог остановиться.

Окна завешаны шторами, в гостиной полумрак и полное молчание, в котором

отвратительно пахнет лекарством...

Молчание нарушила наконец молодая - эта самая сестра.Онаповернулась

от окна и подошла к Николке. Николка поднялся с кресла, всеещедержав

рукахфуражку,скоторойнемогразделатьсявэтихужасных

обстоятельствах. Сестра поправила машинально завиток черных волос, дернула

ртом и спросила:

- Как же он умер?

- Он умер, - ответил Николка самым своим лучшимголосом,-онумер,

знаете ли, как герой... Настоящий герой... Всех юнкеров вовремя прогнал, в

самый последний момент, а сам, - Николка, рассказывая, плакал, - а самих

прикрыл огнем. И меня чуть-чуть не убиливместесним.Мыпопалипод

пулеметный огонь, - Николка и плакал и рассказывал в одно время,-мы...

только двое остались, и он меня гнал и ругал и стрелял изпулемета...Со

всехстороннаехалаконница,потомучтонаспосадиливзападню.

Положительно, со всех сторон.

- А вдруг его только ранили?

- Нет, - твердо ответил Николка и грязным платком стал вытирать глаза и

нос и рот, - нет, его убили. Я сам его ощупывал. В голову попала пуля ив

грудь.

Еще больше потемнело, изсоседнейкомнатынедоносилосьнизвука,

потому что Мария Францевна умолкла, а в гостиной, тесно сойдясь, шептались

трое: сестра Ная - Ирина, та толстая в пенсне-хозяйкаквартирыЛидия

Павловна, как узнал Николка, и сам Николка.

- У меня с собой денег нет, - шептал Николка, - еслинужно,ясейчас

сбегаю за деньгами, и тогда поедем.

- Я денег дам сейчас, - гудела Лидия Павловна, - деньги-то это пустяки,

только вы, ради бога, Добейтесь там. Ирина, ей ни слова не говори,гдеи

что... Я прямо и не знаю, что и делать...

- Я с ним поеду, - шептала Ирина, - и мы добьемся. Вы скажете,чтоон

лежит в казармах и что нужно разрешение, чтобы его видеть.

- Ну, ну... Это хорошо... хорошо...

Толстая - тотчас засеменила в соседнюю комнату, и оттуда послышалсяее

голос, шепчущий, убеждающий:

- Мария Францевна, ну, лежите, ради Христа... Они сейчас поедутивсе

узнают. Это юнкер сообщил, что он в казармах лежит.

- На нарах?.. -спросилзвонкийи,какпоказалосьопятьНиколке,

ненавистный голос.

- Что вы, Марья Францевна, в часовне он, в часовне...

- Может, лежит на перекрестке, собаки его грызут.

- Ах, Марья Францевна, ну, что вы говорите... Лежитеспокойно,умоляю

вас...

- Мама стала совсем ненормальной за эти три дня... -зашепталасестра

Ная и опять отбросила непокорную прядь волос и посмотреладалекокуда-то

за Николку, - а впрочем, теперь все вздор.

- Я поеду с ними, - раздалось из соседней комнаты...

Сестра моментально встрепенулась и побежала.

- Мама,мама,тынепоедешь.Тынепоедешь.Юнкеротказывается

хлопотать, если ты поедешь. Егомогутарестовать.Лежи,лежи,ятебя

прошу...

- Ну, Ирина, Ирина, Ирина, Ирина, - раздалось изсоседнейкомнаты,-

убили, убили его, а ты что ж? Что же?.. Ты, Ирина...Чтоябудуделать

теперь, когда Феликса убили? Убили... И лежит на снегу... Думаешь ли ты...

- Опятьначалосьрыдание,изаскрипелакровать,ипослышалсяголос

хозяйки:

- Ну, Марья Францевна, ну, бедная, ну, терпите, терпите...

- Ах, господи, господи, - сказаламолодаяибыстропробежалачерез

гостиную. Николка, чувствуя ужас и отчаяние, подумал в смятении: "А как не

найдем, что тогда?"

У самых ужасныхдверей,где,несмотрянамороз,чувствовалсяуже

страшный тяжелый запах, Николка остановился и сказал:

- Вы, может быть, посидите здесь... А... А тотамтакойзапах,что,

может быть, вам плохо будет.

Ирина посмотрела на зеленую дверь, потом на Николку и ответила:

- Нет, я с вами пойду.

Николка потянул за ручку тяжелуюдверь,ионивошли.Вначалебыло

темно. Потом замелькали бесконечные рядывешалокпустых.Вверхувисела

тусклая лампа.

Николка тревожно обернулся на свою спутницу, но та - ничего - шла рядом

с ним, и только лицо ее было бледно, а брови она нахмурила. Так нахмурила,

что напомнила Николке Най-Турса, впрочем, сходство мимолетное - у Ная было

железное лицо, простое и мужественное, а эта - красавица, и не такая,как

русская, а, пожалуй, иностранка. Изумительная, замечательная девушка.

Этот запах, которого так боялся Николка, был всюду. Пахлиполы,пахли

стены, деревянные вешалки. Ужасен этот запах был до того,чтоегоможно

былодажевидеть.Казалось,чтостеныжирныеилипкие,авешалки

лоснящиеся, что полы жирные, а воздух густой и сытный, падальюпахнет.К

самомуЗапаху,впрочем,привыкнешьоченьбыстро,ноужелучшене

присматриваться и не думать. Самое главное не думать, а то сейчас узнаешь,

что значит тошнота. Мелькнул студент в пальто и исчез. За вешалкамислева

открылась со скрипом дверь, и оттудавышелчеловеквсапогах.Николка

посмотрел на него и быстро отвелглаза,чтобыневидетьегопиджака.

Пиджак лоснился, как вешалка, и руки человека лоснились.

- Вам что? - спросил человек строго...

- Мы пришли, - заговорил Николка, - по делу, нам бы заведующего...Нам

нужно найти убитого. Здесь он, вероятно?

- Какого убитого? - спросил человек и поглядел исподлобья...

- Тут вот на улице, три дня, как его убили...

- Ага, стало быть, юнкер или офицер... И гайдамаки попадали. Он - кто?

Николка побоялся сказать, что Най-Турс именно офицер, и сказал так:

- Ну да, и его тоже убили...

- Он офицер, мобилизованный гетманом, - сказала Ирина, - Най-Турс, -и

пододвинулась к человеку.

Тому было, по-видимому, все равно, кто такой Най-Турс, он бокомглянул

на Ирину и ответил, кашляя и плюя на пол:

- Я не знаю, як тут быть. Занятия уже кончены, и никого взалахнема.

Другие сторожа ушли. Трудно искать. Очень трудно.Ботрупыперенеслив

нижние кладовки. Трудно, дуже трудно...

Ирина Най расстегнула сумочку,вынуладенежнуюбумажкуипротянула

сторожу. Николка отвернулся,боясь,чточестныйчеловексторожбудет

протестовать против этого. Но сторож не протестовал...

- Спасибо, барышня, - сказал ониоживился,-найтиможно.Только

разрешение нужно. Если профессор дозволит, можно забрать труп.

- А где же профессор?.. - спросил Николка.

- Они здесь, только они заняты. Я не знаю... доложить?..

- Пожалуйста, пожалуйста, доложите ему сейчас же, - попросил Николка, -

я его сейчас же узнаю, убитого...

- Доложить можно,-сказалсторожиповелих.Ониподнялисьпо

ступенькам в коридор, где запах сталещестрашнее.Потомпокоридору,

потом влево, и запах ослабел, и посветлело, потомучтокоридорбылпод

стеклянной крышей. Здесь и справа и слева двери были белы. У одной изних

сторож остановился, постучал, потом снял шапку и вошел.Вкоридоребыло

тихо, и через крышу сеялся свет. В углу вдали начинало смеркаться.Сторож

вышел и сказал:

- Зайдите сюда.

Николка вошелтуда,занимИринаНай...Николкаснялфуражкуи

разглядел первым долгом черные пятна лоснящихся штор в огромной комнатеи

пучок страшного острого света, падавшего на стол, а в пучке чернуюбороду

иизможденноелицовморщинахигорбатыйнос.Потом,подавленный,

оглянулся по стенам. В полутьме поблескивали бесконечные шкафы,ивних

мерещились какие-то уроды, темные и желтые, как страшные китайские фигуры.

Еще вдали увидал высокого человека в жреческом кожаномфартукеичерных

перчатках. Тот склонился над длинным столом, на котором стояли, как пушки,

светлея зеркалами изолотомвсветеспущеннойлампочки,подзеленым

тюльпаном, микроскопы.

- Что вам? - спросил профессор.

Николка по изможденномулицуиэтойбородеузнал,чтоонименно

профессор, а тот жрец меньше - какой-то помощник.

Николка кашлянул, все глядя на острый пучок, который выходил излампы,

странно изогнутой - блестящей, и на другие вещи-нажелтыепальцыот

табаку, на ужасный отвратительный предмет, лежащийпередпрофессором,-

человеческую шею иподбородок,состоящиеизжилиниток,утыканных,

увешанных десятками блестящих крючков и ножниц...

- Вы родственники? -спросилпрофессор.Унегобылглухойголос,

соответствующий изможденному лицуиэтойбороде.Онподнялголовуи

прищурился на Ирину Най, на ее меховую шубку и ботики.

- Я его сестра, - сказала Най, стараясь не смотреть на то,чтолежало

перед профессором.

- Вот видите, Сергей Николаевич,каксэтимтрудно.Ужнепервый

случай... Да, может, он еще и не у нас. В чернорабочую ведь возили трупы?

- Возможно, - отозвался тот высокийибросилкакой-тоинструментв

сторону...

- Федор! - крикнул профессор...

- Нет, вы туда... Туда вам нельзя... Я сам... - робко молвил Николка...

- Сомлеете, барышня, - подтвердил сторож. -Здесь,-добавилон,-

можно подождать.

Николка отвел его в сторону, дал ему еще двебумажкиипопросилего

посадить барышню на чистый табурет. Сторож, пыхтя горящей махоркой,вынес

табурет откуда-то, где стояли зеленая лампа и скелеты.

- Вы не медик, панычу? Медики, те привыкают сразу, - и, открывбольшую

дверь, щелкнул выключателем, Шар загорелся вверху под стеклянным потолком.

Из комнаты шел тяжкий запах. Цинковые столы белели рядами. Они были пусты,

и где-то со стукомпадалаводавраковину.Подногамигулкозвенел

каменный пол. Николка, страдая от запаха, оставшегося здесь, должнобыть,

навеки,шел,стараясьнедумать.Онисосторожемвышличерез

противоположные двери в совсем темный коридор, где сторож зажегмаленькую

лампу, затем прошли немного дальше. Сторож отодвинул тяжелый засов, открыл

чугунную дверь и опять щелкнул. Холодом обдало Николку. Громадные цилиндры

стояли в углах черного помещения и доверху, так, что выпирало из них, были

полны кусками и обрезками человеческого мяса,лоскутамикожи,пальцами,

кусками раздробленных костей. Николка отвернулся, глотая слюну,асторож

сказал ему:

- Понюхайте, панычу.

Николка закрыл глаза, жадно втянулвноснестерпимуюрезь-запах

нашатыря из склянки.

Как в полусне, Николка, сощурив глаз, видел вспыхнувший огонек в трубке

Федора и слышал сладостный дух горящеймахорки.Федорвозилсядолгос

замком у сетки лифта, открыл его, и они сНиколкойсталинаплатформу.

Федор дернул ручку, и платформа пошла вниз, скрипя. Снизутянулоледяным

холодом. Платформа стала. Вошли в огромную кладовую. Николкамутновидел

то, чего он никогда не видел. Как дрова в штабелях, одни на других, лежали

голые, источающие несносный, душащий человека, несмотря на нашатырь, смрад

человеческоготела.Ноги,закоченевшиеилирасслабленные,торчали

ступнями. Женские головы лежали со взбившимися и разметанными волосами,а

груди их были мятыми, жеваными, в синяках.

- Ну, теперьбудемворочатьих,авыглядите,-сказалсторож,

наклоняясь. Он ухватил за ногу труп женщины, и она, скользкая,состуком

сползла, как по маслу, на пол. Николке онапоказаласьстрашнокрасивой,

как ведьма, и липкой. Глаза ее были раскрыты игляделипрямонаФедора

Николка с трудом отвел глазаотшрама,опоясывающегоее,каккрасной

лентой, и глядел в стороны. Его мутило, и голова кружилась при мысли,что

нужно будет разворачивать всю эту многослитную груду слипшихся тел.

- Не надо. Стойте, - слабо сказал он Федору и сунул склянку в карман, -

вон он. Нашел. Он сверху. Вон, вон.

Федор тотчас двинулся, балансируя, чтобынепоскользнутьсянаполу,

ухватил Най-Турса за голову и сильно дернул. На животе у Ная ничком лежала

плоская, широкобедрая женщина, и вволосахунеетускло,какобломок

стекла, светился в затылкедешевенький,забытыйгребень.Федорловко,

попутно выдернул его, бросил в карман фартука и перехватил Ная подмышки.

Голова того, вылезая со штабеля, размоталась, свисла, иострый,небритый

подбородок задрался кверху, одна рука соскользнула.

Федор не швырнул Ная, как швырнул женщину, а бережно, под мышки, сгибая

уже расслабленное тело, повернул его так, что ноги Ная загребли по полу, к

Николке лицом, и сказал:

- Вы смотрите - он? Чтобы не было ошибки...

Николка глянул Наюпрямовглаза,открытые,стеклянныеглазаНая

отозвались бессмысленно. Левая щека унегобылатронутачутьзаметной

зеленью, а по груди, животу расплылись изастылитемныеширокиепятна,

вероятно, крови.

- Он, - сказал Николка.

Федор так же под мышки втащил Ная на платформу лифта иопустилегок

ногам Николки. Мертвый раскинул рукииопятьзадралподбородок.Федор

взошел сам, тронул ручку, и платформа ушла вверх.

В ту же ночь в часовне все былосделанотак,какНиколкахотел,и

совестьегобыласовершенноспокойна,нопечальнаистрога.При

анатомическомтеатревчасовне,голойимрачной,посветлело.Гроб

какого-то неизвестного в углу закрыли крышкой,итяжелый,неприятныйи

страшный чужой покойник сосед не смущал покояНая.СамНайзначительно

стал радостнее и повеселел в гробу.

Най - обмытый сторожами, довольными и словоохотливыми, Най - чистый, во

френче без погон, Най с венцом на лбу под тремя огнями, и, главное, Найс

аршином пестрой георгиевской ленты, собственноручно Николкой уложенной под

рубаху на холодную его вязкую грудь. Старуха мать от трех огнейповернула

к Николке трясущуюся голову и сказала ему:

- Сын мой. Ну, спасибо тебе.

И от этого Николка опять заплакал и ушел из часовнинаснег.Кругом,

над двором анатомического театра, была ночь, снег, извездыкрестами,и

белый Млечный путь.

18

Турбин стал умиратьднемдвадцатьвторогодекабря.Деньэтотбыл

мутноват, бел инасквозьпронизанотблескомгрядущегочерездвадня

рождества. В особенности этот отблескчувствовалсявблескепаркетного

полавгостиной,натертогосовместнымиусилиямиАнюты,Николкии

Лариосика,бесшумношаркавшихнакануне.Такжевеялорождествомот

переплетиков лампадок, начищенныхАнютинымируками.И,наконец,пахло

хвоей и зелень осветила угол уразноцветногоВалентина,какбынавеки

забытого над открытыми клавишами...

Я за сестру...

Елена вышлаоколополудняиздверитурбинскойкомнатынесовсем

твердыми шагами и молча прошла через столовую, где в совершенноммолчании

сидели Карась, Мышлаевский и Лариосик. Ни один из них нешевельнулсяпри

ее проходе, боясь ее лица. Елена закрыла дверь к себе в комнату, а тяжелая

портьера тотчас улеглась неподвижно.

Мышлаевский шевельнулся.

- Вот, - сиплым шепотом промолвил он, - все хорошо сделалкомандир,а

Алешку-то неудачно пристроил...

Карась иЛариосикничегокэтомунедобавили.Лариосикзаморгал

глазами, и лиловатые тени разлеглись у него на щеках.

-Э...черт,-добавилещеМышлаевский,встали,покачиваясь,

подобрался кдвери,потомостановилсявнерешительности,повернулся,

подмигнул на дверь Елены. - Слушайте, ребята, вы посматривайте... А то...

Он потоптался и вышел в книжную, там его шаги замерли. Черезнекоторое

время донесся его голос и еще какие-то странные ноющие звуки из Николкиной

комнаты.

- Плачет, Никол, - отчаянным голосом прошептал Лариосик,вздохнул,на

цыпочках подошел к Елениной двери,наклонилсякзамочнойскважине,но

ничего не разглядел. Он беспомощно оглянулся на Карася,сталделатьему

знаки, беззвучно спрашивать. Карась подошел кдвери,помялся,нопотом

стукнул все-таки тихонько несколько раз ногтем в дверь и негромко сказал:

- Елена Васильевна, а Елена Васильевна...

- Ах, не бойтесь вы, - донесся глуховато Еленин голос из-за двери, - не

входите.

Карась отпрянул, и Лариосик тоже. Они оба вернулись на свои места -на

стулья под печкой Саардама - и затихли. - Делать Турбинымитем,ктос

Турбиными был тесно и кровно связан, в комнате Алексея было нечего. Тами

так стало тесно от трех мужчин. Это был тот золотоглазый медведь,другой,

молодой, бритый и стройный, больше похожий на гвардейца, чем на врача,и,

наконец, третий, седой профессор. Его искусство открыло емуитурбинской

семье нерадостные вести,сразу,кактолькоонпоявилсяшестнадцатого

декабря. Он все понял и тогда же сказал, что у Турбина тиф. И сразу как-то

сквозная рана у подмышки левой руки отошла на второй план. Он же час всего

назад вышел с Еленой в гостиную и там, на ееупорныйвопрос,вопросне

только с языка, но и из сухих глаз и потрескавшихся губ и развитых прядей,

сказал, что надежды мало, и добавил, глядя в Еленины глаза глазамиочень,

очень опытного и всех поэтому жалеющего человека,-"оченьмало".Всем

хорошо известно и Елене тоже, что это означает, что надежды вовсеникакой

нет и, значит, Турбин умирает. После этого Елена прошла в спальню кбрату

и долго стояла, глядя ему в лицо,итутотличноисамапоняла,что,

значит, нет надежды. Не обладая искусством седого и доброго старика, можно

было знать, что умирает доктор Алексей Турбин.

Он лежал, источая еще жар, ножаружезыбкийинепрочный,который

вот-вот упадет.Илицоегоуженачалопропускатькакие-тостранные

восковые оттенки,иносегоизменился,утончился,икакая-точерта

безнадежностивырисовываласьименноугорбинкиноса,особенноясно

проступившей. Еленины ногипохолодели,исталоейтуманно-тоскливов

гнойном камфарном, сытном воздухе спальни. Но это быстро прошло.

Что-то в груди у Турбина заложило, как камнем, и дышал он с присвистом,

через оскаленные зубыпритягиваялипкую,невлезающуювгрудьструю

воздуха. Давно уже не было у него сознания, и он невиделинепонимал

того, что происходило вокруг него. Елена постояла,посмотрела.Профессор

тронул ее за руку и шепнул:

- Вы идите, Елена Васильевна, мы сами все будем делать.

Елена повиновалась и сейчас жевышла.Нопрофессорничегонестал

больше делать.

Он снял халат, вытер влажными ватными шарами руки и еще раз посмотрел в

лицо Турбину. Синеватая тень сгущалась у складок губ и носа.

- Безнадежен, - очень тихо сказалнаухобритомупрофессор,-вы,

доктор Бродович, оставайтесь возле него.

- Камфару? - спросил Бродович шепотом.

- Да, да, да.

- По шприцу?

- Нет, - глянул в окно, подумал, - сразу по три грамма. Ичаще.-Он

подумал, добавил: - Вы мне протелефонируйте в случае несчастного исхода, -

такие слова профессор шептал очень осторожно,чтобыТурбиндажесквозь

завесу бреда и тумана не воспринял их, -вклинику.Еслижеэтогоне

будет, я приеду сейчас же после лекции.

Из года в год, сколько помнили себя Турбины, лампадки зажигались уних

двадцать четвертого декабря всумерки,авечеромдробящимися,теплыми

огнями зажигались в гостиной зеленыееловыеветви.Нотеперьковарная

огнестрельная рана, хрипящий тиф все сбили испутали,ускорилижизньи

появление света лампадки. Елена,прикрывдверьвстоловую,подошлак

тумбочке у кровати, взяла с нее спички, влезла на стул и зажглаогонекв

тяжелой цепной лампаде, висящей передстаройиконойвтяжеломокладе.

Когда огонек созрел,затеплился,венчикнадсмуглымлицомбогоматери

превратился в золотой, глаза ее сталиприветливыми.Голова,наклоненная

набок, глядела на Елену. В двух квадратах оконстоялбелыйдекабрьский,

беззвучный день, в углу зыбкий язычок огня устроил предпраздничныйвечер,

Елена слезла со стула, сбросила с плеч платок и опустилась на колени.Она

сдвинула край ковра,освободиласебеплощадьглянцевитогопаркетаи,

молча, положила первый земной поклон.

В столовой прошел Мышлаевский, за ним Николка с поблекшими веками.Они

побываливкомнатеТурбина.Николка,вернувшисьвстоловую,сказал

собеседникам:

- Помирает... - набрал воздуху.

- Вот что, - заговорил Мышлаевский, -непозватьлисвященника?А,

Никол?.. Что ж ему так-то, без покаяния...

- Лене нужно сказать, - испуганно ответил Николка, - как же без нее.И

еще с ней что-нибудь сделается...

- А что доктор говорит? - спросил Карась.

- Да что тут говорить. Говорить более нечего, - просипел Мышлаевский.

Они долго тревожношептались,ислышнобыло,каквздыхалбледный

отуманенный Лариосик. Еще раз ходили к доктору Бродовичу. Тотвыглянулв

переднюю, закурил папиросу и прошептал,чтоэтоагония,что,конечно,

священника можно позвать, что ему это безразлично, потому что больнойвсе

равно без сознания и ничему это не повредит.

- Глухую исповедь...

Шептались, шептались, но не решились пока звать, а к Елене стучали, она

через дверь глухо ответила: "Уйдите пока... я выйду..."

И они ушли.

Елена с колен исподлобья смотрела назубчатыйвенецнадпочерневшим

ликом с ясными глазами и, протягивая руки, говорила шепотом:

- Слишком много горя сразу посылаешь, мать-заступница. Так в один год и

кончаешь семью. За что?.. Мать взяла у нас, мужа у меня нетинебудет,

это японимаю.Теперьужоченьяснопонимаю.Атеперьистаршего

отнимаешь. За что?.. КакмыбудемвдвоемсНиколом?..Посмотри,что

делается кругом, ты посмотри... Мать-заступница, неужто ж несжалишься?..

Может быть, мы люди и плохие, но за что же так карать-то?

Она опять поклонилась и жадно коснулась лбомпола,перекрестиласьи,

вновь простирая руки, стала просить:

- На тебя одна надежда, пречистая дева. Натебя.Умелисынасвоего,

умоли господа бога, чтоб послал чудо...

Шепот Елены стал страстным, она сбивалась в словах,норечьеебыла

непрерывна, шлапотоком.Онавсечащеприпадалакполу,отмахивала

головой, чтоб сбить назад выскочившую на глаза из-под гребенки прядь. День

исчез в квадратах окон, исчез и белыйсокол,неслышнымпрошелплещущий

гавот в три часа дня, и совершенно неслышнымпришелтот,ккомучерез

заступничествосмуглойдевывзывалаЕлена.Онпоявилсярядому

развороченной гробницы, совершенновоскресший,иблагостный,ибосой.

Грудь Елены очень расширилась, на щеках выступили пятна, глаза наполнились

светом, переполнились сухим бесслезным плачем. Она лбом и щекойприжалась

к полу, потом, всей душой вытягиваясь, стремилась к огоньку,нечувствуя

уже жесткого пола под коленями. Огонек разбух, темноелицо,врезанноев

венец, явно оживало, а глаза выманивали у Елены все новые иновыеслова.

Совершенная тишина молчала за дверями и заокнами,деньтемнелстрашно

быстро, и еще раз возникло видение -стеклянныйсветнебесногокупола,

какие-то невиданные,красно-желтыепесчаныеглыбы,масличныедеревья,

черной вековой тишью и холодом повеял в сердце собор.

- Мать-заступница, - бормотала в огне Елена, - упроси его. Вон он.Что

же тебе стоит. Пожалей нас. Пожалей. Идут твои дни, твой праздник.Может,

что-нибудь доброе сделает он, да и тебя умоляю за грехи. ПустьСергейне

возвращается... Отымаешь, отымай, но этого смертью не карай...Всемыв

крови повинны, но ты не карай. Не карай. Вон он, вон он...

Огонь стал дробиться, и один цепочный луч протянулся длинно,длиннок

самым глазам Елены. Тут безумные ее глаза разглядели, чтогубыналике,

окаймленном золотой косынкой, расклеились, а глаза стали такие невиданные,

что страх и пьяная радость разорвали ей сердце, она сникла к полу и больше

не поднималась.

По всей квартире сухим ветром пронеслась тревога,нацыпочках,через

столовую пробежал кто-то. Еще кто-то поцарапался вдверь,возникшепот:

"Елена...Елена...Елена..."Елена,вытираятыломладонихолодный

скользкий лоб, отбрасывая прядь, поднялась, глядя перед собойслепо,как

дикарка, не глядя больше в сияющий угол,ссовершенностальнымсердцем

прошла к двери. Та, не дождавшись разрешения, распахнулась самасобой,и

Никол предстал в обрамлении портьеры. Николкины глаза выпятились наЕлену

в ужасе, ему не хватало воздуху.

- Ты знаешь, Елена... ты не бойся... не бойся... иди туда... кажется...

Доктор Алексей Турбин, восковой, какломаная,мятаявпотныхруках

свеча, выбросив из-пододеялакостистыерукиснестриженыминогтями,

лежал, задрав кверху острый подбородок. Тело его оплывало липким потом,а

высохшая скользкая грудь вздымалась впрорезахрубахи.Онсвелголову

книзу, уперся подбородком в грудину, расцепил пожелтевшие зубы,приоткрыл

глаза. В них еще колыхалась рваная завеса тумана и бреда, но уже в клочьях

черного глянул свет. Очень слабым голосом, сиплым и тонким, он сказал:

- Кризис, Бродович. Что... выживу?.. А-га.

Карась в трясущихся рукахдержаллампу,ионаосвещалавдавленную

постель и комья простынь с серыми тенями в складках.

Бритый врач несовсемвернойрукойсдавилвщипокостаткимяса,

вкалывая в руку Турбину иглу маленького шприца. Мелкие капелькивыступили

у врача на лбу. Он был взволнован и потрясен.

19

Пэтурра. БылоегожитиявГородесороксемьдней.Пролетелнад

Турбиными закованныйвледиснегомзапорошенныйянварь1919года,

подлетел февраль и завертелся в метели.

Второго февраля по турбинской квартире прошла черная фигура, собритой

головой, прикрытойчернойШелковойшапочкой.Этобылсамвоскресший

Турбин. Он резко изменился. На лице, у угловрта,по-видимому,навсегда

присохли две складки, цвет кожи восковой, глаза запали в тенях инавсегда

стали неулыбчивыми и мрачными.

В гостиной Турбин, как сорок семь дней тому назад, прижался к стеклуи

слушал, и, как тогда, когдавокнахвиднелисьтеплыеогонечки,снег,

опера, мягко слышныбылидальниепушечныеудары.Суровосморщившись,

Турбин всею тяжестью тела налег на палку и глядел на улицу. Он видел,что

дни колдовски удлинились, светубылобольше,несмотрянато,чтоза

стеклом валилась, рассыпаясь миллионами хлопьев, вьюга.

Мысли текли под шелковой шапочкой, суровые, ясные, безрадостные. Голова

казалась легкой, опустевшей, как бы чужой на плечах коробкой, и мыслиэти

приходили как будто извне и в том порядке, как им самимбыложелательно.

Турбин рад был одиночеству у окна и глядел...

"Пэтурра...Сегодняночью,непозже,свершится,небудетбольше

Пэтурры... А был ли он?.. Или это мне все снилось?Неизвестно,проверить

нельзя. Лариосик очень симпатичный. Он немешаетвсемье,нет,скорее

нужен. Надо егопоблагодаритьзауход...АШервинский?А,чертего

знает... Вотнаказаньесбабами.ОбязательноЕленаснимсвяжется,

всенепременно... А что хорошего? Разве что голос? Голоспревосходный,но

ведь голос, в конце концов, можно и так слушать, невступаявбрак,не

правда ли... Впрочем, неважно. А что важно? Да, тот же Шервинский говорил,

что они с красными звездами на папахах... Вероятно, жуть будет в Городе? О

да... Итак, сегодня ночью... Пожалуй, сейчас обозы уже идутпоулицам...

Тем не менее я пойду, пойду днем... И отнесу... Брынь. Тримай!Яубийца.

Нет, я застрелил в бою. Или подстрелил... С кем онаживет?Гдееемуж?

Брынь. Малышев. Гдеонтеперь?Провалилсясквозьземлю.АМаксим...

Александр Первый?"

Текли мысли, но их прервал звоночек. В квартире никого небыло,кроме

Анюты, все ушли в Город, торопясь кончить всякие дела засветло.

- Если это пациент, прими, Анюта.

- Хорошо, Алексей Васильевич.

Кто-то поднялся вслед за Анютой по лестнице, в передней снялпальтос

козьим мехом и прошел в гостиную.

- Пожалуйте, - сказал Турбин.

С кресла поднялся худенький и желтоватый молодойчеловеквсереньком

френче. Глаза его были мутныисосредоточенны.Турбинвбеломхалате

посторонился и пропустил его в кабинет.

- Садитесь, пожалуйста. Чем могу служить?

- У меня сифилис, - хрипловатым голосом сказал посетительипосмотрел

на Турбина и прямо, и мрачно.

- Лечились уже?

- Лечился, но плохо и неаккуратно. Лечение мало помогало.

- Кто направил вас ко мне?

- Настоятель церкви Николая Доброго, отец Александр.

- Как?

- Отец Александр.

- Вы что же, знакомы с ним?..

- Я у него исповедался, и беседа святого старика принесла мнедушевное

облегчение, - объяснил посетитель,глядявнебо.-Мненеследовало

лечиться... Я так полагал.Нужнобылобытерпеливоснестииспытание,

ниспосланное мне богом за мой страшный грех, но настоятель внушил мне, что

я рассуждаю неправильно. И я подчинился ему.

Турбин внимательнейшим образом вгляделся взрачкипациентуипервым

долгом стал исследовать рефлексы.Нозрачкиувладельцакозьегомеха

оказались обыкновенные, только полные одной печальной чернотой.

-Вотчто,-сказалТурбин,отбрасываямолоток,-вычеловек,

по-видимому, религиозный.

- Да, я день и ночь думаю о боге и молюсь ему. Единственномуприбежищу

и утешителю.

- Это, конечно, очень хорошо, - отозвался Турбин, не спуская глаз с его

глаз, - и я отношусь к этому с уважением, но вот что я вампосоветую:на

время лечения вы уж откажитесь от вашей упорной мысли о боге. Дело втом,

что она у вас начинает смахивать на идею фикс. Аввашемсостоянииэто

вредно. Вам нужны воздух, движение и сон.

- По ночам я молюсь.

- Нет, это придется изменить. Часы молитвы придется сократить. Онивас

будут утомлять, а вам необходим покой.

Больной покорно опустил глаза.

Он стоял перед Турбиным обнаженным и подчинялся осмотру.

- Кокаин нюхали?

- В числе мерзостей и пороков, которым я предавался, был и этот. Теперь

нет.

"Чертегознает...авдругжулик...притворяется;надобудет

посмотреть, чтобы в передней шубы не пропали".

Турбин нарисовал ручкой молотка на груди у больного знак вопроса. Белый

знак превратился в красный.

- Вы перестаньте увлекатьсярелигиознымивопросами.Вообщепоменьше

предавайтесь всяким тягостным размышлениям. Одевайтесь. С завтрашнегодня

начну вам впрыскивать ртуть, а через неделю первое вливание.

- Хорошо, доктор.

- Кокаин нельзя. Пить нельзя. Женщин тоже...

- Я удалился от женщин и ядов. Удалился иотзлыхлюдей,-говорил

больной, застегивая рубашку, - злой гений моей жизни, предтеча антихриста,

уехал в город дьявола.

- Батюшка, нельзя так, - застонал Турбин, - ведь вывпсихиатрическую

лечебницу попадете. Про какого антихриста вы говорите?

- Я говорю про его предтечу Михаила Семеновича Шполянского, человекас

глазами змеи и с черными баками. Он уехал в царство антихриставМоскву,

чтобы подать сигнал и полчища аггелов вести на этот Город внаказаниеза

грехи его обитателей. Как некогда Содом и Гоморра...

- Это вы большевиков аггелами? Согласен. Но все-таки такнельзя...Вы

бром будете пить. По столовой ложке три раза в день...

- Он молод. Но мерзости в нем,каквтысячелетнемдьяволе.Женон

склоняет на разврат, юношей на порок, и трубятужетрубятбоевыетрубы

грешных полчищ и виден над полями лик сатаны, идущего за ним.

- Троцкого?

- Да, это имя его, которое он принял. А настоящее егоимяпо-еврейски

Аваддон, а по-гречески Аполлион, что значит губитель.

- Серьезно вам говорю, если вы не прекратите это, вы, смотрите... у вас

мания развивается...

- Нет, доктор, я нормален. Сколько, доктор, выберетезавашсвятой

труд?

- Помилуйте, что у вас на каждом шагу слово "святой".Ничегоособенно

святого я в своем труде не вижу. Беру я закурс,каквсе.Еслибудете

лечиться у меня, оставьте задаток.

- Очень хорошо.

Френч расстегнулся.

- У вас, может быть, денег мало, - пробурчал Турбин, глядя напотертые

колени. - "Нет, он не жулик... нет... но свихнется".

- Нет, доктор, найдутся. Вы облегчаете по-своему человечество.

- И иногда очень удачно. Пожалуйста, бром принимайте аккуратно.

- Полное облегчение, уважаемый доктор, мы получим только там, - больной

вдохновенноуказалвбеленькийпотолок.-Асейчасждутнасвсех

испытания, коих мы еще не видали... И наступят они очень скоро.

- Ну, покорнейше благодарю. Я уже испытал достаточно.

- Нельзя зарекаться, доктор, ох, нельзя, - бормотал больной,напяливая

козий мех в передней, - ибо сказано: третий ангел вылил чашувисточники

вод, и сделалась кровь.

"Где-то я уже слыхал это... Ах,нуконечно,сосвященникомвсласть

натолковался. Вот подошли друг к другу - прелесть".

- Убедительно советую, поменьше читайтеапокалипсис...Повторяю,вам

вредно. Честь имею кланяться. Завтра вшестьчасов,пожалуйста.Анюта,

выпусти, пожалуйста...

- Вы не откажетесь принять это... Мне хочется, чтобы спасшая мнежизнь

хоть что-нибудь на память обо мне... это браслет моей покойной матери...

- Не надо...Зачемэто...Янехочу,-ответилаРейссирукой

защищалась от Турбина, но он настоял и застегнул на бледной киститяжкий,

кованый и темный браслет. От этого рука еще больше похорошела и всяРейсс

показалась еще красивее... Даже в сумерках быловидно,какрозовеетее

лицо.

Турбин не выдержал, правой рукой обнял Рейсс за шею, притянул ее к себе

и несколько раз поцеловал ее в щеку... При этом выронил из ослабевшихрук

палку, и она со стуком упала у ножки стола.

- Уходите... - шепнула Рейсс, - пора...Пора.Обозыидутнаулице.

Смотрите, чтоб вас не тронули.

- Вы мне милы, - прошептал Турбин. - Позвольте мне прийти к вам еще.

- Придите...

- Скажите мне, почему вы одни и чья это карточка настоле?Черный,с

баками.

- Это мой двоюродный брат... - ответила Рейсс и потупила свои глаза.

- Как его фамилия?

- А зачем вам?

- Вы меня спасли... Я хочу знать.

- Спасла и вы имеете право знать? Его зовут Шполянский.

- Он здесь?

- Нет, он уехал... В Москву. Какой вы любопытный.

Что-то дрогнуло в Турбине, и он долго смотрел на черные бакиичерные

глаза... Неприятная, сосущая мысльзадержаласьдольшедругих,покаон

изучаллобигубыпредседателя"МагнитногоТриолета".Ноонабыла

неясна... Предтеча. Этот несчастный в козьем меху...Чтобеспокоит?Что

сосет? Какое мне дело. Аггелы... Ах, все равно... Но лишьбыприйтиеще

сюда, в странный и тихий домик, где портрет в золотых эполетах.

- Идите. Пора.

- Никол? Ты?

Братья столкнулись нос к носувнижнемярусетаинственногосадау

другого домика. Николкапочему-тосмутился,какбудтоегопоймалис

поличным.

- А я, Алеша, к Най-Турсам ходил, - пояснил он и видимелтакой,как

будто его поймали на заборе во время кражи яблок.

- Что ж, дело доброе. У него мать осталась?

- И еще сестра, видишь ли, Алеша... Вообще.

Турбин покосился на Николку и более расспросам его не подвергал.

Полпути братья сделали молча. Потом Турбин прервал молчание.

- Видно, брат, швырнул нас Пэтурра с тобой на Мало-Провальную улицу. А?

Ну, что ж, будем ходить. А что из этого выйдет - неизвестно. А?

Николка с величайшим интересом прислушался к этойзагадочнойфразеи

спросил в свою очередь:

- А ты тоже кого-нибудь навещал, Алеша? В Мало-Провальной?

- Угу, - ответил Турбин, поднял воротник пальто, скрылсявнемидо

самого дома не произнес более ни одного звука.

ОбедаливэтотважныйиисторическийденьуТурбиныхвсе-и

Мышлаевский с Карасем, и Шервинский. Это была первая общая трапезастех

пор, как лег раненый Турбин. И все было по-прежнему,кромеодного-не

стояли на столе мрачные, знойныерозы,ибодавноуженесуществовало

разгромленной конфетницы Маркизы, ушедшей внеизвестнуюдаль,очевидно,

туда, где покоится и мадам Анжу. Не было и погон ни на одномизсидевших

за столом, и погоны уплыли куда-то и растворились в метели за окнами.

Открыв рты, Шервинского слушали все,дажеАнютапришлаизкухнии

прислонилась к дверям.

- Какие такие звезды? - мрачно расспрашивал Мышлаевский.

- Маленькие, как кокарды, пятиконечные, - рассказывал Шервинский, -на

папахах. Тучей, говорят, идут... Словом, в полночь будут здесь...

- Почему такая точность: в полночь...

Но Шервинскому не удалось ответить - почему, таккакпослезвонкав

квартире появился Василиса.

Василиса, кланяясь направоиналевоиприветливопожимаяруки,в

особенности Карасю, проследовал, скрипя рантом, прямокпианино.Елена,

солнечно улыбаясь, протянула емуруку,иВасилиса,как-топодпрыгнув,

приложился к ней. "Черт егознает,Василисакакой-тосимпатичныйстал

после того, как у негоденьгипоперли,-подумалНиколкаимысленно

пофилософствовал: - Может быть, деньги мешают быть симпатичным. Вот здесь,

например, ни у кого нет денег, и все симпатичные".

Василиса чаю не хочет. Нет, покорнейше благодарит. Очень, очень хорошо.

Хе, хе. Как это у вас уютно все так, несмотря на такое ужасное время. Э...

хе... Нет, покорнейше благодарит. К Ванде Михайловнеприехаласестраиз

деревни, и он должен сейчас же вернуться домой.Онпришелзатем,чтобы

передать Елене Васильевне письмо. Сейчас открывал ящик у двери, и вот оно.

"Счелсвоимдолгом.Честьимеюкланяться".Василиса,подпрыгивая,

попрощался.

Елена ушла с письмом в спальню...

"Письмо из-за границы? Да неужели? Вот бывают же такиеписьма.Только

возьмешь в руки конверт, а уже знаешь, что там такое. Икаконопришло?

Никакие письма не ходят. Даже изЖитомиравГородприходитсяпосылать

почему-то с оказией. И как все у насглупо,диковэтойстране.Ведь

оказия-то эта Самая тоже в поезде едет. Почему же, спрашивается, письма не

могут ездить, пропадают? А вот это дошло. Небеспокойтесь,такоеписьмо

дойдет, найдет адресата. Вар... Варшава. Варшава. Но почерк неТальберга.

Как неприятно сердце бьется".

Хоть на лампе и был абажур, в спальне Елены стало так нехорошо,словно

кто-то сдернул цветистый шелк и резкий свет ударил в глаза исоздалхаос

укладки. Лицо Елены изменилось, стало похоженастаринноелицоматери,

смотревшей из резнойрамы.Губыдрогнули,носложилисьпрезрительные

складки. Дернула ртом.Вышедшийизрваногоконверталистокрубчатой,

серенькой бумаги лежал в пучке света.

"...Тут только узнала, что тыразвеласьсмужем.Остроумовывидели

Сергея Ивановича в посольстве - он уезжает в Париж, вместе с семьейГерц;

говорят, что он женится на Лидочке Герц; как странно все делаетсявэтой

кутерьме. Я жалею, что ты не уехала. Жаль всех вас, оставшихся влапаху

мужиков. Здесь в газетах, что будто быПетлюранаступаетнаГород.Мы

надеемся, что немцы его не пустят..."

В голове у Елены механически прыгал и стучал Николкин марш сквозь стены

и дверь, наглухо завешенную Людовиком XIV. Людовик смеялся, откинув руку с

тростью, увитой лентами. В дверь стукнула рукоять палки, иТурбинвошел,

постукивая. Он покосился на лицо сестры, дернул ртом так же, как и она,и

спросил:

- От Тальберга?

Елена помолчала, ей было стыдно и тяжело. Но потом сейчасжеовладела

собой и подтолкнула листокТурбину:"ОтОли...изВаршавы..."Турбин

внимательно вцепился глазами в строчки и забегал, пока не прочитал вседо

конца, потом еще раз обращение прочитал:

"Дорогая Леночка, не знаю, дойдет ли..."

У него на лице заиграли различные краски. Так - общий тон шафранный,у

скул розовато, а глаза из голубых превратились в черные.

- С каким бы удовольствием... - процедил он сквозь зубы, - я бемупо

морде съездил...

- Кому? - спросила Елена и шмыгнула носом, в котором скоплялись слезы.

- Самому себе, - ответил, изнывая от стыда, доктор Турбин, - за то, что

поцеловался тогда с ним.

Елена моментально заплакала.

- Сделай ты мне такое одолжение, -продолжалТурбин,-уберитык

чертовой матери вот эту штуку, - он рукоятью ткнулвпортретнастоле.

Елена подала, всхлипывая, портрет Турбину. Турбин выдрал мгновенно из рамы

карточку Сергея Ивановича и разодрал ее в клочья. Елена по-бабьи заревела,

трясяплечами,иуткнуласьТурбинувкрахмальнуюгрудь.Онакосо,

суеверно, с ужасом поглядывала на коричневую икону, перед которой всееще

горела лампадочка в золотой решетке.

"Вот помолилась... условие поставила... ну, что ж... несердись...не

сердись, матерь божия", - подумала суеверная Елена. Турбин испугался:

- Тише, ну тише... услышат они, что хорошего?

Но вгостинойнеслыхали.ПианиноподпальцамиНиколкиизрыгало

отчаянный марш: "Двуглавый орел", и слышался смех.

20

Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918,но1919был

его страшней.

В ночь со второго на третье февраля у входа на Цепной Мост черезДнепр

человека в разорванном и черном пальто с лицом синим и краснымвпотеках

крови волокли по снегу два хлопца, а пан куренной бежал с ним рядом ибил

его шомполом по голове. Голова моталась при каждом ударе, но окровавленный

уже не вскрикивал, а толькоухал.Тяжкоихлестковпивалсяшомполв

разодранное в клочья пальто, и каждому удару отвечало сипло:

- Ух... а...

- А, жидовская морда! - исступленно кричал пан куренной, -кштабелям

его, на расстрел! Я тебе покажу, як по темнымугламховаться.Ят-тебе

покажу! Что ты робив за штабелем? Шпион!..

Ноокровавленныйнеотвечаляростномупанукуренному.Тогдапан

куренной забежал спереди, и хлопцы отскочили, чтобысамимувернутьсяот

взлетевшей,блестящейтрости.Панкуреннойнерассчиталудараи

молниеносно опустил шомпол на голову. Что-то внейкрякнуло,черныйне

ответил уже "ух"... Повернув руку и мотнув головой, с коленрухнулнабок

и, широкоотмахнувдругойрукой,откинулее,словнохотелпобольше

захватить для себя истоптаннойиунавоженнойземли.Пальцыкрючковато

согнулись и загребли грязный снег.Потомвтемнойлуженесколькораз

дернулся лежащий в судороге и стих.

Над поверженным шипел электрический фонарьувходанамост,вокруг

поверженного метались встревоженные тени гайдамаков с хвостами на головах,

а выше было черное небо с играющими звездами.

И в ту минуту, когда лежащий испустил дух, звездаМарснадСлободкой

подГородомвдругразорваласьвзамерзшейвыси,брызнулаогнеми

оглушительно ударила.

Вслед звезде черная даль за Днепром, даль, ведущаякМоскве,ударила

громом тяжко и длинно. И тотчасхлопнулавтораязвезда,нониже,над

самыми крышами, погребенными под снегом.

И тотчас синяя гайдамацкая дивизиятронуласьсмостаипобежалав

Город, через Город и навеки вон.

Следом за синей дивизией, волчьей побежкой прошел на померзшихлошадях

курень Козыря-Лешко, проплясала какая-то кухня... потом исчезловсе,как

будто никогда и не было. Остался только стынущий трупевреявчерному

входа на мост, да утоптанные хлопья сена, да конский навоз.

Итолькотруписвидетельствовал,чтоПэтурранемиф,чтоон

действительно был... Дзынь... Трень... гитара, турок... кованый на Бронной

фонарь... девичьи косы, метущие снег, огнестрельные раны, звериныйвойв

ночи, мороз... Значит, было.

Он, Гриць, до работы...

В Гриця порваны чоботы...

А зачем оно было? Никто не скажет. Заплатит ли кто-нибудь за кровь?

Нет. Никто.

Просторастаетснег,взойдетзеленаяукраинскаятрава,заплетет

землю... выйдут пышные всходы... задрожит знойнадполями,икровине

останется и следов. Дешева кровь на червонных полях, и никтовыкупатьее

не будет.

Никто.

С вечера жарко натопили Саардамские изразцы, и до сих пор, доглубокой

ночи, печи все ещедержалитепло.НадписибылисмытысСаардамского

Плотника, и осталась только одна:

"...Лен... я взял билет на Аид..."

Дом на Алексеевском спуске, дом, накрытый шапкой белого генерала,спал

давно и спал тепло. Сонная дрема ходила за шторами, колыхалась в тенях.

За окнами расцветала все победоноснее студеная ночь ибеззвучноплыла

над землей. Играли звезды, сжимаясь и расширяясь, и особенно высоко в небе

была звезда красная и пятиконечная - Марс.

В теплых комнатах поселились сны.

Турбин спал в своейспаленке,исонвиселнадним,какразмытая

картина. Плыл, качаясь, вестибюль, и император Александр I жегвпечурке

списки дивизиона... Юлия прошла и поманила и засмеялась, проскакалитени,

кричали: "Тримай! Тримай!"

Беззвучно стреляли, и пытался бежать от них Турбин, но ноги прилипали к

тротуару на Мало-Провальной, и погибал во сне Турбин. Проснулся со стоном,

услышал храп Мышлаевского из гостиной, тихий свист Карася иЛариосикаиз

книжной. Вытер пот со лба, опомнился, слабо улыбнулся, потянулся к часам.

Было на часиках три.

- Наверно, ушли... Пэтурра... Больше не будет никогда. И вновь уснул.

Ночь расцветала. Тянуло уже к утру, и погребенный подмохнатымснегом

спал дом. Истерзанный Василиса почивал в холодных простынях,согреваяих

своим похудевшим телом. Видел Василиса сон нелепыйикруглый.Будтобы

никакой революции не было, все была чепуха и вздор. Во сне.Сомнительное,

зыбкое счастье наплывало на Василису. Будто бы лето и вотВасилисакупил

огород. Моментальновырослинанемовощи.Грядкипокрылисьвеселыми

завитками, изеленымишишкамивнихвыглядывалиогурцы.Василисав

парусиновых брюках стоял и глядел на милое, заходящее солнышко,почесывая

живот...

ТутВасилисеприснилисьвзятыекруглые,глобусом,часы.Василисе

хотелось, чтобы ему стало жалко часов, но солнышко так приятно сияло,что

жалости не получалось.

И вот в этот хороший миг какие-то розовые, круглые поросятавлетелив

огород итотчаспятачковымисвоимимордамивзрылигрядки.Фонтанами

полетела земля.Василисаподхватилсземлипалкуисобиралсягнать

поросят, но тут же выяснилось, что поросята страшные - у них острые клыки.

Они стали наскакивать на Василису, причем подпрыгивали на аршин отземли,

потому что внутри у нихбылипружины.Василисавзвылвосне,верным

боковымкосякомнакрылопоросят,онипровалилисьвземлю,иперед

Василисой всплыла черная, сыроватая его спальня...

Ночь расцветала. Сонная дрема прошла над городом, мутнойбелойптицей

пронеслась, минуя сторонкой крест Владимира, упала за Днепром в самую гущу

ночиипоплылавдольжелезнойдуги.ДоплыладостанцииДарницыи

задержалась над ней. На третьем пути стоял бронепоезд. Наглухо, доколес,

были зажаты площадки в серую броню. Паровоз чернел многогранной глыбой, из

брюха его вываливался огненный плат, разлегаясь на рельсах, исостороны

казалось,чтоутробапаровозанабитараскаленнымиуглями.Онсипел

тихонько и злобно, сочилось что-товбоковыхстенках,тупоерылоего

молчало и щурилось в приднепровские леса. Споследилиплощадкиввысь,

черную и синюю, целилось широченное дуловглухомнамордникеверстна

двенадцать и прямо в полночный крест.

Станция в ужасе замерла. На лобнадвинулатьму,исветиласьвней

осовевшими отвечернегогрохотаглазкамижелтыхогней.Суетанаее

платформах была непрерывная, несмотря на предутренний час. В низком желтом

баракетелеграфатриокнагорелиярко,ислышалсясквозьстекла

непрекращающийся стук трех аппаратов. По платформе бегали взадивперед,

несмотря на жгучий мороз, фигуры людей в полушубках по колено, в шинелях и

черных бушлатах. В стороне от бронепоезда и сзади, растянувшись, неспал,

перекликался и гремел дверями теплушек эшелон.

А у бронепоезда, рядом с паровозом и первым железнымкорпусомвагона,

ходил, какмаятник,человеквдлиннойшинели,врваныхваленкахи

остроконечном куколе-башлыке.Винтовкуоннежнолелеялнаруке,как

уставшая мать ребенка, и рядом снимходиламежрельсами,подскупым

фонарем, по снегу, острая щепка черной тениитеневойбеззвучныйштык.

Человек очень сильно устал и зверски, не по-человеческиозяб.Рукиего,

синие и холодные, тщетно рылись деревянными пальцами в рвани рукавов,ища

убежища. Из окаймленной белой накипью и бахромой неровнойпастибашлыка,

открывавшей мохнатый, обмороженный рот, гляделиглазавснежныхкосмах

ресниц. Глаза эти были голубые, страдальческие, сонные, томные.

Человек ходил методически, свесив штык, и думал только об одном,когда

же истечет, наконец, морозный час пытки ионуйдетсозверевшейземли

вовнутрь, где божественным жаромпышуттрубы,греющиеэшелоны,гдев

тесной конуре он сможет свалиться на узкую койку, прильнуть к ней и на ней

распластаться. Человек и тень ходили от огненного всплеска броневого брюха

к темной стене первого боевого ящика, до того места, где чернеланадпись:

"Бронепоезд "Пролетарий".

Тень, то вырастая, то уродливо горбатясь,нонеизменноостроголовая,

рыла снег своим черным штыком.Голубоватыелучифонарявиселивтылу

человека. Две голубоватые луны, не грея идразня,горелинаплатформе.

Человек искал хоть какого-нибудь огня инигдененаходилего;стиснув

зубы, потеряв надежду согреть пальцы ног,шевеляими,неуклоннорвался

взором к звездам. Удобнее всего ему было смотреть на звезду Марс,сияющую

в небе впереди под Слободкой. И он смотрел на нее.Отегоглазшелна

миллионы верст взгляд и не упускал ни на минуту красноватой живойзвезды.

Она сжималась и расширялась,явножилаибылапятиконечная.Изредка,

истомившись, человек опускал винтовкуприкладомвснег,остановившись,

мгновенно и прозрачно засыпал, и черная стена бронепоезданеуходилаиз

этогосна,неуходилиинекоторыезвукисостанции.Нокним

присоединялись новые. Вырастал во сне небосвод невиданный.Веськрасный,

сверкающий и весь одетый Марсамивихживомсверкании.Душачеловека

мгновенно наполнялась счастьем. Выходил неизвестный, непонятный всадникв

кольчугеибратскинаплывалначеловека.Кажется,совсемсобирался

провалиться во сне черный бронепоезд, и вместонеговырасталавснегах

зарытая деревня - Малые Чугры. Он, человек, у околицы Чугров, анавстречу

ему идет сосед и земляк.

- Жилин? - говорил беззвучно, без губ, мозг человека, и тотчасгрозный

сторожевой голос в груди выстукивал три слова:

- Пост... часовой... замерзнешь...

Человекужесовершеннонечеловеческимусилиемотрывалвинтовку,

вскидывал на руку, шатнувшись, отдирал ноги и шел опять.

Вперед - назад. Вперед - назад. Исчезал сонный небосвод, опятьодевало

весь морозный мир синим шелком неба, продырявленного черным игубительным

хоботом орудия. ИгралаВенеракрасноватая,аотголубойлуныфонаря

временамипоблескиваланагрудичеловекаответнаязвезда.Онабыла

маленькая и тоже пятиконечная.

Металась и металась потревоженная дрема. Летела вдоль Днепра. Пролетела

мертвые пристани и упала над Подолом. На нем очень давно погасли огни. Все

спали. Только на углу Волынской в трехэтажном каменном здании, вквартире

библиотекаря,вузенькой,какдешевыйномердешевенькойгостиницы,

комнате, сидел голубоглазый Русаков у лампы под стеклянным горбом колпака.

Перед Русаковым лежала тяжелая книга в желтом кожаном переплете. Глаза шли

по строкам медленно и торжественно.

"И увидал я мертвых и великих, стоящих передбогомикнигираскрыты

были, и иная книга раскрыта, котораяестькнигажизни;исудимыбыли

мертвые по написанному в книгах сообразно с делами своими.

Тогда отдало море мертвых, бывших в нем, и смерть и ад отдалимертвых,

которые были в них, и судим был каждый по делам своим.

.......................................

и кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное.

.......................................

и увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо ипрежняяземля

миновали и моря уже нет".

По мере того как он читал потрясающуюкнигу,умегостановилсякак

сверкающий меч, углубляющийся в тьму.

Болезни и страданияказалисьемуневажными,несущественными.Недуг

отпадал, как короста с забытой в лесуотсохшейветви.Онвиделсинюю,

бездонную мглу веков, коридор тысячелетий. И страха не испытывал, а мудрую

покорность и благоговение. Мир становился в душе, и вмиреондошелдо

слов: "...слезу с очей, и смерти не будет, ужениплача,нивопля,ни

болезни уже не будет, ибо прежнее прошло".

Смутная мгла расступилась и пропустила кЕленепоручикаШервинского.

Выпуклые глаза его развязно улыбались.

- Я демон, -сказалон,щелкнувкаблуками,-аонневернется,

Тальберг, - и я пою вам...

Он вынул из кармана огромную сусальную звезду и нацепил ее нагрудьс

левой стороны. Туманы сна ползли вокруг него, его лицо из клубоввыходило

ярко-кукольным. Он пел пронзительно, не так, как наяву:

- Жить, будем жить!!

- А смерть придет, помирать будем... - пропел Николка и вошел.

В руках у него была гитара, но вся шея в крови, а на лбу желтыйвенчик

с иконками. Елена мгновенно подумала, что он умрет, игорькозарыдалаи

проснулась с криком в ночи:

- Николка. О, Николка?

И долго, всхлипывая, слушала бормотание ночи.

И ночь все плыла.

И, наконец, Петька Щеглов во флигеле видел сон.

Петька был маленький, поэтому он не интересовался нибольшевиками,ни

Петлюрой, ни Демоном. Исонпривиделсяемупростойирадостный:как

солнечный шар.

Будто бы шел Петька по зеленому большому лугу, анаэтомлугулежал

сверкающий алмазный шар, больше Петьки. Во сне взрослые,когдаимнужно

бежать, прилипают к земле, стонут имечутся,пытаясьоторватьногиот

трясины. Детские же ноги резвы и свободны.Петькадобежалдоалмазного

шара и, задохнувшись от радостного смеха, схватил егоруками.Шаробдал

Петьку сверкающими брызгами. ВотвесьсонПетьки.Отудовольствияон

расхохотался в ночи. И ему весело стрекотал сверчок за печкой. Петька стал

видеть иные, легкие и радостные сны, а сверчок все пел и пелсвоюпесню,

где-то в щели, в белом углу за ведром, оживляя сонную, бормочущуюночьв

семье.

Последняя ночь расцвела. Во второйполовинееевсятяжелаясинева,

занавес бога, облекающий мир,покрыласьзвездами.Похожебыло,чтов

неизмеримой высоте за этим синим пологом у царских врат служили всенощную.

В алтаре зажигали огоньки, и они проступалиназавесецелымикрестами,

кустами и квадратами. Над Днепром сгрешнойиокровавленнойиснежной

земли поднимался в черную, мрачную высь полночный крест Владимира.Издали

казалось, что поперечная перекладина исчезла - слилась с вертикалью, иот

этого крест превратился в угрожающий острый меч.

Но он не страшен. Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч

исчезнет, а вот звездыостанутся,когдаитенинашихтелиделне

останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал.Так

почему же мы не хотим обратить свой взгляд на них? Почему?

1923-1924, Москва

Комментарии запрещены.