А.Н.О.М.А.Л.И.Я. Дилогия

Андрей Лестер

А.Н.О.М.А.Л.И.Я. Дилогия

Москва 2066. Сектор

Начало

Анжела

Чагин

Полковник Адамов

Чагин

Адамов

Чагин

Анжела

Адамов

Чагин

Адамов

Чагин

Анжела

Адамов

Чагин

Прыгающий человек

Анжела

Регина

Анжела

Адамов

Рыкова

Чагин

Адамов

Чагин

Адамов

Рыкова

Чагин

Адамов

Рыкова

Губернатор Хабаров

Чагин

Мега вспышка

Чагин

Адамов

Анжела

Чагин

Анжела

Рыкова

Чагин

Анжела

Адамов

Чагин

Анжела

Война

Рыкова

Вика и Леша

Чагин

Адамов

Леша

Анжела

Адамов

Чагин

Регина

Леша

Сервер

Чагин

Леша

Анжела

Рыкова

Адамов

Чагин

Рыкова

Чагин

Адамов

Чагин

Рыкова

Чагин

Рыкова

Чагин

Анжела

Рыкова

Адамов

Москва 2077. Медиум

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Андрей Лестер

На девятом этаже Чагин оглядел свою лестничную площадку, салатовую. Все было в порядке, на месте: тюлевые занавески на окне ниже пролетом, апельсиновое дерево в большом керамическом горшке, никелированная лестница на стене и над ней – люк на чердак из свежей некрашеной сосны.

Он открыл дверь в квартиру своими ключами и вошел. Из гостиной доносился смех жены и негромкий грубоватый мужской голос. Никита не разуваясь прошел по коридору в гостиную. На низком диване, далеко выставив длинные ноги в ослепительных черных туфлях (которые по своему отчаянному блеску вполне могли бы потягаться с туфлями сседа Вити), сидел, развалившись, высокий мужчина в очень хорошем темно‑синем костюме. У мужчины был седой ежик и стальной взгляд серо‑голубых глаз. На столике из небьющегося стекла стояла откупоренная бутылка вина, два полупустых бокала и нетронутая чашечка кофе. По правую руку от незнакомца, спиной к Чагину, сидела в кресле жена Чагина, Вика, темноволосая, аккуратная и казавшаяся совсем миниатюрной рядом с рослым незнакомцем. Когда Чагин вошел, Вика повернулась к нему, и Никита в глазах ее, в лице, во всем развороте ее небольшого аккуратного тела, увидел то почти чрезмерное возбуждение, которое так притягивало его когда‑то и которого позже он стал бояться, зная, что за ним следует темная вспышка депрессии, обиды и скандалы.

– Заходи! Скорее! – сказала Вика своим звонким возбужденным голосом. – Виталий к нам из Сектора приехал. Представляешь?

Незваный гость приподнялся и протянул Никите руку, оголив белоснежный манжет и запонку, блеснувшую металлом и голубым стеклом (или камнем, Чагин не очень разбирался).

– Виталий.

– Никита. – Чагин пожал протянутую руку, очень крепкую, холодную и уверенную.

Лицо незнакомца было в оспинах, левый глаз из‑за шрама над бровью казался меньше правого. Он явно был намного старше Чагина, может быть лет пятидесяти, но при этом подтянут, шире Никиты в плечах и даже, кажется, выше ростом. «В одиночку такого из квартиры не вышвырнешь», – подумал Чагин.

– Виталий… А по отчеству? – спросил он.

– Виталий и всё. Вы же знаете, у нас по отчеству не принято.

– Сейчас я принесу бокал. Будешь вино? – Вика поднялась с грацией нарастающего возбуждения.

– Буду, – сказал Чагин и сел на краешек кресла. – Чем обязан? – спросил он незнакомца.

– У меня к вам есть очень интересное предложение, – ответил Виталий, и зрачки его странно сузились.

У Чагина внутри все почему‑то натянулось и задрожало. Он вспомнил мочу в лифте.

– Кто вы? – зачем‑то еще раз спросил он. – И почему приехали именно ко мне?

Зрачки незнакомца вернули свой обычный размер. Он неторопливо и с иронией оглядел Чагина. В этот момент в дверях появилась Вика с бокалом.

– Да я вот уже рассказывал в общих чертах вашей жене. – Гость улыбнулся Вике с видом заговорщика. – Я представляю правительство Сектора. У меня есть самые высокие полномочия, почти абсолютные. И мне нужен специалист вашего уровня. Можно сказать, любой ценой. Поэтому уверен, что наша встреча – удача и для вас, и для меня.

Всё было слишком внезапным. Видеть, как радуется Вика, было противно. Оставлять ее наедине с громилой из Сектора тоже не хотелось. Даже ненадолго. Но Чагин понимал, что ему нужна пауза, время, чтобы прийти в себя.

– Я только руки помою, – сказал он глухо и встал.

– Мы не возражаем, да, Вика? – улыбнулся Виталий.

Если он и хотел завоевать доверие Чагина, то как‑то криво, неправильно. Несмотря на улыбки и фамильярный тон, проступала затаенная озлобленность и какая‑то неудовлетворенность. Слишком заметная озлобленность и неудовлетворенность для такого большого сильного мужчины, к тому же чиновника, наделенного «почти абсолютными полномочиями».

Но, возможно, они все такие, думал Никита.

В ванной он умылся холодной водой и внимательно посмотрел на себя в зеркало. Глаза были встревоженные и растерянные, а на лице как будто остывало теплое выражение покоя и привычного счастья. Этого тепла было еще много, оно копилось несколько лет. Нет, с таким лицом нельзя идти в бой. Но Чагин забыл, совсем забыл, как нужно смотреть на врага.

Сняв куртку, Никита остался в серой футболке – худой, жилистый и загорелый. Когда он вернулся в гостиную, незнакомец первым делом похвалил его загар. «Какая наглость!» – подумал Чагин, и ему как‑то легче стало дышать, словно тело его воспользовалось этой подсказкой и начало припоминать, как держать себя в такой ситуации.

Вика порозовела и с мольбой смотрела на Чагина. Никита старался не встречаться с ней взглядом.

– Я все‑таки как‑то не пойму, что во мне такого особенного, – сказал он. – И прямо скажем, я не хочу ехать в Сектор.

– Подумай о жене. Я знаю, как она поддерживала тебя, когда все отвернулись. Да, да, знаю. ТОГДА сюжеты о вашей семье показывали по телевизору на всю страну. Приходит время отдавать долги. Не так ли?

– Что будет, если я не справлюсь? Я не гуру какой‑нибудь. И как я могу повлиять на кризис в вашей экономике и на расширение рынка?

– Это очень просто. Мы хотим наращивать экспортные отрасли. Поэтому нам нужен профессионал, который знает, как устроены мозги кретина…

Кровь бросилась Чагину в лицо.

Анжела

В начале была музыка. Это точно.

Адамов

Мужчины утаивают, женщины – лгут.

Так сказал мне один латинос в Гватемале. Он был женат четыре раза. Все мои жены, говорил он, были лгуньи. А до свадьбы казались прямодушными ангелами. Это брак на них влияет. Так он хотел успокоить меня, когда я рассказал ему о Регине.

Тогда, в Гватемале, я еще был на ней женат. Вернее, это я был в Гватемале, а она ждала меня в Москве. Была без ума от этого города.

Регина, как и я, была из военной семьи. Ее мать, гарнизонная гранд‑дама, врала всегда и во всем, даже по поводу цены на сливочное масло в соседнем магазине или насчет погоды. Спросишь, как погода в Москве, ответит – проливной дождь и холод. А там плюс двадцать и ясное небо. Это должно было меня насторожить, ведь я собирался жениться на ее дочери, но почему‑то не насторожило. Регина выглядела правдивой, я думал, что пошла в отца. Единственное, что меня с самого начала немного коробило, – это ее увлеченность гороскопами. Она даже на суде во время развода сказала, что наш брак не имеет перспектив, потому что она родилась под знаком Льва, а я – Овена, причем не просто Овена, а на рубеже то ли Тельца, то ли еще какой‑то твари, не запомнил. И стала по этому поводу распространяться, так что судье пришлось ее принудительно затыкать. Я слышал, как он потом в коридоре говорил, что впервые сталкивается с такой тяжелой формой зодиакального идиотизма. Хорошее выражение – «зодиакальный идиотизм». Теперь такого юмора не сыскать. Зато исчезло и само явление. Конечно, если не считать дерганых.

Все называют те дни Переворотом. Некоторые Потеплением. А я бы назвал Ответом. Большим Ответом.

…Эти мысли делали меня еще более одиноким.

Я встал, налил в чайную чашку водки и выпил.

И ночью мне приснился сон.

Перед Сашей стояли два небольших человека в сером. Один был постарше, с залысинами, левую руку держал в кармане брюк.

– Подполковник, я повторяю вопрос, – сказал человек с залысинами. – Что вы установили? Где оружие? Где ящики с «керамикой»?

Несколько человек с нашей стороны стекла тут же заглянули в листки, которые, тихо передвигаясь по кабинету, раздавал офицерам адъютант. Я взял листок, не глядя. Значение слова «керамика» не интересовало в тот момент нисколько. Я ждал реакции Саши.

– Где они? Вы понимаете, что это в данный момент самое главное? С членами вашей группы мы разберемся потом. Я обещаю вам, что мы досконально выясним, почему вы прекратили выполнение задания и разошлись. И кто стоит за этим. А сейчас – где ящики? У кого они?

Саша поднял голову и улыбнулся серым людям. Затем улыбнулся бронированному и непрозрачному с его стороны стеклу. Он прекрасно знал, что за ним наблюдают, сколько раз видел это одностороннее окошко и так и сяк, и с изнанки, и из генеральского кабинета.

– Не могу понять, – ответил Саша спокойным и почти счастливым голосом, – почему вас всех это так волнует? Ведь это прекрасно, что оружие исчезло! Что же в этом плохого? Чем вы так обеспокоены?

Человек с залысинами вынул левую руку из кармана (для равновесия) и правой, размахнувшись, с силой ударил Сашу в лицо. Я вскочил.

Чагин

Леша Чагин был очень похож на отца: светловолосый и кареглазый, с темными бровями, худой и высокий, выше почти всех своих ровесников. Ему было шесть, а ростом он был с восьмилетнего.

С тренировки, как и всегда, он вернулся в радостном возбуждении.

– Вика, а как же наш мальчик? – тихим голосом спросил он. – Как же…

– А как же я? – не дала договорить она. – Я понимаю, ты делаешь вид, что не замечаешь, как он меня мучает. Если я злюсь, он ВОТ ТАК смотрит на меня. Как инопланетянин. Я рассказываю о своем детстве, он смотрит на меня ВОТ ТАК. Он спросит что‑нибудь: почему люди женятся или зачем в школе ставят отметки, я начинаю объяснять, и через минуту он опять смотрит на меня ВОТ ТАК! ВОТ ТАК, понял?

– Вика, я же говорил тебе, не вдавайся в долгие объяснения. Тебе только кажется, что ты объясняешь. А ему понятно, что ты сама толком не разобралась. Вот он и улыбается.

– Да что ж мне, совсем заткнуться?

– Могла бы и потерпеть, он все‑таки главный человек в нашей семье.

– А с какой это стати он главный? Видишь, ты какой, когда тебе удобно, ты ложишься под кретинов, а когда нет… У кретинов дети небось не главные в семье. У них семья другая, как в восемнадцатом веке, патриархат какой‑то… Будь последовательным. Раз уж ты с них пример берешь…

Чагин покраснел от ярости.

Когда толпа провалила мимо нас в указанном им направлении, приблизились трое ментов. Этих мы не могли пропустить. Мы их остановили и объяснили, кто мы такие, и что им придется немедленно ввести нас в курс дела. Надо сказать, что глаза у этих трех, в отличие от сержанта, были обыкновенные, милицейские, но при этом очень и очень озабоченные, если не сказать напуганные.

Вот так, посреди русского поля, в десятиградусный мороз, у «Лексуса» европейской сборки, развернутого поперек дороги, я услышал от капитана российской милиции, что за десять минут до нашего приезда трубы завода «Фенолит», дымившие на расстоянии примерно в километр от поста, в одну секунду исчезли, растворились в воздухе.

– Что значит исчезли? – спросил Бур. – Взрыв был? Звук, толчок, вспышка, дым, пламя?

– Да просто нае…улись! – начал сержант, и мы попросили закрыть ему рот.

Капитан выполнил нашу просьбу, но тут же горестно сказал:

– Что тут не так?

– Да всё.

– Нет, кроме того, что всё.

– Еще раз всё, – зло ответил Бур, оглядываясь и не находя с кем сразиться. – Я так понимаю, охрана снова «рассеялась». Изюмов сказал, что нас будут встречать. А где они?

Охраны действительно не было. Но все‑таки не ее исчезновение, само по себе странное и неприятное, пугало и тревожило меня.

Я вошел в помещение 3114. Наверху, на балках, сидели птицы и оживленно перекликались. Дул легкий ветер, сквозняк. Под ногами прошелестел прошлогодний лист. И тут я понял. На складе было чисто! Идеально чисто. Кроме этого коричневого влажного листа, занесенного ветром, в помещении не было абсолютно ничего. Ни щепок, ни соринок, ни окурков. Никаких кусочков ветоши, или обрывков бумаги, или картонных ящиков, – ничего из того, что остается, когда экстренно выгружаются склады. Не видно было даже комков грязи, которую неизбежно занесли бы на обуви похитители, или охранники, или любые человеческие существа, по тем или иным причинам оказавшиеся внутри.

– Здесь чисто! Вот в чем дело. Кто‑то убрал за собой, – сказал я и увидел, как глаза Бура расширились и сразу же сузились.

Я знал, что такая последовательность эмоций у моего товарища – волнение и решимость – очень опасны, и предупредил:

– Витася, спокойно.

Хотя у меня самого от этой «уборки складов» холодные мурашки бежали по спине.

– Так ведь это хорошо, что чисто! – сказал вдруг Федоров‑Химик.

– Конечно, хорошо, – согласился с ним водитель. – Чисто, и прекрасно, что чисто.

Они улыбнулись вначале друг другу, потом нам с Буром, положили на бетонный пол склада автоматы, повернулись и пошли.

«Рассеиваются!» – подумал я и похолодел. Не думал, что это заурядное, в общем‑то, зрелище вызовет во мне такой мистический ужас. Я стоял в оцепенении и смотрел, как они весело шагают по бетону, выходят за ворота, поворачивают…

– Стоять! – крикнул Бур и направил на них дуло автомата.

Водитель и Химик оглянулись на его окрик, широко улыбнулись и продолжили движение в выбранном направлении.

– Стоять! Пристрелю! – крикнул Бур, выбегая за ними.

Я бросился за Буром, но не успел ничего предпринять. Он упер приклад в бедро и, не целясь – до спецназовцев было не более пятнадцати метров, – нажал на курок.

От мгновенного напряжения внутри я пригнул голову. Однако выстрела не последовало.

– Твою мать! – заорал Бур, передернул затвор и еще раз нажал на спусковой крючок. С тем же результатом.

– А, суки! – Он швырнул автомат на траву и бросился вдогонку.

Я рванул за ним. Бур догнал уходивших, подсечкой свалил водителя, рывком сзади – пальцами за глазницы – опрокинул на землю Федорова‑Химика и, прежде чем я успел навалиться на него, присел на колено и нанес Федорову сокрушительный удар кулаком в висок.

– Витася, прекрати! – захрипел я, отрывая его от Химика, и мы покатились по траве.

– Не трогайте их, – вдруг раздался над нами девчоночий голосок.

Бур ослабил хватку. Я оттолкнул его подбородок ладонью, взглянул вверх и застыл от изумления. В двух шагах от нас стояла девочка лет двенадцати в красной курточке и шапочке с бомбончиками, розовощекая и голубоглазая.

– Я вам говорю, – строго сказала девочка Буру, лежащему на спине. – Не трогайте их.

– Кого «их»? – грубо переспросил Бур, садясь и отирая грязь с щеки.

– Вот их, – сказала девочка, указывая на Федорова и на водителя, который пытался привести Федорова‑химика в сознание.

– Анжела! Что ты тут делаешь? – переведя дыхание, воскликнул я.

Чагин

На следующий день, после визита человека из Сектора, Никита встал за полчаса до рассвета. Еще ночью он решил съездить к Борису Лебедеву.

Он не мог принять решение, ему необходимо было поговорить с кем‑нибудь, и Лебедев был, пожалуй, единственным человеком, способным понять Чагина. Так Никита, во всяком случае, считал.

Лебедев был православным священником и жил при церкви километрах в десяти от дома Чагиных. Но Чагин нуждался в нем не из‑за его рода занятий. Или не только из‑за этого. И даже совсем наоборот.

Никита мог бы поговорить с любым из своих соседей, да хоть с Витей с пятого этажа, тем самым, который был одержим чисткой обуви. Тихие умели слушать. Но серьезный разговор с обыкновенным тихим сильно напоминал беседу с частным представителем какого‑то всеобщего Монаха, необъятного потустороннего лица без особых пороков и изъянов, а Чагину нужно было что‑то попроще, с червоточинкой, поэтому он выбрал Лебедева.

«Хочешь простого и грешного собеседника – ищи священника, не иди к соседу». – Чагин, стоя в трусах на кухне, варил кофе и улыбался своим мыслям. Кофейные зерна были из оранжереи, в которой он работал, но пахли довольно хорошо и натурально, Никита не чувствовал никакого запаха краски: скорее всего, жутковатый визитер из Сектора придумал это специально, чтобы уязвить.

Полночи Никита проворочался, ожидая рассвета, но теперь немного успокоился и решил подождать, чтобы приехать к Лебедеву в более приличное время. Он не был у священника уже месяца два и слышал, что у него появилась женщина.

Кофе был готов. Никита налил его в любимую итальянскую чашку, сохранившуюся со старых времен, и пока кофе остывал, пошел одеваться. Надев рабочие штаны, он оттянул большими пальцами подтяжки и, щелкнув ими по груди, подошел с чашкой к окну.

Слева, на востоке, поднималось Солнце. Чагин отметил это как хороший знак. Со времени Переворота он не уставал ожидать какого‑либо подвоха даже от небесных тел. В принципе, учитывая то, что произошло на Земле, и Солнце могло в один прекрасный момент взойти не вовремя или не с той стороны, по меньшей мере, где‑нибудь сбоку. Слава Богу, пока что обходилось.

В большом церковном дворе Лебедев развел красивый фруктовый сад: яблони, абрикосы, миндаль, а в этом году говорил, что хочет высадить белый инжир, вдруг приживется. Никита подумал, что завезти Лебедеву саженцы – неплохой повод для встречи. Он заехал в оранжерею, под которую была перестроена расположенная неподалеку и давно брошенная жителями пятиэтажная хрущевка, объяснил работникам, что его не будет, скорее всего, до обеда, на верхнем этаже выкопал пять инжирят, завернул в мешковину, спустился и привязал сверток к велосипеду.

Обогнув большую аккумуляторную станцию, занявшую место бывшей бензозаправки «Лукойл», Никита, по сути, выехал из Москвы. Раньше здесь была четырехполосная автострада, но нигде вокруг не сохранилось ничего, что могло бы напоминать о ней. Теперь под колесами бежала грунтовка, приятно желтеющая под утренним солнцем среди невысоких елей и берез. Велосипед мягко подбрасывало, апрельский ветер шумел в ушах и трепал широкие листья привязанных к раме саженцев, пахло влажной землей, лесом, кожей сиденья, по‑хорошему, едва ощутимо, постукивало под ногами в педалях, в цепи, и Чагину хотелось ехать так долго‑долго, и забыть о неприятном визите, о разногласиях с женой, о Секторе и о мучительной необходимости выбирать.

За леском был поворот, и дальше открывался вид на зеленые купола невысокой церкви с белыми стенами, на роскошный свежий сад и старую каменную оградку с зеленой деревянной калиткой, в которую Чагин минутой позже и вкатил свой велосипед.

В саду и вокруг церкви не видно было никого, зато откуда‑то с заднего двора слышалась довольно громкая музыка и всхрап лошадей. Там, на заднем дворе, Лебедевым была устроена конюшня, в которой он проводил времени чуть ли не больше, чем в саду. Никита прислонил велосипед к ступеням входа и обошел церковь. Здесь музыка звучала намного громче. «Fantasy, return to the fantasy», – пел неестественно высокий, но нельзя сказать, чтобы особенно неприятный голос. Мелодия показалась Чагину очень знакомой, хотя он и не слишком хорошо разбирался в рок‑музыке шестидесятых или семидесятых годов прошлого века, – всё это было задолго до его рождения. Двор был залит солнцем, колонки, откуда звучала музыка, стояли у стены. Ворота в конюшню были распахнуты, в проеме было как‑то таинственно темно, тянуло запахами сена и лошадей.

9

– Борис! – позвал Чагин, и вскоре из недр конюшни показался священник.

Это был среднего роста мужчина лет пятидесяти‑пятидесяти пяти, одетый в джинсы и клетчатую байковую рубашку с подвернутыми до локтей рукавами. В расстегнутом вороте рубашки виднелась белая футболка ослепительной чистоты. Такой же чистоты и сухости, словно только что прожаренное в специальном медицинском шкафу, было и все в этом худом, поджаром человеке, – сухое загорелое лицо, внимательный взгляд голубых глаз, короткие не по сану волосы с сильной проседью и абсолютно седая, аккуратно подстриженная бородка. Чагин всегда считал, что больше всего Лебедев похож на инструктора по альпинизму, закалившегося в горных походах. Но, конечно, он знал, что при ближайшем рассмотрении становится заметна особая монашеская прозрачность взгляда и не только взгляда, а словно и всего тела Лебедева, и такой, конечно, уже не бывает у туристических инструкторов.

– Никита! – обрадовался Лебедев, вытирая руки. – Привез?

– Привез, – сказал Чагин, невольно улыбаясь.

– Секунду. – Лебедев сделал тише музыку. – Это я ее дразню такой музыкой, говорю, чтобы запомнила и включала после моей смерти. Сейчас познакомлю.

– Регина! – позвал он, зачем‑то обеспокоенно оглянувшись на одноэтажный флигель, расположенный чуть поодаль.

В темном, резко пахнущем, проеме конюшни возникла привлекательная голубоглазая женщина с гладко стянутыми в пучок, густыми темными волосами, на вид лет тридцати пяти. На самом деле ей могло быть и сорок, и даже больше:

«тихие» часто выглядят моложе своих лет, а в том, что она была именно «тихой», Чагин почти не сомневался.

– Никита. – Чагин пожал протянутую ему ладошку с налипшей травинкой.

Поздоровавшись, женщина ткнула Лебедева кулаком в плечо:

Регина грызла сухарики. Гудели пчелы. На стол падали белые лепестки абрикосовых цветков. Все это плохо вязалось с рассказом Чагина.

– И ты не можешь отказать жене? – спросил священник, выслушав Чагина.

– Не могу. Она не бросила меня, когда я попал в тюрьму. Все бросили, а она нет. Хотя именно у нее были все основания подозревать меня, не верить мне, а она пошла за мной. Беременная. И потеряла бы всё, если бы не Переворот.

– А чиновнику из Сектора мог бы отказать? Если бы не жена? – Лебедев стал скрести седую бородку, но скоро отдернул руку, как это делает человек, который борется с плохой привычкой.

– Чиновнику могу. Он, кстати, мало похож на чиновника. Больше на наемного убийцу из старого кино.

– Не боишься его?

– Не до такой степени.

– Тогда делай, как тебе велит совесть.

– Совесть‑то, извините, надвое сказала. Не могу отказать Вике, но не могу и тащить в Сектор Лешу.

– Никита, – сказал Лебедев строго. – Ты не собираешься спросить у меня, что тебе следует делать: принимать предложение из Сектора или нет?

Чагин выпрямился и откинул челку:

Я видел, как пятилетние дети спокойно играли во дворе вокруг соседа, спящего в собственной блевотине, и в ужасе отшатывались от человека с книгой в руке.

Я также понял, что за книги в этом городе могут и будут бить. Могли избить за чтение газеты на остановке. И самое ужасное было в том, что это не был осознанный протест против грамотности, это была мутная, сермяжная реакция на чужака и связанное с чуждостью неправильное поведение. И поднималась она из таких глубин, о которых даже задуматься в те времена для меня было страшно. Сейчас, спустя несколько десятилетий, я бы сравнил состояние психики орехово‑зуевцев тех лет с редкими, особо выгодными, месторождениями угля или нефти. Чтобы добыть самые древние и самые жуткие содержания, не было необходимости забуриваться на километры. Нефтяные лужи их подсознания плескались прямо на поверхности, открытые непосредственному наблюдению. И кроме этих луж я не мог разглядеть ничего.

Хотя было и что‑то вроде христианства. Если в автобус вваливался пьяный в дупль молодой парень, отборно матерился и падал на пассажиров, то обязательно находилась старушка, уступающая ему место. При этом, как правило, старушки произносили следующие слова: «Садись, милок! Устал, сердешный!» Автобус, и это меня еще более бесило, одобрял старушку. То ли старушки действительно считали пьянство тяжелым трудом, то ли исповедовали христианство такого толка, которое могли бы исповедовать собаки, если бы у них была религия: лизать бьющую тебя руку.

Однажды соседка по коммуналке, соскучившаяся в декретном отпуске, вышла на кухню с бутылкой портвейна и, придерживая руками свой огромный живот, предложила нам с Изюмовым выпить на троих, а после – отыметь ее прямо здесь, у подоконника. «За угощение», – как она выразилась, поморщившись от громкого крика своего трехлетнего сына, который в это время ездил на четырехколесном велосипеде по коридору и тренировался в матерщине.

В те месяцы я впервые понял, сколь благодатным может быть воздействие ядерной бомбы, если суметь применить ее точечно, в данном случае – для ликвидации одного конкретного подмосковного города. Будучи студентом, не чуждым новым веяниям в искусстве, я разрабатывал эту идею уничтожения Орехово‑Зуева в разговорах с другими студентами. Интересно, что необходимость локального взрыва я обосновывал не столько потребностью уничтожить пьяниц и откровенных дебилов, сколько необходимостью избавить Советский Союз, да и весь мир, от мистической опасности, исходящей от слов «ёптыть» и «ебёныть». То, как произносились орехово‑зуевцами эти слова, и каким образом с их помощью мгновенно устанавливалась прочная связь между местными жителями, наталкивало на мысль об их магическом характере. Я видел, и не раз, как в пустых тоскливых глазах после произнесения вслух этой магической формулы мгновенно появлялась жизнь, какой‑то особенный свет уверенности («мы стоим на своей земле и делаем свое дело») и даже (что опаснее всего) какое‑то религиозное воодушевление.

Этих людей нужно было уничтожить, говорил я, пока они с помощью своей магии не уничтожили остатки русской культуры, экономики и даже экологии, а потом не принялись и за сопредельные территории.

Однажды меня вызвали в комитет комсомола нашего института. За кабинетом комсорга оказалась еще одна комнатка, в которой меня ждал блеклый человек с упрямо сжатыми губами, назвавший мои теории касательно Подмосковья остроумными, хотя и жестоковатыми, и предложил проявить свои способности на более полезном для Родины поприще. Так начался мой долгий и непростой путь в «Шатуны».

Похожим маршрутом проследовали и Попов с Изюмовым.

Юра Изюмов, с детства впитавший основы поведенческой психологии обкомовских работников и городской шпаны, быстро продвигался по карьерной лестнице. Вскоре он не только обогнал в этом смысле нас с Поповым (мы стали всего лишь полевыми офицерами), но и перестал признавать в нас бывших друзей.

Юра женился, родил дочку Анжелу. Бабушка его умерла. Ираида Викторовна переехала из Владивостока в Орехово‑Зуево, и теперь уже не Изюмов, а его дочь ездила в гости к своей бабушке.

– Их не нужно трогать, – сказала она. – Пусть уходят. Они перевернулись.

– Что?! – спросили мы хором.

– Они перевернулись, – повторила девочка. – Стали тихие.

Так в первый раз я услышал это слово. Тихие.

Чагин знал Льва Нечипоренко, отца Маши. Это был маленький мужественный человечек, как камешек, – крепкий, надежный, улыбчивый. Чагин слышал, что в Крыму уже побывали многие, но лично знал только одного человека. Один раз ему удалось поговорить об этом с Нечипоренко, и он понял, что Крым стал еще прекраснее, хотя чудес там и не больше, чем в Москве. Большего он добиться не мог, так как Лев Нечипоренко был тихим, а у тихих предубеждение к чудесам.

– Но вначале, – крикнула Вика из ванной, – мы съездим к папе на новое место работы!

– Папа, а ты совсем бросишь свои сады и оранжерею? – спросил Леша.

– Нет, Леша, не брошу. Это, как бы тебе сказать, спецзадание. Я быстро справлюсь, мы вернемся, и я снова буду разводить сады и выращивать фрукты.

– Папа, знаешь. – Леша, стоя на табуретке, повернулся к стене спиной и застыл с кистью в руке. – Я не хочу, чтобы ты уезжал один, без нас. Но ехать в Сектор я тоже не хочу.

На глаза Никиты так быстро навернулись слезы, что он просто не успел взять себя в руки.

– Это важное задание, Леша. Я профессионал, там тоже живут люди, и они без меня не справятся. А вы, когда приедете, поможете мне. Вместе мы сделаем все быстро‑быстро, потом домой, соберем вещички, возьмем у дяди Вити двух прекрасных лошадок – и в Крым!

– А чего же ты тогда плачешь?

– Да я радуюсь, сынок. Крым – это не шутка. Я там десять лет не был.

– Маша говорит, там очень красиво, – сказал Леша.

– Да, очень, – ответил Чагин и прижал Лешу к себе.

– Ну, давай закончим нашу картину и спать, – сказал он через секунду. – Нам всем нужно набираться сил.

Еще с вечера Чагин собрал вещи в старую, потрепанную сумку NIKE. Белье, бритву, тапочки, полотенце, фонарик (он слышал, что в Секторе плохо освещаются улицы и подъезды). Утром, умывшись и сделав зарядку, добавил к вещам бледно‑коричневый резиновый бинт для силовых упражнений, блокнот, ручку и карандаши и задумался у книжных шкафов.

Ему показалось уместным взять с собой «Записки о Галльской войне» Юлия Цезаря, но это чтобы нагрузить голову, а вот что взять для отдыха? Он долго ходил вдоль полок, пока не нашел книгу, которую никогда не читал. «Остров сокровищ». Прекрасно! Раз в пять лет Чагин вспоминал, что не читал самую известную из книг Стивенсона, после чего откладывал чтение назавтра или на неопределенный срок, а потом забывал. Отлично! Вот и повод. Чагин бережно положил Стивенсона поверх полотенца, и вдруг ему пришло в голову, что и эта книга уместна в сегодняшних обстоятельствах. Он, как и все, кто вырос в эпоху кино и телевидения, знал содержание. Пираты, сокровища, сражения, взаимный обман и кто кого перехитрит.

«Очень кстати», – подумал Никита.

Без пяти десять внизу в открытое окно стал слышен нарастающий гул мощного автомобильного электродвигателя. Затем шум прекратился, хлопнула дверца автомобиля, и спустя минуту раздался звонок в дверь.

На пороге, возвышаясь на несколько сантиметров над дверным проемом, стоял Виталий в сером костюме с отливом. Чагин машинально осмотрел пуговицы – на этот раз все были пришиты как надо. Пахло все теми же духами.

Чагин впустил гиганта в прихожую, но пройти в дом не пригласил.

Северная и Северо‑Западная Части почти ничем не отличались от Северо‑Восточной, в которой жил Чагин. Те же просторные весенние улицы, широкие площади и многочисленные скверы. Много ярко одетых детей, играющих без всякого надзора. Разноцветные секции домов. Велосипедисты в костюмах и в рабочих комбинезонах, упряжки. Красивые женщины. Блеск вымытых окон. Цветущие фруктовые деревья. Чистые троллейбусы.

– Вот и троллейбусы, – сказал Никита. – Чем они вам не нравятся?

– Это не те троллейбусы, дружище. От этих меня тошнит, – ответил Виталий. – Леденцы какие‑то. Я люблю лязг, грохот, запах машинного масла…

– И бензина, – вставил Чагин.

Седая голова повернулась, и на Никиту посмотрела пара холодных глаз. У Никиты возникло неприятное ощущение, будто он засланный агент и прокололся, дал понять, что знает секретный пароль, и теперь вражеский главарь раздумывает, не придушить ли его за это струной от рояля.

– И бензина, – произнес, наконец, Виталий, отворачиваясь. – Ты что‑то имеешь против бензина?

Чагин промолчал.

И везде расклеены мои портреты. В зарешеченное окно вижу несколько штук на стенах домов с той стороны улицы. Один совсем рядом, на столбе. «Разыскивается». И такая сумма, за которую любой дерганый продаст на органы всех своих родственников, не то что раненого врага.

– Мы выкладываем карты не перед случайной публикой, – возразил министр. – Здесь собрались серьезные государственные люди.

– Не настолько серьезные, уверяю вас, – ответил фээсбэшник. – А что, если катастрофа в результате сбоя систем или, как вы говорите, инженерной ошибки случилась на объектах других государств? Например, на американском военном спутнике? А ударило по нам?

«Порвалась цепь великая», – вдруг выскочил из моей памяти школьный отрывок из Некрасова. – «Одним концом по барину, другим по мужику».

– Я уже говорил с президентом Америки, – вступило в беседу экранное изображение премьера. – Они проверяют у себя. Они обеспокоены, но не очень верят нашей информации.

– Есть важная информация! – попросил слова худой человек в очках с айфоном в руке. – Центр исследований «Молот». Только что пришло сообщение. Совместно с силами министерства обороны мы замерили… Ну, чтобы было понятнее, скажем так, радиацию и электромагнитное излучение по периметру зоны потепления. Так вот, ни одно из известных нам излучений не дает показатели, на любую заметную величину отличающиеся от таких же показателей вне зоны. То есть, если переводить на язык обывателя, извините, в зоне не происходит ничего. И в то же время нам известно, что там все‑таки кое‑что происходит.

– Невероятный логический аналог черной дыры! – воскликнул академик Небоженко, всемирное светило, руководитель проектов из института ядерных исследований, и непонятно было, шутит он или серьезно.

Спустя две минуты присутствующие втянулись в обсуждение возможности инопланетной атаки, вероятно даже разумной. И тут по микрофону постучал патриарх.

– Дайте слово патриарху, – сказал с экрана премьер.

– Да, конечно, – согласился министр обороны. – Давайте дадим слово патриарху.

Гул в аудитории не умолкал, но в общем‑то никто не возражал, пусть выступает представитель конфессии. Один только Хабаров попытался воспротивиться.

– У нас нет времени выслушивать патриарха, – бесстрашно сказал этот крупный мужчина с широким лицом и густыми седыми бровями. – По крайней мере, не сейчас.

Однако слово дали. Понятно, что за инопланетянами в списке предполагаемых причин должно было следовать божественное воздействие, и все приготовились отдать дань традиции, но патриарх сумел поразить всех присутствующих, кратчайшим путем вернувшись к тому, с чего начинали почти час назад.

– В условиях продолжающегося экономического кризиса, – своим резонирующим актерским голосом заговорил местоблюститель, – наши соперники, определенные силы на Западе, несомненно, ищут способы выйти из тупика за счет других народов и стран. В первую очередь за счет России, последнего оплота сопротивления и здравомыслия…

– Конкретно что вы предлагаете? – перебил его Хабаров с нескрываемым раздражением, и всем стало ясно, что, если все закончится хорошо, смельчаку больше никогда не видать губернаторского кресла.

– Я предлагаю, – все тем же надменным резонирующим голосом выговаривал патриарх, – добиваться от властей Америки и других Западных стран передачи нам полной информации относительно совершенной ими диверсии…

Патриарх говорил еще около пяти минут, в течение которых премьер несколько раз смотрел на часы на своей правой руке. Я сидел далеко сзади, на возвышении, и в определенный момент мне показалось, что экранное изображение премьера подмигнуло экранному изображению президента. Не знаю, насколько эффективен такой способ общения, но буквально через мгновение президент произнес:

– Я еще раз хочу услышать, что может предложить МЧС.

Патриарх шумно сел. Министр по чрезвычайным ситуациям пожевал губами и оглядел всех исподлобья.

– Важно определить, – сказал он, – имеет ли зона тенденцию к расширению. И если мы столкнулись с разного рода негативными проявлениями, как то – отказ связи и аппаратуры, изменения в психике людей, то не могут ли они, эти явления, приобрести характер эпидемии? Пока что это один сравнительно небольшой город, даже, мне подсказывают, пока только район… Затронет ли это другие города? Как узнать это? Как предотвратить? Какая профилактика может быть предпринята, какие профилактические действия, короче, вы все меня поняли… Оцепить мы можем силами военных, разгрести завалы силами нашего министерства, но как предпринять профилактические меры против того, чего мы не понимаем? Вопрос к ученым.

– Я вот что хочу сказать, – поднялся со своего места академик Небоженко.

Он повернулся во все стороны и посмотрел на присутствующих, сидевших в разных местах зала, словно, чтобы убедиться, что это похожие на него существа, с таким же приблизительно мыслительным аппаратом. Если не по мощности, то хотя бы по принципу устройства.

– Я вот что хочу сказать, господа, – повторил академик. – Вы знаете, что это напоминает больше всего? Помните фильм «Земля Санникова»? Такое ощущение, что кто‑то хочет принудительно построить на нашей территории что‑то вроде рая. Да. Маленький рай в Орехово‑Зуевском районе.

Поднялся шум. Некоторые вскочили со своих мест. Я смотрел на мельтешение мужчин в сверхдорогих костюмах и вспоминал то небывалое чувство счастья, которое испытал, стоя на плечах водителя и глядя через забор «Фенолита» на ровную площадку травы внизу и на птицу с круглым блестящим глазом, сидящую неподалеку от меня на бетоне забора. «Рай? Почему нет», – думал я, пронизываемый холодом неизвестности.

– Какой же это рай! – воскликнул с места возмущенный директор ФСБ. – Автомобили остановились, связи нет, заводы исчезают, словно их стирают ластиком, люди покидают места работы. Это вы называете раем?..

В конце концов сошлись на утверждении первоочередных мер и действий и разлетелись по Москве. Связывались с агентами, руководителями государств, производили замеры, изолировали, рисовали планы эвакуации, останавливали выход газет и телепередач. Думали, как обуздать Интернет. И это (как стало понятно вскоре) было, пожалуй, самое смешное.

В эту ночь я десятки раз повторил свой доклад о том, что видел в районе «Фенолита» и складов.

И ни разу не упомянул об Анжеле и ее телефончике.

Молчал и Бур. А Изюмов был настолько растерян, что, казалось, забыл о том, что я ЗВОНИЛ ему с докладом.

В машине я заснул. Открыл глаза, когда стали двигаться толчками, и где‑то рядом раздался сигнал автомобильного клаксона. Еще горели фонари, но восток уже серел. Справа громоздился Храм Христа Спасителя, мы приближались к Гоголевскому бульвару. Площадь и прилегающие улицы, вся проезжая часть, были запружены людьми. Десятки автомобилей стояли перед толпой, делая попытки проехать. Мой водитель, заметив, что я проснулся, тоже посигналил толпе, но реакции не последовало, тысячи людей были заняты чем‑то неизмеримо более важным, чем несколько жалких железных коробок, которым они мешали проехать. Я открыл дверцу, вышел и оглядел площадь.

Глубокий и ни с чем, испытанным ранее, не сравнимый ужас охватил меня: наверху слева, у выхода из метро «Кропоткинская» змеилась огромная паническая очередь к телефонам‑автоматам. Из метро выдавливались все новые и новые порции людей. Некоторые из них бросались с криками или расспросами к тем, кто уже толпился наверху, другие же (в точности как это было вчера на выезде из Орехово‑Зуево) замирали на месте и стояли молча, как вкопанные, глядя куда‑то поверх голов.

Я понял, что мир, каким я его знал, обрушился в одну секунду – весь, без остатка, без надежды, раз и навсегда. Эпидемия началась.

Это были ее шахматы. Как набоковский Лужин воображал людей шахматными фигурами, так и Елене Сергеевне иногда весь мир представал в образе плательщика, потребителя и обналичивающей конторы. Для придания остроты она включала в свои теперешние схемы обязательное участие надзорных органов и силовых структур и проводила некоторые операции анонимно, наслаждаясь поэзией опасности.

Конечно, это было немножко искусственно, но что поделать, если в Секторе так много искусственного: ненастоящий Интернет, поддельные турпоездки, симуляция мобильных переговоров.

Елена Сергеевна вздохнула, взяла из стеклянного шкафчика бирюзовый баллончик с надписью «Морская свежесть» и брызнула из него в воздух. Спустя секунду в комнате распространился едкий химический запах. Елена Сергеевна чихнула и помахала перед собой рукой с большим рубином на указательном пальце.

В длинном коридоре с дубовыми панелями Елене Сергеевне пришлось посторониться. В кабинет журналиста четыре грузчика, отставив зады, тащили цветущий апельсин в громадной керамической кадке. Верхушка дерева зацепилась за притолоку, кадка накренилась, и один из грузчиков громко крикнул: «Ёптыть!» Елена Сергеевна засмеялась и пошла в детскую.

Комнату Леши обставили мебелью, купленной в Тихом мире, повесили льняные занавески, на полках и этажерках разложили мячи, теннисные ракетки, шахматы, шашки, металлические конструкторы с настоящими инструментами; на специальном столе установили фотоувеличитель и приспособления для печати фотографий, а рядом положили пленочный фотоаппарат ФЭД. Все это должно было заинтересовать мальчика. А вот с игрушками была проблема. Во что играют тихие дети? Этой информации Елене Сергеевне почему‑то не предоставили. Упустили. «Долбофаки!» – выругалась она. Ну, ясно, что он не будет играть с трансформерами и картонными симуляторами компьютерных игр. А вот что насчет машинок? Солдатиков? Как у него там устроено все в голове?

На всякий случай положили большого мягкого тигра и механическую юлу.

«Ладно, – решила Елена Сергеевна, – ничего страшного, если про игрушки спросим у папы. Журналиста».

Успокоившись, она улыбнулась задуманному плану.

В сущности, сами по себе ни журналист, ни тем более его жена Рыковой были абсолютно не нужны. И это осознание интриги и обмана вызывало у Елены Сергеевны чувство удовлетворения и правильно начатого дела. Сравнимого с подготовкой подставных фирм для участия в тендере госзакупок.

Меня разбудил звонок в дверь.

Очнувшись, я в одно мгновение вспомнил все, что произошло утром. Паника у метро «Кропоткинская». Брошенная машина. Дорога домой. Пешком по улицам, залитым ревущими толпами. Попытка успокоиться и проверить, что именно выползло за пределы аномальной зоны. Мобильной связи не было. Телевизор не работал. Компьютер загрузился с каким‑то зловещим скрипом. Но лучше бы он не включался вообще. На дисплее появилась невиданная жуткая заставка – громадные, во весь экран, буквы WORD. «СЛОВО»! Предупреждение, угроза, или благая весть? Кто? Кто хотел нам его сказать? Я нажимал «пробел», escape и enter, проводил по клавиатуре ладонью, стучал кулаком, но буквы никак не реагировали на нажатие клавиш. Они переливались на абсолютно черном фоне всеми цветами радуги, пока я не вытащил аккумулятор. На кухню! Газовая плита работала. Батареи отопления были горячими. Из кранов бежала вода. Это немного успокоило. Стиснув зубы и оскалившись зверской ухмылкой, я достал мой Зиг‑Зауэр. «Проверим!» – сказал я вслух в полной уверенности, что меня слышит тот, кто вывесил на дисплее моего компьютера «СЛОВО». Я навернул глушитель, направил пистолет на диван и нажал курок. Раздался характерный звук приглушенного выстрела, сопровождаемый звоном пули, ударившейся в какие‑то металлические детали внутри. Диван дрогнул. Поднялось облачко пыли. Оружие работало. Я подошел к окну. На улице были видны фары медленно ползущих сквозь толпу автомобилей. Значит, двигатели тоже в порядке. Все знакомые здания стояли на своих местах и не делали попыток раствориться в воздухе. «Что? Тяжело сожрать мегаполис?» – сказал я кому‑то, глядя в верхнюю треть окна, где не было видно ничего, кроме тусклого городского неба, затем почувствовал смертельную усталость, прилег на простреленный диван и заснул так быстро и глубоко, словно потерял сознание.

…Звонили настойчиво. С пистолетом в руке я подошел к двери. Камера видеонаблюдения не работала, и я заглянул в глазок. С той стороны, упираясь ручищей в стену, над глазком нависал Бур. Лицо его было страшным в своей неподвижности. Я открыл дверь.

– Собирайся! – сказал Бур, войдя. – Поедем к Изюмову. Я только что из конторы. Все сбежали.

Такие конторы, как наша, не сразу разбегаются даже после вооруженного государственного переворота. Однако я немедленно и безоговорочно поверил Буру, просто потому, что говорил он со мной необыкновенно грубо и даже нагло. Люди подобные Витасе всегда резко меняют тон, как только убеждаются, что иерархия рухнула.

– Попов? – спросил я, не выпуская пистолета из руки.

– Нет и Попова. Вообще никого. Ни в кабинетах, ни в камерах. Есть информация, что все руководство – президент, премьер – уехали два часа назад во Внуково.

– Аэропорт? Так ведь самолеты…

– Да и хрен с ними, – сказал Бур, глядя на мой Зиг‑Зауэр. – А это можешь выбросить. Лучше бейсбольную биту с собой возьми. Или сковородку.

– Да? – спросил я и посмотрел на часы на стене.

Часы показывали половину двенадцатого.

Куда идут все эти люди, домой или на работу, в магазин или к друзьям, понять было невозможно, но над тротуарами измученного города, над машинами и головами людей словно бежали густые волны радости, возбуждения, и вместе с тем силы и покоя.

– Не думаю, что будут громить Рублевку, – сказал я.

– Зато так думает Изюмов, – ответил Бур, и мне показалось, что он недоволен тем, что видит за стеклами автомобиля.

Чем дальше мы продвигались к востоку, тем больше он нервничал. Я внимательно всматривался в знакомые очертания кварталов и микрорайонов. Дома, заводские сооружения и офисные здания в основном оставались на своих местах. Хотя кое‑где уже появились проплешины: не видно было складов у Электрозаводского моста; там, где еще вчера на высоком берегу Яузы стояли корпуса больницы им. Ганнушкина, зеленели девственные холмы; без следа растворились охладители ТЭЦ в Гольяново, в свое время раскрашенные мудрыми руководителями города в синие и красные треугольники.

Нигде не видно было вчерашних грязных сугробов. Вдоль домов пробивалась травка. Дворники, опираясь на ненужные деревянные лопаты, смотрели на пугающе чистые, придомовые территории, как одинокие отдыхающие смотрят на осеннее море.

Сильно потеплело.

– Витася, – спросил я, – у тебя есть дети?

Оказавшись у дома Изюмова, я позвонил в дверь. Бур тем временем обошел дом с тыла и заглянул за углы.

Внутри раздался какой‑то шорох, но никто не открывал.

– Особенно Виталий Иванович, – сказала Анжела.

– Можешь называть меня «дядя Витася», – сказал Бур.

– Нет, – покачала головой девочка. – Я только дядю Игоря называю дядей. А вы – Виталий Иванович. Я помню. Очень интересный человек. Который все о себе знает.

– У тебя что, ноутбук работает? – спросил я. – Можно попробовать?

Я шагнул вперед. Но стоило мне нажать на клавиши, как экран погас, и на черном фоне выскочило уже знакомое мне слово «WORD». Сколько я ни пытался убрать заставку, ничего не выходило; жутковатые буквы спокойно переливались всеми цветами радуги, никак не реагируя на мои потуги. Компьютер висел, как мертвый.

– Адамов, не ломай технику! – вылез вперед Бур и своим огромным твердым пальцем нажал на кнопку питания.

Экран погас, а через секунду Бур нажал на кнопку еще раз. Почти мгновенно экран густо почернел, и на нем снова издевательски переливались неуничтожимые буквы.

– В жизни не видел ничего подобного, – тюзовским голосом сказал Бур, явно пытаясь втянуть Анжелу в беседу. – Да, знаний у меня не хватает.

– Виталий Иванович, тут знания ни к чему! – сказала Анжела. – Вот как это делается!

Она легко тронула клавишу «пробел», и переливающиеся буквы мгновенно исчезли, а по экрану снова в замедленном полете поплыли бессмысленные в своей сложности фигуры из цветных электронных линий. В наушниках стала слышна музыка.

Мы с Буром переглянулись.

Однако были вещи гораздо удивительнее деревьев, и журналист внутри Никиты очень быстро взял верх над садовником.

Через пару минут полковник остановил машину у шеренги красно‑синих телефонных будок, предупредил Чагина, чтобы тот не выходил из машины, после чего на всякий случай закрыл ключом обе передних двери и отправился кому‑то звонить. Когда он, пригнувшись, втискивался в крайнюю из будок, вся линия красно‑синих ящиков, соединенных продольными металлическими полосами, вздрогнула.

Никита, увидев телефоны, сразу же подумал о Лебедеве и о таинственном аппарате, который священник зачем‑то прятал у себя в церкви. Всем хорошо было известно, что телефонной связи между Сектором и Тихим миром не существует. И вот, оказалось, что это не так. Или не совсем так. Оказалось, что в Тихом мире тоже есть тайны, секреты. Интересно, от кого? И зачем они?

Надеясь, что полковник будет говорить хотя бы пару минут, покрутив ручку, Чагин полностью опустил стекло и стал рассматривать улицу и прохожих.

Откуда‑то неподалеку, перекрывая громкостью все другие, более отдаленные, ретрансляторы, гремела песенка. «Мяу! Ши… Мяу! Ши… Тебе мои мя‑ки‑ши!» – старательно мяукал женский голос.

Чагин вспомнил, как в конце 90‑х вернулся из своей первой поездки в Европу. После Парижа и замков Луары Москва поразила его хмурыми лицами, грязью и толпами людей, одетых сплошь в черное и серое. После европейской упорядоченности в глаза бросался лежавший на всем отпечаток тоски и безумия. Казалось, что никто не знал, куда и зачем направляется, а тот, кто знал, выглядел обреченным, словно корова у ворот бойни.

Нечто подобное Чагин переживал и на этот раз. Всего час назад он видел на улицах сияющие глаза и уверенные походки. А теперь его окружали потухшие взоры, вялые или, наоборот, излишне возбужденные, тела, неестественные жесты и слишком громкие, отдающие безумием, крики толпы.

В основном люди были одеты мрачно и скудно, но попадались и модники в ярких нарядах, с длинными пластмассовыми гирляндами сережек в ушах и носах. Эти приплясывали на ходу и даже напевали: «Мяу! Ши… Мяу! Ши…» Многие мужчины, и не только юного возраста, шли с расстегнутыми ширинками, в которые высовывались цветные уголки рубашек (как раньше носили платочки в нагрудных карманах пиджаков). Женщины были одеты еще более странно, в какие‑то балахонистые юбки и платья, скрывающие талию и линию бедер. Зато груди у всех были подчеркнуты, обтянуты и даже (невзирая на погоду) оголены.

Чагину показалось, что изменился даже физиологический тип среднего горожанина. Они не были ниже ростом или уже в плечах, однако как‑то слишком сутулились и по‑негритянски отклячивали зады. Другими были и лица. Очень много появилось людей с извилистой линией рта, с несобранными, расквашенными губами. Казалось, что говорили они, причмокивая. Модно было, вероятно, подчеркивать эту извилистую длину губ. Как бы в подтверждение этих мыслей у машины вдруг остановился молодой мужчина с накрашенным ртом и в оранжевой куртке с круглыми зелеными пуговицами размером с небольшое яблоко. С трусливой наглостью глядя на Чагина, он поднес левую руку к уху.

– Привет, – сказал Чагин, подавляя из вежливости брезгливую гримасу: у мужчины (если это все‑таки был мужчина) был накрашен не только длинный рот, но и глаза, и в уголках глаз скопились комочки краски.

Мужчина (или кто бы это ни был) еще раз сложил левую руку лодочкой и еще раз поднес ее к уху.

– Сколько литров? – спросил он, указывая другой рукой на капот «Ровера».

– Что? – переспросил Чагин, удивляясь.

Он, конечно, понимал, что находится на бывшей территории Москвы, но существо перед ним выглядело так дико и малопонятно, что, казалось, и говорить должно было на каком‑нибудь непонятном или даже инопланетном наречии. Но оно говорило по‑русски, да еще и с гипертрофированным аканьем подмосковного жителя. И это было странно и удивительно.

– Сколько литров? – повторил человек.

– Это электромобиль, – ответил Чагин.

Человек посмотрел на Чагина диковато.

Чагин поежился, вспомнил про свои книги в потрепанной сумке NIKE, которая лежала на заднем сиденье. «Записки о галльской войне» и «Остров сокровищ». Ну, это еще не слишком нелепо. Хорошо, что не взял Тютчева и Пастернака. Он едва удерживался, чтобы не застонать от досады.

По дороге катились совершенно невообразимые повозки. Каждый пытался изобразить роскошь в соответствии со своими представлениями о ней и своим достатком. Шестерня спряженных вместе велорикш тащила карету, обклеенную плакатами с изображением танцующей девушки с микрофоном. На девушке были высокие сапоги, розовые плавки на детских узких бедрах и татуировки на громадных голых грудях. Судя по надписи, звали танцовщицу (или певицу) «Катька – мегавспышка».

Рядом влачились грязные и потрепанные велосипеды с устроенными на них картонными ящиками как бы автомобильных кузовов. На некоторых были приделаны эмблемы «Мерседеса» и «Тойоты». Их легко обгоняли пешие рикши, одни из которых тянули за собой красивые перламутровые кабриолетики на двух колесах, другие – дешевые повозки, подозрительно напоминавшие садовые тачки. Но даже пассажиры последних с презрением поглядывали на тех, кому приходилось добираться пешком.

Электромобилей, в особенности таких, как белый «Ровер», было немного. Все они сигналили, разгоняя повозки, но двигались всё равно довольно медленно.

В какой‑то момент трущобы по левую сторону проспекта на время расступились и мимо поплыли чистые тротуары, красивые чугунные заборы, аллеи и уходящие вглубь, два‑три прозрачных, свободных от мусора переулка. Посреди стояло несколько больших ухоженных зданий, центральное из которых подозрительно напоминало институт нефти и газа имени Губкина, так называемую «Трубу». Поблизости была оборудована довольно аккуратная стоянка, на которой вокруг электрических и конных повозок, а также велосипедных коробочек поменьше, в ожидании седоков крутились стайки рикш, велосипедных и беговых. По фасаду здания, на самом верху, шли громадные буквы, обведенные трубками ночной подсветки. Никите показалось, что на здании было написано «БЕЛЫЙ ДОМ». Он отклонился, чтобы не мешал сидевший слева Виталий, и прочел внимательно. Точно! «Белый дом!» Никита засмеялся.

Виталий коротко и четко объяснил Чагину, что входить и выходить на территорию поселка Воронцово он сможет только по пропуску, рассказал, как он его получит, изложил основные правила режима, сообщил, что нужно будет подписать договор о неразглашении и под конец добавил:

– Сейчас будет встреча с президентом. У нас, как ты знаешь, отчествами не пользуются. Не принято. Но есть исключение. Президента будешь называть Елена Сергеевна. Предупреждаю, она может представиться, как Елена. А ты называй ее Елена Сергеевна. Понял?

– Понял, чего не понять, – вздохнул Никита.

– Ну, тогда, с богом! – сказал полковник и посигналил.

И пока ворота разъезжались в стороны, Чагин спрашивал себя, какого бога имел в виду Виталий: того ли, что и священник Лебедев, или того, который прятался за занавесочкой, или того, которого сам полковник якобы видел лично, а может, и того, который в виде женской фигурки украшал храм при въезде в Сектор.

Адамов

Господи! Да ведь, в конце концов, люди тысячи лет мечтали о жизни в раю, а когда эта жизнь началась, оказалось, что для счастья не хватает Интернета.

Рыкова

Когда Бур позвонил, что они уже в Секторе и скоро будут, Елена Сергеевна немного засомневалась, правильно ли везти журналиста сразу в дом, в Воронцово. Не лучше ли вначале принять его по протоколу, в Белом доме? Все‑таки она президент, а он – всего лишь наемный работник, ландскнехт, или как там это называется. Нужно придерживаться разработанной версии.

Но когда Виталий попытался надавить на нее, предлагая держать журналиста в строгости и сохранять дистанцию, сомнения развеялись. Силовой вариант Елену Сергеевну не устраивал. Лаской, значит лаской.

Даже хорошо, думала она, что Виталий последние дни так озабочен поисками своего бывшего дружка, не будет мешать ей проводить свою линию. А тот, конечно, заслуживает, чтобы Бур его нашел. «Оборзевшая скотина! Посчитал, что может делать у нас, в Секторе, все, что ему хочется».

…Ну что ж, гостиная на втором этаже, конечно, лучшее место для первой встречи с отцом Ребенка. Здесь есть камин, два старинных шкафа с книгами (до сих пор служившими, правда, исключительно в качестве украшения интерьера), и прекрасный вид на пруд с лебедями.

Елена Сергеевна повернулась несколько раз перед громадным зеркалом в позолоченной деревянной раме, висевшим над камином. Да, оделась она тоже правильно. Не слишком официально, но и не слишком по‑домашнему. Чтобы заинтересовать приезжего из Мира кретинов, нужно немножко отличаться от их тихих теток. Но и не следует, конечно, одеваться совсем как дерганая. Можно отпугнуть.

Поэтому она надела тесную, зауженную к коленям, светло‑персиковую юбку, такого же цвета блузку с не слишком глубоким квадратным вырезом и темно‑бордовый коротенький лайковый пиджачок.

Во всем Секторе только Рыкова, да еще Наташа, ее правая рука в проекте «Прыгающий человек», могли позволить себе отступить от моды и подчеркнуть линию бедер. Только они носили старинного покроя платья, тесные юбки, обтягивающие джинсы и разные кофточки и пиджачки с бантиками над углублением поясницы.

Елена Сергеевна осталась довольна тем, что отразило зеркало. Она попятилась, чтобы разглядеть туфли, но зацепилась за край низкого круглого стола, выругалась и потерла ушибленную ногу. Не хватало еще синяков на коленях! – подумала она, засмеявшись. – Посчитают, что я специально навела тени, как эти молодые дуры, которые рисуют себе на коленках синяки. Кто спорит, это, конечно, наводит мужчин на романтичные мысли, но я все‑таки руководитель государства…

Чагин

– Как много значит хороший забор! – пробормотал Чагин, когда «Ровер» въехал на территорию поселка, и за ним закрылись высокие ворота с фигурками львов.

Полковник же, зная заранее о производимом эффекте, посмотрел на Чагина с многозначительной ухмылкой, как бы говорящей: «Не стоит напрягаться, этот сюрприз не последний».

За воротами оказался великолепный ухоженный парк, в центре которого лежало зеркало большого пруда. По сторонам блестели пруды поменьше. Один из них был едва виден из‑за желтого каменного забора, за которым, на дальнем берегу, стоял большой особняк в псевдоклассическом стиле. По берегам других прудов тоже громоздились огороженные усадьбы, всего около десятка.

Аллеи были идеальными как в Версале, росло много фигурно подстриженных вечнозеленых: туи, кипарисовики и даже тис. Видны были сливы и черешни с готовыми раскрыться бутонами цветов. Рыжий спаниель бежал по дорожке, посыпанной чистейшим песком. Стояла удивительная тишина. Слышно было, как метрах в двухстах, на берегу большого пруда, переговариваются какие‑то мужчины в серых костюмах. Утки скользили по поверхности пруда как бы на огромных наконечниках водяных стрел. Нигде не видно было ни единого пятнышка рекламы.

Полковник оставил машину у ворот псевдоклассического желто‑белого особняка. Вошли и по тропинке вокруг пруда двинулись к парадному подъезду.

На большом камне посреди водоема сидели два белых лебедя и выщипывали пух под крыльями, роняя его в темную воду.

– Здесь будешь жить, – сказал Виталий Чагину.

Особняк был в два с половиной этажа, с флигелями, колоннами и большим полукруглым балконом и мезонином посередине. Было красиво, но отчасти неприятно. Пафосная, помпезная составляющая красоты всегда подавляла Чагина.

У парадного входа крутилось человек пять в серых костюмах и розовых рубашках. Двое из них под некрасиво оттопыривающимися пиджаками носили на портупеях округлые футляры, вроде тех, что Чагин видел на «гаишниках», охранявших эстакаду.

Люди в сером приветствовали полковника сложенными в лодочку ладонями и с презрением посмотрели на рабочий комбинезон Чагина и на старую сумку NIKE в его руке.

Полковник провел Чагина в большой прохладный холл, и по подковообразной лестнице, устланной красным ковром, они поднялись на второй этаж. Пройдя по галерее с уходящей вдаль анфиладой голубых арок, полковник постучал в высокие двери темного дерева.

– Заходи, – раздался грудной женский голос.

Бур толкнул двери, и Чагин оказался в просторной зале с окном от пола до потолка и длиною почти во всю стену. В правом конце залы, на диване у пылающего камина, сидела женщина с глянцевым журналом в руках.

Она свернула журнал в трубочку и постучала им по дивану.

Лицо полковника осталось абсолютно неподвижным. Он кивнул и вышел, закрыв за собой дверь.

– Ну что ж, расскажите о себе. – Елена Сергеевна закинула ногу на ногу и похлопала трубочкой журнала по колену.

– Я здесь из‑за жены, – сказал Чагин угрюмо.

– Очаровательное начало, – засмеялась Елена Сергеевна. – Настоящий герой. И настоящий подкаблучник, как и все герои. Да?

– Не знаю, что вы имеете в виду, но я просто хотел предупредить. Если бы не жена, меня бы здесь не было. Работа в Секторе меня не интересует.

– Вот как? А мне казалось, здесь есть где развернуться. С вашим талантом, с вашей дерзостью. Я помню одну вашу статью в журнале «300 процентов».

– Какую?

– «Город неутоленных амбиций». Так, кажется?

– Вроде была такая.

– Вы о нашем городе‑Москве тогда такое по‑написывали! Помню, у всех был шок. Представляю, что вы могли бы теперь написать о нас. Какую книгу! Не статью, а книгу. Неужели это вам не интересно? Исследовать, препарировать.

– Больше не интересно.

– А что случилось? Скажите, вы, вообще, счастливы?

Ну вот, подумал Никита, они все спрашивают о счастье. Похоже, это больное место.

– Сейчас не особо, – буркнул он.

– Понятно. А можно на «ты»?

– Как угодно. У вас, похоже, с этим не церемонятся.

– Конечно. А зачем? Вы тоже можете называть меня Леной.

Чагин откинул челку и внимательно посмотрел на президента Сектора. Хорошо за сорок, некрасива, щербинка в передних зубах. При этом очень энергична, властна, с хорошей молодой фигурой и особенным заразительным смехом сильной женщины. Наверное, покоряла сердца. Не исключено, что и сейчас еще покоряет. Значит, Лена.

– Лучше «Елена Сергеевна», – сказал Никита.

– Вот подлец, предупредил. Ладно. Это я не о тебе, надеюсь, понимаешь.

– Понимаю, конечно.

– Так что насчет счастья? Что скажешь?

– Согласитесь, это странный разговор.

– Ну, так мы живем в странном мире.

– Да, я счастлив. Там, у себя дома, среди тихих.

– Вот и нам бы хотелось того же, – сказала Елена Сергеевна. – Рассчитываем, что ты нам поможешь. А мы тебя отблагодарим по‑царски. Тебе полковник сказал, что этот дом твой?

– Нет, он сказал, что я буду тут жить, пока буду работать. А когда закончу работу, вы мне этот дом подарите.

– Да, таков был наш план. Но я умею менять планы. Этот дом уже твой. Так что с этой минуты я, в некотором роде, у тебя в гостях. Нравится? – Она повела рукой, описывая полукруг.

– Нравится, – сказал Чагин, чтобы быть вежливым. – Но у меня и так все есть. Я же говорил, что я из‑за жены.

– Ну, давай тогда познакомимся поближе. Значит, ты женат?

– Да.

– И кто твоя жена?

– В каком смысле?

– Она где‑то работает? У нее есть профессия, образование?

– Она музыкант. Дочь известного композитора. Сейчас не работает.

– Есть дети?

– Сын. Шесть лет.

– Ходит в школу?

– Да.

– Не рано для такого малыша?

– Нет. И, как вам объяснить… У нас не совсем такие школы, как вы, вероятно, себе представляете.

– В чем отличие?

– Да я не старался сравнивать. Могу сказать, что в наших школах главное.

– И что?

– Укрепить ребенка. Дать ему опору, почву под ногами. Расширить, я бы сказал…

– Кругозор?

– Нет, не кругозор. Это нас не особо интересует. Расширить легкие, чтобы дети могли дышать этой жизнью как можно более глубоко.

– Я понимаю, это поэтическая метафора.

– Вроде того.

– А какие предметы изучают?

– Понимаете, это тоже не особо важно. Все подчинено главной цели. Если что‑то помогает ребенку окрепнуть и расширить дыхание (это, как вы говорите метафора), это приветствуется, если что‑то мешает – исключается.

– А как можно определить, что помогает, а что мешает? Каковы критерии?

– Критерии – сияющие глаза. Все просто.

– Очень поэтично. Воспитываете, значит, художников. Ну, а если, например, война?

– Можно, я не буду отвечать?

– Хорошо, не отвечай. Это сложный вопрос, не спорю. – Елена Сергеевна улыбнулась, стараясь скрыть удовольствие от маленькой победы.

Чагин же тем временем думал, что собеседница его слишком привыкла хитрить, и это мешает ей быть умной.

– Хорошо. – Елена Сергеевна сняла одну ногу с другой и рукой с большим красным камнем на пальце потерла, наклонившись, икру правой ноги. – Ну, а как ваш сын ладит с другими детьми? Чувствует, что он другой?

– Он не другой. Он такой же, как все.

– Но семья‑то у него другая.

– Не имеет значения.

– Не понимаю.

Чагин отбросил челку.

– Ладно, – сказал Чагин, смирившись с тем, что еще некоторое время не узнает подробности своего задания, и рассказал о том, что случилось шесть лет назад, за полгода до Потепления.

Чагин в то время был на подъеме. Работал в еженедельнике «300 процентов», материалы выходили в лучших и самых дорогих интернет‑изданиях, вел колонку в газете «Трейдсмен», почти одновременно выпустил несколько скандальных репортажей и обзоров на небезопасные темы. Стал известен. Его старались подкупить. Угрожали.

Никита с Викой расписались, купили квартиру, решили завести ребенка. Вика была беременна. Домой звонили с угрозами. Она боялась, плакала, и Чагин пытался разобраться, предлагал звонившим встретиться лицом к лицу, обращался в милицию, но продолжал работать. Как‑то раз Вике в спину бросили камень.

И вот однажды ночью, в конце августа, Чагин возвращался домой из гостей. В подъезде дома, в котором он был в гостях, был ремонт, меняли какие‑то трубы или тянули Интернет. Обрезки труб лежали у стен, а сверху свисали мотки провода. Чагин сбегал пешком по лестнице, и когда спустился к первому этажу, вдруг погас свет. Никита стал осторожно спускаться, из темноты появились две смутные бесшумные тени. Одна забежала за спину, другая замахнулась – в руке у нее была труба, – но зацепилась трубой за моток провода, свисающий с потолка, и крикнула: «Б…!» В то же мгновение сзади обрушился удар, но Чагин пригнулся, и он пришелся вскользь. Никита бросился вперед, вырвал обрезок трубы у переднего, а дальше все смешалось. Тот, который зацепился за провода, выскользнул и убежал, а второго, нападавшего сзади, Чагин сбил с ног и несколько раз ударил трубой.

«Возможно, вы видели фотографии, – сказал Чагин тускло, – их много было в Интернете. Я почему‑то не смог остановиться после первого удара. Из‑за этого так все плохо закончилось».

Было много шуму. Заказчиков не нашли, а Чагину за превышение и убийство дали семь лет. Организовали травлю. Это было легко, потому что выходил Никита в ту ночь от любовницы.

И как‑то довольно быстро все отвернулись от него. Родители Вики Чагина прокляли. Но Вика не бросила мужа. Так же, как и все, она знала, у кого был Никита, но упрямо пыталась вытащить его из тюрьмы. Беременная, ездила с передачками в СИЗО, продала квартиру, платила адвокатам, боролась за мужа изо всех сил, наперекор всем, с остервенением, слезами и диким упрямством.

После приговора сказала, что родит и будет обжаловать. «Дайте только две недели сроку» – эти слова молодой женщины на девятом месяце беременности тиражировали все телеканалы России, вышибая слезу из домохозяек.

Кто знает, чем бы все закончилось, если бы не Переворот, после которого в один день опустели тюрьмы, и Чагин оказался на свободе.

– Как вы думаете? – спросил Чагин у Елены Сергеевны. – Я мог отказать Вике, когда она захотела в Сектор?

– Да, потрясающая история, – проговорила Елена Сергеевна, и Чагину почему‑то показалось, что рассказ не встревожил, а, наоборот, успокоил ее. – Теперь мне все яснее… Значит, тебя тяжело остановить… Ладно, попробуем использовать твою энергию в мирных целях. Кофе будешь?

– Не откажусь.

Елена Сергеевна нажала звонок на краешке стола, и вскоре на пороге появилась очень пожилая женщина в балахонистом халате и с усиками на насупленном лице.

– Неля! Нам два кофе и холодной водички. И пусть Наташа принесет.

– Значит, смотри, – тем временем продолжала Елена Сергеевна, – о твоем задании. Мы тут немножко задыхаемся, варимся в собственном соку. Люди закисли, начинаются разные нежелательные движения, здоровая агрессия становится нездоровой. В том смысле, что направляется против власти. Короче, надстройка забарахлила. Ну и с базисом не все в порядке. Мы тут почти ничего не производим. Вон полковник Бур жалуется, что не может достать ниток, пришить пуговицу на старый итальянский пиджак. Продукты из Тихого мира получаем почти задаром. Внешней торговли, как таковой, нет. То есть, утрата независимости налицо. Этим пользуется оппозиция. То, что я тебе сейчас скажу, это государственная тайна. Но мы стоим на краю пропасти. Месяц‑два, и все рухнет. А когда рухнет, будет плохо не только нам, но и кр… то есть тихим, извини. Это ты тоже должен учесть… Чтобы справиться с этими двумя проблемами, мы создали отдел в правительстве, в котором работают лучшие наши умы. Называется: Проект «Прыгающий человек». В рамках этого проекта мы намереваемся решить и проблему идеологической стабильности и наладить внешнюю торговлю. Зачем нам нужен ты? Первое – у наших интеллектуалов замылился глаз, а у тебя свежее зрение, и что касается национальной идеи, ее вообще всегда привносили извне, варяги какие‑нибудь. Второе – ты должен будешь подумать и подсказать нам, что бы такое мы могли производить и продавать в Тихий мир. Ты знаешь их нравы и потребности. Это твой эксклюзив. И времени на это остается в обрез.

– А можно уточнить, – спросил Чагин, – сколько именно времени у вас осталось? Виталий говорил, что мне нужно будет завершить работу за два‑три месяца.

– Правильно говорил. Это и есть все, чем мы располагаем. Цейтнот.

– Простите, я не специалист, но как за два‑три месяца можно наладить новое производство? Идейку, я понимаю, можно подкинуть и за два дня.

– А мы планируем особенноепроизводство. Связанное с «идейкой», как ты говоришь. Потому и работает над этим один и тот же отдел. «Прыгающий человек». Вот сейчас придет Наташа, она от службы президента курирует этот проект, она и расскажет тебе поподробней. Сегодня она введет тебя в курс дела, а завтра утром ты должен будешь приступить к работе. Готов?

Чагину не нравилось то, что ему предлагали. Копаться в идейных предпочтениях дерганых и продавать продукцию «Прыгающего человека» тихим, это как совмещать функции психоаналитика и предателя. «Но, может быть, – думал он, – я действительно смогу помочь своим уберечь Тихий мир от чего‑то неожиданно разрушительного. Побывать в шкуре разведчика. Любой разведчик работает на два фронта, иначе ему не выжить. Да и потом, это действительно интересно. Например, почему этот человек “прыгающий”?»

– Готов, – сказал Чагин.

В этот момент раздался стук и спустя секунду, коленкой отталкивая тяжелую дверь, в комнату с подносом в руках вошла очень красивая молодая женщина.

Обтягивающие джинсы, туманно‑голубые глаза, густые светлые волосы и стрижка каре. Умная красавица прямиком из двухтысячных.

Они познакомились. Наташа расставила чашки и села слева от Чагина на его диване. Елена Сергеевна, слегка прищурясь, внимательно следила за реакцией Никиты. Никита старался не выказывать ничего.

– В общем, так, Наташа, – сказала Елена Сергеевна. – Вот это и есть тот самый молодой человек, который должен помочь нам. Завтра он приступит к работе. Сделай так, чтобы он приступил во всеоружии. Отвечай на все вопросы. Вводи в курс дела. Ну а для начала, – Елена Сергеевна качнула чашечкой кофе в сторону Чагина, – для начала своди его в магазин и переодень. Не все разделяют наши с тобой дикарские вкусы, а встречают все‑таки по одежке. Брезентовый комбинезон в Белом доме не проканает.

– Он не брезентовый, – сказал Чагин.

– Ну вот, он обиделся. – Елена Сергеевна лукаво поглядела на Наташу и отхлебнула кофе улыбающимися губами.

– С чего начнем? – спросила Чагина Наташа.

– С «Прыгающего человека», – чуть резче, чем следовало, ответил Никита. Он немного разозлился на себя из‑за того, что не мог смотреть на девушку прямо.

«Пять лет в Тихом мире все же не шутка», – оправдывал себя Чагин.

– Серьезное заявление, – не удержался Чагин.

Он почувствовал себя самолетом‑истребителем последнего поколения, набирающим высоту, чтобы оттуда пикировать и атаковать цель. Это было забытое, но от этого не менее сладостное чувство интеллектуального (или квазиинтеллектуального) сражения с красивой молодой женщиной.

Елена Сергеевна мгновенно уловила флюиды.

– Ну да, конечно, – сказал он, глядя поверх очков. – А как может быть по‑другому?

– А вдруг вообще нет никаких Черновцов?

Илья Моисеевич засмеялся.

Впустив меня, этот, неприятный в прошлом, человек вдруг улыбнулся симпатичной улыбкой, пожал плечами, в точности как мой сосед Илья Моисеевич, и сказал тихо: «Какая‑то глупая ситуация, да?» («Вот и он тоже», – подумал я не без зависти и недоумения.)

Насчет глупой ситуации, это было слабо сказано.

Дочка сидела в дальней комнате перед мертвым ящиком компьютера и остервенело нажимала на кнопки клавиатуры. На полу рядом с ней возился с какими‑то платами и проводами худой белобрысый юноша, в бровях у которого переливались блестящие бусинки, по три штуки с каждой стороны.

Стол, стулья, диван и пол были усеяны DVD‑дисками, разобранными модемами, деталями мобильников, винтиками, отвертками, штекерами и кучей запчастей от ноутбуков.

Когда я вошел и позвал Катю, она оторвала от компьютера лицо с черными синяками под глазами и сказала:

Форточка была открыта, и Чагин слышал, как внизу полковник с полминуты раздраженно говорил о чем‑то с охранниками, затем внезапно скомандовал: «Смирно! Руки по швам!» – после чего раздался чмокающий звук, сильно напоминающий звук пощечины. Чагин прислушался.

– Сервер и Хард в этом месяце без премиальных, – чеканил полковник. – Остальные – на две недели лишены доступа к и‑мейлу!

Никита как раз протянул руку к рыжей кожаной куртке и так и замер с протянутой рукой. «И‑мейл?»

Через минуту полковник появился в дверях.

– Мужской и женский? Нет, одежду так не классифицируют, – потупил глаза продавец. – Это шовинизм. Правильно делить одежду на «мужественную» и «женственную». А доступ к ней должен быть у всех, без ограничений. И женщины и мужчины могут брать такую и такую, в зависимости от настроения. А вообще у нас пять отделов: мужественный, женственный, смешанный, антикварный и рабочий. Абсолютно на все вкусы. Я покажу. Фолловьте!

– Что? – спросил Чагин.

– Он говорит, «следуйте за мной», – пояснила Наташа.

– Нет, стойте. Охранники в каком отделе одеваются?

– В ра‑а‑бочем, – ответил продавец, сладострастно изогнувшись.

– Вот и пошли туда, – сказал Наташе Чагин. – Только этот пусть за нами не тащится.

В рабочем отделе Никита купил сносные туфли из коричневой кожи и несколько рубашек. Брюки, пиджаки и костюмы были сплошь серыми и розовыми, и Чагину все‑таки не очень хотелось мимикрировать под обслугу Елены Сергеевны.

– А где продаются такие костюмы, как у полковника?

– У Виталия? – переспросила Наташа. – Нигде. Это допереворотные костюмы. Бывают в антиквариате, но очень‑очень редко. Если хотите, пойдем посмотрим.

Антикварный отдел напоминал притон барыги. Здесь было всего понемногу: шорты, пальто, даже коньки‑снегурочки.

– Секонд‑хенд? – спросил Никита.

– Нет, это старые вещи, но не ношеные, – ответила Наташа.

– А как проверить?

– Никак, – вздохнула Наташа. – Но я вас потому и привела сюда, что лучше все равно нигде не найдете.

В конце концов Чагин остановился на джинсах «Wrangler» и рыжей кожаной куртке. Осмотрев вещи с изнанки и убедившись, что они выглядят не слишком подозрительно, Никита переоделся в примерочной.

– Можно посмотреть? – спросила Наташа.

– Прошу.

Девушка отодвинула занавеску и цепко оглядела Никиту.

– Да как‑то рановато, – ответил Чагин. – Я еще не обжился.

– Да? А мне показалось, что ты уже вошел в роль домовладельца. Без стука к тебе уже не войдешь. Так что, не пора писать?

Чагин подумал, что его подталкивают перевезти семью в Сектор, чтобы задержать тут надолго или навсегда. Но зачем? Ему слабо верилось, что он может так уж радикально помочь дерганым в их бредовых разработках.

– А что вы на меня так жмете? – Язык как‑то сам собой соскочил на «вы». – Боитесь, что мне в вашем офисе не понравится, и я передумаю?

– Во‑первых, передумывать поздно. Здесь, дружище, не детский сад. А во‑вторых… Знаешь, мне эти ваши закидоны вот уже где… Я, дружище, думаю о России и о будущем. Это вы тут каждый думаете только о себе и о своей семье.

«Каждый? Тут? Думаете? И Елена Сергеевна? А кто еще?» – подумал Чагин.

Анфиса не прерывала молчания. Чагин посмотрел на нее краем глаза и ему показалось, что ее косящие глаза увлажнились и покраснели. Он как раз хотел спросить: «А почему «прогресс» с одним «с» написано?», чтобы завязать разговор, но теперь передумал, побоялся, что девушка расплачется. Он прошел к окну и посмотрел на двух взъерошенных голубей на ржавой крыше. Странным образом голуби ему тоже показались ненормальными.

– Анфиса, а вы давно здесь работаете? – задал Никита максимально нейтральный вопрос.

– Полгода, – ответила девушка, не сходя с места.

– Вам здесь интересно?

– Да, – ответила Анфиса, по‑детски нервно сцепляя внизу руки и одновременно выставляя вперед грудь, словно на конкурсе красоты.

– Понятно, – сказал Никита.

Как страшно отличалась девушка от своих мягких, подвижных и уверенных в себе свертниц из Тихого мира. Сцена становилась неловкой.

– Как вы думаете, они надолго убежали? – спросил он. – Да вы присядьте.

– Не знаю, – прошептала Анфиса, не двигаясь с места.

Чагин подошел к ней. Щеки ее порозовели, руки сцепились еще сильнее. Девушке было лет восемнадцать‑девятнадцать, не больше. На шее, под бантиком блузки, висел кулончик с золотой женской фигуркой. Фигурка показалась Чагину похожей на те, которые он уже видел на местных храмах, но рассмотреть пристальнее он не решался, чтобы не пялиться на почти полностью открытую грудь Анфисы.

– А что у вас на кулончике? – спросил он, глядя на девушку сверху вниз и несколько в сторону – отводя глаза от ее груди. – Можно посмотреть?

Анфиса сделала быстрый шаг вперед, вдвинула колено между ног Чагина, охватила его голову руками и поцеловала его в шею.

Адамов

Я не смог удержать Катю. Упустил.

Большой Ответ намертво привязал меня к Анжеле, и я просто не в состоянии был уследить за всеми перемещениями дочери. Тем более помешать ей жить так, как ей хотелось. Через несколько месяцев она насовсем перебралась в ту часть Москвы, которую стали называть Сектором.

Поначалу там были какие‑то клубы, в которых собирались те, кто не мутировал, то есть дерганые. Дело в том, что за Большим Ответом пришла Большая Ломка. Дерганые в основном сильно мучились изменениями, произошедшими в мире, и искали для себя хоть какую‑нибудь отдушину. В клубах на Ленинском и Профсоюзной они находили то, что позволяло им перетерпеть еще один день.

После того как Москва была разрезана тихими на восемь кусков, у Сектора появились границы – просеки, как и у всех других секторов, только другие сектора получили названия, а этот так и остался – Сектор. Постепенно не поддавшиеся изменениям стали селиться в этом районе, а перевернутые, то есть тихие – уезжать отсюда. А еще спустя пару месяцев в Сектор хлынули дерганые отовсюду.

От нового мира, тихого и солнечного, они бежали сюда, как звери от лесного пожара.

Я посмотрел старые карты. Где‑то здесь в старину находилось Свалочное шоссе. Конечно, это всего лишь совпадение, но сейчас мне хорошо думать об этом.

Первые два года население здесь росло очень быстро. Шли и ехали на подводах (как некие антиподы Ильи Моисеевича, отправившегося в свои чудесные Черновцы) из дальних уголков бывшей России и сопредельных стран. Были дерганые из Прибалтики и даже из Польши. Почему‑то удивительно мало было кавказцев. Напрашивался вывод: либо на Кавказе образовался свой Сектор, где‑нибудь в Адлере или Минеральных водах, либо у них по какой‑то причине не оказалось достаточного количества дерганых. Хорошо зная Чечню, Осетию и Дагестан, я склоняюсь к последнему варианту.

Не все дерганые покинули Тихий мир.

Например, мне рядом с тихими было как‑то лучше. До Переворота я годами не ходил в гости, лучшим из наслаждений считал опасность и кровь, а в мирной жизни радовался, когда заканчивался тюбик зубной пасты или дырявилась очередная рубашка. Выбрасывая вещи, я как бы выбрасывал еще несколько дней своей жизни и получал от этого несомненное удовлетворение.

Теперь я перестал торопить дни, много понял о себе такого, чего нельзя было понять даже в бою или под пытками.

Мы с Леной стали ходить в гости к ее друзьям, таким же тихим, как и она, они умели по‑настоящему веселиться, и мне никогда не бывало скучно и противно, как раньше.

Лена открыла мне, какой может быть женщина. Это было нечто совершенно новое, несравнимое ни с чем в прошлом, и мне стало ясно, что все мои прошлые победы на личном фронте были на самом деле поражениями.

Конечно, я все равно остался бы в Тихом мире. Из‑за Анжелы. Даже если бы мне было там плохо. Но мне было хорошо.

А другие… У некоторых в Тихом мире была измененная семья или родственники. Я даже слышал, что есть одна или две семьи, в которых дети тихие, а родители – дерганые.

Некоторые, как священник Л., с детских лет мечтали о такой жизни, какая началась после Переворота, и только по какой‑то непонятной мне иронии Судьбы (пишу это слово намеренно с большой буквы) сами не подверглись изменениям.

А некоторым было все равно, где жить. Например, Мураховский и Семиглазов. Невероятная сила Большого Ответа не смогла справиться с мозгами особистов из группы «Шатуны». Однако дерганый Мураховский отправился в Сектор, а дерганый Семиглазов остался в Москве, то есть в Тихом, но сделал этот выбор по одной‑единственной причине: он недолюбливал Бура.

Бур некоторое время охотился за мной, но спустя приблизительно год губернатор Хабаров заключил с Сектором довольно жесткое соглашение, в соответствии с которым при любом акте насилия в отношении тихих (или на территории Тихого мира) прекращались поставки продовольствия и электричества.

И тогда жизнь стала небывало безопасной.

Надо сказать, что продукты и электроэнергия поставлялись в Сектор практически даром, как акт милосердия, хотя сами тихие никогда не говорили об этом в таких терминах. Они не любили дерганых, но рассуждали просто. Раз люди не в состоянии сами вырастить зерно или построить электростанцию, то надо дать им то, чего у них нет.

Тем не менее года через два в Секторе выставили таможню, стали проверять всех въезжающих. Они, вероятно, усвоили, что дерганые на полях Евразии закончились, прирост населения за счет своих прекратился, а бесконтрольный въезд тихих их не устраивал. В Секторе существовало поверье, что «кретины» могут заразить их своей «отсталостью».

Напротив дома Саши была булочная. На порог высыпало несколько человек. Продавщица в белом накрахмаленном кокошнике кричала:

«Они побежали туда!» и показывала рукой. У ступенек булочной лежало тело бойца килограммов на сто тридцать. Его стриженная под машинку голова была вывернута назад, на лице застыла страшная гримаса, изо рта текли пена и кровь: Саша сломал ему шею. Чуть дальше на асфальте корчился и пытался ползти еще один, помельче, с поломанной в плече рукой. «Сколько их убежало?» «Трое!» – крикнула продавщица. «Держите этого!» – приказал я мужчинам и бросился в погоню. Я догнал их на углу улицы Матросская тишина. Топор, наверное, они выбросили, в руках у одного был арбалет, еще двое достали ножи. Это были не просто грабители, они умели драться и, прежде чем я убил двоих, успели полоснуть меня разок по груди. Арбалетчику я сломал кисти рук и некоторое время пытался узнать у него, кто их послал. Удалось выяснить, что они хотели ограбить ювелира, жившего этажом ниже Саши, а планировал все тот, стотридцатикилограммовый, оставшийся лежать на дороге с переломанными шейными позвонками. Зачем нужно было столько оружия для простого ограбления, арбалетчик не знал. У меня не было оснований не верить ему, и несколькими ударами в голову я убил и его.

Когда я вернулся, последнего, которому Саша сломал плечо, мужики не дали мне. Вскоре приехал Семиглазов и забрал его.

На ступеньках булочной сидела девушка в разорванном платье, которое она придерживала руками на груди.

Продавщица рассказала, что эти пятеро были в булочной и ели, стоя у столика, блины, наблюдая, как я у подъезда прощаюсь с Сашей, затем вышли и направились в дом. Через несколько секунд раздался крик дочери ювелира, выбежал Саша, и случилось то, что случилось.

Зачем они грабили днем и зачем, словно специально, поднимали шум? Было только одно вразумительное объяснение. Кто‑то хотел предупредить меня, но сделать это так, чтобы я и догадывался и сомневался одновременно. Если это так, то на тот момент эти люди добились своей цели.

В тот день, глядя на громадное мертвое тело стриженого бойца, я понял, что тихие, если это необходимо, убивают не менее эффективно, и Саша наверняка справился бы с двумя‑тремя, но их было пятеро.

Нам так и не удалось доказать, что Бур причастен к убийству моего друга, так же как нет и сейчас у меня доказательств, что он замешан в том, что случилось с Катей.

Сашу похоронили под Волоколамском, где жила его мама, на сельском кладбище, на горочке, на которой мы с ним однажды сидели, смотрели в даль, и я сказал: «Знаешь, я наверно, женюсь на Регине». Саша промолчал. «Мне страшно», – сказал я. «А представляешь, как из‑за этих взгорков выползали немецкие танки? – сказал Саша. – Нет? А я всегда, лет с четырех, не мог спокойно смотреть на тот холм. Мне всегда казалось, что они вот‑вот появятся и поползут».

Он был и остается моим самым лучшим и единственным другом.

– Ты жесток. Ты просто жесток, – сказал Изюмов. – Обмен информацией! Так ты говоришь о семье!

Он отвернулся, и в глазах его заблестели слезы. Над нами с шумом пролетели голуби. Изюмов заметил упавшее на него перышко и брезгливо отряхнул его. И тут я понял, что он хочет, чтобы я видел его слезы и что он обманывает меня.

Я решил, что пора навести справки, чем занимается сейчас бывший друг и бывший генерал.

– Не приезжай больше, – сказал я ему.

Несколько дней я обдумывал разговор с Изюмовым и в конце концов решил ехать в Сектор, найти Катю и забрать ее оттуда. Лена пыталась меня отговорить. С невероятной проницательностью, свойственной тихим, она знала, что произойдет.

Но я поехал. Постарался изменить внешность (Лена смеялась) и, добравшись, связался с нашими людьми. Они помогли мне разыскать Катю.

Мы встретились в кафе, обстановка которого напомнила мне притон в фавелах Рио‑де‑Жанейро, дочка плюнула мне в лицо, а ее друзья с серьгами в ушах и палочками в носах стали бросать в меня окурки и салфетки. Я постоял, покачиваясь с пятки на носок, затем опустил голову и ушел.

Анжела

Подслушивать нехорошо и нечестно.

Дядя Игорь, наверно, выключил сигнал своего мобильника и не слышал, как я связалась с ним.

Как теперь рассказать ему, что я знаю все, о чем он говорил с моим отцом?

Чагин

– Премиальненько! – послышалось неподалеку.

Наташа и Теоретик стояли у открытой двери из общего зала в приемную.

Анфиса отступила. Чагин потер шею и посмотрел на руку – на руке остались жирные следы бледно‑вишневого цвета.

Чагин внимательно осмотрел наклейку, потянул еще, опять неудача. Теоретик подскочил и забежал Никите за спину.

Чагин перевернул страницу. На четной стороне снова была наклейка. С таким же аккуратным кружком и крестиком. Чагин попробовал подцепить уголок ногтем – отдиралось с буквами страницы. Он стал листать, пока не заметил наклейку с заметно отставшим уголком. Потянул за него, и наклейка легко снялась.

– Браво! – воскликнул Теоретик.

– Премиально! – подтвердила Наташа, обращаясь к Теоретику. – Он быстро понял, что непрерывность текста не имеет большого значения, но вместе с тем догадался, что иногда нужно предоставлять читателю возможность избавляться от наклетика,иначе читатель разозлится.

– Наташа, не забывай, что в данном случае еще очень важен элемент игры, неожиданности. Никто не сможет заранее просчитать, какие наклетики можно отлепить, не повредив страницу.

На некоторое время Наташа и Лева погрузились в теоретический спор.

С небольшим опозданием выдвинулись православные. Но зашли они в правильные коридоры и быстро получили от правительства карт‑бланш.

– На что? – спросил Чагин.

– Да на всё. На борьбу. На право идейной поддержки Сопротивления. Ну и, конечно, на использование символов Второго пришествия.

– Я не в курсе, что это за символы. Просветите.

– Я и сам не в курсе, не специалист в христианской догматике, но в нашем случае это мобильник и девочка, которая умеет включать его.

– Поклонение мобильнику?

– А что здесь такого? Разве в доцифровых и пост‑культурных обществах боялись поклоняться примитивному пыточному орудию римлян? Короче, пошли слухи, что такая девочка существует, живет где‑то во Внешнем мире, скрывается ото всех, но рано или поздно придет и включит все мобильники и видеоплееры, и начнется Новая эра света и радости.

– А вот это тоже отсюда? – Чагин сложил пальцы лодочкой и поднес руку к уху.

– Естественно, паника в блогосфере! Главный жест ангелианца.

– Ну а девочка‑то есть? Ее кто‑то видел?

– Конечно! В том‑то и дело, что видели…

– Стойте! – сказал Чагин. – Я, кажется, знаю. Полковник Бур?

– Да, он. Он что‑то рассказывал вам?

– Нет, ничего. Сказал только, что он вроде апостола у местных.

– И не вроде апостола, а апостол. Он никому ничего не рассказывает про девочку, но у нас живут ее родители, отец и мать.

– Мария и Иосиф.

– Не совсем. Там, как известно, дух святой был, а Иосиф только номинально числился, а тут настоящий отец, родной, кровный родственник, паника в блогосфере!.. И вот родители говорят, что полковнику было явление. А отец ее сейчас епископ, второе лицо после патриарха…

– Да что за явление? Что там было?

– Не важно. То есть важно, но пропустим. Все равно это миф, а у нас мало времени. Если через пять минут не вернемся в офис, это будет подозрительно. Короче, в епархиальном соборе ангелианцы поместили золотой Vertu в саркофаге из пуленепробиваемого стекла (а пуль‑то нету, ха‑ха). Ему, конечно, поклонялись: целовали, приносили новорожденных и все такое. И вот однажды, – Теоретик задохнулся и положил руку на сердце, – однажды на него пришла смс‑ка!

– Смс‑ка? – похолодел Чагин.

– Да, смс‑ка.

– Что там было? – Никита спросил и тут же пожалел, что спросил. Не стоило, не стоило трогать занавесочку.

– Да ничего особенного. Несколько слов. «Нет ничего лучше маленького щенка».

– И всё?

– И всё.

Никита засмеялся счастливым смехом. Такие слова вполне мог бы написать его сын Леша. Если это и имело какое‑то отношение к Неизвестному, то это было именно то, что Чагин

уже

знал о нем. Чистые реки, умные дети, тишина, цветки абрикос и черешни.

– У меня нет, но я спрошу у девчонок.

– Отлично, – сказал Никита, осторожно вынимая цветок из горшка. – Вы его чуть‑чуть подгноили. Слишком много воды, слишком мало солнца.

– Я сейчас! – Анфиса с радостью выбежала выполнять поручение.

Когда она вернулась с небольшим пакетиком сухой земли и двумя дольками лимона в салфетке, они вычистили и просушили салфетками горшок, заменили землю, протерли листики водой с добавлением лимонного сока, подрезали лишние побеги. Эта простая знакомая работа успокоила Чагина и, совершенно очевидно, увлекла девушку.

– Ну вот, – сказал Никита. – Готово. Должно помочь. Если грибок не уйдет, я попрошу жену привезти одно очень хорошее средство, и все будет, как вы тут говорите, «премиальненько»! Так?

– Так, – сказала Анфиса грустно. – А вы женаты?

– Женат, – сказал Никита, почему‑то испытывая чувство вины. – Но это не помешает Флоренс Найтингейл быть самым нежным цветком в Белом доме. Смотрите и инджойте!

Анфиса поняла шутку и улыбнулась.

– А если мальчик почувствует?

– А если я скажу журналисту, что я убью мальчика, если он позволит ему почувствовать?

– Все равно, слишком большой риск. Мы ждали этого пять лет. Давай подождем еще два дня, а потом, если не выгорит, пусть будет по‑твоему.

– Нельзя ждать! – Зрачки полковника сузились и спустя мгновение снова расширились.

Под глазами у него еще не сошли глубокие утренние синяки. Бокал в руке дрожал.

– Послушай, Виталий. – Елена Сергеевна наклонилась и положила ладонь на другую руку полковника. – Нельзя так много думать об этом Адамове. Мы все равно найдем его. Куда он денется? Все границы Сектора перекрыты самым надежным образом, у нас, кажется, даже ежики из Главной Просеки перестали забегать. Сидит где‑нибудь в канализационной шахте. На улицу ему выйти нельзя. Хотя, скорее всего, он уже мертв. Ну, если не мертв, то будет мертв. Это дело даже не дней, а часов. Ты сам мне говорил, что с такими ранениями долго не живут.

– Лена, – осторожно, но холодно снял ее руку Бур. – Ты не понимаешь. Я хочу его найти не для того, чтобы убить. Я хочу его найти, чтобы спасти. Нельзя дать ему умереть.

Рыкова снова откинулась на спинку дивана, сделала глоток вина и внимательно посмотрела на Виталия. «Глупец! – подумала она с презрением. – Никогда не предполагала, что ты так самолюбив. Чем же он так тебя уязвил?»

– Никогда не понимала ваших мужских игр, – сказал она вслух с легкой дурашливой интонацией.

– Называй это как хочешь. У него будет Анжела, у меня будет мальчик. И мы посмотрим.

В это время зазвонил телефон.

И почему я отказался завести почтовых голубей? Смешно.

Что же делать? Просто издохнуть в этом подвале? Или все‑таки выйти и встретить смерть на улице?

Не могу позволить себе ни то, ни другое. Я должен быть рядом с Анжелой. По меньшей мере, до тех пор, пока не передам ее в надежные руки.

Почему я никому не рассказал правды о ней? Ни Хабарову, ни даже Лене.

Даже в Секторе знают о ней больше, чем у нас.

Немного осведомлены мои ребята, выполняющие время от времени здесь работу. Но они считают рассказы дерганых о девочке с мобильником мифом, а смс‑ки, приходящие на храмовые аппараты, дешевым трюком епископа Изюмова. И они не распространяются. Не болтливые.

Нельзя умирать.

Нельзя поддаваться искушению выйти.

Ждать.

Терпеть.

– Конечно.

– А зачем он вам?

– Знаете… Не думаю, что я выдержу длительную экскурсию по местным достопримечательностям. Лучше заснять самое интересное, а потом внимательно рассмотреть в спокойной домашней обстановке.

Чагин, конечно, доверял Наташе, но и не был законченным глупцом.

– Что происходит? – спросил Чагин, наклонившись к Наташе.

– Видели плакаты Катьки‑мегавспышки?

– Ну, видел, – ответил Чагин, вспоминая поп‑звезду с узкими мальчишескими бедрами и голой грудью пятого размера.

– Ну вот, – вздохнула Наташа, – вот она операцию сделала.

Гала Пугалашко подбежала к инвалидному креслу и, наклонившись, игривой старческой ручкой подбросила вверх торчавший из ширинки красный рубашечный лоскут.

– Надеюсь, твое новое приобретение не меньше! – крикнула она в микрофон, подмигнула залу, и зал бешено зааплодировал.

– Она, что, поменяла пол? – спросил Никита, чувствуя, как волна тошноты поднимается к горлу.

– Ну да, – ответила Наташа. – Держали в секрете. Хотели фурор произвести.

– Что‑то мне не очень хорошо, я выйду на пару минут, подышу свежим воздухом.

– Ладно, только от клуба далеко не отходи. Я за тебя отвечаю. – Наташа взяла его за руку и с тревогой посмотрела ему в глаза.

Когда Чагин пробирался между столиками к выходу, в спину ему неслось со сцены:

– Господа, фанеру! ВКонтакт!

– Есть ВКонтакт! – крикнул кокетливый ведущий, и изо всех колонок загремело: «Мяу‑ши! Мяу‑ши! Тебе мои мя‑ки‑ши!»

«Хорошо, что телефоны бесплатные. Хорошо, что телефоны бесплатные», – как заговор, как защитную мантру, повторял про себя Чагин, пробираясь через толпу у входа в клуб.

«Хорошо, что телефоны бесплатные, – повторял он, думая при этом, что зря он так погорячился насчет Лебедева. – Ну, захотел человек семейного счастья, ну испугался. Что за ерунда!»

На улице уже было темно. Вход в клуб сиял, золотая молодежь светила фонариками, и от этого темнота вокруг казалась совсем кромешной, как на околице села летней безлунной ночью.

Уже забыв, что он обещал себе никогда больше не связываться с Лебедевым, Никита вошел в ближайшую телефонную будку. Посмотрел на свои командирские часы с фосфоресцирующим циферблатом. Лебедев просил звонить часа через два. Прошло не меньше четырех. Можно сказать, выдержал характер. Вперед. Чагин снял трубку и стал набирать номер.

Справа за стеклом переливались огни клуба, слева было черно и будто бы двигались какие‑то тени.

Чагин набрал первые две цифры, когда слева, в темноте, раздался звук тяжелого удара, крик, стон и звон стекла.

Чагин выскочил и в углу, образованном стеной дома и телефонной будкой, увидел неловко сложившееся тело человека, над которым другой человек, как бы в раздумье, заносил «розочку» разбитой бутылки. Никита схватил занесенную руку и рывком повернул нападающего к себе. Это оказался Лева. Теоретик. Присмотревшись, он узнал в лежавшем без чувств маленького толстяка, следившего сегодня за ним.

– Что происходит? – зверским шепотом спросил он Теоретика, не выпуская его тонкого запястья.

– Я сделал это! – таким же шепотом воскликнул Лева и забился в истерическом смехе. – Я сделал это, паника в блогосфере!

С большим трудом Чагин разжал пальцы Левы и заставил его бросить разбитую бутылку.

– Он видел вас?

– Нет, я подкрался как ниндзя! – восторженно зашептал Теоретик.

– Тогда уходим!

Никита потащил Теоретика за угол, в ближайший переулок. Навстречу прошла пара обнявшихся нищих, или сумасшедших, разбираться было некогда, потом какой‑то модный парень с фонариком, но никто из них не остановился у лежавшего на асфальте человека. Может, и не заметили. Чагин не оглядывался. Они повернули, добрались до следующего поворота и снова повернули. Дергая конечностями и спотыкаясь, Теоретик страшным шепотом выкрикивал в темноту и хохотал над своими же словами:

– Пустая бутылка бьёт сильнее полной! Это как теория и практика!.. Долг платежом красен!.. Я сделал это!.. Паника в блогосфере! Я хотел хоть что‑нибудь сделать для вас…

За вторым поворотом, в абсолютной темноте, Чагин взял Теоретика за шиворот, встряхнул и легонько стукнул спиной о кирпичную стену.

– Что случилось? Быстро! Ну?

– Он следил за вами. Вы не знаете их! Они обучены. Это Мураховский. Это он увез моего сына!.. Он прислушивался и по оборотам диска записывал номер, по которому вы звонили. Не знаю, куда вы звонили, но уверен, что это важный, необычный звонок. Они нам помогут?

– Кто «они»?

– Те люди, которым вы звонили?

– Не понимаю, о чем вы.

– Вы должны мне верить.

– Это с какой стати?

– Помните тот вечер, осенью 2066 года? Подъезд, два человека с обрезками труб. Они не должны были вас убить, так, повредить немного мозги, ребра поломать, на большее у них полномочий не было… Но все пошло не так. Им не повезло. Да и вам не повезло. Заказчика так и не нашли. Моя фамилия Беримбаум. Это что‑нибудь говорит вам?

Чагин напряг память. Что‑то мелькало на периферии, но ничего конкретного вспомнить не мог.

– Нет, не говорит.

– Так и должно быть, паника в блогосфере! Заказчик‑то я! Только меня никто не знал. Серый кардинал. Непубличная фигура. Делишки, то да сё, а вы полезли…

Чагин отпустил воротник Теоретика и весь сразу обмяк. С тех пор прошли годы. Когда‑то он давал себе слово найти и растерзать человека, из‑за которого он стал убийцей, а теперь не знал, что делать.

– Я, когда вас здесь увидел, – продолжал Лева, захлебываясь, – подумал, это как‑то выяснилось, то, что нас связывает, и все специально организовано. Но потом понял, что это не так. То есть, хуже того. Это именно так! Специально! Организовано специально. Только не ими, а Тем, кто сделал это всё с нами пять лет назад. Наблюдателем! И Ему даже выяснять ничего не потребовалось. Он с самого начала все о нас с вами знал. Еще до того, как вы стали писать, а я задумал послать людишек.

– Стоп! Нам нельзя тут стоять, – сказал Чагин. – Сейчас меня начнет искать Наташа. Поднимет шум. У вас есть такая красная книжечка? Вы можете войти в клуб?

– Да, вот она. Только Наташа ничего не должна знать. Ничего!

В клуб они вошли по отдельности. Теоретик сел у барной стойки, а Чагин вернулся за свой столик. С большим трудом высидев рядом с Наташей минут десять, он извинился и сказал, что ему нужно в туалет.

– Смотри, там тебя могут отловить наши зажигухи! – засмеявшись, предупредила Наташа.

«Типа как сыкухи, которые зажигают», – подумал Чагин уходя.

В туалете Никита узнал следующее.

Приблизительно месяц с небольшим до этого дня в один из северных портов пришел большой парусник из Америки. Первый в постцифровую эпоху. Вся команда, как и следовало ожидать, была из тихих. Но было и двое дерганых. Один из них, до того как попал на корабль, работал в какой‑то исследовательской организации. В порту на Белом море он сошел на берег, добрался до Сектора, нашел полковника Бура и рассказал о детях‑Омега. Это дети, которые могут включать мобильники, компьютеры и все цифровые устройства. Они также умеют запускать двигатели внутреннего сгорания и производить выстрелы из артиллерийских орудий. Все эти дети находятся под полным контролем тихих. В Америке дерганые не живут компактно. Ничего подобного Сектору у них не существует. Но этот моряк верил, что где‑то должен быть Город будущего, посетил Рио, Амстердам и Лондон и, наконец, нашел в Москве.

У всех детей‑Омега, насколько было известно этому американскому дерганому, есть три общих черты. Первая – все они родились до Переворота. Вторая – родители этих детей, и мать и отец, не подверглись во время Переворота изменениям, то есть, тихий ребенок в дерганой семье. Третья – все, что они делают, они делают исключительно по своей воле, их дар теряет силу под давлением любого рода.

Получив эту информацию, стали проверять семьи на наличие тихих детей. В Секторе быстро нашлась такая семья: главный теоретик Лева Беримбаум, его молодая жена и сын‑шестилетка.

– Мне сказали, – продолжал он, – чтобы я оставался на месте, работал, как и раньше, и держал рот на замке. И если они узнают, что я кому‑нибудь рассказал о детях‑Омега и о моем сыне, они убьют Мишу. Его зовут Миша, моего сына.

В этот момент Теоретик окончательно сломался. Он сел на корточки, запустил пальцы в волосы и завыл.

– Я многое за этот месяц передумал, – сквозь рыдания выдавил он. – И ваш случай тоже вспоминал. И не раз. Я вроде забыл о вас, пять лет не вспоминал, а тут вспомнил. И тут зачем‑то появились вы. Я не мог понять…. Никто не знал, что я связан с вами, что я сделал это с вами. Если бы они знали, не допустили бы нашей встречи. Мозгов бы хватило. Бур даже Достоевского читает. Достоевского!..

– Тише… – Чагин сел рядом с Теоретиком на корточки и обнял его. – Тише…

Анжела

Я примеряла новое, не совсем законченное, платье. В конце апреля в музыкальном училище будет весенний бал, и дядя Игорь пообещал, что я пойду.

Я стояла перед зеркалом и булавками отмечала на ткани места, когда в дверях появилась Регина и сказала:

– Далай‑лама, пойдем, батюшка зовет.

Они с Борисом называли меня «Далай‑ламой в изгнании», хотя и не знали обо мне ничего такого особенного. Просто дядя Игорь нагнал на них страху и напустил, как говорится, туману.

Когда Борис начинал меня этим Далай‑ламой дразнить, я поддевала его тем, что его тоже смешно называют. Отец Борис! Что это такое? Вы же не наш отец. А он говорил, ну, называешь же ты Адамова дядей Игорем? А он не твой дядя.

– Ладно, – сказала я Регине и так и пошла, с булавками.

Борис выглядел необычно. Он был немного встревожен, и у него почему‑то было виноватое лицо.

– Понимаете, – начал он, когда мы сели. – Игорь сказал мне, что нужно быть очень осторожными, пока он не приедет. И взял с меня слово. А тут…

И он рассказал нам, что садовник Чагин, который отправился в какую‑то странную командировку в Сектор, просил забрать к себе его жену и сына, а он отказал. Но сердце у него не на месте, возможно и вправду семья садовника в опасности, и он думает, что надо хотя бы поехать и поговорить с ними. Как мы считаем?

Мы считали, что нужно ехать, мы будем в его отсутствие вести себя хорошо, и Борис пошел седлать рыжую кобылу. А я подумала, что это тот случай, когда нужно связаться с дядей Игорем.

Мы все знали, что в церкви есть телефон с проводами, но никто не знал о моих мобильниках.

Когда Борис уехал, я заперлась и дала сигнал дяде Игорю, что связь установлена. Но он не отвечал. Я повторила сигнал несколько раз. Ответа не было. Мне абсолютно не нужны вышки и покрытие, и я могу дозвониться даже на телефон с севшим аккумулятором, поэтому я тоже стала беспокоиться.

Скоро Борис вернулся.

– Он в туалете, – испуганно ответил спустя минуту бармен.

– Мне по херу, – сказала Елена Сергеевна. – Если через десять секунд он не подойдет, я выдерну ноги тебе и твоей премиум‑донне вместе с тобой. А пока давай сюда Наташу.

Вика и Леша

По дороге Леша старался быть мужественным и не плакать, но пару раз все же не удержался и всхлипнул. Сосед Витя, сильный мужчина с круглой стриженой головой, одетый в пахнущую свежестью белую рубашку, посадил его рядом с собой на облучок и позволил править лошадьми.

– Держи вожжи крепко и ничего не бойся, – сказал он, погладив Лешу по спине тяжелой горячей ладонью. – Скоро увидишь папу, а там, глядишь, и назад домой.

Когда подъехали к эстакаде, нависающей над Главной просекой, Вика попросила остановить повозку и слезла.

– Дальше мы сами, пешком.

– Моих лошадок стесняешься? – теплым рокочущим басом спросил Витя. – Ну, как знаешь.

– Давай, мужичок, держись, – сказал он Леше, присев перед ним на корточки. – Ну вот, опять глаза на мокром месте! Давай обнимемся.

Когда он обнял мальчика, Леша не выдержал и заплакал в голос.

Вика кивнула. Внизу находилась кнопочка в виде компьютерной лапки.

Как выбраться? Вот в чем вопрос. Никита знал, что по всему периметру Сектор наглухо изолирован от Внешнего мира. Легально выехать или выйти отсюда он сможет, только получив персональное разрешение полковника или Рыковой, а это невозможно.

Есть ли другие пути отхода? Как предупредить Вику? Сможет ли ему помочь Лебедев? И если не Лебедев, то кто? На что может пойти полковник, если заподозрит, что Чагину известны его намерения? Как защитить Лешу?

В сущности, это и был самый важный вопрос. Как защитить сына?

Все эти мысли в несколько мгновений пролетели в голове Чагина за то время, что он шел к телефону, расположенному на барной стойке. «А сейчас, – подумал Никита, подойдя и успокаивая дыхание, – мне нужно взять трубку и как можно спокойней поговорить с Еленой Сергеевной».

За плечом Чагина пыхтел от неутоленной злобы обиженный бармен. Никита помахал ему рукой, чтобы он отошел и не подслушивал. Бармен еще больше налился кровью и напряг плечи, но, подумав, отошел.

– А почему вы не включите свет? – спросил Леша между вторым и третьим этажами.

Язык остановился, держась свободной рукой за перила и сипло дыша.

Последние слова Леша услышал, уже высунувшись в открытое окно и ощупывая крепление старой водосточной трубы, спускавшейся по внешней стене дома.

Леша лазал по деревьям как белка: с трех лет объедал с друзьями черемуху и шелковицу, забираясь на самые высокие ветки. Ржавая труба это, конечно, не ветка шелковицы, но Леша вспомнил, как папа говорил: «Высота не имеет значения. Главное, держись крепко руками».

И когда бывший сотрудник радиостанции «Московский ревербератор», а ныне придворный писатель бандита Бледного, Гомер‑Свендерович начал поворачивать ключ в замке комнаты, в которой был заперт Леша, мальчик уже спускался в ночной переулок с высоты четвертого этажа.

Анжела

Я могу включить любой мобильник на любом расстоянии. Нужно только захотеть, и больше ничего. Мне не нужно знать, где находится человек, и совершенно ни к чему так называемый абонентский номер. Как я это делаю, я не знаю, да и не особо стремлюсь узнать. Делаю, и всё.

А еще я могу включить телефон незаметно для его хозяина, и слушать все, что происходит вокруг. Причем определить, что я подключилась, никак нельзя. Об этом до сегодняшнего дня знали только два человека на всей Земле – я и дядя Игорь. Однажды я подслушала разговор дяди Игоря с моим отцом, а потом несколько раз подслушивала своих родителей, после чего решила больше так никогда не делать. И все потому, что услышала из уст мамы и папы такие вещи, которые ребенок, пожалуй, не должен слышать о себе от родителей.

Я их жалела, а они пользовались мной, зарабатывали на мне деньги. Изображали из себя Марию и Иосифа. Повышали свой статус среди дерганых. Дурачили неизлечимо больных. А деньги тратили на всякие мерзости. Будучи сами неизлечимо больными.

В общем, я давала себе слово больше не влезать в чужие мертвые мобильники и не оживлять их, и даже хотела прекратить отправку смс‑ок в Сектор. Во всяком случае, я стала отправлять их редко и нерегулярно, не так, как делала это в первое время.

Но сегодня вечером все сразу же переменилось. Мы узнали, что какая‑то дура потащила в Сектор шестилетнего тихого мальчишку, а отец этого мальчишки, друг Бориса Лебедева, раскопал в Секторе какие‑то важные сведения, настолько важные и настолько тревожные, что запаниковал, а он, говорят, никогда не был слабонервным. Я, естественно, решила связаться с дядей Игорем и сообщить ему об этих странных происшествиях, и спросить, что делать в такой ситуации. Такая у нас с ним была договоренность: искать его только в случае опасности или чего‑нибудь экстраординарного.

И когда я сделала попытку связаться с ним (что может быть проще для меня!), оказалось, что дядя Игорь исчез. Вернее, исчез его мобильник, все говорило о том, что его телефончика, того, который он всегда держал при себе для экстренной связи со мной, больше нет в природе. Но так как дядя Игорь не относится к тем людям, которые просто так, по неосторожности теряют или ломают такие важные вещи, я сразу поняла, что с ним что‑то случилось.

Я вспомнила его посеревшее лицо и его глаза, как бы смотревшие внутрь, когда он уезжал на Север посмотреть, как он сказал, приходят ли корабли, и подумала, а вдруг он в большой беде, один на всем белом свете, и некому прийти ему на помощь?

И тогда я решила позвонить своему отцу.

Я не говорила с отцом пять лет, и это было непростое решение.

Но нам нужно было узнать, что же все‑таки могло так напугать старшего садовника Чагина. Я видела его в окно, когда он приезжал на велосипеде. Это был красивый уравновешенный мужчина, не похожий на труса.

И где сейчас его сын? Не попал ли в беду? И как можно выручить его?

А главное – куда исчез дядя Игорь? А что, если он и не собирался ехать на Север и его отъезд как‑то связан с пугающей историей садовника?

Что, если он тоже сейчас в Секторе? Лежит связаный и избитый в каком‑нибудь подвале. Что, если его пытают? Я видела его бывшего друга Виталия Ивановича. И прекрасно знала, на что эти люди могут быть способны.

Я, конечно, не верила, что отец добровольно поможет мне. Но мне достаточно было, чтобы он согласился добыть для меня такую информацию, для получения которой ему придется поговорить с важными людьми в Секторе. И с такими людьми, которые могут знать что‑либо о дяде Игоре и о всяких тайных заговорах. Ему нужно будет ездить, встречаться, звонить и разговаривать.

В этом и заключался мой план. Он будет разговаривать, а я буду подслушивать.

И еще я узнала, что они уверены, будто я способна…

– Нет у нас никаких гостиниц для специалистов, – сказала Наташа.

– Премиальненько, – сквозь зубы прошипел Чагин.

В этот момент они проезжали мимо церкви, над вратами которой стояла гипсовая фигура девочки с рукой, прижатой к левому уху.

– Вот куда он может пойти, – сказал Чагин. – В церковь. Церкви есть и у нас. А все остальное слишком непохоже.

Чагин вообще‑то сомневался, стоит ли сразу сообщать членам группы всю информацию о привычках Леши, о том, как и в каких обстоятельствах он склонен себя вести. Во‑первых, он опасался, что эти сведения передадут другим группам, и они найдут Лешу раньше, и тогда он может никогда больше не увидеть сына. А во‑вторых, Никита решил бежать из Сектора при первой возможности, следовательно, чем меньше дерганые знают, тем лучше. Однако страх за сына, страх перед улицами Сектора – бандитами, извращенцами и «визажистами» всех родов – пересилил. Лешу нужно было найти как можно быстрее, убедиться, что он жив и здоров, и только после этого думать о бегстве от той опасности, которую представлял из себя Бур, одержимый идеей добиться мирового господства при помощи детей‑Омега.

Пока враги на его стороне, нужно рассказывать все, что может помочь им найти сына.

Но потом. Что делать потом? Как выбраться отсюда? Как попасть назад в Москву? Что будет с ними, если не смогут бежать? Какие планы у Рыковой и Бура на его сына? Не приступят ли они к выполнению своих планов немедленно? И что они сделают? Заберут Лешу, как они сделали с сыном Теоретика? Будут мучить, ставить эксперименты? И что будет с Викой? Почему ее не выпустили из Воронцово? Ведь она тоже хотела искать Лешу. Позволят ли им теперь быть вместе, семьей?

Вдруг словно ледяным душем окатило Никиту. «Бур! Леша может искать Бура! Это единственный человек, которого он знает в Секторе!» Сын может описать полковника, дерганые испугаются и приведут Лешу к нему.

Полковника нужно опередить. Нужно искать быстрее, как можно быстрее.

Папа учил его, если потеряешься, нужно ждать на том месте, где виделись последний раз.

Поэтому Леша бежал в сторону магазина «Кликобель». Хотя город был запутан и незнаком, Леша прекрасно помнил дорогу. Как и все тихие дети, он замечательно ориентировался, был внимателен к мелочам и даже помнил количество этажей и подъездов во всех зданиях, мимо которых провел его человекоязык. А их было немало.

Леша бежал изо всех сил. За ним с криками неслась толпа взрослых мальчиков на велосипедах и роликах, и только разбитые дороги, камни, ямы и трещины на асфальте не давали им пока что догнать его. Один из велосипедистов упал с грохотом, несколько человек наскочили на него в темноте, образовалась свалка, и преследователи немного отстали, а у Леши появилась надежда, что он сможет первым добежать до магазина. Он не знал, чего хотя от него эти подростки, но уже понял, что правильнее будет не ждать от них ничего хорошего.

Леша пробежал уже два квартала, когда вдруг в голове у него раздался голос Гомера.

– Бледный, он убежал. Сто пудов, к матери, в «Кликобель».

– Там есть мои пацаны. Мы его встретим. За почки спасибо, но за грязную работу ты мне торчишь, – ответил бандит.

Услышав этот телефонный разговор, Леша не понял почти ничего, но и того, что он понял, было достаточно. В магазин, в котором он расстался с мамой и который казался ему единственным безопасным местом в Секторе, теперь было нельзя. Тогда он немножко сбавил скорость и стал оглядываться в поисках какой‑нибудь безопасной подворотни. Это было ошибкой: один из преследовавших его, худой долговязый парень лет шестнадцати на роликах, вырвался вперед, догнал его, толкнул в спину и сбил с ног.

Через несколько мгновений Лешу крепко держали за шиворот, и в лицо его бил свет электрических фонариков, штук десяти, не меньше.

Сервер

Время было детское, около десяти вечера. Антон (так звали Сервера до того, как он с младшим братом переехал в Сектор подальше от кретинов с их идиотским укладом) помнил, как сиял, и сверкал, и кипел огромный город по вечерам. Теперь десять – это была уже ночь. Экономия электроэнергии сделала свое черное дело. Сервер печально улыбнулся нечаянно получившемуся каламбуру.

Сегодняшнюю ночь он собирался провести со своей девушкой Анфисой, которая работала в премиальной организации «Прыгающий человек». Первую половину ночи в новейшем клубе «Мяу‑Ши», а потом – к нему домой. Обе части обещали быть по‑своему необыкновенными. Клуб «Мяу‑Ши» работал по системе мультиэмьюз. Вначале бар, потом просмотр редкой копии любимого фильма «Социальная сеть» в кинотеатре на втором этаже, потом, чтобы снять напряжение от слишком серьезного кино, – бои старушек на крыше комплекса. На самом деле ивэнт правильно назывался «Бои без правил среди пожилых женщин старше семидесяти лет», но наедине с близкими друзьями (и с Анфисой) Сервер иногда мог позволить себе запретное слово «старушка».

Вторая половина должна была начаться срыванием с Анфисы ненавистного балахона, скрывающего линию талий и бедер. Не то чтобы Сервер плохо относился к моде, совсем нет, его не слишком заботили наряды посторонних женщин, но балахоны, которые надевала его любимая, он ненавидел всей душой. Вероятно, в этом и есть их смысл и предназначение, рассуждал он. Вызывать неистовое желание сорвать их. Иначе зачем такое уродство? Но признаться в этих крамольных мыслях не мог никому, даже Анфисе.

Анфису Сервер (а в прошлом Антон) считал самой красивой из известных ему женщин. Ее косящие глаза и завитые пряди сводили его с ума. Что говорить о той картине, которая открывалась после расправы с балахоном! Он всерьез думал о женитьбе и, будучи по природе своей латентным крестьянином, страдающим в обличье горожанина, мечтал о детях. Такие мечты в Секторе считались порочными, а осуществление их грозило погружением в тяжелые, изматывающие заботы: жизнь была такая, что до десяти лет ребенка нельзя было отпустить на улицу одного. Но и Анфиса была не без порока: любила комнатные цветы, тихую музыку и простую домашнюю работу. Хотя это не страшно. Известно, что немного порочности делает женщину еще более привлекательной. Сервер с любовью погладил карман своей розовой рубашки, оборванный неделю назад в стычке и аккуратно подшитый той же ночью руками Анфисы. Тихонько, пока он спал. Нормально ли ночью своими руками штопать рубашку? Не нормально. Но почему‑то приятно вспоминать об этом.

И вот сегодняшняя долгожданная ночь: бои старушек, титан древности Цукерберг, а главное – Анфиса, – сегодняшняя ночь была испорчена и перечеркнута появлением какой‑то Вики, в первые полчаса свои в Секторе потерявшей собственного ребенка. Рыкова приказала отвести эту женщину в дом, в котором поселили ее мужа, журналиста, и не отходить от нее ни на шаг. Позже позвонил Бур (все телефоны журналисту отрезали от городской сети, но в комнате охраны, конечно, оставили необходимую связь) и сказал, чтобы ее не выпускали за порог ни при каких обстоятельствах, что бы ни случилось, и что Сервер персонально, головой своей, отвечает за эту женщину, показавшуюся Серверу во всех отношениях нелепой.

Так что Сервер запер Вику в специально предназначенной для нее комнате, в которой стоял густой запах дезодорантов и освежителей, а посередке красовалось большое кресло с женской грудью, пупком и подлокотниками в виде коленок. У входа он поставил двоих охранников в серых костюмах. Еще несколько человек расставил в разных местах по дому, а четверых с футлярами отправил на улицу, контролировать периметр.

И теперь он сидел недвижимо, глядя в ночной парк за окном и думая о полковнике Буре, который испортил ему сегодняшнюю ночь. Впрочем, что еще можно ожидать от человека, не единожды хлеставшего Сервера по щекам. Ночь впереди была долгая. Делать было нечего. Оставалось вызывать в памяти лицо Бура, его шикарные костюмы, шрам над левой бровью и нечеловеческую привычку сужать зрачки. Что ж, думать о полковнике, конечно, не лучшее, но и не худшее из занятий. Думать о нем и ненавидеть его.

Зная, что впереди еще долгие часы ожидания, Сервер постарался расслабиться и поплыл по волнам ненависти.

Чагин

Прошел час с того момента, как Чагин в зеленом минивэне отправился на поиски сына.

Группа прочесывала квартал за кварталом, грязные подъезды, мрачные подворотни, сомнительные ночные заведения. Леши нигде не было. Опрос населения, который, по мнению Чагина, проводился слишком осторожно, слишком невнятно, тоже ничего не дал, – никто не видел никакого необыкновенного мальчика.

Позвонить Лебедеву не удалось, Наташа не отставала от Чагина ни на шаг.

Утешало только то, что и другие группы не нашли Лешу. Но это же и пугало.

Руководитель группы, бритый здоровяк с ожогом на лице, становился все мрачнее и сосредоточеннее. Чагину это не нравилось. В конце концов в отчаянии он подумал: «Может быть, Леша и вправду ребенок‑Омега и у него есть сверхспособности? Может быть, он как‑то обнаружит их у себя и, может быть, эти способности спасут его?»

Чем меньше становилось надежды быстро разыскать сына, тем больше Чагин надеялся на чудо.

Несмотря на тычки и подзатыльники, которыми подгоняли Лешу, он быстро и внимательно оглядел внутреннее убранство. Оно почти ничем не отличалось от тех церквей, которые Леша видел в Москве. Только видно было, что недавно тут делали ремонт. Часть росписи по стенам и на потолке была совсем новой и совершенно не гармонировала со старыми, более тусклыми участками. На этих новых, недавно накрашенных кусках, везде был один и тот же персонаж, которого никогда не раньше не замечал Леша ни в настоящих церквах, ни на иллюстрациях в папиных альбомах. Это была девочка лет тринадцати с распущенными светлыми, почти рыжими волосами, чаще всего зачем‑то прижимавшая левую руку к голове.

Посередине стоял то ли шкафчик то ли стол, такой, как обычно стоит в любой церкви. Эти шкафчики всегда напоминали Леше кафедру, с которой в актовом зале школы выступал директор, только они были пониже и повернуты скошенной стороной наоборот, к залу.

Лешу подтащили к этому шкафчику и заставили встать на колени. Леша, конечно, не хотел, но его сильно ударили сзади под коленки, и когда он упал, схватили за плечи и прижимали, чтобы он не делал попыток подняться.

На наклонной полочке шкафчика под толстым стеклом лежал какой‑то маленький черненький приборчик, а на передней стенке была прикреплена табличка с надписью «И не надо бояться». Это была первая публичная надпись в Секторе, смысл которой был понятен Леше. Более того, по его мнению, эти слова как нельзя более точно описывали происходящее в церкви.

Подростки, каждый из которых считал своим долгом ударить, ущипнуть, крикнуть что‑нибудь обидное или попросту плюнуть на Лешу, казались Леше сильно напуганными. Он не мог понять, чего именно они боятся, ведь бояться, скорее, нужно было ему, но они вели себя так, как мог бы вести себя человек, который изо всех сил пытается скрыть от окружающих измучавшее его глубокое чувство страха. Они, конечно, смеялись, визжали, выкрикивали не всегда понятные ругательства, курили, плевались и разъезжали под гулкими сводами на роликах, но все равно было ясно, что они боятся. Чего?

Один из мальчиков, с накрашенными черной краской губами и в курточке с повторяющимся рисунком приборчика, напоминающего тот, что лежал рядом под стеклом, пытался прорваться вперед и кричал, что он знает чувака, от которого убежал Леша.

– Это Гомер, – кричал он, перекашивая лицо, как ему казалось, от ярости, а на самом деле от страха. – Это кореш Блогера. Надо вернуть пацана на место. Вы хоть понимаете, кто такой Блогер? ББ? Блогер Бледный?

– А что мы с этого будем иметь? – спросил Ай‑Поц. Он, похоже, был здесь главным. – Надо подумать. Что, просто так отдать? Мы что, лохи? А может, его можно продать в клинику? Слышали? Говорят, там покупают таких.

– Каких таких? – спросила невысокая девчонка в кожаной куртке с блестками и оранжевом балахоне вместо юбки. – Ты много видел таких?

– Правильно, Ай‑Падла, – одобрил долговязый. – Мы таких еще не видели. Вам, кстати, не интересно, как он устроен? Давайте узнаем, чем это он от нас отличается. А, кретинчик, чем ты от нас отличаешься?

Ай‑Поц с силой ткнул Лешу под подбородок фонариком. Леша дернулся. Все захохотали.

– Боится, значит уважает! – крикнул сзади тот, который требовал немедленно отвести Лешу назад к бандиту Блогеру Бледному.

– Неправда, – не выдержал Леша. – Я вас не уважаю. Уважение надо заслужить.

– Что, что, что? – Ай‑Поц надавил фонариком и поднял лицо Леши кверху. – Ни хера себе! Да ты нюх потерял, глюкавый! Так, так, так, – повернулся долговязый к столпившимся подросткам. – Ладно. Возможно, продать этого глюкавого – не такая плохая идея. Скорее всего, мы так и поступим. Но для начала – предлагаю его немного помучить. Согласны?

– Да! Да! Конечно! Сто пудов! По ходу да! – закричали подростки.

Каждый старался выглядеть более злым и жестоким, чем другие. И Леша понял, чего они боялись. Они смертельно боялись друг друга.

– Тогда разденьте его! – приказал долговязый, и подростки с визгом накинулись на Лешу.

Анжела

И не надо бояться.

Рыкова

Елена Сергеевна стояла у камина и разглядывала знаки своей доблести, висевшие в застекленных рамочках на стенке. Постановления об открытии уголовных дел и постановления о закрытии. Грозные предписания и фиктивные акты проверок. Запрос комиссии по противодействию коррупции и решение парламента о незамедлительной замене председателя комиссии. Сколько было всего, и никогда не было так тревожно.

Прошло уже больше двух часов с тех пор, как стали искать Мальчишку. Елена Сергеевна хорошо знала способности своих силовиков и гнусный характер населения. Обычно подобные поиски успешно завершались, едва успев начаться. Что же случилось на этот раз? С чем приходится иметь дело?

Вначале не смогли найти дружка Виталия, некоего Адамова. Теперь то же с Мальчишкой. Что происходит? Что делается не так?

Елена Сергеевна кожей чувствовала, что завтрашний день не будет похож на сегодняшний. Что‑то заканчивалось. В ночном воздухе Сектора сквозило леденящим воздухом перемен.

В тяжелой задумчивости простояла Елена Сергеевна у стены минут десять, а то и пятнадцать. Потом прошла к телефону и набрала номер Бура.

– Виталий! Ждать больше нельзя, – твердо сказала она. – Поднимай весь Сектор. Пусть включат трансляторы.

Адамов

Не могу думать ни о чем, кроме тихого мальчишки, убежавшего в темноту. Что он здесь делал? Кто привез его? Зачем? И какое отношение это имеет ко мне?

А я уверен, что это как‑то связано со мной, я давно убедился, что ничто не происходит просто так.

Я должен был выйти и спасти мальчишку. Трудно представить, что с ним могут сделать здесь, в Секторе.

Учитывая, что это была всего лишь толпа подростков, я мог бы его отбить, хотя от меня почти ничего уже не осталось. Ножевые раны не затянулись. Нога – тяжелый кусок раздробленных костей, жаркого гниющего мяса и сумасшедшей боли. Пожалуй, на протезе или даже на одной ноге было бы значительно легче. Но…

Может быть, у меня еще есть шанс?

Я приоткрыл створку окна и выставил в щель зеркальце, привязанное к пластиковой ручке от швабры. Вот уже час, как я борюсь с обмороком и смотрю, смотрю, смотрю в это зеркальце. Я верю, что рано или поздно в нем появятся велосипедные фонарики дерганых детей, и прямо под мое окно притащат тихого мальчишку.

Конечно, это будет последний мой выход. Последняя операция. Ну, значит, так тому и быть. Адреналиновая смесь передо мной, на столе. Заранее набрал ее в шприц. Я могу вколоть две дозы и тогда справлюсь даже с теми двумя крепышами, что подошли только что к подъезду напротив. Они тихо говорят о чем‑то и посматривают на окна на четвертом этаже. На те самые окна, из которых вылез мальчишка. На таком расстоянии не расслышать, о чем они. Когда‑то я неплохо читал по губам, но сейчас темно, и я не в состоянии разобрать слов.

Но вот один из них зажигает спичку, закуривает, и я вижу, как он говорит что‑то вроде «не поймаем сбежавшие почки… вырвет…. Бледный… готовься…». Что это значит? Какая тяжелая голова! Боль и горячечный туман мешают сосредоточиться. Что же это может значить? Все плывет. Мысли не собрать. Сбежавшие почки… Это…

Что это? На столбах заработали трансляторы! На предельной громкости. «Мальчик, по виду семи‑восьми лет, светловолосый, утверждает, что прибыл с мамой из Тихой Москвы…. Немедленно сообщить… Дело государственной важности…. Полковнику Буру лично… Вознаграждение…»

Это о нем, о мальчишке! Где же он? Какая тварь транслирует объявление? Теперь только чудо поможет пацану.

54

…Я вижу в зеркальце фонарики. Они приближаются. Свист и улюлюканье. Господи, тот или другой, любой из вас, из богов… Кто‑нибудь! Слышите? Сделайте так, чтобы мальчишка был с ними!

Слышу детский крик. Зовет папу.

Это он, тихий мальчик.

Делаю укол.

Бортовой журнал окончен.

Я выхожу.

Никита оперся на локоть и сделал попытку встать. «Леша, беги!» – крикнул он. Но Леша не побежал, а бросился к отцу. Стрелявший из арбалета протянул руку, чтобы схватить мальчика, но один из бойцов группы направил на него свой футляр, нажал что‑то, футляр открылся с электрическим треском, посыпались искры, – и арбалетчик осел на колени.

Чагин перевернулся на четвереньки. Тупая боль разламывала спину между лопаток, руки двигались, как ватные. Тот, кто ударил Чагина сзади, бил прикладом и, вероятно, искал седьмой позвонок, но, к счастью, удар пришелся значительно ниже («хорошо быть высоким!»), и Чагин даже не потерял сознание.

Леша обнял отца за шею, прижал к своей голой холодной груди и залил его горячими слезами.

– Папа, вставай! Вставай, папа! – повторял он.

Бойцы, один из которых ударил Чагина (это было понятно по тому оценивающему взгляду, который он бросил на попытки Никиты подняться), вышли вперед, отбросили ногой тело арбалетчика и склонились над тем, что еще секунду назад было страшной раскоряченной фигурой, бившейся в одиночку с толпой.

– Джек‑пот, братуха. Это Адамов! – сказал тот, который был повыше.

В этот момент к месту побоища подкатил зеленый минивэн, из него выскочила Наташа, а за ней Обожженный и еще двое бойцов. Чагин встал и поднял сына на руки. Его еще сильно качало.

– Что они с тобой делали? – спрашивал он сына. – Где твоя одежда?

– Они сказали, что я мутант и надо посмотреть, как я устроен, – всхлипнул Леша. – А где мама?

Наташа тоже посмотрела на тело человека, которого они называли Адамовым, толкнула его ногой, затем приблизилась к Чагину.

– Садитесь в машину, – жестко сказала она.

– Нет, – сказал Чагин, прижимая сына к груди.

– Садитесь, – повторила Наташа.

Чагин продолжал пятиться.

Тогда Наташа сделала знак рукой, и бойцы с футлярами с двух сторон двинулись к Чагину и Леше.

И тут зазвенели телефоны.

Звуки сотен разнообразнейших рингтонов ударили одновременно и заполнили все вокруг. Звенело в минивэне, раздавалась трель в кармане у Наташи, «Владимирский централ» вырывался наружу из комбинезона Обожженного, старые забытые мелодии звучали в куче стонущих под ногами тел, звонки всех видов и родов лились из окон вокруг, из подъездов и со стороны ближайших переулков.

Обожженный выхватил из комбинезона свой амулет‑мобильник. Приборчик светился и пел: «…этапом до Твери, зла немерянно…» Обожженный вскинул мобильник к уху и вдруг детским, срывающимся голосом крикнул: «Ало‑о‑о!»

«А‑а‑л‑о‑о‑о!» – Тысячеголосое эхо прокатилось по улице, в домах, во дворах и в соседних переулках. «Он работает! – кричал Обожженный, вскинув мобильник высоко над головой. – Работает!»

Еще через секунду такие же крики понеслись отовсюду, быстро нарастая и превращаясь в сплошной слитный гул, словно десятки тысяч воинов по единой команде ринулись врукопашную.

Чагин с Лешей на руках, ничего не понимая, продолжал пятиться. Кто‑то дернул его сзади за куртку, но он не обратил на это никакого внимания. «Занавесочка! – взорвалось в его голове. – Отдернули занавесочку!»

Сзади его потянули за рукав. Но Чагин выдернул руку и стал вытирать глаза. Только сейчас он заметил, что глаза его залиты слезами. Тогда его сильно толкнули в спину. Это было очень больно, он в ярости обернулся – перед ним стоял Теоретик.

Когда пришло понимание того, что произошло, шквал раскаленных мыслей пронесся через голову Елены Сергеевны.

«Что случилось? То ли это, что мы ожидали? Каково развитие событий? Кто причина? Где Бур? Удастся ли ему перехватить власть в Секторе? Где журналист? Имеет ли его сын отношение к этому? Как вернуть контроль над толпами? Что делать в данную секунду?»

– А что, если это вернулись боги? – вдруг прошептала Елена Сергеевна.

Напоровшись на эту мысль, она уже не могла думать ни о чем другом. Ведь боги не возвращаются без причины. Вдруг это проверка? Разбор полетов. Кто тут чем занимался последние пять лет. А по результатам проверки – дело. И суд. И, возможно, страшный.

От этих мыслей Елена Сергеевна похолодела, и длинная, до пят, шубка из шиншиллы не могла спасти ее от этого холода. Она попыталась взять себя в руки и вызвать в памяти бесчисленные проверки, наезды, обыски и даже суды, через которые ей довелось в свое время пройти. «Вывернемся как‑нибудь и на этот раз!» – говорила себе Елена Сергеевна, легонько поклацывая зубами.

Где‑то в доме раздавался настойчивый звонок, но Елена Сергеевна была уверена, что это очнулся очередной мобильник у кого‑нибудь из обслуги. Однако звонок продолжал греметь, и так как никто не брал трубку и не устраивал по этому поводу ликования, Елена Сергеевна в конце концов встрепенулась и поняла, что это звонит обычный проводной телефон. Она подбежала к телефону, который стоял на столике у камина, и почему‑то с нежностью погладила его, прежде чем снять трубку. Этот черный эбонитовый аппарат с толстым проводом, змеящимся по полу, показался ей островком надежности и постоянства, другом и даже спасителем.

Звонил Бур.

Через несколько секунд раздалось гудение и скрежет.

Анжела

Когда я открыла глаза, везде было солнце, много солнца. Вся комната была заполнена солнцем. В открытом окне качались ветки абрикос, медленно роняя бело‑розовые лепестки цветов. Где‑то недалеко фыркали лошади, и играла музыка. Странный высокий голос пел на английском языке: «Fantasy, return to the fantasy…» Эту музыку я уже слышала когда‑то у отца Бориса.

Я пошевелилась. Сильно покалывали кончики пальцев на руках и ногах. Немного кружилась голова. Но в целом я чувствовала себя неплохо.

Я приподняла голову и оглянулась. За изголовьем постели в широкой клетчатой рубахе спал в кресле Егор Петровский, сын директора электростанции. Я подумала, что он заснул на посту сиделки, и мне стало радостно и смешно. Я засмеялась. И вспомнила все. И перестала смеяться.

Мне удалось включить мобильную связь в целом городе. Включить и удерживать ее в течение почти сорока минут. Когда‑то для этого нужны были разные операторы, антенны, частоты и всякая подобная лабуда. А я сделала это одна, без ничего.

Я вспомнила, как тяжело мне было. Как с каждой минутой становилось все тяжелее. Мозг как будто опустили в кипяток, вокруг все плыло в ослепительном радужном свете, и мерцающие очертания Бориса и Регины всплывали передо мной и кричали, чтобы я остановилась, но я не имела права останавливаться. И я продержалась сорок минут.

Потом я помню, мы ехали с губернатором Хабаровым встречать садовника, который вез домой своего сына, свою жену и дядю Игоря. Помню, как испуганно смотрел на меня садовник Никита Чагин, и как звонко рассмеялся его сын, когда я поздоровалась с ним, и как я успела подумать о том, что этим мальчиком собирались заменить меня, и что надо будет как‑нибудь потом поговорить с мальчишкой. Помню, как я медленно подошла к повозке, и заглянула в нее, и увидела посиневшее тело в сгустках крови с куском железного прута, торчащего из груди. Больше я не помнила ничего.

– Егор! – позвала я. – Егор!

Егор открыл глаза, вздрогнул и, оттолкнувшись ногами, резко поднялся по спинке кресла. Он улыбнулся своей замечательной, немного застенчивой улыбкой и потер голову обеими руками.

– Плохая из меня сиделка, – сказал он. – Прости.

– Ничего, – сказала я. – Я рада тебя видеть.

– И я рад, – сказал он. – Хотя мне и немного страшновато. Не знал, что ты можешь такое.

– Надеюсь, что ты шутишь, – сказала я.

– Шучу, – сказал он. – Но и страшновато тоже.

Он встал, подошел и провел рукой по моим волосам. Я поймала его руку и сжала ее.

– Егор, – сказала я.

– Что?

– Егор, а что с полковником Адамовым?

Егор опустил глаза:

Так вот, эта парочка, муж и жена, заказывали обычные вещи и платили вовремя и не особенно торговались. А я возил, таскал через Просеку.

Фамилия у них была двойная, Смирновы‑Инстаграм. Они были молодые и довольно красивые, в дни Переворота, я думаю, им было вообще не больше пятнадцати. К тому времени, как я привез им товар во второй раз, они, по‑видимому, решили завести ребенка – у Смирновой‑Инстаграм стал округляться животик. А на третий раз (когда животик потянул уже месяцев на восемь) они вдруг поменяли фамилию. Приехал, а на дверной табличке надпись: «Смирновым стучать два раза». Значит, снова стали Смирновыми. Вот тогда мне и стало как‑то нехорошо. Не принято в Секторе по своей воле отказываться от новых имен и продвинутых добавок к фамилиям. Никогда не слышал, чтобы человек, скажем, по имени Коллонтитул вернул себе старое имя. Такое, как, например, Сережа. Или Вася. Житель Сектора лучше бы умер, но ни за что не поменял бы имя на свое старое, допереворотное.

Тем не менее то, что они отбросили новую, секторовскую, добавку к своему имени, само по себе было еще не слишком страшно. Но вот когда они заказали у меня тихие газеты, я должен был насторожиться. Просто обязан был стать в стойку. Но я этого не сделал. И влип.

3

Они жили в том месте, где раньше была станция метро «Коньково». В шестнадцатиэтажном панельном доме. На одиннадцатом этаже. Лифт не работал: из‑за экономии электроэнергии и дефицита запчастей лифты в Секторе работают только в здании правительства и в домах, где живут представители премиального класса.

Лестницы были грязные, перила покореженные, площадки засыпаны мусором, везде вонь. Радости взбираться на одиннадцатый этаж в таких условиях – прямо скажем, не очень много. Но я постарался компенсировать неприятные ощущения размышлениями о том, какой я все‑таки молодец. Мне тридцать девять лет, я несколько полноват (набрал вес от хорошей жизни в Тихой Москве), однако взобрался без труда и даже по дороге наверх, где‑то в районе девятого этажа, обогнал двух подростков, которые, тяжело дыша, из последних сил цеплялись за остатки перил. Да, я был в лучшей форме, чем эти дерганые дети. Сказываются занятия спортом в юности и опять же здоровая жизнь в Тихой Москве.

В общем, к двери Смирновых, бывших Инстаграм (и бывших до этого опять же – Смирновых, надеюсь, понятно, о чем я говорю), я подошел в хорошем расположении духа. Это была последняя точка моего торгового тура. Остальной товар я уже развез заказчикам, рюкзак был практически пуст, если не считать кое‑каких побрякушек, которые я выменял у дерганых, да еще моей сменной одежды. Кроме того, в рюкзаке лежали газеты для Смирновых и метров двадцать марли для них же, наверное, на подгузники, если вспомнить животик мадам Смирновой.

Проблем с этой парой никогда не было, так что я рассчитывал уже через полчаса, самое большее через час быть у Просеки, на обратном пути домой, к Наде.

Как выяснилось, я сильно ошибся в расчетах.

И так далее, и так далее… Я был очень напуган и не мог контролировать себя. Я говорил гадости о всех тех прекрасных людях, с которыми жил в Тихой Москве. Называл их кретинами, как это принято в Секторе, а еще – скучными, тупыми, отсталыми. Говорил, что они недоразвитые враги прогресса и науки. И тому подобные вещи. И всё под диктовку собственного страха.

При этом я думал: если будут бить, то пусть уже начинают. Пусть не тянут с этим делом. Потому что побои вынести легче, чем чувство страха, которое им предшествует.

Я был более чем жалок. Бейте, только не пугайте! Вот что говорили мои торопливые слова, заискивающая улыбка и умоляющий взгляд.

Обожженный отпустил мою руку, ухмыльнулся и кивнул тем двоим, что стояли в сторонке. Они шагнули ко мне и несколько раз сильно ударили меня по почкам. Боль пронзила от затылка до пяток, но я не издал ни звука. Началось, думал я. Бьют. Уже легче. Уже не так страшно. Главное, чтобы не убили.

Затем меня снова схватили за руку, повернули – и в глаза ударила черная вспышка, и я на какое‑то время потерял сознание.

6

Когда я очнулся, надо мной сидело то, что еще лет шесть‑семь назад, до Переворота, называли бомжом. А еще раньше, как рассказывал мой отец, – бичом. Бич, то есть бывший интеллигентный человек. Так их называли до 80‑х. Если применять это слово к сегодняшней реальности, то оно точнее «бомжа». Теперь потрепанные и вонючие нищие – это, как правило, бывшие кто‑то. Не всегда, конечно, интеллигенты, но тем не менее. Чтобы вы правильно меня поняли, речь идет о Секторе. А в Тихом вообще нет нищих. Да и не воняет никто.

Так вот, Это, сидевшее надо мной на корточках, было похоже одновременно на Майкла Джексона и Сергея Зверева, как они могли бы выглядеть, если бы после очередной пластической операции вместо палаты в элитной клинике их отправили бы на пару неделек на городскую свалку. Восстановиться.

Я пошевелился, разлепил заплывший от кровоподтека глаз, и бич с шумом отпрыгнул в сторону, опираясь на руку, как обезьяна. При этом меня накрыло облаком удушающей вони. Я привстал, и бич привстал. Я выпрямился, качаясь, во весь рост. Бич побежал.

Я подумал, что он скорее всего шарил у меня по карманам и надо бы его догнать, но бежать за ним не мог. Ноги были ватные, голову ломило, болели почки и вывернутые запястья.

Я оглянулся. Мимо шли по своим делам дерганые, и никто не обращал на меня никакого внимания. По проезжей части бежали рикши и катили раскрашенные картонные коробки на велосипедных колесах. На некоторых были надписи «Mercedes», или «Audi», или «Toyota». Откуда‑то сверху громыхал шлягер: «Мяу‑ши! Мяу‑ши! Тебе мои мя‑ки‑ши!»

Из густого двухметрового бурьяна, который рос вокруг шестнадцатиэтажки, за мной следили пацаны лет двенадцати‑тринадцати. Посматривали на мой рюкзак, валявшийся рядом, на растрескавшемся асфальте. Это было опасно. Преодолевая головокружение, я наклонился, поднял рюкзак и с максимальной доступной мне скоростью двинулся подальше от этого страшного места.

Отойдя пару кварталов, я остановился в пустынном переулке у старой телефонной будки. Внутри была куча человеческого дерьма, поэтому я не стал заходить, а, повернувшись к улице задом, забился в угол между будкой и стеной дома и пошарил в рюкзаке. Он был пуст. Ни газет, ни марли, ни побрякушек. А главное – не было сменной одежды. И как теперь я появлюсь в Тихой Москве в зауженных зеленых брюках и синей рубахе с продолговатыми оранжевыми пуговицами размером с киви и с погончиками в виде мобильничков, скроенных из оранжевых кусочков ткани?! В Секторе было два‑три магазина, где в отделе антиквариата можно было купить обычную человеческую одежду: джинсы, рубашки и все такое. Купить и потом переодеться. Но во‑первых, это стоило бешеных денег, навряд ли хватило бы, а во‑вторых, тут я втянул живот и, сморщившись от боли в запястье, просунул руку в карман узких зеленых брюк, а во‑вторых, денег у меня не было вообще. Они, наверное, отправились туда же, куда и содержимое рюкзака.

Я задумался было, кто мог так качественно обобрать меня – охранники в серых костюмах, бич с обезьяньими повадками, пацаны из бурьяна или вообще случайные прохожие, – но при попытке задуматься в затылке заломило еще сильнее и стало тошнить.

Солнце уже опускалось за крыши соседних пятиэтажек, так что я решил спешить, надел пустой рюкзак и двинулся в сторону Главной Просеки.

7

Просека – это не то, что вы думаете.

Это не дорога в лесу. Это дорога в городе. По которой как бы идет толпа деревьев. Ну в общем, чтобы было понятнее, – это широкая полоса, прорубленная в городе. Дома снесли, асфальт перепахали и засадили деревьями, которые после Переворота росли так быстро, что уже года через два стали высоким и густым кромешным лесом. Тайгой.

Таких просек было семь. Главная Просека отделяла Сектор от остальной Москвы, которую теперь называли Тихой. Через нее была переброшена бетонная эстакада с шлагбаумом и чем‑то вроде таможни посередине. Весь Сектор был обнесен по периметру забором из колючей проволоки и хорошо охранялся, поэтому эстакада считалась единственной дорогой в Тихую. Иногда я пользовался этим легальным переходом и приезжал с комфортом на велосипеде. Но сегодня был не тот случай.

Так что мне пришлось воспользоваться запасным вариантом – опуститься в люк старой канализации и миновать ограждения под землей.

В Просеке было уже темно, но я знал этот лес очень хорошо и мог бы, наверное, пересечь его с закрытыми глазами. Кое‑где, правда, неожиданно разросся подлесок, и пришлось продираться. Нещадно грызли комары.

Но все это была ерунда. В спину меня толкала ледяная рука страха. И комары с колючками состязаться с ней, конечно же, не могли.

Наконец я выбрался в Тихую. Здесь даже воздух был другим. Ласковым, спокойным.

Впереди светилось здание Университета. В сквере, в котором я оказался, горели фонари аллей, посыпанных мелким гравием, куда‑то шли спокойные уверенные люди, смеялись женщины, раздавались детские крики. Недалеко прошел трамвай.

Я вдохнул всей грудью. Страх отпустил меня. Скоро я буду дома. Увижу Надю. Обниму ее. Сниму эту отвратительную одежду с мерзкими оранжевыми пуговицами, стану под горячий душ, вылечу свои синяки…

Но тут воспоминание о том, как я вел себя у дома Смирновых‑Инстаграм, накатило на меня, а следом за ним – накрыла волна стыда и жуткой, непереносимой досады. Я оглянулся, не видит ли кто меня, рванул ворот рубахи (одно оранжевое пластиковое киви отлетело в траву), сорвал с себя рюкзак, швырнул его под ноги и с криками «Гадость! Гадость! Гадость!» стал прыгать и топтать ни в чем не повинную землю.

Я снова повел себя как трус.

Неужели это неисправимо?

Как я посмотрю Наде в глаза?

Мучения от невозможности переделать свое нутро были невыносимыми.

Однако если бы я знал, что ожидает меня впереди, я бы перестал прыгать. Я бы бросился в траву, под гранатовое деревце, накрыл голову руками и постарался сделаться максимально незаметным.

Тогда мальчик не выдержал, толкнул свою сестру и на весь вагон заорал:

– А я вижу, что готов, – сказала она. – Уж больно бодренько сопротивляешься. Помнишь, я тебе рассказывала, мы в школу взяли новую секретаршу?

– Ну, что‑то такое помню. По‑моему, Анфиса? Дерганая?

– Из Сектора, да, – тактично ответила Надя, положив вилку и выпрямившись на стуле. – Она уже неделю не выходит на работу. Телефона у нее нет. Давай съездим к ней домой.

Меня почему‑то затошнило.

Я хотел сказать «не исчезают», но вдруг заледенел внутри. Я вспомнил вчерашнее исчезновение Инстаграмов, рассказы знакомого рюкзачника и пугающие тягостные размышления, которым я предавался сегодня ночью. Причем все эти воспоминания и мысли уместились в одной кратчайшей доле мгновения. Накатили, так сказать.

Я уже говорил, что после Переворота куда‑то подевались китайцы и карлики. И даже было непонятно, есть ли вообще теперь Китай или, скажем, Америка.

Но во‑первых, одно дело какие‑то там китайцы с карликами, а другое дело – конкретный человек, от которого остались только набор косметики в ванной и коричневые круги от цветочных горшков на подоконнике.

А во‑вторых, просто об этом не хотелось думать, в самые первые дни Переворота исчезли не одни китайцы, а еще довольно много разных людей. Кое‑кто уехал из Москвы на Юг, в лес, в провинцию, а кое‑кто… Во всяком случае, больше их никто никогда не видел. Но об этом лучше не вспоминать. Все равно ответов не найдешь. А с ума сойти можно. Не зря же тихие никогда не вспоминают или, точнее, никогда не говорят об этом.

– Просто так люди – что? – переспросила Надя. – Не исчезают? Ты это хотел сказать?

– Ну да, – сказал я и на всякий случай отвернулся.

– Ты чем‑то напуган?

– Нет, все нормально.

«Черт бы побрал их чуткость и проницательность!» – подумал я.

Не желая показывать глаза Наде, я отошел в дальний угол комнаты, присел на корточки и, как бы в дальнейших поисках, отодвинул от стены большую плетеную корзину с крышкой.

И отшатнулся, как будто увидел каракурта.

На стене была новенькая, аккуратная розеточка стационарного телефона.

– Да, сказала, что «бардак», – подтвердил муж.

– А когда она уехала? Или ушла…

– Это было в прошлое воскресенье. Но потом она вернулась. В четверг, кажется. Точно, в четверг, – сказала женщина.

– Да, точно, в четверг, – подтвердил муж. – Выглядела обеспокоенной. Но она часто бывает такой, сами понимаете. Жить там, где она жила…

– Да. Я понимаю, – поспешил остановить его я.

– Мы были на работе, – продолжила женщина с ласковым взглядом, – поэтому не знаем точно, когда именно она появилась в четверг. Зато точно знаем, когда ушла. Без десяти, без пятнадцати шесть. Потому что вскоре по радио начался концерт школьников, а там выступал наш внук, он играет на виолончели.

«Значит, ей больше пятидесяти, – подумал я. – Или родила рано».

А во‑вторых, мужчина рядом с ней был Никита Чагин, которого я хорошо знал.

Хотя нельзя было сказать, что мне было бы приятно увидеть его еще раз.

В открытой двери одной из квартир появился еще один мужчина, не такой широкий в плечах, но выше первого почти на полголовы.

– Серега! Смотри, какое чудо к нам пожаловало.

– Э‑э, стой, – сказал Серега, – подожди. Я его знаю, он безобидный. Это рюкзачник. Ваня. Правильно я говорю? – спросил он у меня.

– Правильно, – ответил я, облегченно сглотнув.

– Ты к Вике? Ее нет дома.

– Нет, я к Никите.

– Зачем?

– У меня есть к нему важный разговор.

– Какой?

У меня было полное ощущение, что я нахожусь в Секторе. Ни разу за последние пять лет в Тихой Москве я не слышал, чтобы хоть кто‑нибудь разговаривал с кем бы то ни было подобным образом.

– Ну, у меня же разговор к нему, а не к вам, – сказал я, несколько оправившись. – Вот я ему и скажу.

Высокий Серега оглядел меня с ног до головы.

Надя перевернулась мгновенно. То есть изменилась, стала другой, такой же, каким стал мир за окном, тихим, неторопливым, теплым и полным радости. В течение нескольких часов перевернулись или, если угодно, изменились почти все. Во всяком случае, почти всё население Москвы в течение нескольких часов стало похожим на Надю. Но не я. Со мной ничего не случилось. Я остался тем же. Беспокойным мелким торговцем. Трусом.

Позже я обнаружил, что я такой не один. Нас стали называть дергаными. И в основном дерганые собрались в Секторе. Но опять‑таки – не я.

Я остался с Надей и другими тихими.

Мы так никогда и не узнали, что случилось с Землей. Кто остановил войны, очистил реки и воздух? Кто уничтожил почти все современные технологии? Были ли это инопланетяне? Или это был Он, Тот, Которого ждали и боялись верующие всех возможных конфессий?

Вначале было страшно, но потом оказалось, что жизнь в новом мире вполне возможна. И даже более того – это в общем‑то была прекрасная жизнь. Это был даже, скажем так, рай.

Но дерганые мечтали о «движняке». Еще бы! По какой‑то причине Воздействие обошло их мозги, и они остались такими же жадными, завистливыми и подозрительными. А жадному, завистливому и подозрительному лучше повеситься, чем жить без движняка. В общем, они жили в Секторе, как в резервации, поклонялись мобильнику и мечтали распространить законы своей жизни на весь остальной изменившийся мир.

У них там сохранились все прелести: казино, гей‑клубы, детская преступность и торговля людьми на органы. Конечно, при таких раскладах была большая нужда в полиции, охране, президенте и разнообразных чиновниках. Полиция, чиновники и бандиты составляли так называемый премиальный класс и жили, надо сказать, так себе, но все же получше других. А остальные барахтались как попало, в грязи и голоде. Зато – движняк!

Вот почему я решил стать рюкзачником. Очень удобно. Живешь в покое и безопасности, а стосковался по движняку – отправляешься с товарами в Сектор.

Короче, хорошо устроился.

Так, во всяком случае, я считал до вчерашнего дня, пока в моем чувстве всеобщей и непоколебимой безопасности Тихого мира не была проделана большая зияющая пробоина с рваными краями.

Мирно покачиваясь, я ехал в пустой электричке на Орехово‑Зуево и смотрел в окно на безмятежный и абсолютно безопасный мир, в котором даже двухлетние дети могли гулять без присмотра по ночным улицам. И впервые за пять лет райские картины не рождали во мне ощущения безмятежности и покоя. В пробоину тянуло ледяным сквозняком тревоги и страха.

Парень запел какую‑то неизвестную мне песню, немного похожую на классический шлягер 70‑х «Там, где клен шумит». Голос у него был приятный, почти уже установившийся, мужской, друзья подпевали слаженно, похоже было, что у всех со слухом все в абсолютном порядке. Но одна из девчонок все время вертела головой и оглядывалась на меня, несмотря на то что подружка несколько раз толкнула ее локтем под ребра.

Когда песня закончилась, эта энергичная подружка, закинув руку за спину вертевшей головой девушки, повернулась ко мне и сказала:

– Вы не обижайтесь, но она еще никогда не видела таких, как вы.

– Дерганых? – спросил я.

– Ну да, можно и так сказать, – сказала девушка и засмеялась.

И странно, мне снова не было обидно, а только весело и легко.

В Тихой Москве оружие против человека не применялось годами, но за пределами, в особенности в Секторе, могло случиться всякое.

Так, например, Адамова, мужа Надиной подруги, человека чудовищного здоровья и большого, я был в этом уверен, воинского опыта, при помощи нехитрого набора металлических дротиков превратили этой весной фактически в отбивную. Неизвестно, что и почему с ним произошло, но то, что он выжил, было чудом. И между прочим, маленькая секретарша Анфиса вполне может быть как‑то с этим связана.

Со слов Нади, она появилась в школе приблизительно в то время, когда Лена, жена Адамова, призналась, что ее муж умирает от жутких ран. Так что еще неизвестно, чего эта грудастенькая девчонка с косящими глазками успела там, в Секторе, понасмотреться. А главное, чему успела научиться. Кто ее знает, может, она какой‑нибудь ниндзя под прикрытием.

Да, а насчет оружия… были, конечно, и более, скажем так, современные образцы. «Современные», признаюсь, звучит не очень хорошо в наших условиях. Даже прямо скажу – плохо звучит. Что в самом деле может означать это слово, если технологическое время совершило рывок в обратном направлении? Что есть современное? Новое или хорошо забытое старое? Попытка плыть против течения времени, которое и так уже само по себе повернуло вспять? Прошло пять лет, а все равно каждый раз, стоит мне задуматься над этим, как мозги заворачиваются набекрень.

Короче, были еще и разные электрические приспособления, и даже какое‑то современное (вот, опять это дурацкое слово!) изобретение – охранники в Секторе иногда носили его в небольших круглых футлярах, прикрепленных к поясному ремню. Но что это за футляры, что там внутри, как оно действует, я не знал. Несколько утешало то, что в Тихом мире такие футляры не водились и достать их было нельзя.

Вот с такими мыслями я подходил к гостинице.

Гостиницы были почти в каждом большом поселке, не говоря уже о городах. Они появились приблизительно через полгода после Переворота, и все были устроены одинаково. Но совсем не так, как в старые времена.

Во‑первых, в отличие от отелей, которые тоже кое‑где сохранились, они были бесплатными. Ну а во‑вторых – действовали по принципу охотничьего домика. То есть поселяющийся человек находил в номере все нужное для жизни, включая даже кое‑какие продукты и лекарства, но и сам должен был, уходя, что‑нибудь оставить для других. За собой принято было убирать, постели жильцы застилали сами, так что персонала в гостиницах было, как правило, мало, работники следили за общим состоянием здания, делали в номерах генеральную уборку, стирали белье, и в обычное время их видно не было, и казалось, что гостиница живет как бы сама по себе.

В Орехово‑Зуево гостиница была одна, но и она, как оказалось, пустовала. Полностью или частично – это мне предстояло узнать.

Гостиница располагалась в старинном четырехэтажном здании из красного кирпича, скорее всего перестроенном из бывшего морозовского барака. Внутри были широкие лестницы со ступенями из ажурного чугуна, гулкие коридоры с полукруглыми сводами, устланные посередине ковровыми дорожками, и просторные номера с высокими потолками.

На улице уже стемнело. В большом холле, освещенном светом высоких торшеров и обставленном тяжелой мебелью из мореного дерева, я нашел дежурного, невысокого старичка в синем шелковом банте, повязанном в вороте белой рубашки, взял у него белье и подошел к стене, на которой висела поэтажная схема номеров. На схеме пояснялось, каков размер номера, сколько там спальных мест и каких, есть ли кухня и так далее. И кроме того, против каждого номера находилось место для красного флажка, который должен был обозначать «Занято».

Таких флажков на схеме было всего два. Одним был отмечен угловой номер на верхнем, четвертом, этаже, а второй флажок торчал напротив такого же номера на третьем, только был прицеплен почему‑то горизонтально, сбоку. Я хотел поправить его, но старичок, отложив в сторону книгу, которую он читал (я еще раньше заметил, что это был толстый том Льва Шестова), сказал, что не надо этого делать.

Но я не улыбался.

Старичок с шелковым бантом сразу заметил возникшее напряжение и обеспокоенно переводил взгляд с меня на двух незнакомцев. Вероятно, в своей новой жизни ему вообще не приходилось видеть столько дерганых одновременно и в одном месте.

– Сам ты падла! – сказал я в ответ. – Развяжи меня, забирай своего дружка и беги отсюда что есть мочи, пока дежурный не позвонил куда надо. Знаешь, что с тобой сделают за нарушение Пакта?

Толстяк рассмеялся. И от его смеха весь мой задор сразу же сошел на нет. Это был смех человека жестокого, тупого и хорошо знающего свое дело. Я снова почувствовал себя раненым, беспомощным и абсолютно одиноким.

– Ты думаешь, старику внизу есть до нас дело? Думаешь, он пойдет проверять, что там за шум наверху? Мы же дерганые, забыл? Мы всегда шумим. Мы и отдыхаем с дикими криками. И старик об этом знает. Ну даже если мы подрались. И что? Подрались трое дерганых. Это что, событие? Ему, Ваня, на нас наплевать. Мы для него люди второго сорта. Так что успокойся и рассказывай. Что ты тут делаешь? За нами следишь?

– За вами? Слежу? Да ты что! Это вы за мной следите.

Толстяк достал из моего рюкзака антикварный складной ножик с красным крестиком на рукоятке, поковырял его пальцем и вытащил из корпуса штопор.

– О! – сказал он. – То, что надо.

– Я буду кричать, – сказал я, холодея.

– Кричи, – ответил толстяк, гадко ухмыляясь. – Я закрыл окна, а рамы здесь делают на совесть. Звукоизоляция что надо, не то что у меня на Ленинском проспекте.

Он поднес штопор к моему лицу и провел острием от виска до подбородка, неглубоко расцарапывая кожу. Я начал задыхаться.

– Пожалуйста, – сказал я. – Перестань. Я прошу тебя. Пойми, вы ошиблись. Я здесь случайно.

– Случайно? А это что?

Толстяк сунул мне в глаза фотографию, на которой Чагин обнимал за плечи Анфису в ярком платье.

– Фотография, – торопливо проговорил я. – Это фотография.

– Я понимаю, что фотография. Или ты меня за идиота держишь? Чья фотография?

– Ну, девушки одной.

– Какой девушки? Давай подробнее и поживее. Мне что, выковыривать из тебя? Ты кто такой, бл…, чтобы я тут перед тобой на цыпочках ходил? А? Кто ты такой?

– Я Ваня, рюкзачник. Мы ведь уже встречались…

– Я не в том смысле. Ты что, не врубаешься? Точно, вы еще хуже тихих кретинов. Недоделки. Полукровки.

С этими словами он довольно крепко стукнул меня по темени ручкой моего складного ножа. В глазах потемнело.

– Еще раз спрашиваю. Зачем вы с ней сюда приехали? Что вам надо? Кто вас прислал?

«Мы? Приехали? Нас кто‑то прислал? Во что ввязалась эта чертова Анфиса?» – пронеслось у меня в голове. Но на этот раз я не стал озвучивать свое удивление. Я решил рассказывать все быстро (как от меня и требовалось) и, по возможности, как оно было на самом деле. Правда, у меня хватило мужества не упомянуть Надю.

– Эта девушка, она подруга моих знакомых. Я ее ни разу не видел живьем… Подожди, не бей!.. Сейчас поймешь. Вчера меня попросили найти ее. Она не пришла на работу и все такое. А я же рюкзачник. Кто еще умеет искать людей, если не я…

– Ладно, – остановил меня толстяк. – Я все понял. Ты и на самом деле считаешь себя умнее меня. Хорошо. Сейчас я тебе докажу, что ты не прав.

Он поднял штопор и стал водить острым концом у меня перед глазами.

– А что? Неправда?

– Неправда! – ответил я, вспоминая Надю и то, как она беспокоилась, что я провалю свою последнюю попытку стать мужчиной. – Я без тебя не вернусь.

– Тогда помоги мне. Мне нужно найти одного человека. А рассказывать об этом сейчас никому нельзя. Потом поймешь почему. Поверь мне. Можешь поверить?

Весь опыт моей жизни после Переворота кричал мне, что нельзя верить незнакомой иммигрантке из Сектора. Но я кивнул:

– Постараюсь.

– Постарайся. А я обещаю тебе, что как только найду этого человека, мы сразу же вернемся домой. Договорились?

– Договорились, – сказал я, понимая, что нарушил одно из самых святых правил бизнеса: «Никогда ничего не делай под давлением». Но был ли это бизнес? Вот в чем вопрос.

– Вот и хорошо, – сказала Анфиса, впервые полностью соглашаясь со мной. – А я тебя не обману. Ты хороший.

В глазах ее неожиданно появились слезы, а дальше произошло нечто еще более неожиданное. Анфиса перебросила свои завитые волосы на одну сторону, решительно шагнула ко мне, вставила свою коленку между моих ног и поцеловала меня в шею.

12

Мы вернулись в номер, в котором меня пробовали пытать и в котором теперь мои истязатели сидели привязанные к ножке дивана.

Я потер рукой то место на шее, куда поцеловала меня Анфиса (все‑таки не стоило забывать, что девчонка воспитывалась в Секторе), и стал собирать свои вещи и заталкивать их назад в рюкзак. Смена белья. Непромокаемая куртка из тонкой плащевки. Фонарик, зажигалка, раскладной нож. Бинокль, карта Орехово‑Зуевского района из читального зала. Фотографии…

– Анфиса, – спросил я, держа в руках фотографию, на которой девчонка сидела на коленях у крепкого парня в таком же сером форменном костюме, какие носили в Секторе толстяк и Чебурашка, – а это кто?

– Никто! – сказала Анфиса, вспыхнув. – Дай сюда!

И выхватила фотографию у меня из рук. Спрятала ее в нагрудный карман своей куртки и, глянув на меня своими косящими глазами, добавила, будто извиняясь:

– Потом расскажу. Может быть…

– Ладно, ничего, – ответил я, думая, что попал в ситуацию, похожую на матрешку. Я искал Анфису, Анфиса искала какого‑то человека (не этого ли, на фотографии?), а кого ищет тот человек и как долго будет раскладываться матрешка, никому не известно.

Анфиса посмотрела на часы.

– А за такие слова, – сказала она ему, – еще получишь!

– Анфиса! – повторил я. – Я дальше не пойду, пока ты не ответишь. Долго еще идти?

Девчонка повернулась, сняла капюшон с головы и посветила мне в лицо фонариком.

– Ну‑ка сядьте! – скомандовала она Чебурашке и толстому, у которых руки были связаны за спиной.

Когда они с кряхтеньем и стонами опустились на землю, Анфиса подошла ко мне.

– Не хочешь идти? Хочешь остаться здесь или вернуться? Ладно. Не иди. Оставайся… А говорил, что не вернешься в Москву без меня!

– Так я же не знал…

– Не знал, что будет трудно? Бедный мальчик! Ай‑ай‑ай… Он так хотел быть героем. А оказывается, иногда героям бывает трудно. И что же теперь делать? Как бедного героя успокоить?

– Да брось ты этого придурка! – внезапно сказал толстяк. – Давай лучше договоримся. Я и ты. Ты хочешь знать, где полковник? Я расскажу тебе. Хочешь знать, зачем мы тебя искали? Тоже расскажу. И назад в Москву помогу вернуться, чтобы наши пацаны тебя по дороге не тронули.

– Да? Интересно, – переключилась на него Анфиса. – А что взамен попросишь?

– Взамен… – начал формулировать толстяк, – взамен я попрошу вот что…

– Анфиса, ты что, с ума сошла! – перебил я и шагнул к толстому. – Встань! – приказал я ему.

Он ухмыльнулся.

Все тело у меня болело, и я никак не мог улечься на старом сыром матрасе. Анфиса помолчала, слушая, как я вожусь на печке и покряхтываю.

– Кошкин, лучше спи. Я тебе завтра все расскажу. Честно.

Голос у девчонки был сонный, она еле ворочала языком. Мне стало жалко ее.

– Ладно. Пусть будет завтра. Деваться некуда… А спать все равно не буду, – сказал я решительно. – Вдруг они развяжутся?

Но Анфиса уже не слышала меня. Некоторое время я прислушивался к ее дыханию и к звукам, доносящимся из сеней, но потом глаза мои закрылись, я глубоко втянул в себя воздух и провалился в беспамятство.

15

Проснулся я от какого‑то стука. Кто‑то вошел? Или вышел? В избу сквозь щели в заколоченных окнах проникал утренний свет, но его было слишком мало, чтобы разглядеть, что происходит в углах. Я хотел вскочить, но, едва пошевелившись, застонал от боли. Неплохо меня вчера отделали! Даже лучше, чем позавчера. Я привстал, оперся на локоть и вспомнил всё.

И сразу же подумал о Наде. Вчера я не успел позвонить ей из гостиницы. Что она думает? Я был уверен, что она и близко не догадывается о том, что со мной происходит. Как связаться с ней? И стоит ли?

– Эй, Кошкин! – раздался откуда‑то из‑за печки голос Анфисы. – Чего разнежился? Вставай! Пойдем пытать заключенных!

Через секунду появилась и сама Анфиса. В джинсах, обтягивающем красном свитерке и с железной кочергой в руках.

Я с трудом слез с печки и поплелся за девчонкой в сени.

– Анфиса! – не выдержал я. – Какое словечко? О чем речь? Их нельзя исправить. Ты понимаешь это? Нельзя! С ними и Переворот не справился. У них мозги так устроены, что им любое Воздействие нипочем. Это жадные, жестокие твари. Им нужно побольше развлечений, чтобы не думать о своей жадности и жестокости. Они не будут жить в Тихой. Их нельзя пускать к нормальным людям.

– Ну, это кто еще нормальный, – сказал Тэг. – Так что, рассказывать дальше, или поговорим с твоим дружком о Гегеле и Фейербахе?

– Ваня… – сказала Анфиса.

– Они убить меня хотели! – не мог остановиться я. – Глаз выколоть штопором! А ты хочешь их отпустить на все четыре стороны?

– Ваня, я тебя что‑то не пойму. То ты против того, чтобы их убить, то против того, чтобы их отпустить. Ты помолчи немного и подумай. А я послушаю Тэга.

Я замолчал, хотя внутри все кипело от ощущения, что события развиваются неправильно.

– На берегу озера, – сказал медленно Тэг, – мы обеспечивали работы, которые шли на дне озера.

– А что там, на дне? – спросила Анфиса.

– Мы и сами не знаем. Это правда. Вроде как там раньше были склады боеприпасов. После Переворота забили ключи, и они ушли под воду.

– Но боеприпасы не действуют. Зачем их искать?

– Да там и нет никаких боеприпасов. Песок, ил, растительность всякая. Даже следа от складов не осталось. Но наши там роют, достают из‑под воды грунт и везут к полковнику.

– В инкубатор?

– А ты сообразительная, – печально усмехнулся Тэг. – Ну да, в инкубатор.

– Зачем полковнику грунт со дна озера? Он что, уран ищет? Или золото с алмазами?

– Нет никакого урана. Ничего нет. Никакого оружия. И золота с алмазами нет.

– Так зачем ему это? Неужели никаких соображений? Никаких слухов?

– Ну, говорят… – Тэг поежился и оглянулся, как будто даже здесь боялся, что полковник услышит его. – Говорят, что на этих складах он впервые увидел Анжелу.

– Анжелу! – в каком‑то восторге воскликнула девчонка и оглянулась на меня с видом «ну я же говорила!». – Анжелу… И что? Что он там увидел? Что говорят?

– А этого никто не знает. Ничего не говорят. Правда.

– Хорошо! – Анфиса взволнованно прошла по маленьким сеням до стены и обратно, переступив по дороге через ноги связанных. – Значит, Бур видел там Анжелу и теперь роет землю в нетерпении… Понятно. То есть ничего не понятно. Ладно, а где он сам? Как его найти?

– Давай карту, покажу. И воды.

– Сейчас.

Анфиса вошла в избушку и вернулась с кружкой воды и зеленовато‑серым глянцевым листком, испещренным надписями, разноцветными линиями и пометками, сделанными от руки зеленой шариковой ручкой. Я узнал этот листок, хотя и не видел его никогда. Зато видел его родных братьев из атласа автодорог Подмосковья, который мы с Надей нашли у Анфисы в квартире. Я вспомнил, как мучился, пытаясь разгадать загадку вырванных страниц (по нумерации не хватало двух, а фактически вырвано было четыре), и как решил, что на развороте, очевидно, была реклама. Извернувшись и заглянув за оборот листа, я убедился, что был прав на сто процентов. Две недостающие страницы занимала реклама МТС. Оператора мобильной связи. Ирония показалась мне даже слишком очевидной.

– Вот здесь, – стал объяснять Тэг, с жадностью выпив всю воду (я взял у него пустую кружку и, не спрашивая разрешения, пошел за водой для лопоухого), – видишь, озеро в виде человеческого эмбриона. Это старая карта, и сейчас озеро гораздо больше и выглядит совсем не так. В смысле по форме совсем другое… Мы находимся где‑то здесь. У тебя тут ручкой помечено. Правильно?

– Правильно, – ответила Анфиса нетерпеливо. – Ну и?

– Значит, берег, с которого ныряют на дно, должен находиться где‑то здесь. Тут вот, видишь, квадратики. Бл…, не разберу! Масштаб слишком мелкий.

– Сейчас! – обрадовался я. – Сейчас принесу.

Я сбегал за картой, которую мне одолжили в читальном зале, и Анфиса стала под руководством Тэга чертить на ней. «Ну что ж, – подумал я, – остается надеяться, что девушка из библиотеки простит меня».

Когда маршрут был прочерчен и Анфиса узнала, как охраняется дорога от озера к инкубатору, она спросила:

– А что это за инкубатор? Кого он там разводит? Страусов?

– Этого мы не знаем, нас туда не пускали. Но мне кажется, не страусов, – ответил Тэг. – Мне кажется, он там разводит людей.

– Людей? – воскликнул я.

– Людей… – задумчиво произнесла Анфиса, и мне показалось, что у нее по этому поводу есть кое‑какие соображения. – А вы, что вы делали здесь в лесу? Про инкубатор вы ничего не знаете, что достают из озера, тоже не знаете. А кто знает?

– Бур знает. Может, Мураховский знает.

– Мураховский? – воскликнула Анфиса. – Он тоже жив?

– Да. Только после того случая у него с головой совсем уже плохо. Не дружит он теперь с головой.

– Мураховский, значит. А вы, значит, ничего не знаете?

– Не знаем! Подумай, кто с нами делиться будет? С тобой сильно делились секретами, когда ты в «Прыгающем человеке» работала? Мы охраняли, следили, чтобы вокруг никто не шарахался. А когда увидели тебя, сразу подумали, что тебя кто‑то прислал, что ты теперь на каких‑то гадов кретинских работаешь, и пошли тебя искать. А тут – этот, рюкзачник. Решили и его прижать.

– Бур знает, что вы меня видели?

– Нет, мы хотели сами тебя выловить и сделать ему сюрприз.

Анфиса внимательно посмотрела на толстого.

4. Полковник делает нечто бессмысленное – поднимает ил со дна озера и возит его в свой инкубатор.

5. Анфиса знает об Адамове то, чего не знают другие.

6. Бойцы из Сектора тоже знакомы с Адамовым и смертельно его боятся.

7. Полковник утверждает, что видел Анжелу.

8. Анжела существует.

9. Это не новость для Анфисы.

Прояснив все, что мне стало известно, так сказать, ответы, я решил обозначить и главные вопросы. И вот что получилось:

1. Зачем Анфисе встречаться с Буром?

2. Как она узнала, что Бур жив?

3. Что (или кого) Бур разводит в инкубаторе?

4. Почему Анфиса, зная Адамова, отправилась на поиски Бура одна?

5. Действительно ли Анжела (раз уж она существует в реальности, а не только в воображении ангелианцев) способна включать мобильники, запускать двигатели внутреннего сгорания и стрелять из огнестрельного оружия?

6. Какое отношение ко всему этому имеют Смирновы‑Инстаграм?

7. Когда мы вернемся домой?

Хорошенько обдумав оба умозрительных списка, я решительно поправил лямки своего рюкзака, окликнул идущую впереди девчонку и спросил ее:

– Вот видишь. Их, кстати, даже в Секторе нет. И после этого ты говоришь, что могут быть невозможные вещи?

– Да, но…

– Никаких «но». Кошкин, я еще раз говорю: я своими глазами видела и слышала, как в одну минуту включились все мобильники в Секторе. Звонили звонки, играли рингтоны, люди кричали «Алло!», разговаривали друг с другом.

– Это был психоз, галлюцинации.

– Дурак ты и не лечишься! – рассердилась Анфиса.

– Да у них давно аккумуляторы разряжены. Чтобы работать, любому электроприбору нужно питание.

– Это твоему мозгу нужно питание, Кошкин. А Анжеле, чтобы включить мобильник, ничего не нужно.

– Все равно, тебе просто могло показаться.

– Послушай, Ваня! Послушай меня внимательно. Скажу тебе сейчас одну вещь, и ты сразу ее забудь. Забудешь? – Анфиса остановилась и повернулась ко мне, разглядывая меня в упор.

– Забуду.

– Я своими глазами видела, как шестилетний ребенок дал своему отцу пистолет и сказал: «Стреляй!» И отец нажал на курок и выстрелил. В полковника Бура. В сердце. Наповал. Не знаю, как он выжил. Так вот. Если ребенок смог выстрелить из пистолета, в то время как профессора во всем мире уже пять лет не могут взорвать даже новогоднюю хлопушку, то неужели ты думаешь, Анжелу может остановить разряженный аккумулятор? Анжела плевать хотела на аккумуляторы. Анжела – это…

– Я все понял. Дальше не надо, – поспешил согласиться я.

Меньше всего мне хотелось, чтобы Анфиса начала учить меня, что Анжела – это бог, или ангел господень, или еще что‑нибудь из набора ангелианцев.

– Но тебе она зачем? – спросил я ее. – Анжела?

– А затем, что один человек обещал мне помочь найти моих родителей и не сдержал обещание. – Девчонка поправила рюкзак, сверилась с картой и снова бодро зашагала впереди.

Я тоже заглянул в карту через ее плечо. До инкубатора нам оставалось еще километров шесть‑семь. Вполне могли закончить разговор.

Если бы я знал, что нас ожидает впереди, то, конечно бы, не торопился. Не торопился бы идти и не торопился бы задавать вопросы.

4

Однако в будущее я заглядывать еще не научился, поэтому спешил все выяснить, пока мы не добрались до инкубатора. Я плохо представлял себе, с чем мы там столкнемся, но понимал, что времени на разговоры скорее всего не будет. Сильно беспокоила боль в правом боку. Не помешают ли мне ушибы быстро набрать большую скорость при экстренном отступлении и поддерживать ее достаточно долго, чтобы оторваться от преследователей? Проще говоря, смогу ли я бежать как заяц, когда за нами погонятся люди несколько посерьезней, чем толстяк с Чебурашкой?

– Значит, никто тебе не помог найти родителей, и ты решила, что их сможет найти Анжела, которая может все? – спросил я.

– Типа того, – ответила нехотя Анфиса.

– Но почему ты никому ничего не сказала? Я бы понял, если бы ты хотела, например, убить полковника. Ясный пень, об этом рассказывать нельзя. Но почему не сказать про родителей и про Анжелу друзьям? Зачем такие тайны? Ты уж меня извини, но тут что‑то не так.

Я помнил, что перед тем, как уехать, Анфиса встречалась в Москве с каким‑то незнакомцем. И не эта ли встреча подтолкнула ее к бегству в леса? Хотя, может быть, это было не бегство, а наступление, кто его знает.

– Дело в том, Ваня, что я говорила. Знаю я кое‑кого, кто мог бы подсказать, где искать Анжелу…

– Например, Адамова, – подсказал я.

– Ваня, не говори, чего не знаешь. Адамову такие вопросы задавать нельзя. А почему нельзя – не нашего ума дела. Зато я говорила с другим человеком. Который застрелил Бура. Понимаешь, раз его сын смог сделать так, что выстрелил пистолет, значит, он такой же, как Анжела. Ну или почти такой же. И он тоже мог бы помочь мне. Я попросила этого человека, чтобы он позволил мне поговорить с мальчишкой. Он отказал. Я разозлилась. «Ах так, – говорю, – ты обещал помочь с поисками, полгода ничего не делал, обещание не сдержал, а теперь и с сыном твоим поговорить нельзя!» А он говорит: «Да, нельзя!» И, типа, пошла вон. Хорошо, говорю, я сама найду Анжелу, без твоей помощи. Пусть тебе будет стыдно, пусть тебя совесть сожрет, если она у тебя еще осталась! Из‑за тебя и твоей жены погиб Сервер, то есть Антон, а ты прячешь от меня своего мальчишку!

Анфиса подняла толстую ветку и шарахнула ею по стволу сосны изо всех сил. Ветка оказалась гнилой и рассыпалась. Удара не вышло. Тогда девчонка пнула шляпки грибов, которые брызнули мякотью во все стороны.

– Ты что? – сказал я, чтобы перевести разговор на другую тему. – Это же белые!

– А мне до жопы! – сказала она. – Хоть белые, хоть черные!.. А эта сучка Вика все равно в Сектор от него убежала!

– Вика? – вкрадчиво спросил я, припомнив поляроидную фотографию. – Этот человек… это, случайно, не Чагин?

Анфису будто холодной водой окатили. Она утихла и, засопев, ускорила шаг.

– Может, Чагин, а может, и не Чагин, тебе‑то что? Ты что, знаешь Чагина?

– Не столько его, сколько его жену. А сам он, конечно, неприятный тип… А что, Вика сбежала в Сектор?

– Не знаю. Считай, что я тебе ничего не говорила!

«Хорошо, – подумал я. – Тогда и я тебе не скажу, что заходил вчера к Чагину и что он не захотел разговаривать. Хотя теперь понятно, почему у него на двух этажах охрана. Был бы у меня ребенок, стреляющий из пистолетов, я б его еще не так охранял».

– Слушай, Кошкин! А почему это я должна все время на твои вопросы отвечать? Ты сам‑то не хочешь кое‑что рассказать? – спросила вдруг Анфиса.

– Могу и рассказать, – ответил я. – Хотя это я за тобой тащусь, а не ты за мной.

– Ну и расскажи, с чего это ты вдруг за мной тащишься? Зачем столько упорства?

– Я же говорил, Надя попросила.

– Надя попросила, наверное, в Москве меня найти, среди тихих. В раю. А ты куда поперся? Ты хоть понимаешь, что тут с нами могут сделать?

– Понимаю, – сказал я (хотя я не понимал или, точнее, не хотел понимать). – Но я обещал.

– Это что, такая любовь у вас?

– А в чем сомнения? – спросил я.

– Да как‑то ты не похож на спасителя девчонок.

– И чем же? Чем же именно я не похож? Размерами? Шириной плеч? Силой удара?

– Да нет, с размерами и силой удара у тебя вроде все в порядке. Толстоват немного, на мой вкус, а так ничего. Но все равно не похож. «Не верю!» – как говорил покойный Лева‑Теоретик.

– Это говорил Станиславский, – сказал я. – Был такой театральный режиссер.

А сам подумал: «Вот именно поэтому я за тобой и тащусь. Чтобы верили». Но вслух ничего не сказал.

5

Я решил, что Анфиса обманывает меня. Могло ли быть совпадением, что она искала Анжелу именно там, где случайно обосновался полковник Бур, убивший ее жениха? Навряд ли. Таких совпадений не бывает. Скорее всего девчонка заговаривает мне зубы, бьет на жалость: родители, Анжела и все такое. А сама с самого начала искала полковника, чтобы отомстить ему. Но как именно?

Я уже достаточно хорошо знал Анфису, чтобы наконец‑то понять, что она попросту собирается убить Бура.

Убить человека. Это раз.

Убить полковника, которого охраняют головорезы, садисты и извращенцы. Это два.

И что прикажете делать мне? Как остановить ее? Как вернуть назад, домой, в Тихую Москву? А если она откажется? Наброситься и связать? Но с такой ношей я не выберусь из этого леса (даже если у меня получится связать ее). Нас выловят и поджарят на вертеле, как Буратино с Мальвиной. Или утопят в озере.

Так что же, идти с ней? На убийство? Или все‑таки бросить ее к чертям собачьим? Но этого‑то как раз я сделать и не мог. «Не похож на спасителя! Не верю!» И Надя так считает. Не верит. Если брошу девчонку, то назад вернуться не смогу. Нужно будет бежать подальше, на край Земли, где меня никто не знает, где будет все равно, верят мне или нет. Но от себя‑то – не убежишь!

79

Значит, не отвертишься. Надо идти с ней. Недолго осталось. Километра три. Когда дойдем, все станет ясно.

«Делай что должен, и будь что будет», – вспомнил я.

Но должен ли я это делать? Вот в чем вопрос.

– Ну да, знаю, – ответил я. – Только при чем тут Анжела?

– Ты что, совсем тупой? При том, что ее искать надо где‑то рядом с Орехово‑Зуево. Ты что, не слышал, что тебе Тэг сказал? Русским языком. Что Бур вроде как тут первый раз Анжелу встретил. А где именно? Вот у Левы все на карте и отмечено. Лева в нашем отделе занимался проблемами сознания и теорией тихих детей.

– Что за теория такая?

– Не знаю, но говорили, что у самого Теоретика тоже был тихий ребенок и жил с ним в Секторе, а потом куда‑то исчез. Правда или нет, ручаться не могу, свечку не держала. Короче, я тут три дня по лесам рыскала, Анжелу искала или следы какие‑нибудь. Ну и увидела, как из озера ил достают, грузят на подводу и куда‑то увозят. Явно дерганые. Только одеты странно, по‑кретински… А пока работают, в лесу Тэг с Хэшем ходят, на стреме типа. У озера еще двое, а потом они меняются: те в лес идут, а Тэг с Хэшем на берег. Долго я в кустах провалялась, наблюдала. Что везут и куда? Переночевала в избушке и на следующий день пришла снова, подкралась, лежу. Опять приехали и на дно нырять начали. И вдруг еще одна подвода приезжает. Даже не подвода, а типа кареты. И вдруг из нее выходит Бур. Я чуть не спалилась, еле удержалась, чтобы не закричать. Но потом подползла поближе послушать, о чем говорят. Почти ничего не разобрала, но поняла, что они тут надолго.

– И решила вернуться и оружие поискать, – сказал я.

– А ты откуда знаешь? – насторожилась Анфиса.

– Анфиса, я рюкзачник, – с гордостью сказал я. Не удержался. – Если ты еще не поняла, что это значит, скажу, что о человеке, который ищет в Тихой что‑нибудь необычное, я узнаю, как правило, первым.

– Ух ты, какой важный! – ответила она. – Дай‑ка бинокль.

Я полез за биноклем, достал его и протянул Анфисе. Но когда она взялась за него, не выпустил его из руки. Анфиса потянула. Я не отпускал.

– Так что, нашла оружие? – спросил я ее.

Вместо ответа она молча потянула бинокль. Я снова не отпустил, хотя тянула она крепко, а для меня держать прибор разбитой вчера рукой было довольно болезненно.

– Так что, нашла? – повторил я вопрос.

– Дай сюда! – злым шепотом прошипела она и вырвала бинокль из моей руки.

7

Тот, кто был свидетелем Переворота, казалось бы, по определению не должен ничему удивляться. Однако возможности человека в этом смысле поистине безграничны. Не верьте никому, кто утверждает, что его ничем не удивишь. Такой человек или врет, или не знает природы человеческой. В этом я убедился, когда мы наконец добрались до места.

Увидев то, что Хэш и Тэг называли инкубатором, я был поражен настолько, что на несколько минут почти забыл, зачем мы сюда пришли и какие ужасы скорее всего нас ожидают. А ведь это был только самый поверхностный взгляд со стороны! Мы еще и догадываться не могли, что скрывается внутри.

Подойдя к объекту (как я пока что предпочел называть про себя инкубатор) метров на двести, мы оказались на краю большой поляны, за которой небольшое пространство было занято одиночно стоявшими дубами и какими‑то редкими кустиками. А дальше, собственно, и начинался объект. Или инкубатор, как кому угодно. Он занимал площадь в гектар, может быть, в два, не больше, и справа от него сквозь густые елки блестела вода какого‑то пруда или озера. И в этом на первый взгляд не было ничего необычного.

Если не принимать во внимание, что объект был обнесен забором, вдоль которого с внутренней стороны темной стеной возвышалась живая изгородь из тиса и каких‑то колючих растений вроде боярышника. Высота изгороди была не намного меньше панельной девятиэтажки старой постройки. Вы когда‑нибудь видели молодые свежие кусты темно‑зеленого тиса тридцати метров высотой? Если нет, то поймете мое удивление.

Деревья после Потепления принимались мгновенно и росли с невероятной скоростью. Но во‑первых, как бы быстро они ни росли, они никогда не превышали своих естественных размеров. А во‑вторых, после того как я мысленно прикинул время, которое потребовалось бы, например, елкам, чтобы дорасти до таких размеров даже с учетом послепереворотной скорости, у меня получался срок никак не менее семи лет. А это значит, что они начали расти еще ДО Переворота! Или росли намного быстрее всего, что мне приходилось до сих пор видеть.

Но это еще не все. Заняв позицию на пригорочке, в густом малиннике, я вытащил свой бинокль и взглянул на ограждение объекта с двенадцатикратным увеличением. Забор был деревянный, сшитый из свежих некрашеных досок, по которым кое‑где стекали струйки смолы. Ветки тиса и боярышника местами проросли в щели между досками, срослись с забором и вымахали метров на восемь – десять ввысь.

Это выглядело до того невероятным, что у меня закружилась голова. С одной стороны, по доскам забора видно было, что они не только не простояли здесь ни одной зимы, но даже не выдержали ни одного сколько‑нибудь долгого периода дождей. (А я помнил, что вторая половина апреля в этом году и почти весь июнь были необычно дождливыми.) С другой стороны, то, как срослись с досками кусты живой изгороди (если, конечно, можно назвать кустом растение тридцати метров высотой), совершенно отчетливо говорило о том, что живая изгородь была высажена ПОСЛЕ установки забора. То есть приблизительно в июле. Два месяца назад.

Может, в этом и был смысл инкубатора? Здесь разводили гигантские кусты? Но для чего? Неужели для военных целей? Я знал, что основа идеологии Сектора заключалась в слепой вере в то, что рано или поздно рай, созданный Переворотом, будет разрушен. Теперь создавалось впечатление, что Полковник решил разрушить его при помощи боевых кустов.

– Посмотри! – сказал я, передавая бинокль Анфисе. – Что скажешь?

Спустя минуту или две она отняла окуляры от глаз, потерла рукой лоб и несколько растерянно сказала:

– Хрень какая‑то…

– Вот‑вот, – проговорил я с тайной надеждой, что, столкнувшись с явлением, которое не умещается в ее сознании, Анфиса откажется от своей безумной затеи.

Однако моя надежда прожила секунд десять, никак не больше.

– А ты не захватила, случайно, таких специальных железных когтей? – спросил я Анфису. – Забыл, как они называются.

– Это каких еще когтей?

– А таких, в которых электрики на столбы забираются.

– Кошки! – вспомнила Анфиса. – Кстати, – оживилась вдруг она, – ты же Кошкин, вот и лезь, тебе сам бог велел по деревьям лазать.

– Хорошо, – сказал я, совершенно не обидевшись, и хотел было напомнить, что у меня отбиты почки и, возможно, даже сломано ребро, не говоря уже о многочисленных мелких ушибах и раненой руке.

Но вдруг вспомнил, как Анфиса ночью смеялась надо мной и говорила, что, мол, героям бывает иногда трудно. Несмотря на то что это удивляет некоторых незрелых представителей мужского пола.

В общем, я подавил желание жаловаться. Это было нелегко, но очередная мелкая победа над собой воодушевила меня.

– Хорошо, – повторил я и снял с себя рюкзак. – Тогда сделаем так. Привяжи‑ка мне бинокль сзади, чтобы не болтался.

Анфиса перекинула ремень бинокля через мою шею и закрепила прибор сзади куском веревки, который обвела вокруг меня и связала спереди, чуть выше живота. Затянув узел, она хлопнула меня по груди своей ловкой ладошкой и посмотрела снизу вверх в глаза. Я испугался, что она снова вставит мне между ног свою коленку и начнет целоваться, но обошлось. Девчонка сжала в кулак руку и со словами: «Прости, Кошкин, я не хотела тебя обидеть!» – стукнула меня в грудь еще раз, уже кулаком.

– Ладно, – пробурчал я, вздохнул и почувствовал, что теперь я просто не могу не взлететь на верхушку гигантского дуба в ближайшие тридцать секунд. И как они умеют это делать? Женщины. Не в смысле взлетать, а в смысле заставлять, побуждать и все такое.

Я отошел от дуба шагов на двадцать пять, вспомнил службу в Вооруженных силах Российской Федерации, хорошенько разбежался и, уперев ногу в дерево, продолжил бег по вертикальной поверхности толстого ствола. Как кот, только на двух ногах. Я, конечно, был несколько тяжелее, чем во время прохождения курса молодого бойца, поэтому мой вертикальный бег завершился где‑то на высоте трех метров, что, признайтесь, не так уж и мало. Когда набранная мной инерция исчерпала себя, я намертво вцепился руками в складки коры и повис. До ветки оставалось еще около метра. Я понимал, что никакие усилия не помогут мне. Я просто не смогу преодолеть этот несчастный метр и через несколько секунд, обдирая руки и колени, рухну под ноги прекрасной Анфисы.

Как я завидовал в это мгновение пацанам из Тихой Москвы, которые карабкались по деревьям как обезьянки, с мая по ноябрь объедаясь шелковицей, черешней, абрикосами, яблоками и орехами!

Я уже готов был сдаться, как вдруг немного выше и правее своего правого колена увидел небольшое дупло и понял, что у меня есть шанс. Я мог вставить в дупло ногу и дотянуться до ветки. Оставалось решить вопрос, за что держаться руками и как подтянуть вверх все остальное, кроме правой ноги. А это без малого восемьдесят килограммов. Если не считать ногу.

И вот что я вам скажу. Никогда не следует недооценивать идеологической установки. Уже начиная соскальзывать, я почувствовал, как в голове молнией вспыхнула спасительная мысль: «Я не смогу справиться с таким гладким деревом! Но я попробую взобраться на эту шершавую СКАЛУ!» Стоило в голове сменить «дерево» на «скалу», как дело пошло на лад. Используя углубления и складки коры, я подтянулся на руках, вставил ногу в дупло – и через минуту уже сидел на толстенной ветке.

Анфиса подошла к дереву вплотную, задрала голову вверх и в восторге хлопнула двумя руками по шершавой коре.

– Ма‑ла‑дец! – прочел я по губам ее шепот.

Посидев немного на ветке, уняв дрожь в коленях и головокружение, я двинулся дальше и через две минуты сидел уже почти на самой верхушке.

Странно устроен человек. Всю жизнь я страдал от собственной трусости, но при этом никогда не боялся высоты. Повиснув на тонких ветвях в двадцати пяти метрах от земли, я почувствовал себя настолько комфортно, что готов был устроить себе здесь гнездо и провести в нем несколько суток, лишь бы не спускаться вниз и не пытаться вместе с Анфисой охотиться на убийцу‑полковника. Но надо было делать то, зачем я сюда вскарабкался. И я развязал узел на животе и достал из‑за спины бинокль.

Спустя пару мгновений меня постигло довольно глубокое разочарование. Как с такими умственными способностями, какими обладали я и Анфиса, мы могли рассчитывать выследить полковника, проникнуть в охраняемый объект, убить опытного вояку и уйти живыми домой?!

С верхушки ничего не было видно!

То есть было, но не намного больше, чем из малинника. Несмотря на высоту, на которой я раскачивался, и довольно высокий пригорок, на котором рос дуб, на таком расстоянии гигантская живая изгородь не давала заглянуть внутрь. И любой, кто учил в школе геометрию, мог легко просчитать это, никуда не уходя с солнечной полянки, лежавшей далеко внизу. Вот все, что мне удалось разглядеть: какое‑то очень высокое и узкое деревянное сооружение, стоявшее прямо посередине непонятного объекта, противоположная стена живой изгороди, и в разрыве веток гигантского тиса и боярышника – тесовая крыша какого‑то здания у противоположной стены.

С территории объекта доносился лай собак, громкие мужские голоса и стук то ли молотков, то ли топоров. Но что делали эти люди, я видеть не мог.

Правильнее было слезть, обойти объект с другой стороны, там, где располагались въездные ворота, и взбираться на высоту напротив ворот, которые были значительно ниже гигантских кустов, а значит, давали возможность разглядеть, что творится внутри. Но раз уж я потратил столько усилий, надо было хоть как‑то осмотреться.

Поверх забора в ветвях живой изгороди поблескивали кольца колючей проволоки. Объект имел прямоугольную, близкую к квадратной, форму со сторонами не длиннее ста пятидесяти метров. Высокое узкое сооружение посередине почему‑то показалось мне строящейся церковью. Видна была какая‑то площадочка, похожая на каркас будущего шатрового купола, а над ней возвышался двухметровый деревянный крест.

«Зачем им здесь церковь?» – подумал я. И в этот момент залаяли еще несколько собак, потом лай усилился и стал остервенелым, а еще через пару секунд раздался пронзительный женский крик.

Расстояние было большим, живая изгородь скрадывала звуки, и я не видел ни собак, ни женщину. Но сердце заледенело и упало вниз живота.

Женский крик повторился, но уже несколько глуше, как будто кричавшей пытались закрыть рот ладонью. Или тряпкой. Стук топоров по дереву прекратился. Собаки стали срываться на визг и рычание. И вдруг на непонятной деревянной площадке, которую я принял за купол строящейся церкви, из‑за темной линии тисовых верхушек возникла седая голова. Покачиваясь, как будто человек, которому она принадлежала, взбирался по высоким ступенькам невидимой лестницы, голова поднялась выше линии живой изгороди, за ней появились широкие плечи в пиджаке, потом руки, а потом человек оглянулся и посмотрел прямо на меня.

– Кошкин, остынь. На таком расстоянии он не смог бы разглядеть тебя. Ты же за ветками прятался, правильно?

– Правильно. Ну и что?

– Бинокля у него не было?

– Не было. Ну и что? Он видел меня. Я понял по его глазам. Бежим, говорю. Там обсудим.

– Где там?

– В лесу, Анфиса, в лесу!

Я отбежал шагов на тридцать, но Анфиса не тронулась с места. Даже более того, она села и прислонилась спиной к стволу дуба. Когда я оглянулся, она помахала мне рукой. Мол, пока, Кошкин! До свидания, спаситель девчонок! И я остановился. Это было ошибкой. Далеко не всегда страх бывает плохим подсказчиком.

10

Я подошел к Анфисе, но не сел, а остался стоять.

Если это инкубатор, то помещение вполне может оказаться ячейкой инкубатора. И если это так, то кто здесь я? Яйцо, цыпленок или бройлер?

Так я размышлял час. А может быть, десять минут. Часы у меня отобрали вместе с рюкзаком, а в тех обстоятельствах, в которых я оказался, время могло замедляться и ускоряться, как ему угодно.

Вдруг за входной дверью раздались приближающиеся голоса, затем тяжелые шаги по ступеням деревянной лестницы, лязгнул засов, и в комнату, пригнувшись, вошел человек громадного роста в синем костюме с иголочки. Я вскочил на кровати, а он закрыл за собой дверь и, нависая надо мной, стал внимательно рассматривать меня, словно я был интересным экземпляром бабочки или каким‑нибудь редким зверьком. У человека были короткие седые волосы, шрам над бровью и стальные глаза. Это его я видел на площадке.

– Вы полковник? – спросил я, сглотнув. – Что вы собираетесь со мной делать?

Еще я хотел спросить, где Анфиса, но вовремя одумался. А вдруг она все‑таки убежала? В таком случае было бы неразумно давать любую информацию о ней этим людям.

Глаза человека проделали странную операцию. Зрачки их сузились почти до точки, а потом снова расширились. Человек молчал.

– Можно мне в туалет? – спросил я.

Выражение лица гиганта на этот раз вообще никак не изменилось. Он продолжал молча смотреть на меня.

Я заерзал, потер руками волосы. Наверное, газ из баллончика окончательно выветрился из меня, и я вдруг почувствовал поднимающийся от меня резкий запах пота и грязного тела.

– Так что, можно? – переспросил я, набравшись храбрости.

Седой великан в синем костюме повернулся и, качнувшись, как будто у него кружилась голова, вышел, молча закрыв за собой дверь.

13

Еще не прошло и суток, как я расстался с Надей, а казалось, что прошло несколько месяцев. Я дважды едва не погиб, меня пытали, травили газом, тащили в сетке, как дикое животное. Мне пришлось самому бить, пытать и допрашивать живых людей. Я намеревался стать соучастником убийства, а может быть, и убийцей.

А главное – внутри меня за это время успело пронестись столько ураганов, шквалов, торнадо, гроз и жутких снегопадов, сколько в обычной жизни приходится на год, а то и на два.

Теперь я ждал своей участи в каком‑то жутком и совершенно не поддающемся пониманию инкубаторе. Заведении, управляемом явно сумасшедшими людьми. По сравнению с этими местами даже Сектор казался мне детским санаторием.

Чего бы только не отдал я в те мгновения, чтобы снова оказаться рядом с Надей, в Сокольниках, в своей квартире.

Зачем? Зачем я сорвался и дал обещание, которого не мог выполнить хотя бы потому, что не мог знать, с чем мне придется столкнуться? Мне тридцать девять лет, а повел себя как подросток. Неуравновешенный мальчишка.

Ведь я жил в раю. И не ценил этого рая. Привык к нему.

Еще вчера я жил в мире, в котором не было преступности, наркомании, голода, ядерных отходов, рекламы тампаксов, пропаганды, предвыборной борьбы, распродаж, войн, бензиновых паров в воздухе, тяжелых металлов в питьевой воде, локальных конфликтов, угрозы перенаселения, нелегальной миграции, озоновых дыр, новостных заголовков типа «Учительница средней школы тридцать лет пролежала в стене в халате от Prada», автомобильных аварий, детской порнографии, алкоголизма, литературных критиков, ток‑шоу, кислотных дождей, психиатрических лечебниц, галоперидола с серой, взрывов в метро и ювелирных украшений для хомячков.

А теперь я ждал, когда моей судьбой займутся извращенцы и садисты, которые почему‑то уже несколько часов не заходили ко мне и, между прочим, не выпускали меня в туалет.

Час назад я помочился в зеленый таз и выставил его в крошечное помещение за дверкой для карликов. Но делать все остальное в этот таз я не собирался.

Я подошел к двери и, зная, что, возможно, навлекаю на себя беду, стал стучать в нее кулаками и ботинками и кричать: «Выпустите меня! Я хочу в туалет! Выпустите!» Через несколько минут силы закончились, и я в отчаянии упал на голый матрас. С разбитого вчера кулака текла кровь. Я смотрел, как на доски пола капают капли крови, и мысли о самоубийстве шевельнулись где‑то глубоко внутри. Кстати, почему ОНИ не отобрали у меня ремень и шнурки? Они не боятся, что я покончу с собой? Или им все равно? А может, это для них даже лучше – с плеч долой. Или как там раньше говорили: баба с воза – кобыле легче.

Нет, я решил не доставлять ИМ такого удовольствия. Успокоившись, я прикинул, что, колотя в двери, неправильно распределил силы и поэтому быстро устал. На этот раз, поднявшись, я стал наносить удары в двери медленно и размеренно и так же размеренно, чтобы не сбивать дыхание и не впадать в истерику, кричать: «Выпустите! Кто‑нибудь!»

В конце концов за дверью снова послышались шаги. Кто‑то завозился с засовом, дверь распахнулась, и на пороге оказался мой позавчерашний знакомый – здоровяк с обожженным лицом. Смотрел он хмуро. Я попятился.

Всё на территории инкубатора, кроме каменного дома с клумбами и бассейном, выглядело совершенно свежим, только что выстроенным. Дальше за вышкой, в освещенной солнечным светом части, просматривались еще какие‑то деревянные здания, показавшиеся мне не совсем законченными. Рядом с ними стояли телеги, строительные козлы и валялись доски. Несколько человек занимались у телег чем‑то странным. Хотя на расстоянии в сто метров разобрать детали было сложно, а времени было в обрез, даже мимолетного взгляда хватило, чтобы инстинкты подсказали, что люди делают что‑то не то или не так, что происходит что‑то ненормальное.

– Сюда, – сказал обожженный, и мы повернули направо.

Никто из находившихся во дворе не обратил на меня особого внимания, тем не менее меня не покидало чувство, что меня напряженно и внимательно разглядывают изо всех щелей и укрытий.

Пройдя между спортгородком и линией избушек, соединенных общей галереей, мы подошли к избе очень мрачного вида, перед которой галерея обрывалась. Дверь в эту избу была обита листом металла и располагалась прямо над землей, над невысоким порожком. Крыльца и окон не было. Обожженный, пока мы шли, несколько раз с интересом оглянулся на это мрачное зданьице.

– Вот мои солдатики порадуются, когда вернутся из караула и тебя увидят, – сказал хмурый здоровяк. – Помнишь Хэша и Тэга?

Я вздрогнул, но взял себя в руки.

– Не туда, – сказал он жестко. – ТУДА вообще ничего никогда нельзя лить. Бросать тоже. Понял?

– Так точно, – автоматически ответил я. Сработал армейский рефлекс двадцатилетней давности.

Пришлось мне все‑таки пройти с тазом вдоль всех других избушек, из которых, как я уже понял, каждую секунду могли выйти женщины. Что это за женщины и что они тут делают, я не понимал. И почему одна из них так пронзительно кричала сегодня, тоже оставалось загадкой. Зато было ясно, чем могла заниматься в инкубаторе Смирнова‑Инстаграм. Конечно, воспитывать ребенка. То есть вскармливать и заботиться, что в принципе одно и то же.

«Не для этого ли инкубатор?» – осенило меня.

Но что‑то я не особо много пеленок видел на веревках с сохнувшим бельем. Да и крика младенцев тоже слышно не было.

Полковник придвинулся ко мне и, наклонив голову, рассматривал мое лицо при свете свечей. Щека его подергивалась. Взгляд был абсолютно безумным. От него пахло чем‑то терпким, как от крупного зверя, а поверх этого колыхался запах какого‑то редкого антикварного одеколона.

– Скажи! Она хотела убить меня? – прошептал он.

– Я не буду говорить с вами, – ответил я, чувствуя, как кровь леденеет в жилах.

– Хорошо. – Бур встал и снял пиджак со стула. При свечках он казался еще огромнее. – Хорошо, пойду поговорю с Анфисой. Она, кстати, не в таких роскошных условиях, как ты. Ее, кажется, даже развязать забыли. Да что развязать! Как повесили, долбофаки, головой вниз, так и висит. Никакой дисциплины! Обо всем приходится напоминать. Пойду, Иван. Если она до утра не доживет, ты будешь виноват.

Полковник накинул пиджак и взялся рукой за дверь.

Полковник встал на облучке, и карета снова скрипнула и закачалась. Мне показалось, что у него, как и вчера, кружится голова. Но он удержался, выпрямился во весь рост и сказал:

– Казнь будет совершена за пределами инкубатора. Мы не можем осквернять сердца наших питомцев. С нами поедут эти двое, – он показал на нас, потом повернулся к обожженному, – ты, Ратмир, вы трое, ты и ты. Остальным оставаться в городке. Работы на озере сегодня отменяются. Главным без меня остается Мураховский.

Невысокий полный человек с обвислыми щеками и со страдальческой гримасой на лице снял с головы капюшон и отсалютовал сложенной лодочкой ладошкой, после чего отправился отдавать распоряжения.

Нас подвели к карете и посадили внутри на широкую скамью, обшитую светлой кожей, как в автомобильном салоне. Потом в карету влез Бур и сел рядом.

– Запахни плащ, – сказал он Анфисе, которая оказалась ближе к нему. – А то костюм мне испачкаешь.

Несколько человек побежали открывать ворота, и карета тронулась.

Вечером пришел Бур. Принес спички. Я зажег свечки и сел за стол.

Полковник сел с другой стороны. Сегодня он был одет по‑домашнему – в джинсах, сером пуловере и мокасинах.

– Как ты?

– Бывало и хуже, – ответила Анфиса хрипло.

– Простыла? – спросил я.

– Я не простужаюсь, – ответила она все тем же хриплым, севшим голосом, – я закаленная. Так, голос сел. Покричала чуть‑чуть.

Снова повисло молчание. Толстые свечи оплыли уже наполовину, но освещали комнату достаточно хорошо. Анфиса сидела, поставив ноги вместе, одну к другой. Русский сарафан, в который ее зачем‑то переодели, закрывал ноги почти до щиколоток, видны были только испачканные кроссовки. Удивительно, как одежда диктует позу и даже манеру поведения. Одну руку Анфиса держала на столе, другая спокойно лежала у нее на колене. Как на портретах девятнадцатого века.

– А тебе идет сарафан! – неожиданно сказал я и засмеялся.

– Точно? – спросила она.

– Точно! – ответил я, продолжая смеяться. – Конечно, точно.

– Так что, и косу надо было заплести? А то я отказалась, – нахмурилась Анфиса.

– Не знаю… – Смех становился неудержимым. – Может, и стоило! Прости… это… нервное…

– Дурак ты, Кошкин! – сказала вдруг Анфиса, потом оглядела себя со всех сторон, приподняла руками ткань сарафана и уставилась на сине‑красный узор посередине. – Пипец! – сказала она задумчиво. – Кажется, так мы говорили в детстве?

– Да! Так! – отвечал я, вытирая обеими руками слезы. – Извини… Всё… Всё… Сейчас я успокоюсь…

– Пипец, он, как говорится, и в инкубаторе пипец! – все так же задумчиво сказала Анфиса и вдруг, взглянув на меня, не выдержала и тоже захохотала.

Мы смеялись долго, со слезами и причитаниями, а когда успокоились, я взял чашку, подошел к входной двери и приставил чашку к двери, а ухо к чашке.

– Ты чего, Кошкин? – спросила Анфиса.

– Хочу убедиться, что там никто не стоит и не подслушивает. Бежать нам надо, Анфиса! Бежать! И чем быстрее, тем лучше, – сказал я громким шепотом, отходя от двери.

– Есть и другой вариант, – как всегда, решила поспорить девчонка.

– Какой? Остаться здесь и рожать детей‑суперменов?

– Нет. Убить полковника.

– Ты с ума сошла! Нам нужно бежать и рассказать все тем людям, которые смогут его остановить. Пока не поздно. Ты знаешь, что он задумал?

Я пересказал ей все, чем сегодня поделился со мной полковник.

– Подожди! А зачем Теоретику было рисковать жизнью (он же погиб, да?), спасая Чагина? И почему полковник так охотился за семьей Чагиных?

– А вот это интересный вопрос, – сказала Анфиса. – А зачем здесь все эти семьи? Дети. Женщины в сарафанах. Тебе же вроде полковник объяснил.

– То есть Леша тоже… Дети‑Омега!.. А он, значит, ребенок, так сказать, Омега. Но как полковник узнал, что Леша именно такой ребенок? Как?

– А вот если мы получим ответ на этот вопрос, то узнаем, как устроен инкубатор. А тогда и до полковника можно будет добраться… Есть тут какая‑то тайна. Ее мог Лева знать, ему многое про детей‑Омега было известно, он этим специально занимался, по должности, но нам рассказать не успел. Вроде бы полковник и у Левы сына забрал, эксперименты над ним ставил. В общем, в тоннеле полковник догнал нас. Меня, Сервера, Вику эту гребаную, Чагина с сыном и телегу с мертвым Адамовым. Полковник был с Мураховским, ты его сегодня видел, тоже тварь живучая. И они убили Сервера. И Теоретика. Но Теоретик успел Леше дать пистолет. И крикнул Чагину, что мальчишка может выстрелить. Он тоже знал про Лешу, на что он способен. А Чагин не знал. И потом… Короче, Чагин выстрелил в Бура в упор, в грудь. Полковник валялся в крови, Мураховский был ранен, и мы ушли… А потом я в Тихой Москве немножко очухалась, и Лена, жена Адамова, устроила меня на работу в школу. Адамов выжил, но долго не вставал… Все мы думали, что начнется новая жизнь. Но Вика сбежала в Сектор, а Чагин замкнулся, стал злой, неприветливый. Мне он, правда, пытался улыбаться, но как‑то насильно, что ли. Родителей моих он не нашел, а когда я наехала на него, сказал, что ничего не обещал мне, а говорил только, что поможет разузнать, и что у него самого родители исчезли и он в отличие от меня не бегает со своим горем по всему Тихому миру. Я повернулась, ушла и долго после этого с ним не встречалась.

Анфиса замолчала и с минуту или чуть больше смотрела куда‑то в бревенчатую стену за моей спиной.

– А потом мне пришла в голову потрясающая идея. Раз Анжела может позвонить на ЛЮБОЙ мобильник, не зная даже его номера, то она МОЖЕТ ПОЗВОНИТЬ МОИМ РОДИТЕЛЯМ! Я вспомнила: когда они исчезли, дома не хватало одного мобильника, у папы их было несколько, значит, телефон с ними!

Вот куда занесло Анфису. Я много раз пытался представить, куда исчезла моя бабушка в дни Переворота, и в конце концов стал думать об этом месте как о некотором Аиде, потустороннем мире. И теперь, когда я представил, как некая Анжела по просьбе девятнадцатилетней девчонки звонит в Аид ее родителям и там, в царстве мертвых, ее родители поднимают трубку и отвечают «Алло!», мне стало по‑настоящему жутко. Что называется, до костей пробрало. Я не усидел на месте, вскочил и несколько раз прошелся по комнате, пытаясь успокоиться.

– И что? – спросил я. – Что ты сделала?

– И ничего, – ответила Анфиса, обмякнув, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. – Я снова пошла к Чагину и попросила, чтобы он отвел меня к Анжеле. Но он отказал. Сказал, что ничего об Анжеле не знает. «Ладно, – сказала я, – тогда, пожалуйста, попроси Лешу, он ведь тоже все может, пожалуйста, я тебя умоляю, ведь мы с Антоном помогли тебе спастись… Пусть Леша позвонит им. Один звоночек!»

– И что? – снова спросил я, на этот раз боясь услышать ответ.

– Он отказал.

– Отказал?

– Отказал. Сказал, чтобы я с этим больше к нему не приходила. «Ладно! – сказала я ему. – Ладно, Никита! Тогда я сама найду Анжелу!» Вот так.

– И тогда ты стала искать, а потом встретила этого Касперовича…

– Касперского.

– Да, Касперского. И он рассказал про Изюмова и Орехово‑Зуево, и ты взяла карту Левы‑Теоретика… Так что, – осенило вдруг меня, – получается, ты действительно не знала, что Бур жив?

– Какой же ты все‑таки, не хочу говорить кто! – возмутилась Анфиса. – Я же тебе три раза это повторила, а ты не веришь.

– Теперь верю. Значит, ты тут рыскала в поисках Анжелы, а наткнулась на полковника и на Тэга с Хэшем! И сразу…

«И сразу забыла про родителей, но вспомнила про неутоленную месть, – подумал я, но не сказал. – Вот отчего на нас обрушились все эти несчастья!»

– Дошло, как до жирафа, – устало улыбнулась Анфиса. – Ну что, давай ребеночка делать? А то ведь полковник тебя в лесу закопает. Сам знаешь, он шутить не любит.

2

В эту ночь я долго сидел на стуле и думал, как выбраться из инкубатора.

Ночью камера с двуспальной кроватью запиралась снаружи железным засовом. В окошко было не пролезть, да и чем я мог бы распилить решетку? Даже если бы я смог найти инструменты, то незаметно проделать отверстие в бревенчатой стене или сделать подкоп было просто нереально. Во всяком случае, на это ушло бы немало времени, а времени как раз у нас с Анфисой не было.

Бур почему‑то подчеркнуто благоволил ко мне. То есть в переводе на русский – не убил, не пытал, кормил, выпускал в туалет. Даже делился планами. Зачем‑то я ему был нужен. Зачем? Неужели затем, чтобы я сделал ребеночка Анфисе? Но это бред.

«Через две недели – чтобы Анфиса была беременна! Я проверю!» – сказал полковник. Мы с Анфисой посмеялись над этим. Как он проверит? И кто может дать гарантию? Существуют же разные циклы, физиологические особенности и все такое.

С другой стороны, Буру может быть в высшей степени наплевать на особенности наших организмов. Сделает тест – результат отрицательный, и пошел в расход!

Не говоря уже о том, что я и не собирался заниматься «этим» с Анфисой. И не только потому, что я любил Надю. А потому, что какой же я после этого спаситель?

Хотя нельзя сказать, что меня не волновали мысли об этом. Даже более того – я боялся лечь рядом с девчонкой на двуспальную кровать. Понимал, что не совсем отвечаю за себя. В особенности после того, как она сказала, что нужно идти до конца. То есть если полковнику и в самом деле нужна эта беременность, а мы в ближайшие две недели не сможем выбраться из инкубатора, то зачем зря подставлять себя? Наша задача – остановить полковника, значит, рисковать моей жизнью ради «какой‑то там морали» Анфиса не может. То есть она согласна. И даже рекомендовала бы мне послушаться полковника Бура. Но настаивать не будет. Пока.

Да, насчет побега. Предположим, мы с Анфисой смогли оказаться во дворе инкубатора без сопровождения. Что дальше? Охранников здесь гораздо больше, чем населения или заключенных, я не знал пока, кем считать женщин в русских сарафанах, мальчиков в холщовых штанах и рубахах навыпуск, девушку в желтом спортивном костюме. Хотя, если вспомнить мое посещение квартиры Смирновых‑Инстаграм, непохоже было, чтобы они, Смирновы, отправились в инкубатор по своей воле. И что значил тот душераздирающий женский крик, который я слышал, сидя на верхушке громадного дуба?

На территории я видел двух или трех цепных псов, кавказских овчарок. Собачье рычание и лай слышны были иногда и с той стороны забора. Значит, кто‑то патрулировал территорию и за пределами инкубатора.

Скажем, я добрался до стены. Но как преодолеть плотную, как щетка, и колючую живую изгородь тридцати метров в высоту? Как продраться через нее?

Допустим, продрался. Теперь нужно взобраться на забор и перерезать колючую проволоку. Предположим, что все это время по какой‑то фантастической причине (смогла ведь Анжела отвлечь всю полицию Сектора от преследования Чагина с сыном) охранники забудут о своих обязанностях. Но где раздобыть инструменты? И что скажут собаки, которые явно не интересуются мобильниками и цифровыми технологиями и которых отвлечь гораздо сложнее?

91

Значит, остается выход через ворота. Теоретически можно спрятаться в телеге, которая выезжает на озеро за илом. Или договориться с охранником. Но как это осуществить на деле? На глазах у десятка других охранников? Опять же собаки. Чем больше я думал об этом, тем менее вероятным мне это представлялось.

Вывод был один. Побег без помощи извне невозможен.

Но насколько мы могли рассчитывать на помощь извне? Рано или поздно, конечно, нас начнут искать. Еще спустя какое‑то время нас найдут. Но когда начнутся поиски? Сколько на это в общей сложности уйдет времени?

Надя привыкла к моим «командировкам». Я, бывало, уходил на два‑три дня. А несколько раз ездил за разными раритетами далеко от Москвы и отсутствовал неделю и даже больше.

Как все тихие, Надя не понимает изнутри природу преступления и поэтому по‑настоящему не верит в его возможность. Не верит в существование таких вещей, с которыми я столкнулся за последние два дня. Значит, она начнет беспокоиться не раньше привычного срока. Значит, неделя. Плюс время на поиски.

Никак не меньше десяти дней.

И еще одна мысль болталась где‑то на задворках сознания. Даже если Наде вдруг станет очень тревожно, она все равно будет выжидать неделю. Просто потому, что захочет дать мне шанс выполнить свое обещание. Привести Анфису за руку без чьей‑либо помощи. Надя любит меня и хочет, чтобы я справился. Стал мужчиной. Поверил в себя. Поэтому даст мне время.

Так что ее любовь может убить меня, думал я. Парадокс.

Однако в этом парадоксе я вдруг ощутил что‑то очень возвышающее, доходящее до пределов и выходящее даже ЗА пределы. И я так почувствовал Надю и мою не разрываемую никакими расстояниями связь с ней, что перестал бояться Анфисы, а вернее – себя.

И лег рядом с девчонкой. Она спала, дышала ровно и глубоко. И мне нужно спать, говорил я себе, нужно отдыхать, накапливать силы. Кто его знает, когда придет помощь и что ожидает нас впереди. А на полу выспаться не получится. Я уже пробовал ложиться на голые доски, но с моими синяками и ушибами не продержался и десяти минут.

Я не стал укрываться одеялом. Одним одеялом с Анфисой. Так все‑таки надежнее.

«Догадается ли Надя обратиться к Адамову?» – продолжали еще некоторое время крутиться в голове мысли о спасении.

И сколько все‑таки у нас времени? Хорошо, если две недели. А если нет?

Сегодня Бур благоволит к тебе, играет с тобой, как кот с мышью, а завтра он передумал – и вогнал тебе кости переносицы в мозг одним ударом кулака.

Зачем я ему нужен? Зачем? И зачем ему нужна девчонка? Ведь она хотела убить его. Неужели…

Анфиса глубоко вздохнула, пробормотала что‑то во сне и, набросив на меня край одеяла, крепко обняла меня рукой.

– А чего ж тебя тогда связанным привезли? А потом из избы не выпускали?

– А ты никому не расскажешь? Смирновым, например. Они кажутся мне не очень благонадежными.

– Ты и Смирновых знаешь?

– Я много чего знаю. Так что, не расскажешь?

– Не расскажу.

– Смотри, а то мне влетит. Меня не только связали, но еще и синяк под глазом поставили. И это все для того, чтобы другие семьи думали, что я сюда попал случайно.

– Ты что, под прикрытием работаешь? – трясясь от возбуждения, на недостаток которого он только что жаловался, прошептал Дивайс.

Я отстранился от него, оглянулся вокруг и сделал нарочито равнодушное лицо.

– Ты этого не говорил, я этого не слышал. Хорошо?

– Хорошо, хорошо… Конечно… – торопливо согласился Дивайс.

– Ну вот, будем считать, что это сделано, чтобы другие мне не завидовали. Больше пока ничего сказать не могу, извини… Так ты говоришь, что твой сын самый лучший? А я слышал, вроде как Миша Беримбаум надежды подает, – сказал я наугад, порывшись в памяти и вспомнив, что именно так называла Анфиса сына погибшего Левы‑Теоретика.

– Мишка? Не‑ет, он моему и в подметки не годится. Мой – это премиальный класс. А Мишка…

– Ну, не знаю, – сказал я. – Говорят, что он кое‑что может.

– Это ты про спички? Так это ерунда. И вообще он только в Кругляше работает, а мой и без ила может. Сам увидишь!

– Ну, значит, злые языки, – сказал я. – Завистники! Твоего‑то как зовут?

– Раньше Гаджом звали, Гаджет, если полное имя, а теперь, само собой, пришлось назад переименовывать в Петьку.

– Значит, Петька.

– Ну да, – застеснялся Дивайс немодного имени и вздохнул. – Я ж понимаю, что так надо.

В этот момент я заметил приближающегося к нам невысокого толстяка с обвислыми щеками. Это был Мураховский, тот самый участник бойни в тоннеле, о котором мне говорила Анфиса.

– А подтянуться сколько можешь? – громко спросил я у Дивайса.

– Если не раскачиваться? – воодушевился кислый. – Раз двадцать, не меньше.

И он тут же полез на турник.

Подошедший Мураховский задрал голову и посмотрел на подтягивающегося Дивайса с такой страдальческой гримасой на лице, словно хотел сказать ему «Осёл!», но боялся, что на этом не остановится.

– Это Миша, – показала женщина на черненького кудрявого мальчишку.

Мальчишка с интересом посмотрел на меня.

Я медленно повернул руку и разогнул пальцы.

На ладони лежали шашечки! Те самые, что исчезли с левой руки! Одна белая и две черных. У одной из черных был отбит краешек, а на белой темнело небольшое коричневое пятно. Может быть, йод, а может, фломастер… Как завороженный, я протянул палец – хотел потрогать пластмасски, чтобы убедиться, что они настоящие, а не обман зрения, но в эту секунду одна из них снова исчезла! И это была именно та, которой я собирался коснуться, – белая, с коричневым пятнышком то ли йода, то ли фломастера. Просто растворилась в воздухе. На моих глазах. Тогда я быстро сжал правую руку.

Но не успел. В кулаке уже было пусто. В кратчайшую долю мгновения черные шашечки последовали за белой. Куда?

– Куда вы грузите, долбофаки! Я тут не успеваю. Пусть кто‑нибудь спустится, поможет. Куда класть? И так, бл…, все файлы забиты. На хера столько жратвы?

– Ты руками работай, а не языком! – крикнул в ответ один из охранников, и все остальные громко заржали. – Тогда будешь успевать. «Спуститесь!» Тебе, может, туда еще и Ленку‑инетчицу спустить? Или Катьку‑мегавспышку? Чтобы не скучно было.

Все снова заржали.

Я не стал убеждать Дивайса, что он допускает логическую ошибку и путает причину со следствием. Ведь ил появился только ПОСЛЕ Переворота, как побочный эффект. На том месте, где полковник впервые встретил Анжелу, первую и самую сильную из детей‑Омега. И тут меня осенило. А когда это случилось? Когда произошла эта встреча? В какой момент? Почему раньше я не задавал себе этого простого вопроса?

«Суперщит, – думал я через мгновение. – Значит, до нас никто не доберется, и мы никому ничего не сможем передать. Мы в осаде? В карцере? В непроницаемом бункере? Так и сгнием здесь? Если, конечно, через две недели Бур не сломает мне шейные позвонки за то, что не обрюхатил Анфису. Нет, это надо проверить. Нельзя так просто сдаваться».

– Дивайс, оставим пока Суперщит в покое. Он нам сейчас не интересен, – сказал я, на самом деле с большим усилием остановив мысли о Суперщите. – Давай вернемся к нашим баранам. К новому епископу и смс‑кам в церквах. Ты говоришь, что теоретически повторить то, что делала Анжела, может только Петя. Но если Миша, предположим, положит себе в карман немного ила, то не справится ли он с смс‑ками еще лучше твоего сына?

– Да нельзя его положить в карман! Нельзя! Ты что, не знаешь? Его вообще никуда положить нельзя.

– Это как? – остолбенел я. – Что значит «нельзя»?

Но в этот момент с галереи раздался голос приближающегося Ратмира.

– За что?

– За то, что со мной не переспал.

– А как бы они узнали?

– Мне сказали, чтобы я про телефон никому не говорила.

– Мне не наплевать на тебя, я все время думал о тебе…

– У меня было три номера.

– Я же не развлекался…

– Номер Чагина, потом номер не знаю кого, но сказали, что там, если что, всегда найдут Адамова…

– Ты не представляешь, что здесь происходит и как я торопился с тобой поделиться…

– И еще номер губернатора Хабарова.

– Хабарова? Значит, губернатор существует?

– Дурак! – Анфиса перебросила волосы на одну сторону. – С тобой невозможно разговаривать.

– Со мной?

– Да, с тобой.

– Послушай, у нас не так много времени. Это вопрос жизни и смерти. И возможно, не только нашей жизни и смерти…

– Хабаров умер два месяца назад, – сказала Анфиса, внезапно успокоившись и сев на кровать.

Это напомнило мне шквал на море в хороший летний день. Пронесся, и снова тишина. Плеск волн, крики чаек и все такое.

Я закрыл руками лицо, постоял так несколько секунд («О горе, горе!» – услышал я издевательский шепот с кровати) и решил начать сначала. Повторить этот дурацкий разговор, только в правильной последовательности и выбросив лишнее.

– Предлагаю назвать вещи своими именами, – сказал я. – Я так понял, что в Тихой существует что‑то вроде спецслужбы. Такой КГБ для тихих. Я прав?

– Может, и прав. Мне откуда знать?

– И губернатор Хабаров – реальное лицо. Как я и думал. И следовательно, Пакт между Тихой и Сектором тоже не выдумки.

– Хабаров не настоящий губернатор, – сказала Анфиса.

– Это я понимаю. Я еще пять лет назад слышал от людей, что он не управляет, а помогает. Что он в прошлом был губернатором, отсюда и пошло: «Губернатор Хабаров». А то, что тихие не нуждаются в аппарате принуждения, я и без тебя знал.

– Аппарате чего?

– Принуждения. То есть в Секторе руководят сверху, а в Тихой Хабаров действовал сбоку.

– Как эротично! – воскликнула Анфиса, откидываясь назад и опираясь на руки.

Я только взглянул на нее и ничего не сказал, не стал ввязываться.

Вывод напрашивался сам собой. Конечно, я был прав. Ведь Анфиса, даже не зная о проблеме, не пожелала дать мне ни одного из номеров, по которым находились, вероятно, единственные из всех людей на земле, способные вытащить нас отсюда. А что было бы, знай она, что шансы стремятся к нулю?

Стремятся, но не сравнялись, думал я. Пока еще не сравнялись. Значит, нужно пытаться. И пусть я не был смельчаком, зато умел быть упорным.

Я подошел к Кругляшу как все, то есть по поверхности земли, отгоняя мысли о том, почему в прошлый раз меня водили подземным ходом. И так голова шла кругом от вопросов. И это еще слабо сказано.

Обнаружив дверь и постучавшись, я вошел внутрь и увидел трех человек. Громадного Бура в костюме с иголочки, ученого с отвислой губой и плохими зубами и Мураховского, потирающего лоб со страдальческой гримасой на лице.

– Садись, – сиплым басом сказал полковник.

Я не стал спорить.

Ученый тем временем подбежал к цилиндру из нержавейки и обеспокоенно заглянул в него.

– Свежачок? – страдальчески усмехнулся Мураховский.

Затем неприятный человек с плохими зубами подбежал к полковнику и стал что‑то негромко говорить ему на ухо. Ему практически не приходилось наклоняться. Полковник был такого роста, что, даже сидя в кресле, был не намного ниже ученого, стоявшего рядом.

Посовещавшись, они, по‑видимому, решили оставить Гришу в покое и начали с Миши. На длинном низком столике разложили спички, иголки и карандаши. Стол одним концом придвинули к сияющему цилиндру.

– Ну что, Мишенька? – с неестественной ласковостью сказал ученый. – Попробуешь?

– А дядя Ваня не против? – вдруг спросил Миша.

Все посмотрели на меня. Даже Гриша с Петей.

Но в этот момент женский голос снова запел из пластиково‑металлической коробочки: «Ориентация – Север! Я хочу, чтоб ты верил…»

– Алло! – ответил я Пете, избавленный от необходимости придумывать объяснения своему внезапному хохоту.

Мы поговорили. Теперь я слышал Петю только в трубке. Это было намного убедительнее.

– Что и требовалось доказать, – сказал ученый, и я понял, о чем он.

Петя мог делать ВЕЩИ на расстоянии от цилиндра. Дивайс не соврал. Мальчик не зависел от ила.

– Зови их сюда! – сказал Бур.

Ученый протрусил к дверям, а я, вздрогнув, почувствовал в кармане джинсов какое‑то щекочущее движение, словно туда залез жук. Хотел сунуть руку в карман, но, к счастью, заметил, как Миша, исподлобья глядя на меня, покачивает головой. Будто говорит: «Не надо этого делать, дядя Ваня! Не надо лезть в карман». И я не полез.

15

Через пару минут вернулся Петя с Жанной и Мураховским.

– Это что? – спросил я.

– Ножи на кухне пересчитывают и запирают на замок, а из этого, – она подбросила кусок кирпича на руке с таким веселым выражением, будто хотела засветить кому‑то в висок, – из этого мы сделаем прекрасную заточку.

– Анфиса, ты видела, что они делают с теми, кто хранит запрещенные вещи? А оружие запрещено.

– Волков бояться… – сгнить в инкубаторе, – сказала девчонка, пристраивая кирпич на столе и начиная с увлечением тереть об него черенок ложки.

– Анфиса, посмотри на меня!

– Что такое?

– Посмотри, говорю!

– Ну что?

– Анфиса, нас уже ищут.

– Свежо предание, но Интернета нет как нет, – поделилась она поговоркой новейшего времени.

– Это не предание. – И я рассказал ей все и про записку, и про ил, и про Петю, который оживляет мобильники, и под конец про Смирнова, который может оказаться нам полезным.

– Не знаю, я вижу только один способ покончить со всем этим. – Анфиса, прищурившись, посмотрела на ложку и снова начала точить ее об кирпич.

– Но мы не можем сидеть просто так! – воскликнул я. – Мы должны что‑то делать.

– А я и делаю, – сказала Анфиса. – Точу ложку.

– Может быть, мне стоит поговорить с Петей и попросить его позвонить кому‑то из тех людей, с которыми ты знакома? А?

– Во‑первых, – ответила Анфиса, – где вы теперь, после такого шмона, найдете телефон? Во‑вторых, ты сам говоришь, что через этот б…й ил никакой сигнал не пройдет. А в‑третьих, если поймают, убьют всех. Может быть, даже и Петю. Ты готов рискнуть?

– Но что тогда делать? Как сообщить им, где мы?

– Ваня, дорогой, раз они взялись искать, то, поверь, найдут и без твоей помощи.

– Но когда? Вот в чем вопрос. Когда? И сколько дней мы продержимся?

– Веди себя хорошо, участвуй в экспериментах и все такое, и тебя не тронут.

– А тебя?

– За меня не беспокойся.

– Что значит не беспокойся? Я же из‑за тебя здесь! А ты тут заточки изготавливаешь! Знаешь, что мне полковник сегодня сказал? Сказал, что проверит, как мы, ну это…

– Трахаемся или нет? – спросила Анфиса, подняв ложку против света и оценивая, как движется дело. – И проверит. Я ж тебе говорила.

– Он абсолютно сумасшедший, Анфиса. Если проверит, а мы не это… А мы ничего… То убьет и всё. Просто из каприза. Хоть я вроде ему и нужен. Ты, говорит, будешь медиумом, то есть посредником между мной и детьми. «Ответственная должность. Кадры решают всё»… Кадры кадрами, но если ему вздумается, завалит в три секунды. Поэтому нужно спешить. Нужно помочь людям из Тихой быстрее найти нас. Брось ты свою ложку! Давай лучше придумаем, как сообщить им, где мы!

– Вот ты, Ваня, вроде умный, а дурак, – сказала Анфиса, спокойно откладывая ложку в сторону. – Готов идти на смертельный риск из‑за того, что боишься, что полковник проверит, трахались мы или нет. Зачем? Не проще ли совместить приятное с полезным? А? Кошкин? Давай сделаем, чего они от нас хотят, и пусть проверяют! А насчет процедуры проверки ты за меня не переживай. Я в Секторе выросла, я и не такое еще видела, сам знаешь.

Я промолчал.

Наконец мы легли.

У меня не было причин не доверять Смирнову, но ведь и я казался убедительным в глазах Дивайса, когда втирал ему разную лабуду про то, что он может стать новым епископом.

– А откуда вы узнали о записке? Предположим, какая‑то записка была.

– Как откуда? От Миши. Он советовался со мной, отправлять вам ее или нет.

– Ну и что там было, в этой записке?

Смирнов спрыгнул с брусьев и наклонился, уперев руки в колени. Он тяжело дышал.

– Что вас ищут. И вопрос, понравилось ли вам ощущение?

– Если это и на самом деле Миша рассказал вам, может быть, вы знаете, о каком ощущении идет речь? – спросил я, цепляясь за турник.

– Знаю, и лучше вас. Вчера в Кругляше вам внезапно стало очень хорошо. Вас покинули все тревожные мысли, а мысли других людей стали понятны, словно эти люди оказались прозрачны, сделаны из стекла. Вам показалось, что вы пришли туда, откуда уже никуда не надо больше идти. И вы перестали бояться.

– Я поражен, – выдавил я, делая усилие и вынося подбородок над перекладиной. Я и на самом деле был поражен.

– Это еще не всё. Я могу сказать вам, что это за ощущение. Приблизительно так чувствовали себя в день Переворота те люди, которые перевернулись, то есть стали тихими. В сущности, вы просто на несколько секунд стали тихим.

– Как… это… удалось? – Я продолжал подтягиваться. – Почему я им стал? Это действие ила?

– Нет, Иван. Это сделал Гриша.

– Гриша?

– Гриша. Видите, я рассказываю вам вещи, от которых может зависеть мое спасение и жизнь Гриши. Просто потому, что вам верят дети. А значит, верю и я. И еще потому, что мне все равно ничего больше не остается. Я просто вынужден кому‑то верить.

– Ну, на этот раз вы не ошиблись. – Я спрыгнул с турника.

– Гриша может любого человека сделать тихим. Но только на очень короткий промежуток времени, длительность которого сильно зависит от человека. Например, у вас это состояние длилось около тридцати секунд. А у Фликра минуту.

– Фликра?

– Да, Фликра. Гриша успел поэкспериментировать. У Мураховского пять‑шесть секунд. А у полковника вообще, по‑видимому, не возникает никаких подобных ощущений. Гриша пробовал делать это каждый раз, когда его отец принимал решение о том, казнить или помиловать кого‑либо из наших людей.

– Так дети знают о казнях?

– Конечно! Они крепче, чем вы думаете. Вы ведь жили среди тихих и знаете, что тихий не значит мягкотелый. Так вот, Гриша пробовал проделать этот фокус с отцом и, может быть даже, в случае удачи как‑то повлиять на его решение. Но Бур никак не реагировал. Его речь даже не теряла своей плавности. У него только кружилась голова.

– Так вот почему мне казалось, что он иногда покачивается!

– За нами следит вон тот охранник, – сказал Смирнов. – Не хочется, но придется для конспирации лезть на канат. Полезли?

Я кивнул. Чувствовал я себя неважно. Сказывались недосып и тяжелые, изматывающие размышления. Но делать нечего, нужно было лезть. Хорошо, что канатов было подвешено два, в метре друг от друга.

– Если бы Гриша мог действовать на всех без исключения и этот тихий эффект длился хотя бы час, ну, даже полчаса, мы бы давно бежали отсюда.

– Но он мог бы повторять это каждую минуту, разве нет? Просто не дать охранникам прийти в себя.

– Нет. С одним и тем же человеком это можно сделать только два‑три раза в сутки, да и Гриша не в состоянии превратить в тихих всех охранников сразу. Трех, от силы четырех человек за раз. Не больше. Вы, кстати, знаете, почему вас не убили и оставили здесь?

– Знаю, – сказал я, взобравшись на самый верх, обмотав ногу канатом и повиснув наверху, как матрос парусника. – Чтобы я поработал посредником между Мишей и Буром. Медиумом, так сказать. А когда у Миши в моем присутствии стало лучше получаться, Бур понял, что во мне не ошибся. И с этого момента я ему стал нужен еще больше.

Смирнов неожиданно улыбнулся.

– Понял, – сказал Смирнов.

– Ну, тогда – поехали! Как говорил Юрий Гагарин, – сказал я.

– А кто это? – спросил Смирнов.

3

Я успел предупредить Анфису. Она воодушевилась. Одна только мысль о возможности вооруженного сопротивления сразу привела ее в бодрое состояние духа.

– Может, и ты, Кошкин, поймешь, что единственный способ – это убить гада! – сказала она.

Тем временем в инкубаторе становилось все тревожнее. В воздухе словно сгущался запах крови. Несколько охранников, выйдя из большого дома, над которым развевался сине‑красный флаг, побежали к мастерским, причем так быстро, что привязанные неподалеку собаки, вероятно, непривычные к такой суете, натянули цепи и зарычали. Ратмир несколько раз выходил и заходил в дом полковника. Сам полковник появился на балконе, глянул в сторону бассейна и прорычал:

– Светлана! Оденься и немедленно в дом!

– Ну что еще? – крикнула в ответ Светлана, невидимая за розами и самшитом. – Нельзя позагорать?

– Нельзя, – сиплым басом сказал полковник.

Через полминуты над кустами появилась мокрая голова, плечи и голая грудь Светланы.

– Инджойте и остальное приложится вам! – закричала она через забор всем, кто в это время находился во дворе инкубатора.

Появился Ратмир и, грубо схватив ее за руку, втолкнул в дом.

Однако судьба Светланы мало заботила меня. Меня интересовал Сережа. Что с ним? Как он попался? Где? Что теперь с ним будет? Неужели люди полковника осмелятся?.. Я понимал, что Бур готов на все, и слышал о Плане Б, но все‑таки не мог до конца поверить в его реальность. Как‑никак, а это означало бы войну между двумя мирами, и эта война представлялась мне необыкновенно страшной, окончательной и от этого неправдоподобной, как ядерная атака в старом цифровом мире.

В общем, я изо всех сил хотел верить, что с Сережей все будет хорошо.

Сделав вид, что направляюсь в уборную, я решил прогуляться мимо каземата, в надежде, что мне удастся что‑нибудь услышать или даже увидеть. Но охранник, стоявший у дверей в это самое мрачное здание инкубатора, выбежал мне навстречу и толкнул в грудь.

Как говорить с Мишей после такого выступления? Кто мне поверит, когда я затяну подобную же волынку, только на свой лад?

«Лучше бы тебе мельничный жернов повесили на шею и бросили в омут, чем… – пытался вспомнить я строчки из читанного однажды Евангелия, – чем соблазнишь ты хоть одного из малых сих». Вспомнить не получалось, а то, что всплывало в памяти, хоть и передавало общий смысл, совсем не обладало той силой проникновения и убеждения, которая была в старой книге.

– Мы победим, – повторил Бур. – Я хочу, чтобы все понимали, – полковник пристально посмотрел на меня, – что среди наших бойцов есть герои. Есть люди, преданные делу до последней капли крови. Не секрет, что многие хотели и хотят расправиться со мной. Но даже если их желания осуществятся и я погибну, врагам это ничего не даст. Пока жив хотя бы один из наших самых преданных бойцов, таких как Ратмир и его команда, никакой враг не завладеет инкубатором и нашими детьми. Еще раз повторяю. Мы победим. Мы найдем способы и средства… И именно с этой целью мы собрались здесь сейчас. Сегодня мы должны сделать попытку возродить ту технологию, которая поможет нам спастись от зверской расправы и спасет в дальнейшем, я в этом уверен, весь мир и все население планеты… Мураховский! – дал знак полковник.

И Мураховский со своей страдальческой гримасой на лице сделал два шага к столу и с тяжелым стуком выложил на него пистолет Макарова. ПМ.

4

Несмотря на потрясающее красноречие, с которым Бур пытался подтолкнуть всех нас к авральной работе, оживить пистолет не получалось.

Полки с игрушками отодвинули в сторону и на их месте закрепили на стене лист железа, покрытый резаной резиной. Я вспомнил, где видел нечто подобное. В армии похожие листы были в специальных боксах, расположенных во дворе караульного помещения. Там мы разряжали автоматы Калашникова и, целясь в лист с резиной, проверяли, не остался ли случайно в патроннике патрон. Помню, как однажды в соседнем боксе прозвучал выстрел – и какой шухер подняло по этому поводу начальство!

Короче, в течение часа, не меньше, то Мураховский, то сам Бур брали в руки «макарова», подходили к цилиндру, поплотнее, по возможности, прижимаясь к нему ногами, и целились в лист с резиной.

Мальчишки работали поочередно. Их тоже ставили поближе к сияющему нержавейкой цилиндру, чтобы максимально простимулировать способности к антивоздействию. Дети хмурились и даже говорили, что боятся, но не отказывались от работы. После того, что рассказал мне Смирнов, я уже и не знал, до какой степени они хитрят, а до какой действительно не справляются с задачей.

Каменное лицо полковника с меняющими размер зрачками не раз угрожающе нависало надо мной, а Мураховский все время пытался незаметно для мальчишек ткнуть кулаком по почкам, но ни я, ни Жанна ничем помочь не могли.

В конце концов, видя, что отец теряет терпение, подал голос Гриша.

– Анфиса! – позвал я. – Подойди к нам на минутку.

Анфиса поставила ведро и двинулась к нам, придерживая руками полы длинного сарафана. Фликр занервничал, бросился было за ней, но, сделав несколько шагов, остановился недалеко от крыльца и только обеспокоенно, закинув зачем‑то назад голову, оглядывался по сторонам.

У меня была минута или от силы две.

Вдруг Жанна, которая сидела за соседним столом, застонала, отодвинула от себя тарелку, разливая на стол и себе в подол горячий суп, и схватилась за живот.

– Что с тобой? – бросился к ней Смирнов, но двое охранников не дали ему приблизиться.

Жанна застонала еще громче.

– Не хочу терять время, – просипел полковник, открыв дверь. – Ты уже понял, что тебя оставили в живых только потому, что хорошо справляешься с ролью посредника, медиума. Дети с тобой работают намного лучше, чем без тебя. Не знаю, чем ты их берешь, но такова уж их природа. Тихие. Для меня загадка… У нас есть около полутора часов. Думаю, что шайка Адамова приняла ультиматум…

– Тогда почему они промолчали? – осмелился перебить я. Мне не очень‑то хотелось, чтобы Бур ошибся, неправильно истолковал действия Адамова и в результате началась кровавая бойня.

– Ну так и мы промолчали, – ответил Бур. – Что из того? В Сомали, помнится, твой друг всегда молчал, принимая ультиматумы.

– Какой мой друг?

– Адамов.

– Он не мой друг. Скорее ваш, раз вы были с ним в Сомали.

– Да? – Бур подошел, вцепился мне в плечо железными пальцами, так что я от боли и неожиданности вскрикнул. Он пристально, сверху вниз, заглянул на дно моих глаз. – Ну и ладно. Так вот, нам надо запустить огнестрельное оружие. Сейчас выведут детей, и вы будете пробовать вначале с пистолетом Макарова, затем с ПКТ. Знаешь, что это такое?

– Знаю.

– Молодец. Каждый из детей способен по‑своему. Кто из них сможет выстрелить, мы не знаем. Ты работал с Мишей, а сегодня настало время поработать с моим сыном.

Бур прервался и сделал странное движение губами. Это было самое большое приближение к обычной человеческой мимике, которое мне удалось до сих пор заметить на его лице.

– С моим сыном, – повторил он. – С ним работали меньше всех. Возможно, он и раскроется больше всех. Во всяком случае, я надеюсь. А ты постарайся. Помоги ему. Только очень постарайся. А чтоб тебе лучше работалось, я пока возьму Анфису к себе в дом, и если через час тебе не удастся убедить Гришу или любого другого из детей произвести выстрел, начну присылать тебе твою подругу по кусочкам. Понял? – улыбнулся Бур сумасшедшей жестокой улыбкой.

– Понял, – прошептал я.

– Не слышу!

– Понял, – сказал я тверже.

– Вот это другое дело. Жаль, конечно, что вы так и не заделали ребеночка. Но кто знает, может, у вас все впереди. Все зависит от тебя… Сейчас за тобой придут. Ну а пока, извини, друг, я прикрою тебя на засов. Военное положение, сам понимаешь.

Как только полковник отошел на несколько шагов, я припал к смотровой щели. Бур стоял несколько справа и, по‑видимому, отдавал команды бойцам, которые находились на галерее и были мне не видны.

Затем он направился в сторону своего особняка, а следом двое потащили Анфису. Она упиралась и смотрела своими косящими глазами прямо мне в глаза, и мне казалось, что взгляд ее говорил: «Будь мужчиной. Убей гада! Убей! Прирежь или пристрели!»

За ними в кадре появились Фликр и Петя, которые, не особо торопясь, пошли к Кругляшу.

Потом двое вывели Смирнова и Мишу. «Значит, сработало! – подумал я. – Жанна осталась дома».

Бур вошел в калитку своего особняка и оставил ее открытой для людей, тащивших Анфису. Ратмир зачем‑то тоже побежал к нему.

И в тот момент, когда полковник уже входил в дом, а Ратмир еще не вышел из калитки особняка во двор, открылась щель в больших воротах инкубатора, и в нее вошел блондин с квадратными плечами. Он как‑то странно махнул рукой бойцам, охранявшим ворота, и, заметив Петю, трусцой побежал к Кругляшу.

Бежал он тоже как‑то странно. Не так, как бегают военные, тем более дерганые. Почему‑то он напомнил мне усталого и почти протрезвевшего к утру выпускника старой цифровой России, который, попрощавшись с одноклассниками, бежит к остановке за пустым утренним трамваем. Подбежав к мальчику, он присел рядом с ним на корточки и что‑то сказал ему. Фликр попятился и оглянулся. Затем боец с квадратными плечами встал, Петя и Фликр зашли в Кругляш, а блондин раскинул руки и стал смотреть по сторонам так, как будто он первый раз видел внутренности инкубатора.

Мимо него, выворачивая назад шею, прошел Миша. Он улыбнулся Мише и расслабленно помахал ему рукой. Те двое, что вели Смирнова и мальчика, покачали головами и тоже оглянулись.

Еще через несколько секунд блондин вдруг покачнулся, провел рукой по лицу, встряхнул головой и как ни в чем не бывало быстрым тяжелым шагом тренированного военного человека направился к особняку полковника.

11

Не знаю, почему меня всегда приводили в Кругляш последним, но и на этот раз, когда Ратмир втолкнул меня в двери, там уже были все: мальчишки, ученый, Мураховский, Смирнов и, конечно, полковник.

Полковник выглядел несколько более расслабленным, чем пятнадцать минут назад, когда обещал резать Анфису на кусочки, если я не добьюсь от мальчишек стреляющих пистолетов и пулеметов. Вероятно, блондин доложил ему, что Адамов отступил от инкубатора. Но предоставит ли он ему паровоз? Пропустит ли к станции? И куда собирается ехать Бур?

Впрочем, все эти вопросы не слишком волновали меня. Мы со Смирновым разработали план и не собирались от него отступать. Свою судьбу мы должны были решить сами, здесь и сейчас. И как нам может помочь Адамов, я не совсем понимал. То, что он выполнил первую часть требований полковника, одновременно настораживало и радовало. Радовало потому, что бойня откладывалась. А настораживало то, что он так легко сдался. Но может быть, у него тоже есть план? Если с ним сейчас Леша и Анжела, то, как только Бур выйдет из‑за Щита, шансов в открытом противостоянии у полковника не будет. Если, конечно, у Бура не появятся к этому времени пистолеты и автоматы. Не хотелось даже думать о том, что может произойти в этом случае.

Верил ли я, что меньше чем через час Бур начнет присылать Анфису по частям? Ответ утвердительный. Значит, у нас было совсем немного времени на то, чтобы захватить оружие и отбить всех заложников. И если первое представлялось почти невыполнимым, но все же вероятным, то как осуществить второе, я и представить себе не мог. Короче, это попросту казалось мне невозможным.

Как только мы нападем, бойцы полковника убьют Жанну и Катю с Ирочкой. Отобьем Жанну, девочку и Катю, – полковник перережет горло Анфисе. Единственный выход – ВНАЧАЛЕ освободить женщин, а уже потом нападать на полковника и его, так сказать, гвардию. Но как освободить, не нападая? Курица и яйцо. Волк, коза и капуста. Неразрешимая задача.

Разрешить ее можно было только одним способом, думал я. Рубить этот Рубикон, или этого Буриданова осла, или хрен его знает кого, всё, к чертовой матери, повылетало из головы, но главное – рубить и двигаться вперед. Наверное, так поступают герои. Но я‑то героем не был.

Нужно было сделать шаг, и сделать его как можно быстрее. Это отдаленно напоминало прыжок с десятиметровой вышки. Ты стоишь на краю, и прыгнуть кажется совершенно невозможным. Никакое умственное усилие не может оторвать тебя от твердого помоста. Но ты знаешь, что лететь надо. И рано или поздно шаг вперед делается как‑то сам. Вернее, этого шага никогда не замечаешь. Никакого перехода нет. Здесь был страх, а там, сразу, – полет. Вероятно, этим и отличается трус от храбреца. Храбрец тоже боится, но не ищет мостика между страхом и полетом. Он просто летит. А трус замирает в поисках невозможного, несуществующего, – некоего воображаемого смягчающего перехода, по которому можно пройти до того пункта, в котором полет перестанет пугать.

В общем, да, чем‑то это напоминало стояние на вышке, с той только разницей, что после прыжка в воду сравнительно редко судья вырывает у тебя кадык и расстреливает из арбалета всех зрителей, начиная с женщин и детей.

Мураховский выложил «макарова» на стол.

Дети посмотрели на него, а потом переглянулись. Не знаю, насколько талантливо они водили за нос в течение нескольких месяцев и ученого, и полковника, и всю его команду, но сейчас им этого таланта явно недоставало. Невооруженным взглядом видно было, что они знают нечто важное, чего не знает никто, кроме них. Впрочем, я не заметил, чтобы Мураховский или Бур обеспокоились. Вполне могло быть, что детскую хитрость замечал только я, как больше всех напуганный.

110

И тут вдруг кровь бросилась мне в лицо. Стало жарко, и в несколько мгновений майка промокла от пота. Блондин пришел из‑за Щита, оттуда, где были Адамов и, вероятно, Чагин, и, может быть, даже Леша и Анжела, и после этого стал говорить с Петей. Он что‑то хотел узнать у него или, напротив, рассказать ему. Последнее не было похоже на этого жестокого и, по‑видимому, непримиримого бойца. В таком случае что он хотел узнать у Пети? И почему это не расстроило, а воодушевило мальчишек? Это важно. Не зная этого, опасно двигаться дальше.

Но этот поезд уже было не остановить.

– Я не знал, что мы можем это, – говорил Миша из темноты, пока мы пробирались по подземному коридору. – Это тот солдат сказал Пете. Он передал сообщение от Анжелы. Анжела сказала, что когда мы делаем что‑то вместе, силы возрастают во много‑много раз. И еще она передала нам, как это делать. И тогда получается эта… как ее… синемия?

– Синергия, – ответил я. – Скорее всего синергия.

Анжела нашла небольшую трещинку в Щите.

– Ты видел магнитофон? – удивился я.

– Да, у Гриши дома есть. «Юпитер», с большими бобинами. Только звук плохой – лента уже очень старая.

Дверь со скрежетом упала на шкаф и подвинула его. Завизжали и заскрипели по деревянному полу ножки столов, составлявших нашу баррикаду. Охранники с криками раскачивали бревно и пробивали себе дорогу к нам.

Вдруг в просвете я увидел нацеленный на нас арбалет.

– Молодец, хвастун! – похвалил его я, вытирая тыльной стороной ладони пот и кровь со своего лица. – Беги к Кате, бери ее с Ирочкой, и сидите все вместе у Смирновых. Стрелять умеешь? Петя, отдай ему автомат.

Петя снял с шеи своего «калашникова» и не без сожаления протянул отцу.

– Живее! – сказал Бур.

Я не представлял, как смогу попасть в полковника, не ранив Анфису, но понимал, что еще секунда – и будет поздно. И закричал. В то же мгновение в моей поднятой руке появился пистолет.

– Полковник! – неожиданно крикнул кто‑то сзади.

Я обернулся и выстрелил в человека, бежавшего на меня. Потом повернулся к полковнику, но опоздал. Его не было в кресле. Анфиса стояла у стола и кричала «Ваня!», а полковника не было. Спустя какую‑то мельчайшую долю секунды я увидел его справа от меня, однако отреагировать не успел, и Бур выхватил пистолет из моей руки.

– Отлично! – сказал он в веселом возбуждении. – Отлично! Заткнись, сука! – Попятившись, он схватил Анфису за волосы и рванул к себе.

– Сюда! – приказал он мне.

Я подошел. Полковник был громаден. Зрачки его сузились и расширились.

– Приеду. А как вы потом догадались, что нужно в инкубатор войти? Почему заложниками, нами то есть, рискнуть решили? И как вошли?

– А очень просто всё. Увидели пожар и услышали стрельбу. Значит, пора. Бояться уже нечего. Только того, что опоздаем. А вошли с помощью Анжелы и Леши. Хорошо, что Чагин Лешу с собой взял. Одна бы Анжела не смогла. А так у них вместе эта, как ее…

– Синергия?

– Точно! Синергия. Вот они и состряпали человека, который подошел к воротам, стукнул в них, охранники без разговоров и открыли.

– Какого человека? Как это «состряпали»?

– А такого… кого они из здешних бойцов знали. Вон он! – И Адамов показал в сторону Кругляша.

Весело беседуя с каким‑то парнем из отряда Адамова, в нашу сторону шел квадратный блондин. Только глаза у него были не ледяные, а теплые. Богатырь улыбался широкой светлой улыбкой и поправлял на широченных плечах груз арбалетов, луков и колчанов. Земля качнулась под моими ногами.

– Но он же…

– Ты не переживай. Это же, как тебе сказать… Это копия.

– Так что же, – начал я и осекся.

– Так что же что? – спросил Адамов.

– Так что же с ним теперь делать? – едва выговорил я, и все неразрешимые вопросы последних дней завертелись у меня в голове каруселью. Карусель все набирала и набирала скорость, все предметы и люди, страхи и надежды, угрозы и обещания утратили резкость, слились в одном потоке, – и я потерял сознание.

19

Пришел я в себя в какой‑то повозке. Довольно приличной и чистой. Ну, диваны, конечно, были не в светлой коже, как у Бура в его катафалке, и лошади не такие белые, зато удобно и по‑человечески. Я лежал на широком и длинном сиденье, головой в сторону движения, словно заснул в метро. Напротив покачивались на взгорках и ухабах Анфиса и Чагин.

У Анфисы под глазом был небольшой, но красивый синяк. Я засмеялся.