Изгой

Юрий Никитин.

Изгой.

Часть первая

Глава 1

Корчма как корчма, только потолок низковат, зато вширь раздалась так, что вместо стен только облака сизого дыма. Олег остановился на пороге, разом охватив взглядом и народ за столами, и закопченные стены, и тусклые светильники.

Воздух горячий, жарится мясо, рыба. За столами пьют и едят смуглокожие люди, прокаленные солнцем, пропахшие потом. Все в коже с головы до ног, в отличие от горожан, у которых даже штаны полотняные. Степняки пригоняют скот на продажу дважды в год, для них посещение корчмы — праздник...

Между столами шныряют подростки, разносят еду и питье. Да еще пробирается, выискивая место, плечистый, но сгорбленный парень с падающими на плечи волосами цвета темной беззвездной ночи. Серая протертая до дыр рубаха перехвачена в поясе старым ремешком. Судя по тонкому стану, парень молод, совсем молод, еще Олегу показалось, что парень смертельно устал, озлоблен, голоден и чем-то напуган. Больше, чем бывают напуганы жизнью такие вот бездомные бродяги.

Пока Олег шел к уединенному столу в дальнем углу, парень подсел на освободившееся место к четверым степнякам. Олег успел увидеть красивое мужественное лицо, квадратную челюсть, губы стиснуты, в каждом жесте и движении готовность дать в зубы всякому, кто расхохочется над его драной обувью или дырявой рубахой, явно с чужого плеча. Олег таких задир терпеть не мог, отвернулся.

Из окошка кухни выглянуло широкое лоснящееся лицо, красное и распаренное. Олег решил, что повар, но из боковой двери вышел массивный человек в кожаном переднике, глаза навыкате, волосатые руки на ходу вытирает о штаны, взгляд обыскивающий, так смотрят хозяева постоялых дворов, сразу стараясь определить, с кем имеют дело.

Этот мужик, явно хозяин, оказался перед столом Оле-га едва ли не раньше, чем гость опустился на лавку. Олег принял как должное, хотя он чуть ли ни в тряпье, не дело мудреца замечать, что на нем, но торговцы и хозяева постоялых дворов как-то угадывают в нем человека, который... который может расплатиться.

— Пообедать? — спросил хозяин. — Вина? Комнату?

— Рыбы, — велел Олег. — И слабого вина. Но — хорошего.

Он бросил на стол пару золотых монет. Глаза хозяина округлились, давно не видел ничего, кроме серебра и меди, поклонился, сказал почтительно:

— Принесу сам. Есть и рыба, и самое лучшее в этих краях вино!

Олег не ответил, голова опустилась на кулаки, локтями уперся в столешницу. Хозяин поспешно удалился, под личиной простолюдинов по земле ходят, как говорят старые люди, даже боги.

Остро пахло жареным мясом, луком, ноздри щекотали и дразнили ароматы горьких трав. Двое мальчишек сбиваются с ног, разнося кувшины с вином, толстая девка носится между столами, вытирает столешницы, со всех сторон гам, шум, пьяные песни, выкрики. ..

Перед его взором появилось широкое блюдо с огромной, только что испеченной рыбиной. Рядом бесшумно, чтобы не спугнуть думы богатого гостя, опустился широкий кувшин с узким горлышком. Смуглые руки сковырнули смоляную печать. Ноздри Олега дрогнули, запах в самом деле приятный, а вино старое, выдержанное.

Мысли вспорхнули, как испуганные воробьи. Приходят с трудом, а улетают с такой легкостью, что скрипел зубами от злости: уже почти что додумался до чего-то важного, уже ухватил за хвостик... но запах самой простой еды как ударом оглобли вышибает высокие и даже возвышенные мысли о Великом. Иногда даже запах женщины... А уж если пройдет близко, двигая бедрами из стороны в сторону... Что он за скот такой?

Насытился быстро, дальше вяло ковырялся в рыбине. Мясо на редкость нежное, но костей напихано столько, что вся радость от смакования ушла, осталось только глухое раздражение, что никогда радость не бывает чистой, незамутненной.

В голове звон, звучат обрывки мудрых фраз, одна другой закрученнее, замысловатее, мелькают свитки с письменами, в глазах рябит от значков и символов, что остались от древних народов...

Он чувствовал, что на ощупь пробирается через зыбкий туман, мокрый и вязкий, под ногами то гнило чавкает, то невыносимо и отвратительно шелестят, лопаясь, пересохшие панцири перелинявших тварей. Он зависал в паутине, натыкался на каменные стены, тонул в гнилых болотах, под ногами обрушивалась земля, он в смертельном страхе падал, падал, падал в бездну... и все эти страхи — лишь туман его мыслей, хитиновые шкурки его перелинявших идей, это его собственная жажда сказать все четко и ясно увязает в ощущениях, которые не может вместить в слова! И когда под ногами вдруг пустота, он в самом деле терял опору не только мыслям и себе, но и чему-то более важному, чем он сам.

Из-за стены тумана все громче звучали раздраженные злые голоса. Перед глазами нехотя проступило просторное помещение, заполненное народом, появились столы с едой и плохим вином. Пьют, едят, бахвалятся, бранятся, горланят песни...

А, вон там затевается драка. Молодой парень, который в простой холщовой рубашке и похож на бродягу, вскочил, лавка с грохотом упала. Напротив поднялись двое, но парень толкнул одного в грудь, тот рухнул навзничь, словно его ударило бревном, тоже опрокинул лавку, ударился о стену. Второй благоразумно кулаки в ход не пустил, но орал, бешено выкатив глаза, указывал на черноволосого, обращаясь к присутствующим.

Ссора вообще-то пустяшная, таких в каждой корчме по десятку за вечер, и когда молодой бродяга вдруг могучим ударом кулака отшвырнул и второго спорщика, Олег поморщился, отвернулся. Всегда одно и то же, осточертело. Дальше кусок рыбы оказался несколько чище, без костей, снова проснулся аппетит, елось с некоторым даже удовольствием, запивал вином.

Однако что-то беспокоило, он чуть повернулся, краем глаза ловил движения этих потных сопящих существ, к роду которых принадлежит и сам. Один из степняков за два стола от места ссоры поднялся, пошел к выходу. Что-то в его движениях насторожило, послало дрожь вдоль спинного хребта. Степняк двигается к двери, на лице подчеркнутое отвращение к пьяной драке, но одна рука что-то щупает под полой.

Олег взял кувшин, привстал. Перед степняком открылся проход к двери, но он почему-то шагнул в ту сторону, где драка. Олег торопливо швырнул кувшин. Молодой бродяга дрался люто, от его ударов спорщики разлетались как орехи. Почти никто не успел увидеть, как подошедший выхватил длинный узкий нож. Рука начала подниматься в замахе...

Кувшин ударил ручкой в висок. Черепки разлетелись как сухие листья. Пара красных капель упала на голое плечо бродяги. Тот на миг оглянулся, в глазах свирепая радость: наконец-то настоящая драка, с оружием, теперь можно бить, крушить, ломать, а там плевать, что дальше его самого убьют, растопчут, разорвут на части!

Из-за стола, что рядом, вскочили двое. Уже не скрываясь, с ножами в руках бросились на бродягу. Олег поднялся, вмешаться и разнять уже не успеет... массивная лавка на самом деле оказалась не такой уж и тяжелой, как выглядит. Он без размаха швырнул ее над головами пирующих.

Бродяга успел оглянуться, глаза расширились, видя двух с ножами. Тут же тяжелая дубовая лавка обрушилась им на плечи, как бревно, падающее с горы. Бродяга успел на лету выдернуть у одного из руки нож, отпрыгнул.

Оглушенные неожиданным ударом в спины, оба ворочались, сопели и ругались, пробовали подняться, а черноволосый с наслаждением попинал их, все оглядывался, искал глазами того, кто так неожиданно пришел на помощь.

Хозяин примчался со стулом в обеих руках. Стул выглядел почти новым, спинка и сиденье красиво обиты медвежьей шкурой.

— Еще вина? — спросил он.

— У тебя хорошее вино, — одобрил Олег. — Вот возьми... Принеси еще кувшин такого же.

Он придвинул ногой стул ближе к столу, хороший стул, настоящее кресло для почетных гостей, неспокойно сел. На него поглядывали из-за каждого стола. Он чувствовал недоброжелательство и настороженность. На столе появился кувшин, широкий медный кубок с чеканкой по ободку, но теперь не шли даже прежние мысли, в черепе запоздало шумела кровь, а мышцы подергивались, не получив ожидаемой драки.

Это вино не хуже, если даже не лучше, но отпил чуть, поднялся. На него смотрели от столов настороженно, как степняки, так и местные. Он улыбнулся, кивнул на оставленный кувшин. Дескать, кто желает хорошего вина на дармовщину, налетай.

Когда шел к выходу, чувствовал на спине эти злые и растерянные взгляды. С падающими на плечи красными, как огонь, волосами, он и так всегда привлекает внимание, а встречные не раз останавливались, пораженные сочетанием этих красных волос и пронзительно зеленых глаз, ярко-зеленых, светлых, от которых, казалось, идет странный колдовской свет.

Теплый вечерний воздух легонько взъерошил влажные волосы. Запахи конюшни текут медленно, успокаивающе. На том конце двора легонько стучит металлом, в щели крыши пробивается легкий сизый дымок.

С колоды, где поили коней, поднялся молодой бродяга. На Олега взглянули синие глаза, непривычно яркие на смуглом лице с черными соболиными бровями. Волосы он смочил у колодца, теперь падают на плечи ровными прядями, блестящие, как застывшая на холоде смола.

— Спасибо, — сказал он сиплым, совсем не юношес-ким голосом. — Если бы не ты... Олег отмахнулся:

— Забудь. Все равно тебя скоро зарежут. Бродяга насторожился:

— Почему?

— Сам лезешь в ссоры, — объяснил Олег. — А такие долго не живут. К тому же ты кого-то рассердил достаточно могущественного. По крайней мере трое жаждали тебя убить не за сегодняшние резкие слова.

Бродяга кивнул:

— Вот за них я и хотел сказать спасибо. Считаешь, их кто-то нанял?

Олег пожал плечами:

— Возможно.

Двери конюшни распахнуты, в тишине слышно, как сопят и чешутся кони. Налетел легкий ветерок, зашелестел ветками высокого старого клена в пяти шагах от конюшни. В одном месте ветки качались и после того, как ветерок улетел далече.

Олег прошел мимо, слегка отодвинув богатыря плечом. Тот был весь как из дерева, но Олег знал, что он и сам как из камня. Он был почти у ворот конюшни, ког-да сзади догнал стук шагов.

Все тот же сиплый голос воскликнул:

— Я знаю, тебе это не нужно! Но ты единственный, кто помог мне в этом проклятом городе.

— Ну и что?

Юноша сказал с явным раздражением:

— Я должен был сказать хотя бы спасибо.

— Пустое, — отмахнулся Олег. — Не стоит за такую малость.

Из конюшни выскочил мальчишка, в глазах удивление.

— Уезжаете? Я бы оставил вашего коня у коновязи... Красивый конь, я таких еще не видел!

— Оседлай, — разрешил Олег благосклонно. — Он не укусит.

Снова догнали быстрые и вместе с тем тяжелые шаги. В молодом сильном голосе прозвучало уже не раздражение, а злость:

— Это я — малость?

Олег отмахнулся, не оборачиваясь:

Только не затевай драку еще и со мной.

Почему? — спросил бродяга задиристо.

Мне очень не хочется быть битым в такой чудесный вечер, — объяснил Олег.

Бродяга несколько мгновений всматривался в его лицо. В синих глазах злость переплавилась в ярость.

— Так говорят только очень уверенные в себе... Олег услышал тихий шелест. Рука его метнулась в сторону, пальцы начали смыкаться еще в пустоте, но, когда сжались, в ладони уже была зажата рукоять швыряльного ножа. Рука по инерции качнулась в сторону горла богатыря, тут же Олег швырнул нож обратно. В темноте послышался сдавленный вскрик.

В листве клена зашелестело. На землю вывалился, цепляясь за ветки, крупный человек в темной одежде. Бродяга инстинктивно сделал к нему шаг, Олег остановил:

— Что тебе?.. Это его нож.

— Что? — спросил бродяга ошарашенно.

— Я говорю, — объяснил Олег как глухому, — нож вернулся к хозяину. Или тебе пограбить зудит?

Из ворот выбежал мальчишка, ведя в поводу могучего жеребца, легкого, с сухими мышцами и горящими как жар глазами. Олег пошел навстречу, конь призывно заржал, подбежал к хозяину и потерся мордой о плечо. Олег похлопал по огромной голове, чмокнул в бархатные конские губы. Конь фыркнул и отодвинулся, телячьи нежности это не для взрослого коня.

Со спины послышались торопливые шаги. Бродяга подходил, как чувствовал по его походке Олег, раздираемый сомнениями. Шаги нетвердые, а ведь человек он, несмотря на крайнюю молодость, уже умелый в боях, знающий, как ставить ноги.

— Прости, — донесся его голос, — ты мне спас жизнь уже дважды.

— Трижды, — поправил Олег, он всегда любил точность.

— Что?

— Трижды, — пояснил Олег. Он уже чувствовал, как губы расползаются в улыбке. — Но это такая малость, что даже спасиба не стоит.

Сзади засопело, он уже ожидал новую вспышку злости но бродяга за спиной зло рассмеялся:

— Прости, я только сейчас понял, что под малостью понимаешь не меня, а то, что ты сделал. Я еще не видел, чтобы вот так могли поймать нож... да еще в темноте! Так что бросить кувшин или лавку — это в самом деле для тебя малость.

Олег положил одну руку на седло, но что-то заставило обернуться. Этот молодой бродяга стоит перед ним почти такой же рослый, как и он сам, широкий, с длинными черными волосами до плеч и неправдоподобно синими глазами. Снова в сердце Олега кольнуло неясное узнавание. И почудилось, что желание именно сегодня зайти в корчму и просидеть там целый вечер среди пьяных мужиков было совсем не случайным.

— Кто ты есть? — спросил он. — Впрочем, не хочешь — не говори. Но только простых бродяг не подстерегают такие. И ножи в этом городе не умеют метать... так умело. Тебе надо хотя бы одеться по-другому, волосы спрятать. А уходить из города лучше всего тайно, ночью.

Бродяга открыл и закрыл рот. На скулах выступили красные пятна. Олег уже полагал, что смолчит, уйдет, сохраняя тайну, но тот вдруг заговорил быстро, захлебываясь словами:

— А я и таился!.. Но когда увидел, во что превращаюсь, это ж позор для воина! Уж лучше навстречу... лучше грудью! И будь то, что предначертано. Я не опозорю своего имени ни бегством, ни...

Он запнулся, глаза застыли. Олег повторил:

— Не хочешь — не говори.

— Меня зовут Скиф, — сказал бродяга с усилием. На лице Олега ничего не отразилось, и он сказал уже чуть свободнее: — В этих краях мое имя ничего не говорит... но есть и другие края.

Голос его впервые прозвучал гордо, с достоинством. Плечи раздвинулись, он выпрямился и стал чуть выше ростом. Олег ощутил, как в сердце дрогнула и отозвалась сладкой болью неведомая жилка. Вот откуда синие глаза Таргитая, черные волосы Миш, гордая стать Колоксая!

Глава 2

Все это годы он сам был занят Высоким: собрал самых могучих магов и основал Совет Семерых, который должен погасить все войны на земле, восстановить мир и справедливость, везде нести свет и правду, однако в его высокую башню доходили вести и о простых людях, которые не знают, что они — простые, ведь зовут себя тцарами, властителями, властелинами.

А также эти слухи догоняли его в скитаниях, находи-ли на вершинах гор, с взрывами хохота долетали от костров, где веселятся воины, вкрадчивым шепотом вползали в уши во дворцах...

У Миш, как рассказывали редкие гости, от Колоксая родилось трое сынов: Агафирс, Гелон и Скиф. Все в отца силой и отвагой, все с детства не знали равных хоть в скачке на конях, хоть в борьбе, все росли красивыми и любимыми...

...но однажды до них дошел слух, что их доблестный отец умер не сам, а был отравлен их матерью. Неизвестно, как они отнеслись на самом деле, все скрыто за стенами дворца, но Гелон и Скиф ушли от матери, а единственного, кто остался, оскорбленная Миш объявила не просто наследником, а демонстративно передала всю власть над своей страной.

Агафирс, став правителем, тут же попытался восстановить с братьями дружбу. Гелон, который ушел на дикие земли и основал там город, названный соседями просто Гелоном, постепенно не то что простил мать, но с Агафирсом поддерживал почти дружеские отношения, хотя в прежних землях уже не появлялся.

И только самый младший, Скиф, не простил. Он исчез, никто его не видел в течение трех последних лет, хотя иногда возникали слухи, что видели убитым в таких-то землях, женатым на богатой купчихе — в других, Спившимся и умершим от болезней — в третьих.

Сейчас Олег не снимал руки с седла, даже подобрал-ся для прыжка в седло, но заколебался, повернулся и взглянул в синие глаза.

— И что же? — спросил он в упор. — Для бродяги, что скрывается от гнева Миш, ты слишком близко от ее земель. В самом деле прешь на погибель?

— Я иду к брату, — возразил Скиф. — Там Агафирс. Олег покачал головой:

— Тебя встретит Миш.

— Она моя мать, — сказал Скиф, но в голосе прозвучала неуверенность.

— Ты в самом деле считаешь, — спросил Олег, — что эти трое пытались тебя убить из-за твоей драной руба-хи... наверное, очень ценной?

Скиф нахмурился, непривычно черные брови на белом лице сдвинулись к переносице. Но в синих глазах сверкала прежняя непримиримая злость. Олег со вздохом забросил поводья на седло.

— Побудь с моим конем, — велел он. — Вы чем-то похожи. А я поговорю с хозяином .

Через полчаса они выехали с постоялого двора бок о бок. Под Скифом шел поджарый гнедой конь, а самого всадника Олег переодел в чистую одежду из выбеленного полотна. Скиф предпочел бы доспехи, пусть хоть из кожи, но Олег заметил, что надо лопать что дают. Хорошо, что хоть такое отыскалось. Зато для Скифа купил настоящий боевой топор. Слегка пощербленный, рукоять пора заменить, но все же не с голыми руками.

За ними в поводу двигался заводной конь. Справа и слева от седла колыхались мешки с необходимой в дороге мелочью и одеялами для ночевки под открытым небом.

Когда выехали из города и отъехали на три-четыре полета стрелы, Олег, прервав фразу, оглянулся. Во всей его фигуре была настороженность бывалого воина. Скиф невольно опустил руку на рукоять топора. Новенькое седло вкусно заскрипело, когда он тоже развернулся всем корпусом.

Из ворот выехали две телеги, явно селяне отправились за лесом: кони тяжелые, медленные, но сильные, а также с десяток всадников. Эти на легких конях, без оружия, едут не спеша, переговариваются весело. Один толкнул соседа, тот едва не свалился. Остальные веселились, размахивали руками, Скиф рассмотрел их смеющиеся лица.

Олег покачал головой, лицо оставалось задумчивым. Скиф некоторое время ехал молча, но не в его характе-ре долго держать что-то в себе, спросил:

— Тебя что-то тревожит?

— Да так, — ответил Олег хмуро. — Не люблю, когда подсматривают.

— Подсматривают?

— А ты любишь? — спросил Олег. — Вот ты думаешь, что никто тебя не видит, чешешься, как свинья, о дерево, ковыряешься в носу, достаешь оттуда жирную зеле-ную соплю... Убивал бы таких!

Скиф пугливо оглянулся, посмотрел по сторонам, вверх. В синем небе пронеслась стайка мелких птах. Верещат, машут крохотными крылышками, затеяли драку совсем как люди. Посыпались крохотные перышки.

— За нами разве подглядывают?

— Еще как, — ответил Олег. — В корчме, потом во дворе да сейчас... Они потому на легких конях и без оружия что в бой и не думают. А без тяжелых мечей и доспехов за нами легче.

Скиф зябко передернул плечами. Оглянулся, но всадники далеко, постепенно отстают. В их сторону никто вроде бы не смотрит. Впрочем, даже если они двое скроются из виду, опытный следопыт отыщет следы и через месяц, если за это время не размоют ливни.

— Не знаю, — пробормотал он, — с чего это... Столько лет не замечали, а теперь вдруг! А может быть, следят не за мной?

Олег не ответил, красные волосы под встречным ветерком трепетали, похожие на раздуваемое пламя горящего дома. Лицо его показалось Скифу выкованным из светлого, но невообразимо твердого металла. В зеленых глазах не бушевало пламя, но Скиф видел сильный ровный огонь, рассчитанный на очень долгое горение.

Он с внезапным холодком понял, что его слова, сказанные просто так, чтобы уколоть, могут оказаться страшноватой правдой.

Олег иногда подносил к глазам ладонь козырьком, защищая их от солнца, но Скифу всякий раз казалось, что этот рыжеволосый всматривается не в даль, а в то, что за далью, что зримо только богам и тем людям, что бывают равны богам.

— А кто ты? — спросил вдруг Скиф внезапно. Олег устало пожал плечами:

— Тебе-то что?

— Да так, — ответил Скиф. Он подумал, что на самом деле у него хватает своих забот, жизнь висит на волоске, к черту этого бродягу в старой волчовке... но все-таки этот бродяга единственный человек, кто за последнее лето не пытался обжулить, обмануть, ограбить, обсчитать в корчме. — Если я не всегда похож на простого бродягу, то ты — тем более. Мне все время кажется, что ты тоже от кого-то скрываешься, бежишь... Ты убил кого-то из знатных?.. Или ограбил казну местного царька? От кого ты скрываешься?

— От себя, — ответил Олег.

Всего двадцать лет тому, мелькнула горькая мысль, ему удалось ценой непомерных усилий свести воедино шестеро самых могучих чародеев, колдунов и волшебников. До этого между ними шла ожесточенная война, что не прекращалась ни на минуту. Уговорами, лестью, хитростью, силой — но удалось! Двадцать лет правят не своими крохотными мирками... из которых самый крупный не больше мелкого племени горцев, а всем человечеством. Но почему у него крепнет ощущение, что за эти двадцать лет счастья на земле вовсе не прибавилось? Может быть, даже стало меньше?

— От себя? — повторил Скиф непонимающе. — Это как? Что ты такое натворил?

— Я волхв, — ответил Олег горько. — Я всего лишь пытался сделать людей счастливыми.

Скиф широко распахнул глаза, став до щема в груди похожим на Таргитая.

— Как это?

— Ну, хотел, чтобы все жили справедливо и добродетельно.

В голосе волхва звучала неподдельная горечь. Скиф расхохотался:

— Вот оно что! Тогда понятно... Мой учитель говорил, что когда пробуешь людей сделать добрыми, мудрыми, свободными, воздержанными, великодушными, то неизбежно приходишь к желанию перебить их всех!

Вот потому он и пил беспробудно, только бы его глаза этих людей не видели. Олег кивнул:

Может быть, он прав.

Скиф поинтересовался:

— А почему ты в одиночку? Странствующие всегда сбиваются в кучи. И безопаснее, и легче. Да и есть с кем словом перемолвиться.

Олег покосился на него полусонно, ответил равнодушно, но подозрительному Скифу почудились насмеш-ка и намек разом:

— Если странствующий не встретит подобного себе или лучшего, пусть укрепится в одиночестве. С глупцом не бывает дружбы.

Скиф ощерился:

— А я в друзья и не набиваюсь! Олег хмыкнул, открыл было рот, но посмотрел на Скифа, засмеялся и смолчал. Скиф сказал рассерженно:

— Ну, говори! Говори, что хотел сказать! Олег усмехнулся, голос его стал тише, добрее:

— Лучше отказаться от острого словца, чем от друга. Возможного, только возможного друга.

Скиф жадно всматривался в простор, что начинался по ту сторону конских ушей. Места тянулись незаселенные, хотя земля здесь неплохая, стоило бы жить и возделывать.

Далеко-далеко справа, упираясь вершинами в небо, белели острыми вершинами горы, а слева, как он уже знал от Олега, небо подпирают вековые леса, тропок там нет, народ пробирается только по берегам рек, а дальше в низовьях эти леса часто прерываются топкими поймами, где кусты растут твердые, как железо, злые. Ни конному, ни пешему не пробраться, зато зверю тут такое раздолье, что даже бывалые охотники вздыхают, рассказывая о сокровищах тех дебрей, трясин и непролазных зарослей.

Там туры ходят не по десятку голов, как привыкли видеть они в пути, а такими несметными стадами, что редкие счастливчики, кому удавалось их узреть, не могли даже приблизительно сказать, сколько же голов видели, а когда идет стадо свиней, то землю нельзя разглядеть на расстоянии двух-трех полетов стрелы. Медведи здесь живут сытые, огромные, ленивые, их не боятся даже козы, эти гиганты чаще всего лежат кверху пузом в зарослях дикого малинника, лакомятся, а через кусты осторожно пробираются остроухие волки, высматривают круторогих оленей, но нападают и на опасных лосей, что ударом переднего копыта нередко проламывают черепа нерасторопным охотникам.

Зато по суходолу с грозным гулом, от которого дрожит земля, проносятся грозные табуны диких коней, волшебных, дивных, с огненными хвостами и глазами лесных зверей. Реки выходят из берегов от обилия крупной рыбы, а сверху не всегда разглядишь воду из-за обилия уток, гусей и всего, что плавает, ныряет, ловит рыбу, крякает и гогочет, создавая свой мир, мир реки.

Когда огромное красное солнце приблизилось к темному краю земли, Олег повернул коня в небольшую рощу. Из-под корней самого могучего дуба выбивается родник, а по всей роще видны побелевшие, как старые кости, сухие ветки. Все еще погруженный в думы, Олег неторопливо спешился, начал расседлывать коня. Двигался он как муха на первом морозе, медленно и осторожно, едва не засыпая на ходу, но Скиф молчал, помнил, с какой скоростью этот красноголовый может поймать нож и швырнуть обратно.

Хворост сразу исчез в красных языках огня. Сухие прутья часто щелкали, словно мелкие камешки под копытами тяжелого коня. От перегретой за день земли тянуло сухим теплом. Олег сидел перед огнем, сгорбившись, как старик, что-то чертил прутиком на земле.

Скиф придирчиво осмотрел коней, пучком травы потер бока, стреножил, поискал, чем бы еще заняться, но не нашел и, помывшись в ледяной воде, вернулся к костру.

Его красноголовый спутник поднял с земли засохший листок. Зеленые глаза всматривались долго и внимательно. Скифу почудилось, что Олег видит перед собой необъятную карту, по которой несутся конные войска, где горят города и веси, а в соседних землях ничего не подозревающие земледельцы убирают урожай.

Он не выдержал, спросил с насмешкой:

— Лечебная?

— Разрыв-траву, — ответил Олег все так же замедлен-но, словно засыпал или разговаривал еще с тремя невидимыми собеседниками, — называют еще спрыг-травой или скакун-травой... Когда засуха или что еще, она передвигается с места на место. Не так, как перекати-поле, а медленнее...

— Как вьюнок?

— Быстрее, — ответил Олег равнодушно, глаза смотрели уже не на траву, а в костер. Что-то видел, судя по тому, как слегка поворачивались глазные яблоки. — Быстрее... как жаба.

— Ну и что? — спросил Скиф уже раздраженно. — Сидеть среди поля и смотреть, вдруг какая трава поползет? Жизни не хватит! Это ж трава редкая?

— Редкая.

— Ну вот!

— Ее можно заметить издали, — пояснил Олег равнодушно. — Где она идет, там лопаются деревья... если наткнется, конечно. Даже камни — в щебень, скалу в состоянии расколоть, если та окажется на дороге. Да и на тебя если наползет спящего... гм...

За спинами раздался жуткий хруст. Скиф в испуге подпрыгнул, обернулся, рука на рукояти топора. Конь Олега выдвинулся из кустов, блеснули огромные зубы, бодро поедает молодые веточки. Так и кажется, что вот-вот схватит за плечо могучими челюстями.

Когда Скиф оглянулся во второй раз, ближайшие кусты уже словно ножом срезало, из земли торчат белые расщепленные прутья, а конь как ни в чем не бывало сжирает соседний кустарник. Жрет как траву, в то время как его конь, а у него хороший конь, деликатно срывает только самые сочные верхушки трав.

— Что у тебя за зверь? — пробормотал он. — Не понимаю.

— Конь? — переспросил Олег рассеянно. — Да так... Просто конь.

— Ничего себе просто! У меня не такой.

— Мы все не такие, — ответил Олег. — Мы все разные... Эх, как найти это счастье для всех! Одинаковое.

Он зачем-то перекладывал щепочки, сухие палочки, мелкие камешки. Скиф решил, что странный друг занимается колдовством, насторожился, колдунов никто не любит, но Олег, оказывается, просто строил преграды для ползущего червяка. Тот старательно выгибал спинку, полз, потом натыкался головой на препятствие и, если прутик оказывался мал, переползал, а если прутик оказывался выше, чем хотелось червяку, он разворачивался и полз в другую сторону, хотя с легкостью мог бы переползти и этот, ведь такие же точно червячки взбираются даже по дереву на самые вершины.

Скиф смотрел-смотрел, начал фыркать, тоже мне забава для взрослого сильного мужчины. Да еще для такого, который в состоянии поднять дубовую лавку и швырнуть через всю корчму! Не утерпел, поинтересовался:

— Что ты делаешь?

— Наблюдаю, — ответил Олег.

Он даже не повернул головы, пальцы на ощупь подо-брали прутик потолще.

— За червяком?

—Да.

— А люди разве не интереснее?

— Есть общая основа, — ответил Олег кротко. — Мы все из одного и того же мяса. Да, все! Будь это жалкие червячки, гордые орлы, холодные рыбы или отважные и мудрые тцары. На всех нас одинаково действует солнце, дождь, холод... Всех нас одинаково тянет к женщинам, всеми нами владеют одинаковые страсти, все мы в дождь хотим спать, а весной нас всех одолевает бешеная страсть к размножению. На нас всех действует солнце на ясном небе и за тучами, нас подталкивают к неким движениям луна и звезды, нами руководит как затишье перед бурей, так и само послебурье... По червяку я могу предсказать и тебя.

Скиф отшатнулся. Олег раздвинул прутики, освобожденный червяк пополз в сторону деревьев, так и не поняв, что за высшая сила то мешала ему достичь цели, возможно — Высшей Цели, а потом вдруг вняла его молитвам или обетам и разом сняла все преграды.

— Это было оскорбление? — спросил Скиф с вызовом. Олег поднял голову. Глаза такие удивленные, что Скифу стало стыдно. Однако волхв задумался, на лбу морщинки, сказал с некоторым удивлением:

— Оскорбление... Какое обыденное слово! И как часто люди прибегают к этим... оскорблениям. Странно, я за всю жизнь так никого и не... Не понимаю. Почему бы это?

Он умолк, на лбу морщины стали глубже. Скифу стало настолько не по себе, что снизу вдруг остро начали колоть сучья, от земли потянуло могильным холодом. Олег поднялся, нарубил веток, бросил у костра.

— Поспи. Сейчас ночи короткие.

Но сам остался сидеть у костра. Перед глазами все еще пресмыкалось жалкое тельце червячка. Неужели верно, как говорят старики, что если знать, когда и в какой час ты родился, то судьбу твою можно рассказать наперед?

Глава 3

Сквозь сон он услышал тревожное конское ржание. Мгновенно вскочил, топор в одной руке, вторая на ощупь искала несуществующий щит, сна уже ни в одном глазу, сердце колотится, нагнетая кровь в мускулы.

Рассвет осветлил восточную часть неба, но темная земля такая же черная, какой была ночь. Олег приподнялся на локте, задумчиво смотрел в подернутые серым пеплом багровые угли. Скиф спросил зло:

— Чего твое животное ржет?

— Сюда едут, — сообщил Олег.

— Откуда знаешь?

— Сам послушай.

Зевая, он вытащил из-под головы походный мешок. Глаза Скифа округлились, когда красноголовый вытащил могучий лук, толстый, составной, блестящий от частого употребления.

Так же неспешно Олег выудил два темных мотка, брезгливо потыкал в них пальцем, один забросил обратно, второй размотал, накинул петельку на рог, упер лук рогом в землю... так сперва показалось Скифу, но потом обнаружил, что упер в камень, и не зря, как оказалось. Лицо Олега покраснело, под волчовкой вздулись бугры, словно проступили каменные валуны.

Накинув петлю и на второй рог, он щелкнул пальцем по туго натянутой тетиве, прислушался.

— Гм, — сказал он разочарованно, — струна как стру-на! Не понимаю...

— Чего?

— Да как эти певцы различают?.. Я только и слышу, что одна громче, другая — тише...

Не торопясь он высыпал из тулы стрелы. Скиф впервые видел такие длинные и толстые, больше похожие на короткие дротики. И только сейчас уловил быстро приближающийся стук копыт. В их сторону, судя по грохоту, несется не меньше десятка человек.

Скиф торопливо поймал коня, понял, что оседлать не успеет, беспомощно оглянулся на Олега:

— Может, в лес?

— Зачем?

— Всадникам там труднее.

— Да какой это лес, — ответил Олег брезгливо. — Насквозь все видно.

Из утреннего тумана вынырнули скачущие всадники. Конские тела блестели от пота, но еще ярче блестел меч в руке у каждого. Скиф посмотрел на их лица, и сердце дрогнуло. Олег посуровел, в зеленых глазах вспыхнула мрачная угроза, а пальцы нащупали стрелы. Похоже, успел подумать Скиф, красноголовому волхву тоже ясно, что этим не нужны ни рабы, ни пленники. Хотя такой мог понять как-то и по стуку копыт. Говорят, есть такие, могут рассказать по конскому топоту все, даже кто когда родился...

Скиф не успел подумать, что могут рассказать ветераны про него самого, в руках красноволосого на древко лука легла стрела с белым оперением. Звонко вжикнуло. Потом щелчки слились в непрерывный звон. Всадники налетели с поднятыми мечами. Скиф закричал, ярость ударила в голову, его метнуло навстречу, топор ударился о меч, звон еще не утих, а лезвие рассекло плоть, тело развернулось, топор отразил удар, снова звук рассекаемого мяса и хруст костей...

Страшно ржали кони, кричали люди. Вдруг лезвие его топора бесцельно рассекло воздух. Он едва не упал от удара, ощутил, что бешено вертится один среди трупов и двух умирающих коней. Остальные кони отбежали, волоча поводья. На земле корчатся раненые, но больше тех, кто распластался или скрючился в неподвижности... Страшно пахнет горелым мясом.

Огляделся, не веря себе, глаза горят бешенством, кровь носится по телу, как заяц по комнате. Пространство вокруг костра в трупах, один рухнул на угли, горит одежда, а обгорелая плоть источает сизо-черный дымок.

Олег отшвырнул меч, весь по рукоять в крови. Лук в сторонке, стрел ни одной. Покачал головой, вместо меча подобрал топор и пошел высвобождать стрелы с дорогими наконечниками.

Скиф наконец проговорил с удивлением:

— Ровно десять человек!.. И ни один не ушел.

— Да, — согласился Олег. — А могли бы. Они на конях, мы — пешие.

У их ног раскинулся на спине, раскинув руки, краси-вый черноусый воин. Стрела торчала из правой глазни-цы. Скиф поежился, когда Олег попытался высвободить стрелу, та не поддавалась, тогда он хладнокровно расколол череп, выдернул стрелу и одним движением швырнул в родник.

— Да я не о том! — заорал Скиф ликующе. — Ты еще не понял?

— Чего?

— Да мы же их побили! Их было десятеро!.. А нас? Олег буркнул:

— Их было всего десятеро.

Он перевернул на спину всадника, которого явно сразил первым. Тот лежал дальше всех, стрела ударила в горло, проломила кадык и сломала шейные позвонки. В отличие от других, был он немолод, без доспехов а на поясе при движении зазвенели Обереги, амулеты. На груди тоже на цепочке блестит затейливый амулет.

Олег пошарил в сумке, нахмурился, вытряхнул все на землю. Скиф с отвращением уставился на вырезанные из дерева и камня фигурки людей и животных, всякие блестящие камешки, связку высохших лапок лягушек, россыпь сорванных с покойников ногтей. Как всякий честный воин, он ненавидел и боялся колдунов.

— Странно, — произнес Олег.

— Что?

Почему не воспользовался магией?

Скиф удивился:

— Когда бы успел? Ты ж его первым...

— Все равно, — заметил Олег. — Не понимаю.

— Да он просто ничего не успел!

— Должен был успеть, — сказал Олег трезво. — Это недолго. Как только увидел, что я натягиваю лук, должен был защиту... Это проще всего.

Скиф махнул рукой:

— Нашел над чем ломать голову! А то что они совсем не собирались начинать с ругани, привычной брани, угроз, приказаний бросить оружие и стать покорно на колени? Им не нужны были ни рабы, ни пленники, они сразу неслись, чтобы нас убить!

— Да, — сказал Олег. Он ощутил, что отвлекается от чего-то важного, но решил вернуться позже, чтобы обдумать глубже. — Да, у них была ясная цель. Заранее обговоренная. Если пошаришь хорошенько по карманам, то узнаешь, во сколько нас оценили.

Скиф с энтузиазмом вытряхивал и карманы, и мешки, вскрывал даже седла, куда многие прячут золотые монеты. Когда он вытряхнул на землю все собранное, у Олега распахнулись глаза, он даже забыл, что собирался обдумать нечто важное.

Кто-то очень тебя не любит, — сказал он пораженно. — Я б за тебя столько не дал!

Скиф сам с удивлением смотрел на горку золотых и серебряных монет. Наконец в глазах блеснула гордость.

— А почему и нет? Ты посмотри, эти десять наглецов разлеглись в собственной крови! Следующим должны заплатить больше!

Олег пробормотал:

— Странно, все-таки странно...

В глазах убитого колдуна застыл не ужас, что было бы естественно, а почему-то безмерное удивление .

Скиф сказал с нервным смешком и в то же время с гордостью:

Не думал, что за мной пошлют... колдуна.

Олег смолчал. В груди растекался жуткий холод. Что-бы прихлопнуть комара — не бьют со всей дури дубиной. А Скиф для повелителей мира — еще меньше комара. Но вот он, Олег...

Олег принял как должное, что коней оседлал, а ему даже подвел сам тцарский сын. В седло взобрался с таким видом, словно с тяжелым мешком за плечами поднялся на тяжелую гору. Лицо хмурое, зеленые глаза потемнели. Если присмотреться, там, в глубине, двигаются тучи, поблескивают молнии, виден отблеск далеких пожаров.

По утренней прохладе кони пошли резво, игриво. Дорога постепенно понижалась, слева медленно начала вырастать из земли пологая и каменистая возвышенность, но так медленно, неспешно, что на нее не обращали внимания, пока не превратилась в нагромождение камней, скал, исполинских валунов, что дивным образом держатся друг на друге, образуя целые столбы.

Скиф все чаще посматривал на Олега, поинтересовался:

— Говорят, легче найти золотой самородок с конскую голову, чем хоть самую завалящую истину. Верно?

— Наверное...

— А ты находил?

— Самородки?

— Да нет, истины. Олег горько усмехнулся:

— Пока только самые расхожие...

— Это какие?

— Ты их хорошо знаешь. Если голова болит, значит, она есть. Утро вечера дряннее. Человек может все, пока не начинает что-то делать... Достаточно?

Скиф кивнул:

— Да, для этого надо было стать мудрецом, чтобы такое изречь... Мне чудится, что дерешься ты все-таки лучше, чем мыслишь.

Олег промолчал, глаза были устремлены поверх конских ушей. Слева поднялась желтая, как медовые соты, гора. Скиф дивился, гора кажется слоеным пирогом. Только в пироге от силы три—пять слоев, а здесь сотни, и все так четко отделены друг от друга, что просто непонятно, зачем боги проделали такую дивную рабо-ту, а потом все бросили. А эта гора лишь кусок от слоёного пирога, срезанного грубо и небрежно, крошки осыпались на землю, но там, к счастью, ветер раздробил в пыль и разметал без следа, коням не помеха.

Стук копыт звонко отдавался в тиши. Гора нависала странная и загадочная, Скиф запрокидывал голову и напряженно всматривался. Чудилось, что едут либо внутри гигантского дупла окаменевшего дерева, либо вдоль гигантского разлома дерева. Те же слои волокон, те же трубочки, по которым вода поднимается из темных глубин до самых кончиков листьев. Даже запах почти древесный, только окаменевше древесный, и страшно представить, какие жуки могут выползти из этого ствола...

Он зябко передернул плечами. Ветром кое-где на волокна забросило пыль, утренняя влага смочила, и вот уже упорная зелень вцепляется, пробует протиснуться в глубь трещин, расшатать, расширить нишу...

А вот дальше вообще каменный ствол покорежен исполинским, размером в три дворца куявского тцара, наплывом на этом странном дереве: кольца покручены, сдавлены, словно их внезапно завертел магический вихрь и так же внезапно покинул. Здесь даже гора крепче, камень не поддался ветру, палящему солнцу и морозам, зелень не вцепилась, не сумела.

А внизу ровная, как подметенный хорошей хозяйкой пол, земля. Если и встретится где упавший камень, то это один-единственный на версту чистой дороги. По спине Скифа пробежал озноб. Он спросил охрипшим от волнения голосом:

— Что это? Окаменевшая гора? Или гора, что пыталась стать городом? Олег буркнул:

— Да, такое встречается. Старики говорят, что в таких жили... да и сейчас кое-где живут, подземные люди.

— Гномы?

— Да нет, просто подземные. Они из тех, кто пережил потоп, спрятавшись в горах. Не на горных вершинах, как другие, а внутри гор. Когда вода поднялась, они просто замуровали входы, вот и все.

— И там остались?

— Да нет, иногда выходят. В безлунные ночи. Им даже свет звезд кажется ярким. Им лучше всего в дождливые ночи.

Скиф сказал взволнованно:

— Да-да! Я столько о них слышал!.. Но увидеть бы хоть раз... Говорят, они знают все земные сокровища...

— Все никто не знает, — ответил Олег хладнокров-но. — И вообще, это все басни про потоп. Нет, потоп конечно же был, но эти подземники вовсе не прятались от потопа. Они там уже давно. Просто когда первая женщина, Евой ее звали, купала в реке детей, бог пришел, поинтересовался, всех ли уже искупала, а ей стыдно стало признаться, что проспала и половину еще не выкупала, где-то в кустах играются, вот и брякнула, что да, всех! Вот, мол, посмотри, какие чистенькие да вымытые! Бог кивнул, сказал, так тому и быть, ушел. А она обнаружила, что у нее остались только те, которых она показала богу.

— А куда же делись остальные? Бог их убил?

— Да нет, я ж говорю, что от них и пошли те, что живут глубоко под землей.

Небо было густо-синее, непривычно яркое ненасыщенное, но дальше к горизонту постепенно размывалось в голубизну, а над самой кромкой земли превращалось в почти белое. Скиф с трепетом в сердце смотрел, как в этой синеве гордо поднимается оранжевый замок-крепость, огромный, построенный на вершине горы, которая сама охотно стала продолжением замка: такая же оранжевая, прокаленная солнцем, с красиво выступаю-щими ребрами скал, уступами и карнизами.

И не сразу волхв уверил его, что этот величественный и тщательно построенный и украшенный замок, с его сторожевыми башенками и выровненной зубчатой стеной, из-за которой так удобно стрелять из луков, — всего лишь любовная шутка ливней и ветра. Или же однажды боги начали строить это чудо, но так и не закончили. Замок снаружи — прекрасный замок, но внутри сплошная скала, там нет пустоты, чтобы поместиться даже муравью.

У молодых гор, подумал он, своя красота, гордая и слегка надменная, даже задиристая, зато старые горы, как вот эти, полны тайн, изрыты норами, а сами норы ведут в такие сказочные пещеры; что только рот распахиваешь от изумления: целые города с их высокими домами можно поместить в уголке таких пещер, а те и не заметят пришельцев.

Однажды, вспомнил он, как-то пробирался по такой пещере несколько недель, а она все не кончалась, переходила из одного сказочно прекрасного зала с блистающими самоцветами в стенах в другой, еще прекраснее, чудеснее, сказочнее... Когда он наконец выбрался на поверхность, яркий солнечный мир показался серым и бесцветным.

Скиф вздрогнул, когда Олег вдруг вышел из задумчивости и спросил обыденным тоном:

— А почему не вернешься в Артанию?

— Зачем?

— Но там... гм... твои наследственные земли. Скиф помрачнел.

— Если бы, — вырвалось у него. — Была бы у меня мощь Артании, я бы пронесся с войском по землям Миш, вбил бы копытами в пыль все их жалкое войско!.. И самого Агафирса в придачу! Я бы... Я бы...

Олег поинтересовался:

— А что там случилось? Скиф ответил зло:

— То, что и должно было случиться. Колоксай однажды ушел в странствия с каким-то бродягой-мудрецом... попался бы мне этот мудрец...

— И что бы? — полюбопытствовал Олег.

— Я бы выпустил из него все кишки и набил бы живот камнями! А кишки развесил бы на деревьях!.. Я бы его сжег живьем, отрубил голову, а потом бы повесил!.. Словом, Колоксай оставил вместо себя верного человека, Миротверда. Тот правил мудро, а трон хранил за Колоксаем, ждал его возвращения. Но Колоксая все не было, а Миротверда однажды серьезно ранили... Да нет, не в пьяном застолье. Его Миротвердом прозвали потому что после того, как он пройдет где со своим огромным топором, там сразу становилось тихо и мирно... Он даже расширил Артанию почти вдвое. Но рана оказалась чересчур тяжелой... Олег догадался:

— Наследники?

— Да, — прорычал Скиф с ненавистью. — У Миротверда было семь сыновей! Как они еще не передрались, ума не приложу. Наверное, умирающий отец как-то сумел этих шакалов усмирить. В общем, теперь там правит старший. Братья присягнули в верности... Словом, там теперь другие правители. Артания — это моя другая боль. Когда-то надо будет вернуть себе эти земли.

Некоторое время ехали молча. У Олега на лбу собрались морщинки, а когда заговорил, в голосе звучало напряжение, словно решалась судьба мира:

— А что для тебя важнее? Отомстить за гибель отца или вернуть Артанию? Хотя, если честно, на Артанию точно такие же права у Агафирса с Гелоном.

Скиф зарычал:

— Никаких прав!.. Ну и что, если они тоже сыновья Колоксая? Только я верен памяти отца, только я взялся отомстить за его подлое убийство! Не говоря уже о том, что у Агафирса есть земли Миш, а у Гелона — целая Гелония!.. Моя Артания, только моя!.. Никому не отдам, а кто лишь посмотрит в ее сторону — глотку разорву!

Он поперхнулся от душившей его ненависти. Олег с трудом оторвал взгляд от красного, как железо в горне, лица. Еще одна загадка... Почему люди все-таки готовы вылезти из теплого угла и пойти совершать дело, от которого ничего, кроме неприятностей? Поняв это, можно двигать целыми народами...

Глава 4

Он помнил, что крохотная и неприметная страна Миш как-то незаметно стала могучей и свирепой. Агафирс велел заменить нелепые мечи на топоры, он сам выковал первый боевой образец, опробовал в схватках, а затем вооружил всю конницу. Его войско стали называть народом Боевых Топоров. Сам народ на севере занимался хлебопашеством, а в южной части гоняли стада, там Агафирс из кочевников создал крепкие конные отряды, а потом и часть землепашцев посадил на коней.

Последних сделал ядром, ибо тяжелые рослые кони землепашцев не годились для набегов, зато об их сплоченные отряды, как волна о берег, разбивалась легкая конница противника. Когда бой закипал, тогда снова налетала своя легкоконная, разили издали стрелами, а затем приходил черед знаменитых топоров, из-за которых вскоре всю страну Миш, а потом Агафирсию начали называть страной Боевых Топоров.

За короткий срок он разгромил все мелкие княжества, казнил удельных владык, а в крепостях поставил своих людей, к ним же приставил тайных соглядатаев. Так, по крайней мере, говорили о нем, во всяком случае, его власть выглядела незыблемой, но сам он не проводил время в молодецких забавах, на пирах да соколиной охоте, как ожидали от молодого сильного тцара.

При имени «Агафирс» у всякого перед глазами вставало зрелище горящих городов, звучали крики, звон железа, стук стрел, дикое ржание боевых коней.

И вот теперь, судя по всему. Скифу придется перейти дорогу грозному Агафирсу...

Солнце, за день пути превращаясь из раскаленного оранжевого комка металла в огромный багровый шар, медленно опускалось к краю земли. Кони ступали медленно Скиф клевал носом, иногда наклонялся так низко что тыкался лицом в конскую гриву. Воздух был неподвижный, тихий, пахло сочными травами, цветами, а толстые шмели все еще бороздили с грозным гулом теплый и густой, как парное молоко, воздух.

Олег посматривал на этот странный багровый шар, снова и снова замечал на нем пятна, похожие на ржавчину, видел сияющие выступы... или это огненные вихрики? Заходящее солнце чем-то похоже на полную луну, но с той лишь разницей, что на луне всегда можно рассмотреть эти пятна, а на солнце утром или днем в упор не посмотришь, как смотрит он сейчас...

Сердце тревожно и радостно стукнуло. Он еще не понял, в чем дело, но сонные медленные мысли, что похожи на лениво плывущие облака в спокойном небе, задвигались хаотично, как головастики в теплой воде, стараясь не упустить мелькнувшую лакомую добычу. Ну-ну, хватай ускользающую мысль, все важные мысли почему-то ускользают, а ленивые и тупые лежат под ногами, натыкаешься то и дело... Итак, утром солнце поднимается, как белый раскаленный комок металла, только что вынутый из небесной кузницы, затем постепенно начинает остывать, зато нагревается внизу земля, солнце же становится оранжевым...

Дальше, сказал он себе, дальше! А дальше, подсказала услужливая мысль, солнце остывает еще и еще, становясь красным. Ага, красным. Затем к вечеру уже совсем багровое, как всякое остывающее железо... Так-так, тащи мысль дальше: когда остынет еще, то и багровость уйдет... солнце станет черным! И вот оно, не останавливаясь, пойдет через страшный подземный мир, пойдет черное и страшное, пойдет в другую сторону, пойдет, пойдет, уже с запада на восток пойдет...

Скиф прислушался, сказал с беспокойством:

— За нами погоня!

Олег, раздраженный, что глупую мысль никто и никогда не прерывает, хотя глупые мысли так и лезут, зато умную перебьет всякий, буркнул:

—Да.

— Что «да»?

— Погоня, да.

Скиф посмотрел с подозрением в неподвижное лицо этого странного человека:

— Тебя это не тревожит?

Олег рассерженно проворчал:

— Зачем беспокоиться по мелочам? Есть дела поваж-нее. Мой чалый что-то прихрамывает. То ли ногу сбил, то ли колючка... Как думаешь?

— Прикидывается, — ответил Скиф зло. — Я и то заметил, что у тебя конь — хитрюга. Ты на звезды смотришь очень часто, а что под тобой — хоть иногда замечаешь?

— Подо мной седло, — ответил Олег рассеянно. Он коснулся пальцами луки седла. — Это седло...

Скиф с подозрением всматривался в его лицо, но странный человек в самом деле углубился в думы, будто погоня и не погоня вовсе, а так, пустячок вроде каркающей вороны. На самом же деле в том отряде, судя по облачку пыли, не меньше чем полсотни человек.

Они проехали в прохладной тени высокой горы, тут же опалило зноем, а впереди показалась еще одна роща. Скиф оживился, чутье подсказывает, что там обязательно родник с ледяной водой, а под теми старыми деревьями полно сухих веток, можно сразу костер, зайцев освежевать и на угли...

Едва слышный конский топот стегнул по нервам, как пучком крапивы. Он подобрал поводья, оглянулся, но придвинувшаяся гора скрыла облако пыли. А спереди... из-за рощи выметнулся с десяток всадников на легких конях.

Всадники неслись весело, наперегонки. Сперва не усмотрели бредущих шагом двоих всадников, но передний вскрикнул, указал в их сторону плетью. Скиф видел, как все слаженно повернули коней.

Он зарычал, потащил из петли боевой топор. Под тем-ной от солнца кожей прокатились шары мускулов, плечи раздвинулись, а руки прямо на глазах стали вдвое толще.

— Вот теперь мы им покажем!

— Их всего-то ничего, — обронил Олег равнодушно.

Скиф подбросил топор, тот блеснул в воздухе блестящим лезвием, дважды перекувыркнулся и, как в мокрую глину, влип в широкую ладонь хозяина. Скиф хищно оскалил зубы, глаза уже выбирают, кого разрубить молодецким ударом, кого сорвать с седла, кого сбить конем...

Олег поморщился, все эти дурацкие махания мечами и топорами — ничто. В его сумке магический жезл, которым он не пользовался уже сколько лет, этот жезл способен смести с лица земли целую армию. Даже в руках простого мага сметет, а ему так и вовсе достаточно сделать движение дланью. А то и двумя пальцами. Можно даже одним, неспешно, этот горячий воин даже не поймет, что случилось и почему десяток сильных и здоровых головорезов превратились в жаб, в сухие листья, просто в пыль, что тут же развеется под ударом ветра.

Скиф начал выдвигаться вперед. Олег остановил его брезгливым движением:

— Погоди.

Скиф посмотрел на него с недоверием:

— Там их десяток... нет, даже пятнадцать человек!

— Да какая разница, — ответил Олег усталым и злым голосом, ведь мысль все-таки ускользнула, а додумался или почти додумался до чего-то очень важного.

— Десять или пятнадцать?

— Да хоть сотня, — ответил Олег.

— Так доставай же лук! — закричал Скиф.

— Лук? — удивился Олег.

Всадники неслись в их сторону, как стая волков, загоняющих двух туповатых оленей. Трое нацелились прямо на рыжеволосого, что впереди, еще один держал взглядом Скифа, а остальные ушли в стороны, наддали, стараясь замкнуть кольцо до того, как сшибутся передние.

Олег поднял руку, сказал Слово. На лицах всадников он рассмотрел злобные усмешки. Кони несутся все так же галопом, из-под копыт выстреливают струйки желтой, как золото, пыли, вылетают мелкие камешки. Олег повторил Слово, дополнил жестом. Всадники даже не заметили страшного удара, который должен был смести их с лица земли, несутся все так же, а в руках, сжимающих мечи, теперь появились арканы.

Олег в тревоге сказал Слово вслух, громко, собрал в кулак волю и метнул навстречу всадникам. Кони мчались, как стадо огромных кабанов, Олег с непониманием смотрел на приближающихся всадников...

Скиф заорал за спиной:

— Да хватайся же хоть за палку!

Олег увидел оскаленные конские морды, перекошенные злобные лица всадников, торжествующие. Успел выкрикнуть Злое Слово, обеими руками ухватил пространство и отшвырнул от себя. Раздался грохот, блеснуло синее небо, страшно ржали кони, в голове был грохот, лавина падающих камней...

Над ним стремительно поплыло небо с мелкими облачками. По бокам неслись блестящие от пота конские тела. Копыта бьют в землю совсем близко от его лица, забрасывают комьями сухой земли, а во всем теле боль, что растет и растет...

В голове гудело, мысли сталкивались угловатыми комьями. Он наконец сообразил, что тугая петля аркана захлестнула его поперек груди, прижав и локти. Сейчас его тащат за скачущими конями. Снизу больно бьют все бугорки, неровности, пыль забила легкие, в горле саднит. Позади отдаляются крики, дикое ржание и звон железа.

Волчовка на спине разогрелась. Его тащили с такой скоростью, что он иногда взлетал на воздух, и тогда ударялся с такой силой, что кости трещали, а обрывки мыслей слипались в тугой вязкий ком. Всадники на скаку перекрикивались, Олег видел, что в его сторону никто не метнет и взгляда: дело сделано, никуда не денется.

Его волочили как бревно. Он отчаянно задирал голову, чтобы не снести кожу о твердую сухую землю, в черепе как будто работала камнедробилка: грохот, стреляет острыми осколками, а в груди холодное отчаяние: почему же так вдруг подвела магия, ведь так просто смести нападающих единым словом!

Дважды его подбрасывало, переворачивался на грудь, снова изо всех сил задирал голову, едва не ломая шейные позвонки, чтобы не волочиться лицом по твердой сухой земле, начинал отчаянно извиваться, снова переворачивался на спину.

Мелькнула мысль, что можно бы попытаться что-то сделать, Мрак на его месте уже нашел бы способ, как освободиться, а потом и перебить всех этих на конях голыми руками, а он хоть и не Мрак, но долго шел рядом с Мраком, чему-то да научился...

Но отчаяние от непонятного поражения, страх, недоумение, и он сделал первую жалкую попытку как-то начинать освобождаться без магии, когда стук копыт стал тише, его уже не подбрасывало так, что пролетал по воз-духу и падал на землю далеко от того места, где взлетел...

Кони остановились. Один всадник соскочил, легко перехватил ножом веревку, стягивающую руки и плечи пленника, рывком заставил подняться. Олег встал, перед глазами плыло, качалось, его тошнило.

— Здоровый, — сказал всадник оценивающе. — Смотри, какие мышцы!.. Явно уже ломал камни.

— А где второй? — донесся из-за спины другой голос.

— Тащат... Тот из воинов. Если этот явно топора в руках не держал, даже плотницкого, то второй крепкий орешек! Если бы не молотом со спины, то не знаю, не знаю... Троих успел, гад... И покалечил двух. Я б его на месте кончил, если бы не строгий наказ Хозяина.

— Ты что? — сказал первый испуганно. — Даже думать о таком не смей! Это мы можем гибнуть, но не рабы!

Избитое о дорогу тело стонало и ныло. В боку при каждом вздохе остро кололо. Сердце захлебывалось кровью, булькало. Его трясло, а ноги, напротив, одеревенели и превратились в две неподвижные колоды.

Всадники гоготали, смотрели презрительно, но вражды на их лицах он не видел. Смотрят, как на очередную дикую козу, пойманную в степи. Похоже, это не те, которые следили за ними. Даже так: убегая от одних, угодили в лапы к другим. Но этим нужны только пленники. Даже не пленники, а рабы для каких-то работ...

Застучали копыта. Трое всадников приволокли Скифа. Тот уже почти ухитрился освободиться от петли, а едва всадники остановились, вскочил на ноги: яростный, озверевший, с безумием в глазах...

Олег вскрикнул:

— Скиф!.. Я здесь. Не двигайся.

Всадники в самом деле уже занесли мечи над головой буйного пленника. Скиф затравленно огляделся. На него смотрели оценивающе, как на молодого быка, которого удалось поймать в дикой степи, но еще не решили: приучать ли к ярму или же пустить на мясо.

— Не двигайся, — повторил Олег. — Эти люди не собираются нас убивать. Понял? Не собираются!

Скиф шумно вздохнул, выдохнул. Глаза все еще оставались налитыми кровью, но удержался от прыжка на ближайшего всадника, взгляд упал на Олега.

— И что теперь?

Один из всадников гоготнул, другой вытащил плеть, но кто-то вскрикнул встревоженно:

— Мигарт едет! Мигарт!

Все подобрались, посерьезнели. Вскоре прискакали еще двое: пожилой мужчина в богатой одежде, за ним юноша с огромным щитом за плечами. Пожилой с ходу окинул пленников оценивающим взглядом:

— Только двое?.. Маловато.

— Дороги пустые, — ответил один из всадников смиренно. — Наш край уже начали избегать! Слухи идут быстро... Эти две вороны явно чужедальние.

Мигарт поинтересовался:

— Как захватили?

— Этот вот, который рыжий, стоял и молился. А второй оказался чистым зверем! Прости, я едва не зарубил его на месте... Он троих уложил сразу. Если бы не метнули молот в спину... то не знаю, не знаю...

Мигарт еще раз оглядел обоих, распорядился:

— Черного — в железо! И руки, и ноги. Рыжего... нет, рыжего не надо. Раз молился, значит — трус. Такие не опасны.

Он повернул коня и ускакал. Юноша унесся следом. Всадники перевели дух, один сказал дрожащим голосом:

— Я уж думал, что и нас камни ломать... За то, что троих потеряли.

— Да разве Хозяину нужны наши жизни, — буркнул второй.

— Ш-ш-щ-ш, — сказал третий предостерегающе. Олег видел, как все испуганно переглянулись и даже пригнули головы к конским гривам, словно некто огромный, могущественный мог услышать. Старший из всадников указал на Скифа плетью.

— За этим, — прозвучал его злой голос, — смотреть особо... Связать им руки.

— Скиф, — сказал Олег настойчиво, — не противься. Не противься, понял?

Скиф глухо рычал, когда ему заломили руки за спину, Олег видел, каких трудов стоило молодому гордецу покориться, позволить вязать себя, как животное. А Скифа в самом деле связали туго, жестко, как вязали бы дикого, только что пойманного лесного быка.

Потом обоим снова набросили веревки на шеи. Двое взяли концы в руки, остальные повернули коней, Олег услышал удаляющийся стук копыт.

— Не противься, — повторил Олег. — Только не противься...

Веревка натянулась, он задохнулся, вынужденно побежал за всадником.

Земля качалась, подошвы глухо и часто били в сухую выжженную солнцем землю. Перед глазами плыло, едкий пот выедал глаза, а впереди в тумане мелькал конский зад с развевающимся хвостом.

Губы пересохли и полопались, но он продолжал шептать заклятия. Слова выходили торопливые, рваные, он сбивался и начинал сначала. Глаза следили то за всадниками, что должны пасть мертвыми, то за проплывающей мимо скалой, откуда посыплются камни...

Даже выйдя из Леса, он не чувствовал себя таким испуганным и беспомощным. Тогда был просто слаб и неопытен, а теперь за десяток лет привык к своей мощи мага. Если одним словом мог расколоть вот эту гору... то не захмелеет ли от осознания своей мощи любой человек?

Он не захмелел. И почти не пользовался магией, инстинктивно чувствуя, что перестанет понимать тех, кому стремится помочь. Но знал, что в любой момент, стоит только произнести слово или шевельнуть пальцем... И с этим ощущением силы он странствовал один через самые опасные места, где разбойники, чудовища, гиблые топи... И вот сейчас как улитка на холодном ветру, с которой внезапно содрали панцирь!

В черепе стучало, а когда он с разбегу ударился лицом о твердое и горячее, не сразу понял, что конь уже остановился, всадников прибавилось, стоят полукругом, а в середине десятка два оборванных, избитых, испуганных мужчин разного возраста, дрожащих и, как и он, ничего не понимающих.

Скиф хрипло и часто дышал рядом. Олег поднял связанные руки, кое-как вытер пот с лица. Скиф приблизился, прорычал негромко:

— Что случилось? Тебя околдовали, что ли?

— Пока ничего не знаю, — прошептал Олег.

У тебя вид был таков, — прорычал Скиф еще тише, — будто собираешься колдовать!

Олег пробормотал:

Да что ты, что ты... Как мог такое на меня...

В голове стучало как молотками, а в груди разрасталась едкая боль. А что теперь? Что теперь? Можно еще раз в тупом отчаянии перебрать все заклятия, какие знает. Но уже пробовал все, вплоть до самого первого, самого простого, какому обучился: тряхнуть землей так, что лопнет, пойдет трещинами, а из недр выметнется горячий дым и адское пламя... Всадник прокричал:

— Слушайте все!.. Отныне ваши жизни в наших руках. Если хотите жить, трудитесь!.. Сейчас вас отведут в каменоломню. Кто попытается бежать по дороге...

Он зловеще улыбнулся, показав желтые крупные зубы, медленно потянул из ножен меч. Скиф повесил голову, плечи тоже обвисли. Олег мрачно косился по сторонам. Да, бежать невозможно: два десятка хорошо вооруженных всадников по обе стороны связанных пленников. Мечи в ножнах, но короткие копья с длинными острыми, как ножи, лезвиями из рук не выпускают.

Окрики, пинки, а одного, который шатался и едва передвигал ногами, замедляя движение остальных, зарубили зверски и жестоко. Тело расчленили, а окровавленные куски разбросали по сторонам, где на ветвях в ожидании уже застыли толстые разжиревшие вороны. Скиф скрипел зубами, Олег прошептал, что это сделано намеренно, посмотри на других.

Пленные в самом деле поникли. Если у кого и была мысль о сопротивлении или побеге, то сейчас все брели покорно, как овцы.

Глава 5

Земля под ногами стала твердой, каменистой. Слева — все выше и выше гора, сперва пологая, затем выпрямилась, вздыбилась почти вертикально, как крепостная стена, обнаженный гранит блестит красноватым, с красивыми оранжевыми прожилками.

Еще одна гора приблизилась справа. В конце они вошли в ущелье, где стены вздымались до облаков, а сами одна от другой на расстоянии хорошего броска дротика. У основания правой стены зияет широкая темная нора. В нее вошла бы бок о бок пара груженых верблюдов. Справа от норы лепятся темные здания, тоже из камня, но грубого, необработанного. Почти из каждого поднимается дым, Олег узнал кузницы, плавильни. У входа в каменоломню костры. С десяток воинов едят, пьют, бросают кости. Двое с оружием в руках стоят у входа и прислушиваются к звукам изнутри.

Долгий подъем в гору измучил пленников, все хрипели задыхались, от всех несло тяжелым потом. По одному их освобождали от веревок и тяжелого дерева. Олег видел, как из темной норы появляются огромные и чудовищно толстые руки надсмотрщиков, хватают прибывших пленников.

Олег остановился, задрав голову. Красная с желтым каменная стена изъедена дырами, словно гигантский червь прогрыз еще три десятка нор, все близко одна к другой, все в одном годовом поясе...

Срез горы удивительно похож на срез дерева, но в дереве по кругу словно побежали волны от брошенного в середину камня и вдруг застыли. В дереве кольца не соединяются и не сливаются, здесь тоже полосы не сливаются, но вытянуты в линии, словно гора растет, как и дерево, добавляя слои с каждым годом... ну, пусть с каждым столетием или тысячелетием. Горы живут дольше... наверное.

Рядом звучали голоса, крики, звон металла, а он повернулся, всматривался в гору напротив. Эта стена, наоборот, совершенно ровная, без всяких годовых колец, словно в этот промежуток выдался очень урожайный год, и гора выросла быстро, зараз. Олегу почудилось в тенях на стене нечто странное, присмотрелся, зябко повел плечами.

На стене выдолблены призрачные тени, белые, а кое-где подмалеванные охрой, великанские тени существ. Их-бы назвать людьми... если бы не рост, превосходящий человеческий раз в десять, и не головы, что даже для таких гигантов чересчур великоваты, по ширине вровень с плечами...

— Кто рисовал? — прошептал он. — Древние боги?.. Люди, которые жили в древние времена?

Скиф сказал злобно:

— Тебе больше не о чем больше беспокоиться? Олег вздрогнул, сказал виновато:

— Да, есть у меня такая дурь. То трясусь, как заяц, то вовсе забываю про беду.

— Безумный, — определил Скиф.

— Да нет, как раз ум и мешает...

К ним приблизился толстый страж с ножом в руках. Олег его не видел, засмотрелся на огромную дыру, что, если присмотреться, вовсе пронзила гору насквозь. Далеко на той стороне виднелись зеленые поля, даже заметил, как прошло стадо коров и скрылось за краем.

Страж начал резать веревку у него на руках. Олег вздрогнул, оглянулся. Страж зарычал злобно.

— Какой проход пробил ваш хозяин, — сказал Олег уважительно. — Очень удобно. Не надо в обход... Страж прорычал злобно:

— Ты совсем дурак?.. Разве такое в состоянии вершить руки людские?

— Да, но... — пробормотал Олег и умолк. Дрожь пробежала по спине. Исполинский туннель, внутри которого могли бы поместиться великолепные дворцы, находится вовсе не у основания горы, куда можно подъехать на телегах, а так, как если бы пять-шесть человек встали друг другу на плечи. Последний мог бы дотянуться кончиками пальцев до края этой удивительно ровной, с гладко отесанными внутри стенками.

— И какой чародей это сделал? — прошептал он в благоговейном страхе. Страж пожал плечами:

— Говорят, так было всегда. Еще до того, как сюда притопали первые люди. Но кто-то ж сделал... Не само же!.. Но кто, этого уже не узнают даже мудрецы... Давай вон к кузнице! Да пошевеливайся.

Олег все озирался на дивные горы, почти не замечал, что с ним делают, а Скиф совсем упал духом, когда в кузнице с них сняли веревки, а взамен повесили тяжелые цепи. Если веревку надеялся перетереть о камни, то как избавиться от цепей из черной бронзы? Зыркнул угрюмо по сторонам, но пока он был уже без веревок, но еще без цепей, в его ребра напоминающе кололи сразу три копья.

Их втолкнули в нору, в глазах после яркого света потемнело. Из сумрака вынырнул огромный толстый надсмотрщик, проревел свирепо:

— Берите кирки, лопаты — быстро!.. Нет, вы двое берите молоты!

В углу пещеры заметили груду молотов, кирок, лопат. Новых почти нет, все явно после бедолаг, которых вынесли отсюда трупами. Олег взял молот, цепи громыхали и мешали двигаться, надсмотрщик толкнул в спину.

Их заталкивали по длинному широкому ходу, в нишах жарко горят масляные светильники. По дороге встретили худого старика, что подливал бараний жир. Опускались ниже, воздух становился тяжелее и жарче, пропитанный запахами пота, гари, копоти.

Ход нигде не сужался, напротив — стены все больше расходились в стороны. Впереди появился свет от множества факелов: красноватый, чадный, а запах горящего дерева стал мощнее. Все громче и громче удары молотов по металлу: вгоняют клинья в щели, стук кирок, наконец, оба услышали негромкое звяканье цепей.

В исполинской штольне гремели кирками и молотами не меньше полусотни людей. В набедренных повязках, только пятеро сохранили штаны и обувь, исполосованные плетью спины, тяжелое дыхание...

Олег услышал свист рассекаемого воздуха, затем смачный щелчок плети по голому телу, болезненный вскрик. Тяжело дышали даже надсмотрщики: воздух жаркий, влажный, спертый, а из груди каждого раба дыхание вырывается частое и хриплое.

К ним приблизился, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, тучный коренастый человек, поперек себя шире, голый до пояса, грудь и лицо в безобразных шрамах.

— Ого, — просипел он, — крепкие... Я вас поставлю в самый дальний угол. Кирки оставьте. Ваши руки для молотов.

Ни один из работающих не оглянулся, хотя их вели вдоль длинного ряда. Глаза совсем привыкли, Олег рассмотрел не только широкие полосы на спинах, оставшиеся от плети, но и шрамы на боках, некоторые — со свежей запекшейся кровью, от тычков остриями копий.

Сама пещера огромная, просто исполинская, но Олег ощутил, что совсем недавно здесь был сплошной камень. Всю эту пещеру сотворили руки людские.

Надсмотрщик указал на одного тощего раба:

— Вот он сверлит дырки в камне. Вы будете вставлять клинья в щели, понятно?.. И — бить, бить, бить... пока плита не отколется.

Скиф молчал, Олег сказал:

— Да, мы все поняли... хозяин. Надсмотрщик хрюкнул, польщенный, но предупредил, уходя:

— Если будете отлынивать — узнаете мою плеть!.. Снова начнете что-то затевать — у меня есть и острое копье.

Когда надсмотрщик удалился, Олег с молотом в руках осмотрелся с мрачным любопытством:

— Вот как добывают камень?..

— Да зачем это тебе? — прошептал Скиф.

— Буду знать. Знание — сила.

— Много тебе помогли твои знания, — прошипел Скиф. — А вот хороший удар топора никогда не подводит.

Олег прошептал убито:

— Ты прав. Но почему-то кажется, что я уже бывал в этой каменоломне... Или это еще буду?

— Ты сперва из этой выберись!

— Чтоб в другую попасть?.. Ну почему у меня такое странное видение, непонятно...

Полдня работали, чувствуя, как за спиной то и дело появляется надсмотрщик. Затем, убедившись, что с новыми рабами хлопот нет, надсмотрщик исчез. Олег с трудом разогнул ноющую спину, глаза его расширились, он задрал голову, ошеломленно посмотрел по сторонам.

— Этого, — прошептал он потрясение, — просто не может быть...

Скиф прорычал раздраженно:

— Чего?

— Это же... это не камень!

Перед ними, от пола и до уходящего во тьму свода, истекала кровью разрубленная пополам гигантская печень неведомого зверя, что должен был рогами царапать небо. Красная с багровым плоть, темно-багровые сосудики с кровью, тонкие беловатые жилки, вся стена — эта разрубленная печень, что застыла на миг, но вот сейчас всколыхнется, потоки горячей дымящейся крови хлынут, зальют, затопят....

Ему показалось, что он вот-вот сможет назвать породу зверя, ведь еще в детстве помогал взрослым разделывать лосей, оленей, кабанов, медведей, а это настолько знакомое, настолько щемяще узнаваемое, только неимоверно огромное, вот он хорошо помнит, что вот тут нежнее, а ближе к тому краю начнут встречаться жилки, все толще и толще, зато с этой стороны просто тает во рту...

Глаза давно привыкли к полумраку. Он начал присматриваться к рабам, что сверлили дырки в стене, быстро сделал неслышный шаг к одному, прошептал едва слышно:

— Эй, ты кто?

Рослый исхудавший, как скелет, мужчина с трудом поворачивал тускло поблескивающее сверло. Олег слышал хриплое дыхание, скрип металла о камень, затем донесся хриплый голос, раб старался даже не двигать губами:

— Я здесь уже месяц. Дольше здесь и не живут...

Меня зовут Ширвак.

— Почему такие громадные плиты? — спросил Олег. — Глупо возиться с настолько огромными... Хоть на крепость, хоть на дворец — проще откалывать впятеро мельче.

Раб покачал головой:

— Говорят, владыка этих земель замыслил нечто особенное.

Скиф толкнул Олега, прошипел зло:

— О чем спрашиваешь, безумец?.. Я тут и трех дней не выдержу. Ответь нам, человек, как отсюда вырваться?

В их сторону направился надсмотрщик. Олег чувствовал, как тот остановился сзади, запах как от вонючей гиены. Потом вонь ушла в сторону, но устрашенный Ширвак продолжал сверлить гранитную глыбу молча.

Рядом Скиф с такой силой обрушивал молот на расклепанную головку клина, что та вздрагивала и оплывала, как тающая свеча. От ударов вздрагивал пол. Олег хотел сказать, чтобы так не усердствовал, но взглянул на сильные молодые мышцы, смолчал. Пусть, пока силы много. Наверняка представляет, что это он по их головам...

Рабы поглядывали на новеньких, но все работали молча. К концу долгого рабочего дня плети все чаще рассекали воздух, слышались шлепки, вскрики. Некоторые на удары плетей не реагировали, их кололи под ребра копьями. Один вообще выронил кирку, шатался, руки его уперлись в стену.

Надсмотрщик подошел, рука деловито вытащила нож. Олег с отвращением увидел, как другой рукой надсмотрщик схватил несчастного за волосы, задрал голову. Блес-нул нож, из перерезанного горла со свистом вырвался воздух, а из рассеченной артерии тонкой струйкой брызнула кровь.

Тело забросили на глыбы гранита помельче, а сами плиты вытащили волоком. Олег чувствовал, что в голове уже мутится, пот заливает глаза, щиплет, как сквозь тяжелый ядовитый туман донесся вопль надсмотрщика:

— Все!.. На сегодня хватит!.. Все к выходу, черви!

Рядом выронил молот Скиф. Его шатало, из груди вырывались клекот, хрипы, а на губах вздувались серые пузыри. Лицо превратилось в серую маску из пота и гранитной пыли. Везде звякали цепи, серые согбенные тени поспешно двигались в сторону выхода.

С каждым шагом воздух становился чище и прохладнее. Рядом торопился, вскрикивал Скиф. На выходе из горы Олег ощутил, как грудь жадно раздулась, захватывая воздуха как можно больше.

Ночь, на темном небе звезды, стражи у костров жарят оленей, туши целиком поворачиваются на вертелах над жарко полыхающими углями. Пахнет жареное мясо одуряюще, а когда капли жира срываются с туш и падают на угли, там шипит, оттуда выстреливают синие дымки, запах бьет как молотом по голове...

Он глотал голодную слюну, Скиф вскрикивал, шептал проклятия. Их загнали в длинное каменное здание, человек двадцать, велели сесть, только тогда принесли еду: три широких чана, где в гнусной похлебке плавают вроде бы ломтики мяса. Не то жаб, не то крыс.

— Жри, — велел Олег.

— Я-то жру, — прошептал Скиф. — У меня нет на еду запретов.

— На еду и у меня нет...

Надсмотрщик рыкнул:

— Молчать!.. Вы здесь только для того, чтобы ломать камень для Хозяина. Разговаривают только люди, а рабы — мычат!

На ночь рабов приковали к крюкам, вмурованным в стену. Едва стражи ушли, Скиф попробовал крепость цепей, затем пытался раскачать крюк, сопел, пыхтел, наконец, Олег предупредил:

— Осторожнее, услышат!.. На окнах хоть и решетки, но стражи по ту сторону стен. Лучше не дразни.

— Но должны же мы как-то выбраться?

— Должны, — ответил Олег.

— Как?

— Не знаю, — ответил Олег честно. — Знал бы, ушел бы сразу.

— Ага, не нравится?

— Не нравится.

— А как же красоты гор?

— Уже насмотрелся.

Скиф вдруг умолк на полуслове. Рот приоткрылся, ноги слегка дергались, словно бежал из плена. Олег опустил веки на глазные яблоки, заставил сердце успокоиться, начал перебирать все заклятия, от самых могучих и до самых слабых. Похоже, что то едва заметное чувство потери, которое впервые ощутил много лет назад и тут же забыл, и было вот это...

И если не удастся ничего сделать магией даже сейчас, то... надо оставить все попытки, иначе обречен, и пытаться выбраться... как выбирался бы, скажем. Мрак.

Очнулся он от грубого пинка, сразу вскочил. Цепи загремели. Рядом били ногами Скифа. Пахло мочой, гнилой соломой. Скиф похрапывал, неподвижный, как бревно. Олег торопливо поднял друга, встряхнул:

— Просыпайся! Мы в каменоломне, забыл?

Скиф всхрапнул, открыл глаза. Стражи захохотали. Скованные попарно рабы внесли чан с горячей похлебкой. Камнерубов покормили, тут же погнали к выходу а затем, выстроив цепочкой, велели идти к горе. Справа и слева в сторону скованных людей смотрели острые копья. На выступах скал расположились лучники а когда рабы приблизились, они натягивали луки и целились в пленных. Похоже, начальник стражи был очень осторожным человеком.

Снова длинный туннель, огромная пещера. Олег взял самый тяжелый молот, тем самым сбережет какого-то бедолагу, Скиф подозрительно посмотрел на старшего друга, постарался взять тоже побольше и потяжелее. Он заметил, что Олег еще в первый раз тщательно запоминал дорогу сюда и обратно, сосчитал всех стражей, а что сейчас спокоен, то неспроста, неспроста...

Олег вздрогнул, когда плечо чуть не обожгло горячее дыхание.

— Ну? — спрашивал Скиф свистящим шепотом. — Что-нибудь надумал?

— Ты о чем?

— О побеге, конечно, — зашипел Скиф яростно. — О чем же еще?

— О чем? — пробормотал Олег. — О такой мелочи, к примеру, как сделать людей счастливыми... Что толку, что мы убили все большие войны, а сейчас гасим малые?.. Люди счастливее не становятся. Даже наоборот, вянут, как цветы без дождя...

Скиф отодвинулся с опаской, старший друг, похоже, тронулся умом.

Олег заметил, что все глыбы, которые они откалывали, высотой ему до пояса, в длину не меньше трех шагов и два в ширину. Рабы привязывали веревки к заранее вбитым крючьям, каменные блоки подваживали, подкладывали круглые бревна, с жалобными надсадными криками тащили из пещеры.

Улучив мгновение, он приблизился к Ширваку. Тот со стоном вертел в стене дырку, но камень почти не поддавался затупившемуся сверлу.

— Не понимаю, — проговорил Олег вполголоса. — Куда такие камни? Это не крепость, не храм, не дворец. Не городская стена, конечно.

Ширвак прошептал:

— Говорят, правитель тронулся... Виданное ли дело — строить Башню!

— Башню? — переспросил Олег. — Все строят башни. Сторожевые. Защитные, осадные, торцевые, ворот-ные...

— Да не башню, — прошептал Ширвак еще пугливее, — а Башню!.. Поговаривают, что страшится, будто небо обрушится и задавит его. Вот и строит из таких вот плит. Чтобы опора небу...

Скиф ничего не понял из их разговора, зато старался за обоих, бил молотом, яростно шумел, создавая видимость работы всех троих.

Глава 6

Он напрасно строил планы, как нападут на стражей, разоружат, с оружием в руках пробьются сквозь ряды противника, на выходе как-то избегнут стрел, заслон сметут, перебьют, истребят, а там простор, свобода!.. И хотя умом понимал, что его убьют еще в пещере, ведь на ногах тяжелые цепи, с которыми не побегаешь, но сердце отказывалось верить, что перестанет биться.

Олег же на третий день, когда их только привели на работу, кивнул Скифу на толстый столб, что упирался в каменный свод, сам метнулся к другому и обхватил его обеими руками. Скиф успел увидеть, как страшно вздулись мышцы этого человека, шея покраснела, плечи налились кровью.

Скиф поспешно ухватился за свой столб. Эти два, как уже видел, держат всю кровлю у самого входа. Стражи еще не успели понять, что случилось, как Олег мощно выдохнул, основание столба заскрипело по камню. Снова задержал дыхание, напрягся. Стражи закричали, бросились к нему с поднятыми мечами.

Олег что-то выкрикнул, столб сдвинулся еще, кровля над ним просела. Столб тяжело рухнул, в потолке сразу раздвинулась щель, посыпались мелкие камешки, затем — крупнее и крупнее.

Стражи с криками, бросая оружие, бросились к выходу. Кровля, просев, уменьшила давление на второй столб. Скиф уже чувствовал, что вот-вот лопнет от усилий, в глазах темно, но не уступить же этому... этому сумасшедшему, который то бормочет глупости, то стремится погибнуть под камнепадом, но только бы не под плетью надсмотрщика...

Бревно затрещало, рухнуло. В тот же миг сильная рука дернула его в сторону. Скиф дал утащить себя в глубину пещеры. За спиной грохот, вся гора дрожала, тряслась. Сзади падали камни размером с барана.

Потом... потом грохот прекратился. Скиф, не веря себе, оглянулся. Ту часть пещеры засыпало, но главное, как он понял, засыпало часть туннеля, где их сторожили отборные воины.

Рабы прижимались к стенам, дрожали, смотрели кто испуганно, ведь все теперь в ловушке, кто с сумасшедшей надеждой.

Олег бросил отрывисто:

— Берите молоты, быстро сбивайте цепи!.. К тому времени, как нас раскопают, чтоб все были без цепей, с оружием и... сидели тихо, как мыши!

Один из рабов, самый смышленый, оскалил беззубый рот в хитрой усмешке:

— Как засыпанные камнями, наш господин!

Олег кивнул, в его руках уже был молот. Скиф положил ногу на камень. Олег ударил всего дважды, правая нога свободна. Еще два удара — свободна левая. Так же быстро он сбил оковы с ног ближайшего невольника, что догадался сразу же занять место Скифа. Сам Скиф уже вытаскивал из-под камней полузасыпанное тело страж-ника, срывал с его пояса меч.

По всей пещере словно повеяло свежим прохладным ветром. Полуголые люди хватали молоты, всюду гремело расклепываемое железо. Голыми руками разбрасывали камни, срывали с трупов оружие, а кому не досталось, сжимали в руках молоты и кирки.

Олег прикрикивал взволнованно:

— Тихо!.. Теперь все тихо...

Наконец оружие разобрали, вплоть до ножей на поясах. Скиф горящими глазами смотрел на Олега, ловил каждое слово этого человека с красными волосами. Олег бодрился, хотя в груди лежала тяжелая глыба отчаяния. Снова он в нелепом махании мечами и топорами! Самое подходящее место для мыслителя. Но как, как поступать, если оказываешься в таком месте?.. Или само место приходит к тебе?

Прислушался, велел:

— Всем тихо!.. А ты... нет, вон ты, у тебя голос должен быть жалобный... вопи, что задавлен камнями, умираешь.

Камнеруб, на которого он указал пальцем, обиделся:

— Я?.. Жалобный?

Со всех сторон послышались смешки:

— Верно!

— Как в яблочко влепил!

— Голосок у него — последний кусок хлеба выпросит!

Оборванные, израненные, избитые люди распрямляли спины, веселились, указывали пальцами. Камнеруб с неудовольствием пожал плечами, но, повинуясь старшему, завопил:

Ой-ой!.. Мои ноги расплющены... Все убиты... Всех завалило...

Голос у него в самом деле оказался страдальческий, вопящий, Скиф отвернулся, ибо сразу представил полураздавленного человека с выползающими из лопнувшего живота кишками.

Олег кивнул, сказал вполголоса:

— Здорово!.. Продолжай. А вы все — тихо! Камнеруб повопил малость, затих по знаку Олега. В полной тишине донеслись далекие удары. С той стороны спешно расчищают завал. Похоже, сами охранники и стражники, оставив оружие, взялись за кирки, выдирают камни, отбрасывают. Жаль рабов, конечно, но еще важнее побыстрее наладить доставку уже вырубленных плит...

— Добейте... — застонал камнеруб. — Добейте... Хоть кто-нибудь... Не могу больше!

Он зло улыбнулся, сухие руки крепко сжимали кирку. Меча ему не досталось, да и, судя по нему, он с киркой раньше управлялся лучше, чем с мечом. В глазах ненависть, а подманивал врага уже с явным удовольствием.

Удары становились все громче. Олег сказал напряженно:

— Запомните, кто где стоит... чтобы своих не бить. Теперь загасите светильники.

Наступила полная тьма, слышалось только сиплое дыхание множества людей. Удары кирок все ближе, слышнее, наконец, во тьме блеснуло слабое пятнышко света. Послышался шум камня, рухнул на эту сторону завала и покатился в темноте.

Кирки заработали с удвоенной силой, с той стороны донесся голос:

— Подох...

— Да и черт с ним, — ответил второй. — Ты ж слышал, ему ноги отдавило... Помоги откатить эту глыбу! А то Хозяин рассердится за эту задержку.

— Ему скажем?

— Он и сам узнает...

В бледном пятне света было видно, как приземистые фигуры разбирают глыбы, расширяют проход, хотя уже можно было пролезть одному и зажечь светильники.

Никому мертвые или раненые рабы не нужны, подумал Олег с горечью. Их заботят только их чертовы каменные блоки... И расширяют проход именно для глыб.

Он неслышно скользнул ближе. Завал разобрали до половины, наконец, один, все еще с факелом в руке, двинулся в глубь пещеры. Олег перехватил его сзади за горло, под пальцами, как яичная скорлупа, хрустнули тонкие хрящи. Теплое тело неслышно опустил одной рукой, другой рукой подхватил факел, помахал, сказал измененным голосом:

— Да... Всех задавило!

— А блоки? — крикнули с той стороны. — Блоки?

— Не завалены, — ответил Олег хрипло, стараясь подражать голосу убитого. — Расширяй проход.

Завал разобрали весь, с факелами в руках вошло сразу несколько человек. Олег швырнул факел под ноги, затоптал.

Молча, как волки на овец, отощавшие невольники набросились на уверенных в себе стражников. Олег увидел Скифа, что первым выбежал в длинный туннель.

— Добивайте! — крикнул Олег страшно, а сам уже с мечом в руке помчался вслед за Скифом.

День был хмурый, но свет все равно ослепил глаза. Они едва видели в нещадном блеске испуганные, недоумевающие, а затем уже перекошенные в страхе лица стражников, что оставались снаружи. Зазвенело железо, он сам вертелся как белка, прыгал, уворачивался, рубил, ломал кости, слышал злой вопль Скифа.

На миг мелькнуло лицо Ширвака, тот некоторое время сражался наравне со Скифом, наконец упал, но не от ран, а от изнеможения. Скиф догнал и убил двоих, пытавшихся спастись бегством.

Из развороченного выхода выходили уцелевшие после сражения невольники. Олег невольно сосчитал, оказалось, что погибло всего пятеро, нападение на стражу оказалось очень уж для тех внезапным.

Скиф был залит кровью, но раны показались Олегу неглубокими. Твердое, как дерево, тело и плотная кожа не пропустили в себя глубоко чужое железо. Грудь его бурно вздымалась, дышал шумно.

— Что теперь?

Олег повернулся к невольникам. Те любовно потрясали оружием, дышали тяжело, но на него смотрели как на вождя.

— Всего неделю назад многие из вас были свободными! — крикнул он. — Теперь свобода вернулась!.. Идите каждый в свои земли. К своим семьям.

Невольники радостно зашумели.

Он беседовал со Скифом, когда за спиной послышались шаги. Худой человек в лохмотьях подходил к нему угрюмо и решительно. На поясе в отобранных у стража ножнах висел короткий меч.

Олег узнал Ширвака.

— Ты верно сказал, — заговорил Ширвак, — что мы свободные, а не рабы. Это рабы, не знавшие свободы, тут же разбежались бы.

— И что ты хочешь? — спросил Олег.

Скиф смотрел на оборванца с симпатией. Он уже знал, что тот хочет, и удивлялся, что его мудрый друг, такой сильный и много знающий, таких вещей не понимает.

— Вы хотите идти к этому непонятному тцару, — сказал Ширвак, — называющему себя Хозяином. Да, это безумие!.. Но мы это безумие разделим с вами.

Группа людей с мечами подняла к небу кулаки. Скиф смотрел с гордостью. Не все вышли из пещеры живыми, но после того этих людей не стало меньше. Никто не ушел, не побежал спасать свою шкуру!

Олег сказал холодновато:

— Это трудное предприятие. Потруднее, чем было вырваться просто из плена. Ширвак сказал горячо:

— Разбежись мы сразу, никто бы нас не осудил, всяк сделал бы так же. Но мы сделаем так, что о нас долго будут рассказывать! И даже слагать песни.

Скиф подошел, положил ему на плечо руку:

— Как зовут тебя, герой?

— Ширвак, из рода Ширваков!

— Здравствуй, Ширвак. Ты прав. Даже если сложим головы, песни о нас сложат. Ибо мы погибнем не как разбегающиеся от волка овцы!

Они хлопали друг друга по спинам, Олег морщился, все слишком высокопарно, а жизнь проще, намного проще... вроде бы. Хотя, конечно, о таких безумцах вспомнят. И будут рассказывать другим.

— Хорошо, Ширвак. Скажи людям, что мы подойдем ближе к человеку, который хватает невинных людей по дорогам и превращает в рабов.

— И расправимся! — выкрикнул Ширвак.

— Если сумеем, — согласился Олег.

— По крайней мере, — добавил Скиф горячо, — попытаемся!

Обогнув гребень горы, Скиф ахнул и остановился. Олег промолчал, но по коже пробежал неведомый трепет. Перед ними раскинулась широкая зеленая долина ровная и цветущая, а далеко-далеко на горизонте поднимаются горы со снежными вершинами.

А посредине долины царствует крепость. Настолько гигантская, что, казалось, вся долина вокруг нее всего лишь зеленая лужайка. Стены из немыслимо толстых плит камня тянулись и тянулись, истончаясь, и лишь далеко-далеко сворачивали под прямыми углами. Это оказался целый город, окруженный с четырех сторон высокой стеной, которую невозможно пробить никаким тараном.

Но внутри этого четырехугольника медленно поднимается странная крепость... так Олегу показалось вначале. Но холодок по спине прокатывался все сильнее. Какая же крепость, если нет окон, а отсюда с горы видно, что вообще даже пустот нет! Толпы народа, впрягшись в невидимые отсюда канаты, тащат туда исполинские плиты камня, что вырубывали они со Скифом. А другие с помощью веревок и простых приспособлений поднимают их наверх, укладывают так, чтобы без зазора, чтобы сцеплялись одна с другой, чтобы сверху можно было класть еще и еще, чтобы башня достигла невиданной высоты...

— Не понимаю... что это за крепость... в которой вообще нет помещений?

Ширвак пояснил, но видно было, что и сам не пони-мает, что говорит:

— Я ж говорил, ты не понял! Это не крепость. Это Башня.

— Что за Башня?

— Хозяин строит Башню, чтобы достичь неба.

— Зачем?

Ширвак пожал плечами:

— То ли, чтобы небо не упало на землю, то ли сам собирается взобраться на небеса. Кто знает?

Скиф сказал зло:

— Умники, а что скажете насчет тех всадников? От крепости в их сторону неслись крохотные фигурки всадников. Немалое конное войско, солнце блистало на кончиках копий, панцирях, доспехах. Иные размахивали саблями, словно уже рубили убегающих рабов.

— За камни, — велел Олег. — Для нас все удачно...

Восставшие торопливо разбежались, слышно было, как гремят камни, со всех сторон ругань, все торопятся забраться повыше. И безопаснее, да и любой камень, сброшенный с высоты, бьет сильнее.

Дорожка между каменными стенами узкая, по два-три всадника если и проедут, то с трудом и не везде, а если вскачь, то и вовсе по одному. Олег это выкрикивал Скифу, тащил вглубь, отступал, и когда передние всадники выметнулись на прямую и увидели двоих убегающих рабов...

...они пришпорили коней. И не услышали грохота камней, падающих с обеих сторон. Олег и Скиф разом повернулись. Из пыльного облака выметнулся только один на обезумевшем от страха коне.

Был он так жалок, что Скиф брезгливо вытер пальцы, после того как сломал ему хребет и бросил умирать на раскаленные солнцем камни.

Восставшие торопливо спускались со стен, обыскивали трупы. Весь отряд полег до одного человека. Когда с погибших сняли даже потертые кожаные доспехи, Скиф со злой радостью оглядел восставших.

— У нас настоящее войско! — воскликнул он. — Олег! Ладно, не войско, но такой отряд может наделать бед... Что дальше?

— К крепости, — велел Олег.

Строители долго не замечали, что вместо ускакавших всадников со стороны гор появились пешие воины. Скиф вывел отряд на хорошие позиции, где можно долго сражаться, избегая потерь, а Олег посоветовал:

— У нас слишком много народу. А там... гм... охраны странно маловато. Пошли небольшие группки, чтобы перекрыли все дороги. Когда это странное строительство окажется в кольце, их таинственный Хозяин заговорит по-другому...

Издали донесся предостерегающий крик Ширвака:

— Идут!

Там в долине люди все так же медленно тащили глыбы. Но из приземистого здания, почти неприметного рядом с таким исполинским сооружением, выплеснулся немалый отряд. Скиф сразу же насчитал две сотни воинов. Правда, пеших. Впереди выстроились копейщики, за ними с полусотню воинов с короткими мечами, а за их спинами шли лучники.

— Пусть, — сказал Олег. — Пусть идут...

— Чуть отступим? Там защита лучше!

— Погоди.

Отряд шел ровным квадратом, пыль вздымалась под тяжелыми сапогами. Солнце играло на острых наконечниках копий, шлемах. Лица воинов были угрюмыми.

Олег выждал, когда они подошли на полсотни шагов, выступил вперед, замахал руками:

— Э-ге-гей!.. Я хочу говорить с вашим хозяином! Воины сделали еще с десяток шагов, остановились разом. Слышно было, как переговариваются, потом через их ряды вперед прошел молодой красивый воин с луком в руках.

Ширвак предостерегающе крикнул. Лучник выстрелил. Олег, слегка отклонившись, поймал стрелу, переломил и бросил под ноги. Сделал еще два шага вперед. Сразу два лучника, переглянувшись, вышли к первому и спустили тетивы. Олег поймал обе стрелы, бросил под ноги.

Глава 7

С той стороны вперед выдвинулось уже четверо лучников. Их руки мелькали, тетивы звонко хлопали по кожаным рукавичкам, а стрелы стремительно пронизывали воздух. Олег двигался с такой скоростью, что почти не было видно рук, под ногами росла кучка стрел.

С той стороны к лучникам подходили стрелки, поднимали луки. Скиф стискивал кулаки, долго эта забава продолжаться не может, какую-то стрелу Олег да пропустит, а Олег, похоже, тоже это почувствовал, начал медленно пятиться, все еще хватая стрелы, а когда отодвинулся к своим, крикнул в сторону лучников:

— Ну как хотите!.. Но только зря думаете, что вам удастся отсидеться. Мы придем и убьем всех. Всех!

Ширвак воинственно вскинул над головой меч. Солнце блеснуло на лезвии, на миг превратив клинок в раскаленную полосу стали.

— Смерть!

За его спиной заорали, завопили, в воздух взвились топоры, мечи, кирки, копья. Олег видел всюду перекошенные яростью и ненавистью лица.

— Смерть всем!

— Убьем!

— Всех убьем, все спалим!

Лучники отступили за спины латников. Отряд дрогнул, отодвинулся на пару шагов, но все-таки замер, только упер древки копий в землю, словно со стороны восставших неслась конница.

Из приземистого здания выходили все новые люди с оружием, спешили к первому отряду. Олег со злым удовлетворением заметил бездоспешных, с плотницкими топорами, были даже простые челядинцы с вилами.

Скиф тоже заметил, крикнул:

— Это все их воины!.. Стоит их смять...

Из ворот здания выехал всадник. Всмотрелся из-под руки, погнал коня в их сторону. Ветер трепал гриву и хвост коня, всадник пригнулся, спасаясь от сильного встречного ветра. Среди наспех собранного войска перестраивались мелкие отряды, сотники сорванными голосами гоняли хорошо вооруженных и в доспехах воинов в передний ряд, а в кожаных латах ставили сзади, потом вообще челядь, вооруженную плотницкими топорами и вилами, а лучники снова выстроились в последнем ряду.

Скиф готовил восставших к новому штурму, когда, наконец, приблизился всадник. Воины расступились, он осторожно выдвинулся вперед, конь все не мог успокоиться, шарахался в стороны.

Всадник прокричал:

— Наш благородный Хозяин готов выслушать просьбу своих рабов!

Скиф зарычал, меч в его мускулистой руке высоко блеснул в воздухе.

Олег крикнул:

— О рабах забудь! Скажешь еще раз, мы тебя отыщем и на дне морском. И раздерем на части. Понял?.. Где он?

Всадник поднял коня на дыбы, тот красиво помесил воздух, до восставших донесся ответ:

Хозяин готов выслушать!.. Говорите!

Ширвак сказал негромко:

— Ага, это он от себя. По-моему, их Хозяину все равно, как мы зовемся. Ему бы только эти проклятые камни таскали.

Олег прокричал:

— Свободные говорят со свободными, а не с рабами! Где твой Хозяин?

— Он в замке! — крикнул всадник. — Я даю слово, что тебя отведут к нему, а затем ты сможешь вернуться! Скиф крикнул насмешливо:

— Ты даешь? А что ты за мелочь такая пузатая?

Всадник подал коня на пару шагов вперед, гаркнул

разозленно:

— Я управитель Хозяина! А велел мне он сам. Или ты думаешь, что здесь хоть волос упадет с чьей-то головы без воли Хозяина?

Скиф нагло расхохотался. Смеялись и оставшиеся, без воли Хозяина падают не только волосы, но и головы его слуг и охранников. Всадник рассерженно рвал удилами конский рот, что-то выкрикивал, но за дружным смехом Олег не расслышал.

Он сунул Скифу в руки свой меч:

— Держи! Я схожу повидаю их Хозяина.

— Ты что? — ахнул Скиф. — Они же тебя сразу!.. Видно же, кто все это организовал и начал осаду. Твоя голова дорого стоит.

Олег подумал, ответил медленно:

— Думаю, не сразу... А за это время я успею переговорить с их Хозяином.

— Зачем? Ты хочешь, чтобы он сдался? Он не такой дурак.

— Просто... я чую, что все не так просто. И не такой уж он и сумасшедший.

— А кто же?

Не знаю. Потому и хочу увидеть.

Всадник нетерпеливо прокричал:

— Ну что решили? Олег шагнул вперед.

— Ты дал слово, — напомнил он, — от имени своего Хозяина и себя самого. Тебя слушали как наши люди, так и твои. Я иду говорить с твоим Хозяином!

Скиф передал оба меча в руки Ширвака, подошел и встал рядом:

— Мы пойдем вместе.

Всадник крикнул с полным равнодушием:

— Двое так двое! Оружие оставили?.. Идите со мной.

Олег и Скиф медленно и осторожно двинулись вперед. Ширвак крикнул, что это очень опасно, Олег велел пока ничего не предпринимать, но, если они не появятся слишком долго, тогда...

— Камня на камне не оставим! — крикнул Ширвак вдогонку.

Всадник выждал, когда они прошли мимо, заехал со спины, Скиф обернулся, злой, как дикий зверь:

— Ты что, пленных ведешь? Управитель ответил так же злобно:

— У нас пленные ходят сзади! Уже забыл?

Но все же выехал вперед. Скиф шел сзади рядом с Олегом и злился, дал маху, потом прорычал:

— Эй, ты, управитель!.. Больно дороги у вас пыльные. Езжай сбоку.

Управитель оглянулся, но коня придерживать не стал.

— Рядом допускают только равных, — сказал он насмешливо. — А скорее небо падет на землю, чем пеший сравняется с конным...

Лицо Скифа страшно перекосилось, он прохрипел люто:

— Р-раб!.. Да ты знаешь, с кем говоришь?

Руки управителя сами натянули повод. Олег покачал головой, вот она, гордыня, но устрашенный управитель все же поехал рядом с ними, тихий и смиренный. Олег поглядывал на Скифа искоса, дивясь, как оскорбленная гордость может переменить человека так резко. Только что это был молодой и бесшабашный юноша, яростный в бою и горячий на слово, но сейчас к дворцу таинственного Хозяина идет уверенный в себе сын могучего тцара, надменный и высокомерный, который прекрасно осознает свое высокое происхождение, что на самом-то деле... утренний туман до восхода солнца.

Гора уплыла в сторону, открылось еще одно каменное строение в два этажа. Простое, приземистое, издали похожее на казарму для солдат.

Управитель простер вперед дрожащую руку.

— Дворец, — проговорил он почтительно, — дворец нашего Хозяина. Советую разговаривать с ним почтительно!

Скиф прорычал злобно:

— Да? Посмотрим, как будет он говорить с людьми, что окружили его дворец!

Лицо управителя перекосилось ужасом. Олег глядел вовсе глаза на то, что управитель назвал дворцом. В странствиях он встречал дома богатых слуг, что строили себе жилища побольше и побогаче. А на этом дворце словно незримая надпись, что его делали в спешке, что Хозяину наплевать, как построено, ему лишь бы где бросить кости на короткую ночь, а все остальное время он...

Где он остальное время, подумал Олег напряженно. На этом странном строительстве? Которому отдается с таким неистовством? Зачем?

Их ввели в небольшой зал, остановили посредине, окружив лесом копий. Скиф хмурился, его синие глаза холодно посматривали на воинов, оценивали длину копий, кто как стоит, расстояние до дверей, их тут две, и даже самые крепкие воины под взглядом его беспощадных глаз начинали нервно переступать с ноги на ногу, потеть и коситься на двери.

Наконец послышался строгий окрик. Все вздрогнули, наконечники копий почти смыкались, сверкающим кольцом окружили так плотно, словно двое стояли в металлическом обруче с шипами.

Вслед за управителем вошел очень высокий человек, худой, с острыми чертами лица. Скиф яростно засопел, мускулы начали вспучиваться, как восходящее тесто, а Олег с изумлением смотрел на человека, который так явно превосходит его ростом.

— Эти? — спросил человек отрывисто. — Что хотят эти черви?

Управитель с беспомощным видом развел руками. Высокий человек потребовал гневно:

— Но они явились с какими-то просьбами? Он все еще игнорировал их, стоящих в окружении наконечников копий. Олег с холодком понял, что этот человек по ту сторону добра и зла. Ему ничего не стоит велеть страже проткнуть их копьями, даже не вспоминая, что нарушает какое-то слово. Он делает то, что считает важным для себя, очень важным, а все остальное такая мелочь, о которой не стоит даже вспоминать, даже если в эти мелочи входит эта верность слову, честь, достоинство... правда, чужие честь и достоинство, о своих помнит, потому так вот сейчас...

Рослый человек наконец повернулся, глубоко запав-шие глаза быстро пробежали по Олегу, осмотрел Скифа, затем снова повернулся к Олегу:

— Ты кто?

Голос его был подобен рыку льва. Скиф молча обвел взглядом острия копий, что касались его груди и боков. В глазах был ответ, что убери хотя бы половину этих штук, сразу узнаешь...

Олег ответил мирно:

— Человек. Просто человек.

— Человек? — изумился гигант. Голос стал злее, в нем быстро вскипала ярость. — Человек не сумел бы вырваться из моих каменоломен. Тем более явиться сюда!.. Да еще как явиться.

Из-за его спины выступил человек в темном плаще, балахон надвинут на глаза, чтобы пленники не увидели его лица и не сумели сплести контрзаклятий. Несколько долгих минут он бормотал, двигал руками. Олег чув-ствовал покалывание, словно сотни острых иголочек прикасались к обнаженной коже.

— Ну? — прорычал гигант нетерпеливо.

— Сейчас, сейчас, господин... Очень трудно понять...

Гигант хмурился, бросал на пленников испытующие взгляды. Скиф наконец все понял, на его губах заиграла надменная улыбка. Он гордо выпрямился.

— Господин, — проговорил наконец маг неуверен-но. — Либо моих знаний недостает, либо это... просто люди.

Гигант взорвался гневом:

— Конечно же недостает!.. Видно же, что не простые, не простолюдины!.. Но кто?.. Отвечайте, кто вы? Что вы хотите, войдя в мой дом незваными?

Скиф презрительно молчал. Да, боги иногда спускаются на землю, бродят под личиной простых смертных, вступают в браки с простыми людьми, для богов невелика разница: тцарская кровь или рабская, но эти же боги свирепо наказывают тех, кто пренебрегает долгом гостеприимства. Это как раз и страшит тех, кто свою власть ставит выше всех законов.

Он делал знаки Олегу, чтобы тот поддержал загадку, однако волхв покачал головой:

— Нет, Яфет, мы не боги... Но мы уже встречались. Ты лежал в пещере, иссохший и умирающий, когда я тебя нашел. Я пробовал говорить с тобой, но ты меня не слышал... Я просил тебя вернуться в этот мир. Еще не все сделано! Но ты не слышал. И я тогда ушел.

Яфет словно задохнулся от удара под ложечку. Задержал дыхание, потом с шумом выпустил воздух. Глаза его с ненавистью и изумлением впились в Олега.

— Это был ты?.. Я слышал голос, но ответить уже не мог, не было сил. Но мне показалось, что это голос Бога.. .

— Нет, Яфет, — ответил Олег честно. — Во сне многое искажается, знаю по себе. Как-то дракон приснился, а проснулся — по мне гусеница ползет!

Маг кашлянул, сказал торопливо, оправдываясь:

— Тцар, это не Бог... даже не бог, но это один из Новых...

— Новых чего? — не понял Яфет.

— Новых... героев. Но героями их назвать тоже... гм, они могут упасть без памяти от одного вида крови. Но все-таки герои... Так в древних книгах, которым верю, хоть и не понимаю. Ведь герои — это когда один рубит сотню врагов, сжигает города и села, за ним пепел и развалины, герой может порубить сады целого города, за одну ночь засыпать сто колодцев, сделать вдовами тысячу женщин, а десять тысяч детей сделать сиротами!

Яфет хмурился, что-то его беспокоило. Тяжело вздохнул, переступил с ноги на ногу, словно хотел подойти, даже в самом деле сделал крохотный шажок, но незримую черту не пересекал, за которой пленники достали бы его раньше, чем их остановили бы копья стражи.

— Да могут быть такие герои, — сказал он досадливо. — Могут!.. Не знаю как, но — могут!.. Чувствую всем сердцем. Душой, кишками, всеми внутренностями чую. Сам ищу в потемках дорогу.

Скиф не понял, о чем речь, да и никто, похоже, не понимает, только его красноголовый друг, который то проявляет поразительную тупость, то все же что-то в нем проявляется и человеческое, сказал почему-то почти сочувствующе:

— Мир меняется, Яфет. И твоя Башня должна быть иной.

Скиф замер, но вместо того, чтобы рассвирепеть и приказать их поднять на копья, этот хозяин всей этой дури, этот Яфет, что за имя дурацкое, спросил жадно:

— Какой?

Олег переступил с ноги на ногу. В черепе стучали молотки.

— Не знаю. Но — иной.

Яфет сжал огромные костлявые кулаки. Глаза его метали молнии. Прорычал:

— О чем ты говоришь, червь?

— Ты жил дольше меня, — прошептал Олег, — больше видел. Я только чувствую, что твоя башня должна быть иной. Не из этого... Ну, не из этих чудовищных плит. Не из камня вообще. Я сам до конца этого не понимаю, Яфет, но... мир меняется! Я сам это ощутил, когда вдруг мне перестали подчиняться силы магии... Все люди становятся другими. Какой должна быть башня в этом изменившемся мире?.. Хотел бы я это знать. Очень хотел бы.

Яфет всмотрелся в его изможденное лицо. Спросил зло, в яростном голосе звучало недоверие:

— Ты... в самом деле хотел бы? Почему?

— Потому что урод, — ответил Олег. — В то время как все ищут легкую жизнь, ищут золото, красивых женщин, я ищу... черт-те что. Я тоже, может быть, строю свою Башню.

— Ты?.. Башню?

Яфет спросил с таким негодованием и презрением, что поперхнулся от гнева. Олег молчал, переминался с ноги на ногу. Яфет внезапно расхохотался:

— Если и такие, как ты, начнут строить башни...

— Возможно, — ответил Олег, — я не башню строю, а ищу лестницу... вслепую нащупываю ступеньки, ведущие наверх. К богам ли, к небесам или к тому неведомому, что выше нас?

Яфет оборвал смех так же резко, как и ворвался в неистовое веселье. Глаза без перехода стали злыми и серьёзными.

— Врешь, — сказал он убежденно. — Все люди — скот. Тупой рабочий скот. Вон даже лучшие из них, что окружают меня, только и думают, как обворовать казну, получить от меня подарки, землю, людей, шахты с золотом! Есть среди них преданные мне, но что останется от их преданности, если меня бросят, как вот вас, в каменоломню, а на трон сядет другой? Все скот, предатели, животные. Все твари, никто даже не думает подняться выше своего желудка. Для них есть только одни ступеньки — к трону, где будут валяться у моих ног и вымаливать села, рабов, золота!

Он был гневен, глаза метали молнии, крупные сухие кулаки стиснулись так, что заскрипела кожа на суставах. Олег смотрел без страха, в глазах мелькнуло странное выражение.

— Нас мало, — сказал он тихо, — но ты не один, Яфет. Не знаю, почему это тебя приводит в ярость... Я только рад, что ищу эти ступеньки наверх не один. Чем больше нас будет их искать, тем скорее найдем.

За окнами нарастал шум, ржали кони, все громче слышались голоса. Яфет поморщился, властным жестом отправил управителя к двери, но навстречу вбежал запыхавшийся воин. Шатаясь, он рухнул на колени, прокричал снизу:

— Хозяин!.. Взбунтовавшиеся рабы замкнули кольцо вокруг стен твоего дворца!

Яфет засопел, пальцы правой руки нервно пробежали по широкому поясу. Повернулся с горящими яростью глазами к Олегу. Тот очень тихо и так кротко, что Скиф поежился от такой непроходимой тупости, спросил:

— Ну?

— Что «ну»? — прорычал Яфет. — Что «ну»? Не го-вори загадками!

— Они не разбежались, — ответил Олег. — Они пришли за нами. Многие из них... возможно, все — умрут. Но они пришли... И ты называешь их скотом?

Скифу показалось, что этот Яфет совершенно не обратил внимания на то, что его дворец окружен, что крови прольется столько, что здесь потекут красные горячие ручьи и зальют подвалы, зато прислушался к словам Олега, чем-то эти двое похожи, вздрогнул, коротко бросил управителю:

— Стражу убрать. Накрыть стол в малом зале. На троих!

Воины нехотя отступили, но не ушли. Скиф и Олег все еще оставались в кольце из сверкающего острого железа. Управитель закричал на них, воины с еще большей неохотой убрали копья и ушли, оглядываясь недружелюбно.

Похоже, подумал Скиф, этого Яфета все же любят, а преданы ему по-настоящему. Зря он полагает, что служат ему только из-за жратвы и высокой платы.

Глава 8

В окружении стражников их довели до двери во внутреннее помещение. Яфет, словно опомнившись, нетерпеливым жестом отправил стражу прочь. Воины заколебались, он рыкнул, взмахнул рукой, и они, звякая железом, отступили.

Олег и Скиф переступили порог первыми. Следом вошел придворный маг и тут же смирно сел на лавочке у самого входа. Яфет зашел последним, его рука повелительно послала гостей к накрытому столу.

Скиф быстро посмотрел на Олега, в синих глазах сильнейшее недоумение. Зал запущен, здесь не убирали грязь неделями. Стол настолько грубо и небрежно сколочен, что за ним погнушался бы обедать глава семейства из самых бедных простолюдинов. Да, простолюдин явно сделал бы любовно, с резными ножками, добротнее. Правда, на стол подали отборный виноград, два кувшина с вином, но Скиф все внимание обратил на огромного откормленного гуся.

Коричневая корочка затрещала под его грубыми пальцами, обожгла, брызнул сладкий горячий сок, вырвалось облачко дурманящего запаха сочного молодого мяса.

Скиф перестал что-либо слышать, кроме хруста костей под своими зубами и мощного треска за ушами. Олег ел вяло, медленно, спросил непонимающе:

— Но как ты пытаешься обойти на этот раз?.. Неужели ты настолько туп...

Он остановился, Яфет потребовал зло:

— Договаривай!

— Настолько туп, — повторил Олег, — что споткнешь-ся на том же месте?

— Почему это?

— Разве в прошлый раз он не разрушил твою Башню? Яфет сказал яростно:

— То было в прошлый раз! Ты зря думаешь, что я не извлекаю уроков из поражений. Тогда он разрушил идею, смешав все языки! Все рухнуло. Но зато теперь Башню строят разные люди из разных племен и народов... Да и вообще, здесь почти все нанятые, рабов на самом деле не так уж и много. Я начал брать рабов только в последние пару лет, когда захотел ускорить... А когда Башню строит как бы весь народ, то как он накажет одного человека?.. Эти строители, в отличие от тех, первых, не виноваты, они лишь выполняют работу либо за плату, либо вообще поневоле, вот как вы двое...

Олег невесело засмеялся:

— Нельзя?..

— Думаю, не станет.

— А кто наслал всемирный потоп?.. Кто испепелил Содом и Гоморру?.. Кто залил лавой Геркулс и Помляду за то же самое?.. Кто насылал мор, чуму...

Яфет выставил перед собой ладони:

— Погоди!.. Все верно, но... не кажется ли, что со временем он становится, что называется, милосерднее, а на самом деле просто умнеет? И его звериная жестокость постепенно улетучивается? Как все мы умнеем, добреем, очеловечиваемся...

— С чего ты взял? — удивился Олег. — Я, к примеру, каким вышел из Леса, такой и сейчас...

Яфет посмотрел пристально, возражать не стал; только сказал:

— Так думаешь?.. Ладно, он в Начале наслал всемирный потоп, но потом уже такого не повторял, будто сам ужаснулся таких масштабов. Впоследствии затопил в океане огромный остров с цветущим государством, но остальное человечество этого даже не заметило. А потом то в одном месте, то в другом прижигал отдельные язвочки... что такое пара-тройка городов?.. Мне кажется, сейчас он либо смягчился от старости, либо просто поумнел. Так что не станет, не станет...

Олег с беспокойством посмотрел по сторонам, прислушался к шуму за стенами:

— Я вообще-то тебе верю... Но я с богами тоже схлёстывался. И не с одним! Может быть, даже с тем, который так вот раскатал твою башню по камешку... А когда нас двое в одном месте, может не утерпеть. Так что если у тебя не найдется пара быстрых коней, то я пойду прямо сейчас. Пешком.

— Бежишь? — спросил Яфет горько.

— Бегу, — согласился Олег.

— Трусишь...

— Трушу, — снова согласился Олег.

— И не стыдно признаваться?

— Стыдно, — сказал Олег честно. — Но я трушу не только за свою шкуру, хотя, если честно, я ею дорожу. Но жалко и своей идеи. Для тебя своя идея — самая важная, а для меня — моя. Ты не понимаешь, что я за дурак, что не бросаю все на свете и не кидаюсь таскать глыбы на твою Башню, а я едва удержался, чтобы не сказать: да брось ты эту чепуху, пойдем вместе искать Истину...

Лицо Яфета страшно побагровело. Рука стиснулась на подлокотнике. Олег сжался, Яфет налит той мощью, что переполняла перволюдей, а потом разжижилась в потомках.

Яфет сказал с гневом и внезапной острой тоской:

— Эх, Олег, червяк ты, а не человек, хоть иногда брякаешь что-то умное... Что ты о богах лепечешь, младенец?.. Дрался с ними, говоришь? Что ж, честь тебе и хвала. Но знаешь ли, что все это множество твоих богов... и множество богов соседнего племени... и множество множеств богов других племен и народов — суть лики одного и того же Бога?

Скиф не слушал эту дурь, которой враг пытается сбить их с толку, завлечь в какие-то сети, но Олег явно призадумался. Спросил с интересом:

— Вообще-то мне тоже иногда такое в голову... Мол, все боги — лишь щупальца одного Бога, огромного и страшного, что вообще по земле не ходит, а сидит где-то в хрустальной пещере на небесах, а здесь только шарит щупальцами, аки осьминог, зверь дивный! Ты осьминога видел?

— Нет, — отрезал Яфет, он присматривался к Олегу теперь с живейшим интересом и почему-то, на взгляд Скифа, возникшим уважением. — Но если ты додумался до такого... гм, ты еще не последний дурак на этом свете! Ты прав, он похож на осьминога в своей сути. Сам он далеко, а здесь кишмя кишат эти боги, божки, что на самом деле всего лишь его мысли, его хотения, его желания... Так вот, как тебя...

— Олег, — подсказал Скиф с набитым ртом.

— Олег, — сказал Яфет, не повернув головы в сторону героя, — знай же! Я сошелся в схватке именно с этим, Главным! Вернее, Единственным.

Скиф выронил жареное бедро оленя, глаза навыкате, нижняя челюсть опустилась до столешницы. Олег отшатнулся, смотрел на Яфета пристально.

— Ого, — сказал наконец Олег.

Голос его был осторожным, а ел он еще медленнее, глаза не покидали лицо Яфета. Яфет стукнул кулаком по столу:

— Но я все равно до него доберусь! Олег положил недоеденное крылышко гуся обратно на тарелку:

— Спасибо за хлеб-соль. Но нам, чувствую, надо поскорее отсюда убираться.

Яфет, словно не слыша, сказал тяжело наполовину гостям, наполовину своим мыслям:

— Эх, Олег... Я эту истину искал, искал... Но сейчас мне все чаще кажется, что в стремлении к истине главная суть. Не в том, чтобы найти ее, а в том, чтобы искать. Понял?

— Не понял, — ответил Олег честно;

— Достаточно, — сказал Яфет, — если кто-то честно ищет ее. Уже это делает человека выше...а истину... истину тоже, наверное, ценнее и выше.

— Все равно не понял, — ответил Олег. — Я все-таки прост. И буду долбить в одну точку в этой чертовой стене, пока не пробью дыру. И доберусь до Истины!

Яфет сказал скептически:

— Истина? Это всего лишь заблуждение, которое просуществовало столетия. А заблуждение — это истина, просуществовавшая лишь минуту.

— Я отыщу вечную Истину, — ответил Олег зло. — Отыщу!.. У меня хватит сил, чтобы противостоять мелким страстишкам... и все-таки искать, искать!

Яфет сказал насмешливо:

— Ты в самом деле настолько уж силен? Я знаю по опыту, что зачастую мы успешно сопротивляемся нашим страстям не потому, что мы сильны, а потому, что они слабы.

Олег сказал сухо:

— Чем страсть сильнее, тем печальней будет у нее конец. Я все равно своего добьюсь. Меня никто не остановит. Большие несчастья не длятся долго, а на малые стоит ли обращать внимание? Страшно не упасть, а не подняться.

Скиф заметил, что Яфет смотрит на Олега со странной смесью злости и симпатии. Теперь это были не правитель и бывший раб, а ныне взбунтовавшийся мятежник а два мудреца, что говорили непонятно и спорили о непонятном, но как-то друг друга понимали или пытались понять.

— А в чем ты видишь Истину? — спросил Яфет. Олег развел руками:

— Тебе проще, признаю. Тебе надо всего лишь выстроить Башню. Цель ясна. А я даже не знаю, где искать. Я собрал сильнейших чародеев, создал Совет Семерых, мы стали управлять белом светом. Ну, управлять — это сильно сказано, но все же мы начали потихоньку гасить большие войны, смирять конфликты между крупными странами... а там и до мелких доберемся, потом пробовали ввести новые, более справедливые законы... но что-то затормозилось. Люди все равно недовольны жизнью. Иногда даже кажется, что еще больше... Я не знаю, как восстановить справедливость, чтобы все снова были счастливы! Ведь сейчас могут быть довольны новыми сапогами, добычей в силках, но не жизнью. Разве не так?

Яфет гулко расхохотался:

— Восстановить справедливость? А когда она была? И что есть справедливость? Главная причина нашего недовольства жизнью — ни на чем не основанная уверенность, что все мы имеем прямо-таки законное право на ничем не нарушаемое счастье! Что мы рождены для такого счастья. Что оно прямо предназначено нам с момента рождения, а то и задолго до него. И как только этого немедленного счастья человечку не вручают с поклоном, это существо уже чувствует себя обделенным, жалуется на судьбу!.. Не правда ли, Истап?

Маг в капюшоне вздрогнул, ответил, как показалось Скифу, вовсе невпопад:

— Несправедливость не всегда в каком-то деянии. Еще чаще она именно в бездействии.

Яфет кивнул:

— Вот-вот. Нетрудно быть добрым и вообще замечательным, когда сидишь в норке. Но мы... мы не в норках!

Изумленному Скифу показалось, что могучий Яфет словно бы в чем-то оправдывается перед Олегом. А тот кивнул, все понимая и принимая. Колдун в капюшоне, лица которого Скиф так и не увидел, сказал негромко, но веско:

— Все, кто стремится к Истине, кто ее добывает... хоть и каждый по-своему, друзья между собой.

Яфет молчал, глаза его впервые за время беседы соскользнули на Скифа. Скиф ощутил, что надо что-то сказать и ему, недостойно воина только жрать в три горла за столом врага и даже не облаять.

— Твои воины, — заявил он гордо, — трусливые собаки!.. Они сразу поджали хвосты.

Яфет поморщился, так бы отреагировал на муху, что вьется над тарелкой. Олег тоже обратил внимания на выходку друга не больше, чем на ползущее по ноге насекомое. Скиф зашипел от обиды и унижения.

Яфет стукнул кулаком по подлокотнику, широкий лоб пошел глубокими морщинами. В огромном зале наступило мертвое молчание. Скиф снова принялся есть, громко чавкая, и, в знак неуважения к этому тирану, бросал кости на середину стола.

Наконец Яфет вскинул голову, словно бы даже удивился, увидев их перед собой. Лицо его было сильно постаревшее, словно за время обеда он постарел на два десятка лет.

— Идите... Убирайтесь к чертовой матери! Мне нужно подумать.

Олег кивнул, толкнул Скифа, а сам неторопливо вылез из-за стола. Яфет остался сидеть, Скиф тоже сидел, непонимающе смотрел на грозного властелина. Олег сделал пару шагов к выходу, Скиф наконец опомнился, начал выбираться из-за стола.

В дверь тут же заглянул начальник стражи, подсматривал, скотина, вскрикнул:

Господин! Господин, ты их отпускаешь?

Яфет оскалил зубы, как лесной зверь:

— Разве я сказал неясно?

— Да, — пробормотал испуганно начальник стражи, — но эти двое... они перебили всю стражу в каменоломне, перебили отряд Вкунра на дороге, от их рук пали Рощард и Ценгр, самого Тулуба расплескали о стенку... там такое мокрое пятно!.. Когда они ворвались сюда, мы думали, что они разрушат дворец и перебьют всех! Если бы не ваша предусмотрительность, то... не знаю...

Яфет отмахнулся с раздражением:

— Пусть идут. И... не мешай мне думать! Олег сказал Скифу негромко:

— Идем отсюда. Пока он не надумал чего-нибудь. Скиф наконец сдвинулся с места. За спиной Яфета уже выросли могучие воины, острия копий смотрят в его сторону. Если броситься на врага, то поднимут на копья раньше, чем сомкнешь пальцы на проклятом горле...

К удивлению Скифа, Олег не бросился из дворца опрометью. Как бы по дороге деловито зашел в роскошную конюшню этого сумасшедшего Хозяина. В стойлах неплохие кони, хотя Скиф видывал и роскошнее. Своего коня не увидел, да и не искал, бросился седлать первого же попавшегося, Олег же придирчиво пересмотрел всех, а в самом последнем стойле отыскал своего необычного коня, которого называл двужильным.

Глядя на него, приободрившийся Скиф оседлал самого лучшего из конюшни Яфета, и вот они уже благополучно выехали через главные врата крепости. Никто не пробовал остановить, хотя встречались группы сильных и хорошо вооруженных воинов.

Повстанцы ликующими воплями встретили вожаков. Оба на добротных конях, да еще каких, и седла под ними — полгорода купить можно, хороший знак.

Олег вскинул руку:

— Друзья! Братья!.. Нам со Скифом удалось отыскать и убить злого колдуна, который держал под своей влас-тью хозяина этих земель, благородного и мудрого Яфета!.. Это колдун всех заколдовал, это для него, проклятого колдуна, строили эту проклятую башню...

Скиф изумленно дернулся, хотел спросить, что он мелет, не заколдовали ли его самого, но повстанцы, что слушали раскрыв рты, завопили, вскакивали, бросали в воздух шапки, потрясали оружием.

Ширвак выкрикнул недоверчиво:

— Но что теперь сам Хозяин... как его, говоришь?

— Яфет, — подсказал Скиф.

— Сам Яфет — что он собирается делать?

Олег развел руками, ответил, как заметил Скиф, честно:

— Он в растерянности. Он сам не знает! Но он увидел, что вы пришли к его крепости, готовые к бою со Злом... хотя могли бы просто разбежаться по домам. Он уважает вас. Я думаю, вы с ним поладите.

Скиф почти не дышал, пока не отъехали от крепости Яфета на три полета стрелы. Впереди выросли горы, склоны укрыты лесом, можно прятаться, лишь тогда Скиф выговорил потрясенно:

— Ничего не понимаю! Ну, этих простаков ты надул, это понятно. Но о чем вы говорили с этим Яфетом?

— Да так, — ответил Олег угрюмо. — О чем еще могут говорить мудрецы?

— О золоте, — сказал Скиф. Посмотрел на Олега, поправился: — О бабах?.. Нет, тогда о власти! Но вы ж не говорили о власти!

Нет, — ответил Олег. Повторил задумчиво:

Нет, конечно. Мы говорили о главном.

— О главном? — изумился Скиф. — Это — о главном? Главное — это... это... даже не знаю! Главное — это отомстить этой змее за гибель моего отца! Другого нет главного. И у каждого человека есть что-то главное, очень похожее... А вы говорили о том, как построить башню до неба! Сумасшедшие. Два сумасшедших. Слушай, ты меня не покусаешь?

Олег пожал плечами:

— Ты что, так ничего и не понял? Скиф сказал, признавая поражение:

— Вас было трое! Трое умников. А умные люди — как пахучие цветы. Один приятен, а от целого букета трещит голова. Конечно, я ни черта не понял помимо того, что ты как-то сумел задурить ему голову и теперь у нас два великолепных коня!

Глава 9

Свежий ветер трепал волосы и конскую гриву, земля глухо стучала под копытами. Когда пронеслись по низкой лощине. Скиф оглянулся и захохотал. За ними неслась стая черных ворон, так показалось с первого взгляда.

Потом эти вороны падали на дорогу и рассыпались комьями жирной земли, но навстречу взлетали новые, выброшенные конскими копытами.

— Хорошо!

— Да, — согласился Олег, — если бы не погоня... Скиф дернулся, завертелся в седле во все стороны, как будто его усадили на раскаленную наковальню.

—Где?

Олег кивнул. Скиф проследил за его взглядом, оглянулся на Олега, снова начал обшаривать взглядом дали до самого горизонта.

— Вон там облачко пыли... — сказал он неуверен-но. — И вон там... Но может быть, просто караваны с товарами?

Олег покачал головой. Лицо было угрюмое. Скиф отметил, что за последние дни красноволосый друг похудел, осунулся. Совсем не тот уверенный в себе герой, с которым он выехал из ворот постоялого двора.

— Если бы... — проговорил Олег. Глаза его сухо блестели, он пугливо втягивал голову в плечи. — Вон то, справа, всего лишь конский табун, гонят на продажу... Потому и медленно, чтобы все кони смотрелись хорошо... А вон там за нами идет большой отряд.

Именно за нами?

Олег буркнул:

— Я в состоянии отличить одно облако пыли от другого. Хуже то, что нам никак не оторваться. Их как будто кто-то направляет...

Скиф вскинул голову. Безбрежная синь неба, крохотное облачко, едва заметное пятнышко парящей птицы...

— Так вот почему тебя бросало то вправо, то влево? А не может за тобой следить колдун в облике, скажем, орла? Вон там что-то растопырило крылья... Или ждет, когда мы падем?

Олег даже не поднял головы. Взгляд его упирался в далекую черту между небом и землей. По лицу пролегли суровые складки, дорожная пыль припорошила брови но ветерок тут же сорвал, очистил, однако морщины на лбу стали еще глубже.

Скиф невольно пришпорил коня.

На ночь Олег завел их в непроходимую рощу. Скиф смотрел непонимающе, когда красноголовый мудрец отыскал ямку, углубил ее, только тогда разжег на ее дне костер. Да и тот совсем крохотный, словно они не двое крепких мужчин, а два испуганных таракана.

Скиф расседлывал коней, бурчал, что возится в полной темноте, огонь освещает только нижние ветки ближайшего дерева.

— Но зато погоня нас потеряла, — сообщил Олег.

— Если только за нами совы не смотрят, — ответил Скиф язвительно.

— Сплюнь, — посоветовал Олег. — Что ты там застрял? Без ужина останешься.

Скиф вынырнул из темноты, на щеке две царапины.

— Твоего черта не стал стреноживать, — сказал он. — Укусит еще... Или лягнет. У тебя не конь, а что-то непонятное. Ты даже не разогрел?

— Да какая разница? Мясо все равно останется мясом, а хлеб хлебом.

Ночью Скиф дергался, пальцы сжимали невидимую рукоять топора и, не отыскав, загребали горсти земли. Олег долго сидел у крохотного костра. Притихшие было насекомые затрещали в траве песенки, над головой иногда вскрикивала спросонья птица. Даже под ногами он чувствовал некое движение, словно очень крупный крот продвигался через толщу земли.

Он всегда завидовал Мраку с его чуткостью и Таргитаю с его чувствительностью, сам же толстокожее толстокожих, но сейчас даже под его толстой шкурой все чувства просто кричат об опасности.

От погони оторваться не удалось. Напротив, она все ближе.

Отдохнувшие за ночь кони шли галопом. Когда над головой перестало мелькать зеленое, на землю пал яркий свет, впереди побежали две тени. Солнце только поднялось, и тени неслись длинные, с угловатыми плечами и лохматыми головами.

Олег посматривал в небо, отвечал невпопад. Скиф тоже несколько раз посмотрел вверх, крикнул сердито:

— Мы загоним коней!

Хочешь, чтобы загнали нас?

Скиф в панике огляделся:

— Погоня? Где? Олег оскалил зубы, его конь прибавил ходу и начал уходить вперед. И только тут Скиф увидел, что проклятое облако пыли, что преследовало их уже который день, совсем близко, но теперь не позади, а слева. Словно старается отжать их в сторону или же успеть забежать вперед.

Олег на скаку бросал по сторонам отчаянные взгляды. На плоской, как стол, равнине ни гор, ни просто отдельных скал. Для обороны подошла бы и россыпь огромных камней, что невесть откуда берутся в степях. Раньше он часто дивился, откуда взялись эти исполинские камни, гладкие, как будто окаменевшие яйца гигантских кур размером с горы. Похожие камешки он видел по берегам морей, но там намного мельче, к тому же где здесь море, волны, приливы?.. Да и где горы, с которых скатились эти камни?.. Только бескрайняя степь во все стороны да редкие рощи выживших деревьев.

Он шумно вздохнул, заставил себя думать только о погоне. Мелькнула мысль, что раньше замирал от ужаса, теперь же до того привык получать удары и раздавать зуботычины, что уже как-то все само собой, обыденно, не нарушая привычного и мучительного хода мыслей. А цепенеет от ужаса только при соприкосновении с неведомой опасностью... Но таких случаев с каждым прожитым годом все меньше.

Ветер уже не только трепал волосы, но свистел и ревел в ушах. Конь мчался все еще как гигантский стриж, что на лету почти задевает землю, только с морды вет-ром уже срывало клочья пены.

Скиф отстал, его конь несся из последних сил. Скиф нахлестывал его беспощадно, но конь уже храпел, глаза дикие, безумные от изнеможения.

Олег придержал коня, а когда Скиф поравнялся, Олег прокричал:

— Вот за этой рощей... овражек!.. Я поскачу прямо, а ты давай вдоль рощи, а потом в овраг!

— Зачем? — крикнул Скиф.

— У тебя конь вот-вот падет! Я уведу погоню. Встретимся... если вдоль берега, там река, завтра вступишь на дорогу, по которой прямиком в земли Гелона! На перекрестке должна быть корчма... Жди меня там!

Он начал придерживать коня. В двух десятках шагов слева земля полого понижается, овражек уже старый, зарос высокой сочной травой, там кустарник и даже мелкий лесок. Некоторое время вершинки еще высовываются из-за края, потом исчезают. Этот овражек, судя по местности, тянется почти до горизонта.

Скиф оглянулся, снова посмотрел на Олега. В глазах молодого героя был стыд, что его опекают, и страх, что его бегство могут посчитать трусостью.

Он прокричал с беспокойством:

— А ты? Уверен, что сумеешь уйти?

— Ты же видишь моего коня?

— Вижу, — ответил Скиф рассерженно.

Он дернул повод, едва не оторвав коню голову, тот взвизгнул, но с облегчением пошел вниз. Зеленые заросли расступились, как зеленая тина. Конь и всадник утонули почти без звука. Олег послал своего зверя дальше легкой рысью, все в том же направлении, и почти сразу из-за леса вынырнула погоня. Олег даже обеспокоенно оглянулся, но черная голова уже не мелькает среди зеленых веток, а так никто не определит: один он убегает или по-прежнему их двое — мелкий лесок открывал убегающих только на короткие мгновения.

И все-таки он устал, а зной и липкий едкий пот с прилипающей пылью довели до бешенства. Когда грязные струйки пота текут в глаза, когда все тело зудит и чешется, не до высоких углубленных мыслей. Любой мудрец, сказал он себе, оправдываясь, будет искать, как самый грубый простолюдин, кого бы пнуть, на ком сорвать злость.

Встречный ветер уж не раздирает рот, всего лишь ласково треплет волосы и конскую гриву. Что значит, не в бешеном галопе, а на рысях, дает возможность догнать его, усталого, испуганного, уже даже не мечтающего уйти, но все же убегающего, как бежит от беды всякое испуганное нерассуждающее животное.

Он уже слышал грохот копыт за спиной, но не оборачивался. Шум, выкрики, конский храп — все это дает возможность оценивать расстояние не хуже, чем глазами. И он продолжал гнать коня все дальше и дальше, уже через голую степь, когда, наконец, инстинкт подсказал, что ближе подпускать опасно.

Правая рука цапнула лук, левая — стрелу. Он обернулся и, почти не целясь, быстро натянул тетиву и отпустил кончик стрелы. Губы почти сами по себе произнесли заклинание, но еще не договорил, как почувствовал, что теперь это просто слова, просто звуки, уже потерявшие силу.

Конь продолжал мчаться прежней рысью. Ногами Олег управлял так же, как поводом, пальцы быстро-быстро выхватывали стрелы, тетива звонко щелкала по кожаной рукавице, а стрелы исчезали из рук...

Конь остановился, бока тяжело вздувались, он всхрапывал и очумело тряс головой. Олег все так же хладнокровно выпускал стрелу за стрелой.

Два передних всадника, пораженные умело и жестоко, свалились с седел, а третий ухитрился так дернуть повод, что рухнул вместе с конем. Еще двое тут же наткнулись на живую преграду и упали, а еще трое влетели в это месиво из кричащего мяса, бьющих в воздух копыт, выползающих людей с разбитыми в кровь лицами, сломанными руками и добавили убитых и покалеченных.

Он быстро выпустил еще пять стрел, четверо зашатались в седлах, а у пятого лишь сорвало платок с головы. Из пыли выскочил человек с ошалелыми глазами, поднял за повод коня и вскочил на конскую спину в одно движение. Он еще не успел выхватить меч и броситься на дерзкую дичь, как Олег, угадав его намерение, пробил ему стрелой грудь с такой силой, что наконечник высунулся между лопаток.

Задние всадники, преодолев растерянность, закричали, несколько человек выхватили мечи, другие схватились за луки.

Олег тут же послал коня вскачь. Две стрелы догнали на излете, одна бессильно ткнулась в толстую шкуру волчовки, другая вовсе клюнула в седло и свалилась, не в силах даже воткнуться.

Снова за спиной грохот копыт, озлобленные крики. Он коротко обернулся. Теперь там двенадцать всадников, вполовину меньше. Но будут осторожнее, так близко не подпустят...

Он наложил на тетиву стрелу, выждал. Когда грохот стал настигать, обернулся и быстро выстрелил. В мгновение ока успел охватить взглядом всю картину, понял, что все оценил верно.

Они неслись уже цепью, у пятерых в руках луки. Его стрела ударила в горло среднему, вторая угодила соседу, после чего колени сдавили коню бока, тот наддал, медленно отрываясь от погони.

Когда он оглянулся снова, то с луками в руках за ним неслись только трое. Значит, остальные с седла стрелять не умеют, это хорошо. Он не самый лучший на свете лучник, а когда можно избежать опасности, ее избегать надо.

Похоже, они не поняли, зачем он остановил коня. Неслись в слепой ярости, горя мщением, и его три стрелы поразили их без труда. Конь тут же понесся вскачь, уходя от сверкающих мечей.

Обернувшись в седле, Олег выпустил еще три стрелы, два всадника схватились за пораженные места. Только теперь оставшиеся трое героев с мечами начали замедлять бег коней, остановились.

Один потряс мечом над головой, прокричал:

— Что ты за трус?.. Мужчина ты или нет? Остановись и сражайся!

Олег остановился, развернул коня. Они в нерешительности пустили к нему коней. Когда уже были близко, он молниеносно поднял лук и выпустил три стрелы. Все трое успели пригнуться к конским гривам, но один недостаточно быстро: железный наконечник с силой ударил его в лоб, пробил кость, и всадник так и остался лежать на конской шее.

Конь прыгнул, уходя от мечей, сзади кричали, потом крики стихли. Оглянувшись, Олег увидел, что оба скачут обратно, задний прихватил за повод коня последнего убитого.

— Это еще не конец, — сказал Олег коню. — Вот догоним, отдохнешь!

Убегающие начали оглядываться, в глазах суеверный страх. О таком даже не слышали, чтобы одинокий всадник даже бегущий всадник, мог перебить столько народу а потом еще и в погоню за ними, героями... Теперь уже видно, что его бегство было всего лишь подлым воинским приемом. Они пугливо оглядывались, Олег увидел бледные лица с вытаращенными глазами. Боевой ярости как не бывало, теперь бегством спасались всего лишь две человеческие жизни.

— Неужели, — донесся до Олега крик, — ты будешь стрелять в спины?

— Не знаю! — крикнул Олег. — Сейчас узнаем.

Он пошарил в туле, пальцы нащупали последнюю стрелу. Наложил на тетиву, заколебался, две цели, одной не сшибить, послал коня еще ближе, чтоб уж наверняка. Когда крикнул, оба перестали оборачиваться и лишь сильнее пригнулись к конской гриве. Он выстрелил.

Стрела ушла по самое оперение в поясницу. Всадник медленно сполз на бок. Второй убегающий оглянулся. Олег увидел в глазах страх, стыд и отчаяние.

Он придержал коня, в мужестве отчаяния развернул навстречу Олегу.

— Трус!.. — крикнул он бешено. — А по-мужски сойтись грудь в грудь в честной схватке?.. Трусишь оставить свое оружие трусов?

Олег молча сунул в чехол бесполезный лук, погнал коня навстречу крикуну:

— Ты хотел без лука? Получи.

Всадник выпрямился, в глазах загорелась надежда. Он прикрылся с одной стороны щитом, в другой зловеще блистал меч. Шлем был надвинут по самые брови, а сам всадник был крупный телом, в добротной кольчуге.

Олег на полном скаку свесился с седла, пальцы цапнули камень. Тут же вернулся в седло, метнул. Раздался звон, словно с силой ударили в медный щит, когда зовут к обеду. Всадник вздрогнул всем телом, выпрямился, так и рухнул навзничь, завалившись на конский круп.

Конь Олега остановился понюхаться с конем сраженного, а Олег стащил с седла героя. Тело тяжело рухнуло на землю. От удара тот очнулся, глаза непонимающе уставились в Олега. Изо рта потекла кровь, словно отбил не только мозги, но и внутренности.

Олег приставил к его горлу нож.

— Лежи, — посоветовал он. — Сейчас будешь отвечать.

— Ты... — сорвалось с губ сраженного, —ты дрался... так воины не дерутся!

— А где на мне написано, — удивился Олег, — что я воин?

— Ты убил... столько...

— Ну, и молния убивает. И камнепад. Если хочешь, даже конь бьет копытом. Кто послал тебя?

— Кто... ты ?

— Я мирный волхв, — объяснил Олег терпеливо. — Не драчливый. Защищался как мог. А вот кто послал тебя?

Мужчина прохрипел:

— То-то сказали, что ты намного опаснее воинов... А я, дурак, не поверил...

— Пусть и другие не верят, — сказал Олег. — Мне не нужна бранная слава. Слово-то какое гадкое, «брань»... Кто послал?

Он нажал сильнее, кожа подалась под лезвием. На миг показалась красная плоть, тут же порез залило кровью, тонкая струйка потекла в выемку между ключицами.

— Ты думаешь, — прохрипел мужчина, — ты меня этим испугаешь?

— Думаю, — согласился Олег. — Но я могу и оставить тебе жизнь.

— Но не оставишь?

— Могу оставить, — повторил Олег. — А могу и не оставить. Я не воин, мне ваши ритуалы ни к чему.

— А я... воин, — ответил мужчина. — Ты убил всех моих... людей. Думаешь, мне не стыдно будет вернуть-ся... живым?

Олег подумал, кивнул.

— Наверное, да, — ответил он. — Никогда не понимал этого, но уже сталкивался. Ладно, иди к своим людям...

Лезвие перехватило артерию. Кровь брызнула тугой алой струей. Он отпрыгнул, одежда пока еще чистая от брызг крови. Мужчина забился, сознание уже меркло, но тело еще не желало сдаваться, дергалось, пыталось уйти от опасности, уползти.

Олег дождался, пока ноги дернулись и застыли, пошарил в одежде. Отыскалось несколько монет, два цветных камешка. Так же скрупулезно обыскал остальных, собрал монеты, снял кольца, опорожнил мешки, а когда, наконец, вскочил в седло, за ним в поводу шел целый табун оседланных коней.

Глава 10

Скиф пойдет вдоль реки, мелькнула мысль, а та виляет, как гулящая девка бедрами. Пока сын Колоксая доберется до корчмы, придется два-три раза слезать с коня, расседлывать, давать отдохнуть и пощипать травы. А вот ему, пересаживаясь с коня на коня, можно и напрямик...

Вскоре далекая каменная гряда, что ненавязчиво маячила почти на стыке неба с землей, приблизилась, пошла почти рядом, словно предлагая снова углубиться в ее недра, походить по пещерам, взять молот и привычно ударить по расплющенной головке металлического клина, ведь человек просто обязан строить свою Башню, а не быть бездумным скотом.

Обязан, ответил он своим думам раздраженно, но каждый под своей башней понимает разное. Кто-то вообще строит громадную тюрьму, а искренне уверен, что возводит Башню. И никто не подскажет, как правильно, а все эти басни про знания древних мудрецов, где есть готовые решения, просто злят. Нет этих решений. Все придется искать на ощупь самому под вой и насмешки трусов, мол, ничего у тебя не выйдет!

Конь едва не терся боком, царапая его ногу, о каменную стену. Прижимается, прячется от солнца. Солнечные лучи уже накалили землю, а здесь прохлада вдвойне: от остывшего за ночь камня веет глубинным холодом.

И все равно раздражало, что каменная гряда все еще упорно перегораживает путь в ту сторону. И хотя ему самому ближе и выгоднее ехать вдоль этой стены, но... что за животное — этот человек, все ему не так, все ему мешает, все надо переделать, приспособить, покорить, смести преграды...

Воздух неподвижен, как отстоявшееся молоко. Теплое молоко. Однако по лицу словно пахнуло ветерком. Ладонь сама скользнула к рукояти топора. Ощущение такое, что за ним кто-то наблюдает. Наблюдает прямо из камня...

Он осторожно посмотрел по сторонам, бросил взгляд наверх. В самом деле, нигде никого, а ощущение сразу слабеет. Но из камня?.. Кто? Как?

Сердце забилось учащенно. В который раз он торопливо начал плести заклятие. Простое, надежное. Последние дни у него появилось странное ощущение, что магия покинула не только его одного, но и вообще ушла из мира. Но если кто-то смотрит из камня... Да, внутри камня, прямо вот там, за стеной, кто-то есть! Живой, незримо наблюдает за ним, посмеивается.

Он еще не сказал последнего слова в заклятии, но уже видел, что это просто набор слов, что не зацепили незримую тетиву магической мощи. Магия... его покинула. Но только ли его? Да, последние несколько лет он вообще не прибегал к чародейству. Даже к простому колдовству не прибегал, хотя куда проще бы творить даже еду просто из воздуха или перетаскивать на свой стол с пиршественных столов могущественных владык, чем самому выкапывать корни в лесу или покупать мясо на рынке. Но как узнаешь жизнь простого человека, как прочувствуешь его заботы и нужды, если не будешь жить его жизнью?

И все же с последним словом заклятия он взмахнул рукой, напрягся, изготовившись к грохоту лопающегося камня. Вот здесь должна пройти черная трещина, раздвинуться, затем обе половинки каменной гряды отойдут одна от другой достаточно, чтобы он проехал со всеми конями...

Земля словно бы чуть дрогнула, или ему просто почудилось, ждал ведь, но с каменной стены не скатилось даже камешка.

— Что за... — сказал он вслух. — Неужто это навсегда?

Уже медленнее повторил, собрал волю в комок, швырнул ее в стену, как раньше швырял умятый до твердости камня снежок. На этот раз не качнулась даже земля, в прошлый раз просто почудилось. Но из глубины неподвижного камня словно бы донесся смешок.

Смертельный холод охватил его с головы до ног. Оглянулся в страхе, внезапно ощутив себя беззащитным, словно ребенок в темном лесу, полном больших и злобных зверей. Сорвался, трус. Ведь обещал же себе забыть о магии!

Впереди слышались голоса, шум, пыхтение. Голоса мужские, грубые, в них чувствуется злость и ожесточение. Он не расслышал слов, а ноги уже сами толкнули коня вперед, словно принадлежали не мудрому осторожному волхву, а дурному Таргитаю.

Трое мужиков, грязных и в лохмотьях, толкаясь и мешая друг другу, пытались кого-то вытащить из расщелины. Олег увидел только худые спины, один обнажен до пояса, позвонки натягивают кожу острые, как гребень большой рыбы. Олег крикнул:

— Эй-эй!.. Чем-то могу помочь?

На него испуганно оглянулись все трое. Ближайший к нему быстро заглянул за спину рыжеволосого незнакомца, там всего лишь кони с пустыми седлами, ответил неприязненное

— Ты один?.. Ну и топай своей дорогой.

— Грубо, — укорил Олег. — Нехорошие вы люди. Почему?

— Я те дам «почему», — огрызнулся мужик.

Двое других, потеряв к Олегу интерес, повернулись к расщелине. Олег успел увидеть что-то белое, не то пла-тье, не то занавес.

— Дайте и мне поучаствовать, — сказал Олег. — Я всегда и во всем участвую. Даже когда не просят. Особенно когда не просят.

Он пустил коня ближе, мужик попытался ухватить его за ногу и сдернуть с седла. Олег пнул его в середину груди. Тот без звука отлетел к стене и рухнул. Двое других поспешно обернулись.

Олег со скорбью ощутил, что у него даже сердце не колыхнулось, не забилось чаще, очерствевшее от такой недоброй жизни.

— Не делайте зла, — сказал он печально. Поднял кулак, осмотрел, тяжелый, как валун, ни одной царапины. — И вам тоже не сделают зла... может быть.

Мужики посмотрели на Олега, смерили взглядами его рост, ширину плеч, оценили его спокойствие, затем уже без слов подняли своего друга, у того голова падала на грудь, и потащили его прочь.

Олег даже не оглянулся в их сторону. Спрыгнул на землю подошел к расщелине. Глаза еще не привыкли к быстрому переходу от яркого солнца к темноте щели, но увидел все же, что в глубине щели скорчился старик.

Ощутил разочарование, почему-то чудилось, что там женщина, обязательно молодая и красивая, с радостным воплем бросится ему на шею, спаситель, да все, что угодно, только скажи, или даже нет, не говори — сама все угадаю и выполню все твои желания...

Сгорбленный старик, как Олег и определил, весь в белых волосах, только на макушке розовая плешь. Белая борода до пояса, смотрит на него молча и тоже без особой приязни. Правой рукой он с трудом опирался на толстую суковатую клюку, ноги передвигал тяжело, Олег услышал хриплое затрудненное дыхание. Торопливо сделал шаг вперед, подхватил, вывел на солнце к удобному обломку скалы, усадил.

— Отдохни, отец, — сказал он почтительно, — я разожгу костер. Тебе нужно тепло. Тебя эти разбойники не ушибли?

Он знал по родной деревне, что глубокие старики часто мерзнут, кровь уже не греет, потому бегом собрал сухих веток, разжег огонь прямо перед стариком, а сам еще побегал, набирая хвороста в запас.

Старик кряхтел, хватался то за бока, то, морщась, тер запястья. Похоже, разбойники сперва его хватали за руки, что-то требовали, куда-то пробовали тащить.

Олег чувствовал, что слишком суетится перед незнакомцем: почтительность к старости почтительностью, но это гадкое чувство беззащитности, когда вернулся страх, когда снова попытался прятаться за щит всесильной магии, когда снова ощутил себя таким же открытым для стрел и мечей... как все!

Внезапно эта мысль, что он «как все», одновремен-но и успокоила странным образом. Из этих всех многие ухитряются доживать до глубокой старости, если не высовываются.

— До чего мир дошел, — сказал он, — даже в горах разбойники...

Старик покачал головой:

— Это не разбойники. Это селяне, их деревушка там, в долине.

— Селяне? — не поверил Олег. — Если селяне, то не такие уж и мирные селяне.

— Мирные, — не согласился старик. — Просто у них засуха. Они хотели, чтобы я подогнал им тучу с дождем. В старые времена я такое не раз проделывал... А они мне приносили свежее мясо. Я живу здесь, в горах.

Олег посмотрел по сторонам, зябко передернул пле-чами:

— Неуютное место.

— Здесь похоронена вся моя семья, — ответил старик кротко. — Все погибли... Четыре сына, богатыри и красавцы, две дочери, моя жена... равной которой не было на свете. Я похоронил их и вот уже пятьдесят лет не отхожу от их могил.

Краем глаза Олег заметил отесанные плиты, уложенные в ряд. Семь плит. На всех пламенеют, как свежепролитая кровь, только что сорванные цветы. Увядшие сметены в сторону, там глубокая расщелина, но она заполнена доверху этими красными лепестками...

— Прости, — сказал он с раскаянием, — что разбередил.

— Ничего, — ответил старик просто. — Есть раны, что не заживают. Ты лучше другое скажи... Вот бросился спасать и вершить правду, даже не зная, что там спряталось. А ведь ты — волхв! Это те трое не увидели, а я зрю. Как же ты так?

— Я не только волхв, — вырвалось у Олега.

— А кто еще?

Олег поежился, отвечать очень не хотелось, приходится признаваться в своей дурости.

— Еще и человек, — буркнул он. Поморщился. — Со всей его дуростью.

— Это да, — согласился старик. — Дурости в человеке больше, чем он сам. Как только и помещается?.. Ладно, куда едешь такой... будто в воду опущенный? Похоже, только недавно узнал, что краденым долго не попользуешься?

Голос его был такой же высохший, похожий на каменную пыль, бесцветный. Олег сел на камень по ту сторону костра. Старик протянул к языкам пламени высохшие старческие руки, пальцы зябко вздрагивали.

Олег пробормотал:

— Краденым?.. Отец, если тебе что надо... только скажи, я помогу.

Старик слегка качнул белой головой:

— Сиди уж, помогальщик... Не видишь, что с тобой делается, а другим берешься помогать! Олег спросил настороженно:

— А что со мной?

— То же самое, что и со всем миром, — ответил ста-рик. — Меняется мир, меняется! Заканчивается эпоха Зимородка. А с нею — и магический дождь.

Олег прошептал:

— Магический дождь?

— Дождь, — подтвердил старик. — А раньше вообще был ливень!.. Теперь же проходит последняя полоса... Да уже прошла, почитай. Еще, может, малость покапает, и все. Вон ты пытался стену расчахнуть, не вышло?.. Я видел, видел, как ты тужишься!.. Ха-ха!.. Пупок не надорвал?..

Олега осыпало морозом. Губы задеревенели. Он едва прошептал:

— Тогда что же, колдуны... перестанут быть колдунами?

— Уже перестают, — ответил старик. — Еще раньше кончилась сила волшебников, чародеев, магов. Ты не заметил, что вот уже несколько лет не свершается... ничего такого... ну, такого? Чародеи не трясут землю, не поднимают со дня окиян-моря земли с диковинными чудами, не топят прибрежные страны водяными бурями! Ну разве что какая деревенская колдунья перекинется черной кошкой, чтобы подоить соседскую корову... Но скоро и это кончится.

Камень под Олегом зашатался, он обеими ладонями сжал каменные бока, чтобы не упасть. Нет, это он сам зашатался, а камень недвижим, как неподвижно мироздание. Так вот почему ему тогда не удалось обрушить каменную лавину на преследователей, не удалось раздвинуть землю, вот почему его били, топтали, заставляли ломать камень для Башни...

— Тогда колдунам, — прошептали его губы, — конец... От рук людей.

— Ты это уже видел, — согласился старик невесело. — Им не объяснить про смену эпох. Они думают, что мы либо возжелали больше даров, либо по злобе хотим их гибели!

Он умолк, а Олег, чья мысль жадно царапалась в будущее, продолжил:

— Нас перебьют всех, а новые колдуны, мелкие и слабые, будут таиться от людей?..

— Так, — подтвердил старик. Пожевал бесцветными губами, повторил: — Так. Магический ливень, что изливался на землю тыщу лет, иссякает. А потом вовсе не упадет ни капли. Ты можешь представить себе мир без магии?.. И я не могу. Но так будет. И это продлится очень долго.

Олег спросил со вспыхнувшей надеждой:

Так это не навсегда?

Старик засмеялся:

— Нет, но тебе вряд ли от этого легче. Все возвращается на круги своя, вернется и магическая туча. Од-нажды на землю снова прольется мощный магический дождь. Еще больше, чем в этот раз. Но это будет... ха-ха!.. через десять тысяч лет. Или чуть раньше. Но не намного.

Свет померк в глазах Олега. Он что-то прошептал, сам не услышал своих слов. Как сквозь закрытую дверь донесся скрипучий голос старика:

— Есть, правда, и другой путь магии... Им пренебрегали, пока можно было черпать на даровщинку полными пригоршнями... Теперь же придется, придется!

— Какой?

— Использовать Силы, — ответил старик. — Вон взгляни на вершину этой гряды. Видишь ветряк? Даже при легком ветерке он двигает огромные жернова, перетирая зерно. Простой ветер для меня делает то, для чего другой хозяин держит пятьдесят рабов. А я и пальцем не шевелю! Могучая магия ветра работает на меня. Вот это и есть самая великая магия!

Олег слушал, потрясенный таким простым решением, спросил с почтением:

— Невероятно... Но когда ветер стихает?.. Старик поморщился:

— Ничто не бывает без сучка без задоринки. Если хочешь, чтобы ветер дул всегда, ставь такой ветряк на берегу реки. И опускай крылья в воду. Это будет называться водяным ветряком. Или водяной мельницей. Пока река течет, а течет она вечно, жернова не остановятся! Но там другой недостаток...

— Какой?

Старик взглянул с удивлением:

— Будешь привязан к воде! Той, что течет.

Олег ощутил стыд, от усталости перестал понимать такие простые вещи.

— Если отыщешь ключик с такой магией, — сказал старик, — да еще и научишься пользоваться... Конечно, это не та мощь, что доселе, но все же магия! Она от земли, потому не зависит от той магической тучи, что раз в десять тысяч лет изливается на оскудевшую землю... Ее столько же, как ветра, воды, солнца, звезд... Научись пользоваться!

— Как?

— Кто маг? — удивился старик. — Маг — это прежде всего человек, который думает. Думает постоянно. Думает над самыми простыми вопросами, которые простолюдину понятны: почему вода мокрая? Ищи!.. Зато всегда будет при тебе.

— Не всегда, — ответил Олег, но голос обрел живые нотки. — Вот у тебя только при ветре... Правда, можно речную... гм...

Старик сказал с нажимом:

— А ты такую, чтоб не был привязан! Скажем, научись брать от солнца.

— Хорошо бы, — ответил Олег с еще большей надеждой, но спохватился: — Но как же ночью?

Старик нахмурился:

— Тогда от звезд... Сдается мне, ты просто глуп. И мед тебе дай да поднеси, да еще и ложку побольше. Никто не может объять всего. Ночь для того, чтобы спать. И день — для работы.

Олег смолчал, пристыженный.

— Да-да, — сказал он после долгого молчания, — я понимаю...

— Да? — спросил старик язвительно. — Но принять трудно, верно? Работать никто не любит. Тем более не хочет работать тот, кто раньше не работал. Когда воин ежедневно упражняется с мечом, у него нарастают мышцы. Он научается бить точнее, не промахивается как дурак. И это у него остается. Я вот уже лет тридцать не беру в руки меча, но посмотри на мои мышцы!.. Да ты посмотри, посмотри, не вороти нос!.. Если я еще в детстве научился играть на бандуре, то я и сейчас сыграю любую песню. Хоть днем, хоть ночью. Хоть утром, хоть вечером. А маг? Что маг может без своей магии?..

Он поперхнулся, внезапно расхохотался. Лицо побагровело. Олег спросил встревоженно:

— Что-то случилось?

— Просто вспомнил... В том селе, откуда пришли эти трое, одна красавица вдруг превратилась в безобразную старуху. А ведь такое теперь случается по всему белому свету... ха-ха!

Глава 11

Скиф уже давно ехал сквозь густые заросли сочной мясистой травы. Цветущие метелки поднимаются до седла, ноги и брюхо коня мокрые, зеленые от липкого душистого сока. Если не смотреть по сторонам, то забудешь, что едешь по дну огромного старого оврага. Но справа и слева полого поднимаются заросшие мелким лесом высокие откосы, а здесь в тени никогда не пересыхают родники, а трава всегда сочная, свежая, непримятая...

Эта непримятая зелень тянулась бесконечно, только иногда переходила в скопище исполинских лопухов, папоротника, в которых тоже можно укрыться вместе с конем. Под копытами то чавкало, то хлюпало, трижды дорогу пересекали такие чистые ручьи, что Скиф сам спрыгивал и пил жадно, по-звериному: встав на четвереньки и опустив голову к воде.

Оба с конем чувствовали, что там, наверху, сухой ветер и зной, а здесь и трава сочная, мясистая, и стенки все же дают какую-то защиту от зноя. Замученный конь Скифа быстро оживал, пробирался счастливо и в то же время опасливо, будто попал в другую страну.

Скиф снова и снова останавливался, поил коня и пил сам, обтирал коню пучками травы липкие от мыла бока и круп. Покормил овсом из седельного мешка, малость передохнули. Все время тщетно прислушивался, но везде тихо. Значит, Олег увел погоню далеко, а там оторвался от них и ускакал. Что за конь у него, это же дикий зверь, а не конь!

Солнце уж перешло на ту сторону неба. Дно оврага постепенно поднималось, выталкивая их с конем на поверхность. Так же незаметно края оврага ушли далеко-далеко в стороны, разгладились, и снова конь мерно трусил по ровной, как стол, зеленой степи. Высокая сочная трава шелестела, из-под копыт прыскали зайцы, вылетали птицы.

Мир чист и светел, но все-таки он чувствовал, как сердце стучит все яростнее, а кулаки сжимаются. Перед мысленным взором проносятся картины, как его мужественный отец падает, сраженный отравой, корчится в невыносимых муках, а подлая злая женщина злобно хо-хочет и пинает его ногой.

— Отомщу! — прорычал он. — Отомщу!.. Это был мой отец... лучший из людей... который так и не успел взять меня на руки...

Он вздрогнул от страшного грохота прямо над головой. Совсем близко, на расстоянии выстрела из лука, между небом и землей стоит серая стена... Нет, она несется со скоростью скачущего коня в его сторону! Вместо синего неба тяжелая, как каменный хребет, туча, а стена ливня сейчас накроет их с конем, как двух неповоротливых жуков...

Он заорал, конь тоже разогнался, успели увидеть, как впереди на дорогу прыснули крупные капли, взбивая пыль, и тут же влетели в ливень. Холодные потоки обрушились ощутимой тяжестью, пытались вбить в землю, вогнать, чтобы потом оттуда во множестве проросли эти странные существа с двумя головами и шестью ногами.

Громовой удар потряс землю. Скиф на миг оглох, они неслись в полной тиши, затем прорвались ни на что не похожие звуки, уж точно на дождь не похожие, это был рев шум водопада, грохот, треск. Серая пелена время от времени озарялась тусклыми, а иногда и совсем слепящими вспышками. Дважды его словно бы обожгло, но это был не огонь, а нечто странное, старики говорят, что это случается, когда огненная стрела бьет опасно близко...

Он знал, что стрелы бьют по самому высокому дереву, а если дерева нет, то по всаднику. Даже пеший должен в грозу лечь в грязь перед буйством богов, признавая их мощь, смиряясь.

— Не смиряюсь! — закричал он. — Не смиряюсь!

Земли не видно под мутными потоками, копыта начали скользить, конь замедлил бег, осторожничает, уже не видит, куда ступает, а Скиф, мокрый, как рыба, лязгал зубами и радовался, что не в пышных одеждах дурака, как презренный богач, которому долго потом мерзнуть в насквозь промокшей одежде.

Яростный ливень почему-то перешел в простой дождь, а те заканчиваются не так резко и быстро. Дорожная пыль без всякого волшебства превратилась в грязь. Конь вовсе перешел на шаг, ступал тяжело, за копытами поднимались огромные лепехи грязи пополам с глиной. Глины всякий раз поднималось столько, что хватило бы на два больших кувшина и миску для собаки.

Очень быстро наступил вечер, а за ним и ночь. Конь устал, едва тащится, но немыслимо заночевать среди этой грязи, и Скиф умоляюще похлопывал коня по шее, уговаривал, успокаивал, убеждал, что вот-вот, уже скоро, надо идти...

На затянутом небе ни звездочки, даже посланная людям благословенная Луна лишь однажды слабо посветила через прохудившийся бок тучи. Конь ступал совсем осторожно, вслепую. Под ногами чавкало, хлюпало. Иногда Скиф чувствовал, что конь бредет почти по брюхо в воде, затем снова выбирается на сушу, которую сушей можно назвать только в сравнении с полным болотом. Дождь льет не переставая, холод пробрал его до мозга костей.

Ему почудился собачий лай. Тут же ощутил, как насторожился конь, даже остановился с поднятым в воздух копытом.

— Давай вывози, — взмолился Скиф. — Я лучше тебя умею разводить огонь, но что-то ж ты умеешь лучше?

Конь послушно двинулся через темноту. Умное животное, оно нащупывало дорогу, фыркало, шлепало мокрым хвостом по крупу, словно отгоняло мух, наконец, остановилось. Скиф разглядел высокий палисад, концы заостренные. Почему-то показалось, что на одном торчит насаженная человеческая голова, но, когда вдали слабо мелькнула молния, рассмотрел с облегчением, что это всего лишь глиняный горшок вверх донышком.

Он почти на ощупь отыскал ворота. В калитку вделано медное кольцо, тяжелое, старинной работы. От удара о такую же медную пластину звон получился тягучий, что тут же припал к земле под ударом струй, прополз чуть и утоп, захлебнувшись грязью.

Конь заржал гневно, Скиф едва усидел, когда конь привстал на дыбы и ударил в калитку копытом. От грохота сразу где-то вспыхнул свет, проник в щели. Скиф увидел поверх палисада, как обозначился прямоугольный проем. С факелом в руке появилась закутанная в тряпки фигура.

— Отопри! — прокричал Скиф. — Среди странников ходят и боги!

Через унылый шум донесся скрипучий голос;

— В такую погоду? Ни за что не поверю.

Открылись не ворота, как ожидал Скиф, а отворилась калитка. От усталости, замерзший так, что в костях застыл как холодец, костяной мозг, он не нашел в себе силы слезть, а конь не стал ждать, двинулся во двор. К удивлению Скифа, ему даже не пришлось особенно пригибаться, у него и на это не хватало сил. Балка прошла над самой головой, даже не задев промокшие волосы. Он успел подумать с удивлением и опаской, что какие же люди здесь ходят, если для них такие калитки...

Огонек мелькнул во втором окне, пробился через ставни. Теперь жадно хватающие каждую капельку света глаза Скифа охватили весь двор, невысокий, но широкий домик с пышной соломенной крышей. С двух концов булькают переполненные водой бочки, вода с громким журчанием стекает широкими струями, переливается через края. Перед крыльцом чернеет огромная и страшноватая лужа, с виду так и вовсе бездонная. Скифу почудилось, что вот-вот оттуда покажутся гигантские крючковатые лапы, ухватят, потащат в бездну.

Он почти свалился с коня, если бы не держался, упал бы в грязь. Конь тоже пошатывался, закрывал глаза. Скиф повернулся к хозяину дома или слуге, тот тщательно запер калитку, вложив в петли толстое полено. Когда он повернулся к Скифу, тот едва сумел удержаться от крика.

На него смотрело мохнатое звериное лицо. Морда волчья, даже больше похожа на медвежью. Нет, все-таки волчья, только крупнее, шире. Челюсти такие, что полено перекусит как лучинку.

— Ну что, — сказал звероватый хозяин. — Может, передумал?.. Вернешься? Дождик уже почти перестал...

Скифу больше всего на свете хотелось в самом деле вернуться, но в голосе хозяина звучала откровенная насмешка.

Он вспыхнул, выпрямился.

— А что, — сказал он с вызовом, — жрать в самом деле нечего? Стыдно небось?

Хозяин хмыкнул. Скиф выждал, но хозяин молча повернулся и пошел к дому. Скиф двинулся следом. У крыльца из темноты появился так внезапно, что Скиф вздрогнул, мальчишка. Неслышно, держась в тени, он перехватил повод и увел коня .

Скиф поднялся за хозяином на крыльцо, в груди стеснился страх. Чем его накормят? Не человечиной ли? Ведь сюда могли забрести путники и до него. Или того хуже: зарежут, зажарят и подадут к столу его собственного коня...

Дверь открылась со скрипом. Пахнуло ароматом сушеных трав. Скиф переступил следом за хозяином порог. Просторные сени, длинные полки вдоль стен, пучки трав заполняют полки, свешиваются с потолочной балки, торчат из щелей в стенах, но все пересохло и покрылось пылью настолько, что в носу Скифа засвербило, он поспешил догнать хозяина, сделал шаг через порог главного помещения, перевел дух.

За столами народ пьет и ест, орет песни и бахвалится, братается и ссорится, а парнишка торопливо разносит на широкой доске жареное мясо, кувшины с вином, кружки с пивом. Когда он на бегу посмотрел на Скифа, тот увидел такое же звериное рыло, как и у хозяина, но теперь Скифу все равно, это же корчма, а не логово оборотней, что заманивают путников, а потом съедают. Это просто корчма, которую держит семья оборотней. Здесь ничего не случится особенного, разве что, как во всякой корчме, могут набить морду, ограбить, увести коня, а то и шарахнуть топором по голове. Но не корысти ради, а так, по пьяни.

К одной из стен было приколочено широкое зеркало,

Скиф посмотрелся, желая узнать, зажила ли скула, но увидел нечто с четырьмя глазами и мутным тазиком вместо лица.

К нему подбежал парнишка ростом со Скифа, в плечах та же стать, но лицом совсем юн, даже волосы еще не волосы, а совсем детский пушок, да и клыки чуть ли не молочные. Скиф ощутил укол ревности, все здесь чересчур крупные, тяжелые, уверенные, даже кони, даже столы, лавки, пивные кружки.

— Что будете есть?

Скиф указал в сторону очага:

— Мне бы того кабанчика...

Парнишка проследил за его рукой, а когда повернулся к гостю, Скиф увидел в глазах мальца уважение.

— Его уже заказали, — сообщил он. — Но если хотите...

— Хочу, — отрубил Скиф. — Но пока зажарят, я изгрызу этот стол. Тащи все, что есть готовое! Мяса, вина, рыбы.

Ему поставили блюдо с толстыми ломтями ветчины с гречневой кашей, на отдельной тарелке, словно брезговали, ломти черного хлеба. Скиф ждал, что сейчас принесут горячие блюда, но подали только ломтики ноздреватого сыра, до странности желтого, хотя по запаху — свежего, и большой кувшин вина.

Скиф сразу налил в кубок, попробовал, запах тонкий, на вкус напоминает артанское красное, но решил оставить его на потом, кто знает, не хотят ли упоить варвара, чтобы потом смеяться над невоздержанностью сынов Колоксая.

Насыщался он, как ему показалось, одно мгновение, но, когда окинул взглядом стол, чистая столешница теперь вся покрыта костями. А кувшин пуст.

Мальчишка подошел, смотрел с детским любопытством.

— Что-нибудь еще?

— Спасибо, — сказал Скиф вежливо. — Сколько с меня?

Мальчишка покачал головой:

— Не знаю. Я позову отца.

Скиф проводил его взглядом. Мальчишка чересчур горбится, надо сказать. Хотя... По спине пробежала холодная ящерица. А если ему и так трудно ходить, а проще бегать на всех четырех по лесу?

Из кухни выдвинулся хозяин, Скиф подобрался еще больше, а когда хозяин неспешно направился к нему, Скиф застыл, чувствуя, как по направлению к нему идет огромный хищный зверь.

Хозяин остановился перед столом, руки все еще неторопливо вытирал о передник. Маленькие глаза стали кроваво-красными, а когда заговорил, в пасти явственно блестели огромные клыки.

— Что-то случилось?

— Ни... ничего, — ответил Скиф поспешно. — Просто устал, пировать всю ночь не с руки. Свободная комната найдется?

— Есть, — ответил хозяин неторопливо. — Даже две...Золотой за ночлег, половинка за ужин.

Скиф, стараясь не показывать облегчения, достал монеты. Сказал, подавая хозяину:

— Хорошо у вас. Но доверяете чересчур. Плату надо брать вперед. А если у меня карманы пустые? Хозяин благодушно махнул волосатой рукой:

— Пустяки. Твой конь стоит трех золотых... Скифу почудилось, что хозяин не договорил, что и в нем, Скифе, мяса на целый золотой, вернулся страх, уже в молчании шел за ним наверх по скрипучей лестнице.

К его удивлению, дверь отворили не в комнатушку, а чуть ли не в покои. Вдоль стен укреплены массивные медные светильники, еще один раскорячился на столе, а в широкое окно уже заглядывает полная луна. Настолько широкое, что как бы заявляет молча, что в бойницах нужды нет, никогда враг не подступит так близко.

Под стеной, справа от ложа массивный камин, на выложенном камнем полу ждет поленница березовых дров, а в самом камине горка серой золы. Похоже, этой комнатой не пользовались давно.

— Отдыхай, — сказал хозяин. — За коня не тревожься накормили и напоили.

— Спасибо, — ответил Скиф. — Считаешь, больше беспокоиться не о чем?

Хозяин прямо взглянул в несколько побледневшее лицо гостя. Тяжелые складки губ дрогнули, это похоже на улыбку. Скиф решил считать, что хозяин улыбнулся.

— Не о чем, — ответил хозяин. — Если уж кому надо было тревожиться, то нам. Но, как видишь, все живут здесь мирно...

— Дивно, — вырвалось у Скифа. — Как же...

— Это уже Гелония, — ответил хозяин. — Хоть и самый ее край. А наш правитель, мудрый Гелон, способен овцу и волка пустить мирно пастись на луг. И будут пастись!

Он ушел, Скиф поспешно плюхнулся на ложе. Почти сразу услышал снизу не то вой, не то рык. По слухам, оборотни в полночь перекидываются волками, убегают в лес, а на кого натыкаются — рвут в клочья. Но усталость навалилась с такой силой, что тело уже отказывалось двигаться. Веки опустились тяжелые, неподъемные.

Он провалился в тяжелый беспокойный сон раньше, чем голова коснулась подушки.

Глава 12

Утром, когда он проснулся живой и целый, отдохнувшая душа возликовала. В теле перекатывалась бодрость, в желудке голодно урчало. Быстро обулся, спал одетым, поспешил вниз.

Еще сверху со ступеней он увидел, что в совершенно пустом помещении сидит спиной к нему и лицом ко входу только один человек. Крупный, широкий, с красными до плеч волосами. Перед ним широкое блюдо с жареным гусем, небольшой кувшин и наполовину наполненный кубок с красным вином.

Человек неторопливо разрывал гуся, ел неспешно запивал вином. Скиф со счастливым воплем сбежал по ступенькам.

— Олег!

Олег, не оборачиваясь, взмахом руки пригласил к столу. Во рту у него был кусок мяса, в руке — гусиная лапа, губы блестят от жира.

Скиф плюхнулся за стол, на Олега смотрел счастливо, как потерявшийся и снова нашедший хозяина щенок. В зеленых глазах волхва вспыхивали загадочные искорки.

— Хорошо поспал?

— Олег, как там... как погоня? Олег промычал с набитым ртом:

— Погоня? Какая погоня?

Их кухни вышел хозяин. Скифу он показался разъярённым, но и напуганным одновременно. Приблизился, спросил тяжелым голосом:

— Что-нибудь еще?

При каждом слове верхняя губа приподнималась, по-казывая клыки, которые за ночь как будто увеличились вдвое. По спине Скифа пробежал мороз. Олег кивнул, ответил спокойно:

— Да. Еще мяса для моего товарища.

При этом, как заметил Скиф с еще большим страхом, верхняя губа Олега как-то непроизвольно приподнялась, блеснули зубы... ровные, красивые, человечьи, но холод охватил Скифа с такой силой, что затряслись колени. Показалось, что зубы Олега намного-намного страшнее.

Хозяин поклонился. Скиф потрясение понял, что зверь напуган просто смертельно. Когда он поспешно удалился, чуть не бегом, Скиф спросил шепотом:

— Ты их знаешь? Что это за люди?

— Да так, — ответил Олег неопределенно. — Люди разные бывают. Но все не любят на себя непохожих. Здесь, в стране светловолосых, всех бед ждут от людей с черными волосами и черными глазами... Мол, сглазят!.. В странах, где все черные, как вороны, на светлокожих смотрят как на заразных... А этим и вовсе приходилось туго. Только здесь, в Гелонии, где народ давно даже по пьянке друг другу морды не бьет, они живут спокойно.

Скиф еще больше понизил голос, прошептал, огляды-ваясь на кухню:

— А почему он тебя боится?

— Боится?.. Тебе почудилось.

— Олег, я ж вижу!

— Почудилось, почудилось. А вообще-то мы с ними родственники.

Это было так неожиданно, что Скиф подпрыгнул:

— Как это?

— Да пустяки. Очень дальние. Просто в моем племени могут делать и то, и другое... А они, так сказать, застрявшие посредине. Попробуй вот этого вина!.. Хороший урожай выдался, да еще солнца хватило... Попробуй.

Скиф попробовал, от этого вина даже аромат шибал в голову и взвеселял душу. Хозяин приблизился, высыпал перед Олегом мелкую кучку серебряных и даже золотых монет. Олег, не глядя, сгреб все в кошель, поднялся:

— Ну, пойдем?

— Пойдем, — ответил Скиф.

Во дворе мальчишка со звериным пушком на лице подвел двух оседланных коней. Еще с десяток коней Скиф увидел у коновязи, да и в раскрытую дверь конюшни было видно, что коней прибавилось, только новых гостей что-то не видно.

Когда выехали за ворота, Скиф еще раз оглянулся, спросил пораженно:

— Что значит быть волхвом!.. Он тебя накормил, а потом еще и заплатил?

— Да, — подтвердил Олег. — Ты же видел, как я хорошо ел?

— Видел, — пробормотал сбитый с толку Скиф. —

Только не знал, что за это еще и платят.

— Еще как, — сказал Олег рассеянно, он уже погружался в думы, — догоняют... и еще платят, платят...

— Куда мы едем? — спросил Скиф.

— Ты не забыл, что у тебя есть еще один брат? — спросил Олег суховато. — Средний брат...

Скиф вспылил:

— Еще бы его забыть!.. Это ж ни рыба ни мясо. В то время как я выбрал путь чести и доблести, а мой старший брат Агафирс — путь коварства, Гелон так и остался посредине. Он всегда был посредине!.. Мы бьемся, а он в сторонке! Я хочу отомстить за отца, Агафирс защищает мать, кто-то из нас падет... если не оба, а этот средненький в любом случае спасет свою драгоценную шкурку!

Олег слушал, кивал, соглашался, потом обронил:

— Известно, герои гибнут первыми. Средненькие остаются. Никогда не мог понять, откуда тогда берутся герои в каждом поколении? Ведь при таком истреблении весь род людской должен бы давно стать овцами...

Скиф спросил с раздражением:

— Так чего мы едем к Гелону?

— Причина есть, — сказал Олег негромко.

— Какая?

— Очень важная, — ответил Олег. Подумал и добавил со вздохом: — Даже более чем важная. Нам просто некуда больше ехать.

В поле мужчины шли с косами в руках через золотое поле пшеницы. Женщины вязали снопы, одна под скирдой кормила грудью ребенка. По дороге изредка попадались телеги. Иногда из леса везли уже отесанные стволы, но чаще повозки были нагружены глиняными горшками, кувшинами, полотном, мешками с зерном, а то уже и мукой.

Скиф мрачнел, отводил взгляд. Олег посматривал по сторонам с удовольствием, морщины на лбу разгладились, а горькая складка у губ исчезла вовсе.

Когда они догнали одну телегу, Олег поинтересовал-ся у возчика, как короче добраться до города Гелона.

Селянин, худой, но явно не голодающий человек, если судить по новенькой одежде и дорогим сапогам, сказал словоохотливо:

— А вот прямо по этой дороге! Потом она свернет вправо, так вот по ней и надо. Дня через три-четыре, если у вас добрые кони, окажетесь прямо перед вратами!

— Ого, — вырвалось у Скифа. — Неужто Гелония так велика ?

А Олег указал на заросшую травой тропу, мимо которой как раз проезжали:

— А эта? Разве не короче? Селянин нахмурился:

— Ну короче...

— Дня на два, не так ли? Селянин покачал головой:

— Вы неплохие ребята, хоть и с топорами. Вот что я вам скажу... По той дороге вам не стоит!

— Почему?

— Худая дорога, — ответил селянин и сделал щепоткой отгоняющий жест.

— Разбойники? — спросил Скиф надменно. Он пощупал рукоять топора. — Сколько их?

Селянин покачал головой:

— Если бы!.. Разбойники бедных не грабят. Даже иногда бросят монету-другую... если, конечно, скажешь им про богатый караван или толстого купца поблизости.

— А что же там?

— Башня, — ответил селянин шепотом. Он вздрогнул над головой пронеслась стайка мелких птиц, побледнел, прикрикнул на коней: — Но, дохлые!.. Совсем заснули. Простите, ребята, заговорился я с вами... А мне еще ехать и ехать.

Он отвернулся, все внимание отдавал теперь коням, что делали вид, будто не слышали его окриков.

Скиф придержал коня, на мужественном лице проступило выражение, которое Олег назвал бы страхом.

— Ну что? — спросил Скиф с надеждой. — Объедем?

Олег подумал, поколебался, вспомнил старика в горах, его рассказы про магический дождь, покачал головой: — Тебе что, так уж в Гелон не хочется? Окольные дороги заводят далеко.

— А прямые бывают самыми длинными, — возразил Скиф.

— А как же насчет прямой дороги мужчин? — спросил Олег.

— А кто сказал, что мужчина — обязательно дурак? — ответил вопросом на вопрос Скиф. — Явно же этот мужик говорил о башне колдуна. Причем очень сильного. Только они селятся в башнях! Им не надо слуг, они даже еду добывают гнусным колдовством!

Он разгорячился, глаза горели ненавистью, бешенством, щеки раскраснелись.

Олег подумал, сказал нерешительно:

— Я человек не рисковый. Очень даже! Но сейчас, кака мне кажется, можем поехать прямо.

Скиф предостерег:

— Колдуны очень не любят, когда кто-то появляется поблизости без их зова.

— Никто не любит, — ответил Олег. — Терпят.

— Но колдуны не терпят, — возразил Скиф. — А кто станет терпеть, если можно метнуть громовую стрелу за пару верст и не промахнуться, даже если бросит в муху?

Сердце Олега сжалось. Было такое, он тоже кидал. И деревья вырывал с корнями, и горами тряс, и всю землю облетал в магическом вихре. Бездумно таскал лучшую еду из кухонь богатых властителей стран, даже лицемерно корил себя, мол, нехорошо поступает, но сейчас так голо и одиноко без этой могучей силы!..

— Рискнем, — повторил он. — Что-то мне кажется, в нас ничем не швырнут. — А если кинут, мелькнула трусливенькая мысль, то значит, магия вернулась. А это значит, что и я смогу метнуть в ответ такое... что всю башню разнесет в щебёнку. Если успею, конечно.

Был поздний вечер, солнце уже почти опустилось за темный иззубренный край, когда они увидели башню. Возможно, колдун как раз и строил с таким расчетом, чтобы замечали издалека и обходили стороной. Высокая, сложенная из массивных глыб темного гранита, она поднималась выше самых высоких сосен, что тянулись к солнцу поодаль.

У подножия черной башни зеленая сочная трава, красные маки. Не видать и следа каменоломен, глыбы либо тащили издалека, либо колдун создал их прямо на месте. И силой заклятий заставил сложиться в высокую и несокрушимую башню, сотворил узкие зарешеченные окна, выровнял наверху зубчики и даже поднял трепещущий на ветру прапорец.

Трава мягко шелестела под конскими копытами. Вскоре кони по самое брюхо блестели в светло-зеленоватом соке мясистых сочных растений. Попадались родники, из-под копыт часто выпархивали неторопливые жирные птицы, видели толстых, как кабаны, зайцев.

Скиф завистливо вздохнул. Здесь бы разместилось немалое племя, это же счастье для коней, когда столько сочной травы, это счастье и для людей, ибо сочная трава — это здоровые, сильные кони, а сильные кони — это все!

Олег краем глаза посматривал на угрюмую башню. Сердце тревожно дергалось, сжималось в страхе. А если все же колдун каким-то образом сохранил свою мощь? Как гадко чувствовать себя беспомощным! Особенно тому, кто уже вкусил хмелящее чувство силы. Чувство безнаказанности, что едва не накрыло с головой, подобно океанской волне... Как он вынырнул, непонятно. Что за искру вложил Род в души людей, если та заставляет тянуться за непонятным, топча ногами очевидные блага? И немалые порой, очень немалые... А в его случае так и вообще...

Он стряхнул с себя тягостные мысли; сказал коротко:

— Вон там с десяток деревьев. Там явно родник.... Место для ночлега!

Скиф вяло оглянулся на темнеющий силуэт башни:

— Стоит ли? Я готов ехать и ночью. Пусть под луной; но только подальше от этого места.

— Ты готов, а кони не готовы, — буркнул Олег. Он спрыгнул с коня, расседлал, пустил пастись, не стреноживая.

Держался он надменно, спину держал прямее, чем обычно, и Скифу почудилось, что волхв не такой уж и каменный, как выглядит. А сейчас в каждом движении заметно... если бы он был воином, то Скиф назвал бы это вызовом тому колдуну, что засел в башне. Вот, мол, мы расположились на твоих землях. Вот пьем из твоих родников чуть ли не прямо перед башней. Наши кони топчут твою траву, мы разведем костер, что будет тебя раздражать и тревожить...

— Ладно, — сказал Скиф сдавленным голосом. — Я не знаю, с чего ты вдруг стал таким храбрым.

— Я добрый, — ответил Олег. — Кони устали.

— Ах, кони...

Однако Скиф, хоть и устрашенный, сразу же лег, завернулся в легкое одеяло и затих. Олег долго сидел, смотрел в огонь. Скиф не спит, чувствуется, но молчит, не выдает, что его гнетет больше, чем эта башня колдуна вблизи.

Пламя постепенно редело, пригибалось, втягивалось в багровые уголья. Если присмотреться, можно разглядеть скачущих огненных всадников, дивных зверей, красных птиц, рушащиеся кровли домов... Там тоже войны, тоже кровь, тоже кто-то сушит мозги, как сделать все правильно...

Иногда он поднимал голову, посматривал на залитую лунным светом башню. Они расположились так близко, что колдун может рассмотреть их даже сейчас, в ночи. Тем более освещенных пламенем. По коже пробежал холодок страха. На всякий случай снова торопливо напомнил себе, что, если бы колдун мог, уже стер бы их с лица земли, как муравьев. Мир меняется... Мир меняется! И надо успевать меняться с ним вместе. Хотя бы.

Он на какое-то время все же заснул. Заснул сидя, все-го на пару минут, как показалось. Вздрогнул, по спине прошел холодок. Обернулся... на месте Скифа лишь примятая трава. И, судя по хрусту веток, там бесчинствует только один конь.

— Черт, — вырвалось злое. — Что ж тебя за муха укусила среди ночи!..

Конь попятился, глаза дикие, что за дурь ехать ночью, Олег принес седло, возвращаться уже не придется, торопливо затянул ремни. Конь качнулся под его весом. Олег дернул за повод, пригнулся, ветви медленно поплыли над головой, а потом замелькали чаще и чаще.

Они вырвались на простор. Ноздри поймали слабый запах конской кожи, прекрасно, теперь догонит, Скиф уходит по прямой...

Земля гремела под копытами, очень не скоро он уловил впереди такой же конский топот. Потом ветер донес запах, их различать долго и упорно учил Мрак, а чуть погодя заметил далеко на фоне звездного неба скачущего всадника.

— Наддай, мой двужильник, — сказал он коню ласково. — Как только догонишь, тут же снова отпущу. Хоть всю траву на свете сожри...

Конь всхрапнул, уши его нашорошились, как у волка. Стук копыт слился в единую мелкую дробь. Скачущий впереди всадник приближался быстро, стало видно, как ветер треплет черные волосы, под светом звезд почти блестящие, будто посыпанные чешуйками слюды.

Скиф оглянулся, лицо все еще было перекошено безумием. Конь под ним хрипел, с удил срывались клочья желтой пены. Бока блестели, с них летели крупные капли.

Олег поравнялся, мощной рукой ухватил за узду. Его умный конь сразу начал замедлять бег, что-то сказал на своем лошажьем языке, и конь Скифа послушно пошел с ним вровень.

Скиф молчал, Олег подвел коней к кучке деревьев. На этот раз ручей не отыскался, но сразу наткнулись на сухие ветки. Вскоре вспыхнул жаркий костер, а за кругом света ночь стала еще темнее и негостеприимнее.

Красные, как зарево пожара, блики играли на суровом лице Скифа. Он похудел за короткую скачку, черты лица стали строже, на лбу появилась первая морщина.

Еще в уголках губ вздулись и застыли горькие складки, с виду твердые, как камешки.

— Ложись, — посоветовал Олег. — Не всегда утро вечера дряннее. Не всегда.

Глава 13

Утром Скиф поднялся застывший, хмурый, от Олега прятал глаза. Олег затоптал костер, молча оседлали коней. Олег молчал. Скиф вскочил в седло, подождал, пока Олег затянет последние ремни под конским брюхом.

Поехали так же молча, конские морды вровень. Скиф смотрел только перед собой. Олег чувствовал, что это временное ночное безумие... так его лучше называть, лучше забыть. И никогда не напоминать Скифу о его слабости, о его... нежелании встречаться с Гелоном.

Они бодро неслись на отдохнувших конях по мокрой от росы траве. Дорога с перевала круто пошла вниз, ущелье расширилось, далеко впереди и внизу показалась зелёная долина. Олег смотрел вперед, лицо озабоченное, а Скиф, который быстро переходил от дикой ярости к наивному восторгу, зачарованно рассматривал последнюю гору, что проплывала от них в сторонке.

Оба отчётливо видели вырезанные из камня дома. Некоторые выступают из горы наполовину, вон красивый каменный узор над входом, широкие окна, а другие едва-едва отделены от соседей вертикальными бороздами, глубокими щелями. Все дома начинаются от самого низа и поднимаются уступами до самой вершины. Гора вся испещрена темными входами, как обрывистый и глинистый берег реки бывает изверчен норами речных ласточек, но здесь все красиво и торжественно, словно гору заселяет одна гигантская семья...

Спускались до обеда, а к полудню горы остались за спиной. Широкая дорога тянулась вдоль стены, осторожные селяне предпочитают объезжать опасный перевал по широкой дуге, а еще одна дорога вела прямо на восток.

Через полчаса они заметили приземистый дом, дымок над трубой, высокий забор. Постоялый двор, как и положено постоялому двору, на перекрестке дорог. Ворота распахнуты, у коновязи пятеро коней мерно встряхивают головами, вылавливая в складках подвешенных к мордам мешков остатки овса или ячменя. Судя по количеству овса, все пятеро всадников приехали вместе. Кони оседланы, так что гости не задержатся...

В стороне от крыльца двое устроились на огромном бревне играть в кости. Скиф услышал брань, стук костей, довольное ржание. Из корчмы вышли двое, огромные, с отвисающими брюхами, потные. Там же на крыльце затеяли свару, их спихнул третий, ему-де загородили дорогу. Третий был настоящим чудовищем, поперек себя шире, и двое толстобрюхих безропотно ждали, когда тот пройдет, расставив толстые, как бревна, руки.

У колодца на колоде сидел крупный воин в кожаных латах, обеими ладонями держался за голову, будто удерживал вылезающие мозги. Его перекосило, когда услышал стук копыт, на Скифа взглянули налитые кровью и злостью глаза.

— Эй, ты, — сказал воин. — А ну, слазь с коня!

— Ты не ошибся? — спросил Скиф холодно.

— Ах ты, щенок...

Скиф спрыгнул с коня, молча двинул грубияна рукоятью топора в лоб. Тот перекувыркнулся через колоду раскинутые руки от удара о землю взметнули пыль. Лицо гуляки стало умиротворенное, даже довольное.

Олег слез, набросил повод на крюк коновязи. Широкий двор кипит жизнью: от колодца непрерывно таскают воду, от лачуги кузнеца несется бодрый перестук молотков, а с другого конца вкусно пахнет свежим хлебом. У колодца возле колоды лежит огромная толстая свинья, розовая, удивительно чистая, с нежной просвечивающей кожей.

Скиф посмотрел на нее, облизнулся:

— Ее здесь, наверное, нарочно положили...

— Думаешь?

— Уверен! Ее издалека видно. Кто хочет мимо проехать, не сможет.

В самой корчме привычный жаркий воздух, запах мужских тел, жареного мяса, гречневой каши и кислого вина, узкие длинные столы с завсегдатаями, их можно отличить сразу, и случайными проезжающими.

Олег выбрал стол, чтобы лицом к входу, Скиф сел так, чтобы оба видели, если кто начнет заходить сбоку или сзади, примчался мальчишка и торопливо стер чистой тряпкой лужи со стола, смахнул объедки прямо на пол. Большой пес лениво высунулся из-под стола, обнюхал корочку хлеба, фыркнул. Слышно было, как он, вернувшись, грохнулся всем телом об пол.

Похоже, они двое внушали доверие, как состоятельные люди. Им сразу принесли кувшин вина и два настоящих медных кубка, а сам хозяин объяснил:

— Промочите глотки с дороги, а то пыль, пыль... пока готовится мясо. Что желаете? Скиф сказал с достоинством:

— Ты уже сказал сам. Мяса! Жареного. Лучшего. Много. Чтобы мы наелись на три дня вперед. И все, что у тебя есть к мясу.

Он бросил повелительный взгляд на Олега. Тот усмехнулся, достал монету. Хозяин поймал на лету, ничуть не удивился золоту. Или сделал вид, что в его корчме расплачиваются золотом все.

— Не успеете опорожнить кувшин, — сказал хозяин, — все будет перед вами.

— Успеем, — пообещал Скиф.

— Тогда второй кувшин, — пообещал хозяин, — за мой счет!

— Договорились!

На них сперва поглядывали от других столов, но Олег и Скиф пили, ели, по сторонам не смотрели, желания затеять ссору не выказывали, и постепенно о них забыли. Олег ощутил, что они вошли в этот мир, особый мир корчмы, нашли в нем нишу, устроились, теперь можно спокойно и неторопливо подумать, что же делать и как жить в мире, где иссякла магия. Те несколько лет, когда он бродяжничал по свету, вооруженный незримым всесокрушающим мечом, приучили к защищенности. Сейчас же сердце подпрыгивает от каждого шороха, а душа скукоживается в ужасе. Даже в большем ужасе, чем когда он впервые вышел из Леса...

Он подпрыгнул, рука метнулась к рукояти ножа. К их столу приблизился невысокий мужичонка с плутоватой рожей и огромным синяком под глазом.

— Желаю здравствовать! — сказал он льстиво, и прежде, чем Скиф открыл рот, чтобы прогнать, а это было видно по лицу Скифа, бродяжка добавил: — Я здесь днюю и ночую, всех знаю, все слышал, в том числе и шибко интересное...

Скиф смолчал, а Олег ухватил пробегающего мальчишку за полу:

— Эй, погоди. Еще кувшин вина и большую глиняную кружку.

Бродяжка правильно понял, что кружка предназначена ему, как можно тише опустился на лавку на той стороне стола. Быстрые глазки бегали, бросая осторожные взгляды на кувшины с вином, на суровых мужчин напротив, по обоим видно, что непростые люди, а когда увидел подбегающего мальчишку с кувшином в одной руке и глиняной кружкой в другой, расплылся в улыбке.

Олег смотрел в упор, мальчишка поставил кувшин и кружку, умчался, но бродяга смотрел на Олега выжидательно, с искательной улыбкой. Скиф тоже ждал чего-то, даже задержал дыхание.

Но Олег кивнул наконец на кувшин, обронил почти равнодушно:

— Наливай, пей. А Скиф добавил:

— Если есть что сказать интересное нам, говори. Он победно посмотрел на Олега, тот милостиво наклонил голову. Скиф ощутил глухое раздражение. Это он должен милостиво наклонять голову, а простолюдин, мудрец он или не мудрец, должен смиренно слушать!

Гуляка поспешно налил в кружку, выпил, снова налил, сделал глоток, только тогда перевел дыхание, глаза несколько просветлели.

— Интересное? — повторил он. — О, здесь много бывает интересного!.. У Хвостогрыза родился теленок с двумя головами, у Серяка сарай провалился под землю, у Голощупа ветром унесло с забора одеяло... Это и есть самое интересное для местных, клянусь.

Скиф вспыхнул, Олег предостерегающе бросил на него суровый взгляд, сказал ровно:

— Мы не местные, как ты уже заметил.

— А для неместных, — сказал гуляка, — у меня другое интересное...

Он допил, быстро наполнил кружку и, обняв ее любовно обеими ладонями, выжидающе уставился на Олега.

Тот кивнул:

— Говори.

— Тут проезжали какие-то... — сообщил гуляка. — Все выспрашивали...

— О чем? — спросил Скиф равнодушно.

— Не о чем, а о ком, — развязно поправил гуляка. — Ищут двоих. Один с рыжими волосами, другой — с черными. Тот, что рыжий, — зеленоглазый, а черноволосый — с синими глазами. Обоим палец в рот не клади, потому задерживать их не след... а надо сообщить войту. А тот уже знает, как их остановить.

Олег всмотрелся в его лицо, не такое уж и пьяное, как показалось вначале. Пальцы нащупали в поясе монету, толчком отправил ее через стол. Ладонь гуляки прихлопнула, как бредущую муху.

Скиф поинтересовался:

— Хорошо платят?

— Обещают золотые горы, — ухмыльнулся гуляка.

— А что же ты?

— Не люблю, когда кого-то ловят, — ответил гуляка откровенно. — Меня самого ловили! Да и вообще... Ког-да за кем-то гонятся, всяк норовит подставить ножку. Да не тому, кто убегает, а который гонится...

Он захохотал громко и откровенно. Олег сделал хозяину знак, чтобы еще принес вина и сыра, Скиф бросил гуляке еще одну монету, тот поймал так ловко, что она просто исчезла в его ладони.

— Тогда нам нельзя задерживаться, — решил Скиф. — Кто-нибудь уже мог побежать к войту... А тому стоит только послать вестника. Олег, как ты думаешь, скоро нагрянут?

Олег спросил у гуляки:

— Ты, я вижу, проводишь здесь все вечера... да и ночи, так что кое-что знаешь. По каким дорогам заставы?

— Верный вопрос, — сказал гуляка. Он икнул, стыдливо закрыл ладошкой рот, ведь известно, что ик — заблудившийся пук. — Сразу видно, грамотный... По всем, кроме той, что ведет к городу Гелона.

Скиф насторожился:

— Почему так? Гуляка пожал плечами:

_ Откуда я знаю? Наверное, что-то знают. Ну ладно, ребята, я пошел...

Потеряв к ним интерес, больше не дадут, он прихватил кувшин с недопитым вином, пересел к веселящимся мужикам, оттуда зычным и наглым голосом велел хозяину подать лучшего вина и мяса на весь стол.

Олег собрал в мешок головку сыра, каравай хлеба, сунул туда же кувшин с вином и поднялся. Скиф, что уже подпрыгивал от нетерпения, настороженно отправился к двери. Сердце стучало часто, навстречу могут ворваться вооруженные люди, надо быть готовым, надо успеть схватиться за топор раньше...

Свежий прохладный воздух охладил распаренные лица. Скиф поспешно вытер потное лицо, Олег свис-том подозвал мальчишку:

— Коней покормил?

— Да, но... уезжаете?

— Еще приедем, — сообщил Олег. — У вас кормят вкусно. И недорого. Всем расскажем.

Сияющий мальчишка привел коней, Олег птицей взлетел в седло. Когда выехали за ворота, Олег пустил коня в галоп. Скиф некоторое время несся следом, по-том догнал, прокричал:

— Что ты делаешь?.. Это же не дорога к Гелону!

— А зачем тебе Гелон? — крикнул Олег.

— Мне не нужен, — огрызнулся Скиф, — по дороге можно свернуть. Ты ж слышал, везде нас ищут! Олег ответил хладнокровно:

— На везде у них народу не хватит. Потому и посадили этого... чтобы направил нас по той дороге, где нас захватят наверняка.

Скиф ужаснулся:

— Этот пропойца?

— Эх, не видел ты еще пропойц! Тоже мне пропойцу нашел. Такой же пропойца, как я воин.

Скиф удивленно покосился на его могучую фигуру хотел спросить, а кто же он тогда, если не воин, но все же сообразил, что Олег хотел сказать, умолк, только тихонько злился, что мудрец всегда говорит загадками, а понимаешь их уже потом, когда что-то да брякнешь. После чего даже спина краснеет от стыда за свое бряканье.

Небо было синее-синее, даже густо-синее, без намека на голубизну. Они ехали по оранжевой земле, впереди появилось зеленое пятно. Кони понеслись резво, Олегу почудился впереди холм, не сразу рассмотрел, что там высятся руины старого замка-крепости. А сама крепость среди озера пурпурной крови: ярко-красной, дымящейся, грозной, взывающей к мести, отмщению.

Скиф прерывисто вздохнул:

— Иногда понимаю... почему ты ушел в волхвы! — Кони наддали, озеро крови начало распадаться на пылающие головки цветов. Олег сперва подумал — на маки, но это оказались тюльпаны. Пурпурные головки так тесно прижимались одна к другой, что зеленых стебельков не видно вовсе, как и спрятавшихся внизу лепестков, и он, уже зная, что это всего лишь цветы, все равно видел горячую кровь, что течет здесь бурными ручьями, пропитывает землю, откуда и поднялись эти вспоенные кровью цветы.

Единственное зеленое пятно, которое усмотрели издали, оказалось крышей крепости. Не то из зеленой черепицы, не то мох и зеленая плесень уже поселились там, поближе к скупому солнцу, но сама заброшенная крепость уже почти не отличается от каменных скал, что причудливо принимают облики даже диковинных зверей, не только крепостей.

Сама крепость наполовину обрушилась, в щелях растут небольшие деревца, корни на глазах вонзаются в щели и ломают прочную кладку.

_ Почему? — спросил Олег.

— Вечная крепость... посмотри, какие стены!.. скоро станет грудой песка. А хрупкие цветы, которые побьет любой град, да и сами не проживут до зимы... цветут, как цвели и тогда, когда крепость только строили...

Олег окинул окрестности хмурым взором:

— Какие цветы? Когда ее строили, вытоптали все, даже леса извели.

Скиф с безнадежностью посмотрел на мудрого волхва. Тот в самом деле не понимает, о чем говорят настоящие люди.

Да плевать, что я в самом деле не понимаю, что говоришь ты, подумал Олег, ибо на чистом и честном лице Скифа всегда можно прочесть все, что тот думает. Кому важны эти мелочи, эти сиюминутные мысли? Важны только те мысли, те идеи, что могут изменить мир. Их много, таких идей! Надо только отыскать правильные...

Скиф начал ерзать в седле, беспокоиться, наконец, сказал с непривычным смущением:

— Там впереди дорога раздвоится. Давай выберем северную...

— А что там?

— Да так, — ответил Скиф с напускным равнодушием. Уши его подозрительно покраснели. — Просто там встретятся мои знакомые.

— Могущественные властители? — спросил Олег, чтобы поддразнить, уже ясно, что за знакомые у юного героя.

Краска с ушей расползлась по щекам Скифа.

— Зачем нам властители, — сказал он с неудовольствием. — Мы сами в состоянии за себя постоять. Или нет?

— Конечно-конечно, — поспешно ответил Олег. — Показывай дорогу. Провести ночь под крышей — уже роскошь.

Глава 14

Впереди высилась, медленно приближаясь, огромная гора. Когда ее освещало солнце, она казалась огромным слитком золота, вечерами явно походит на вырванное из живого тела сердце, но сейчас, когда приблизились, Олег рассмотрел, что гора такая же старая, как и те, которые они проезжали. Старая, древняя, наверняка, как старый пень, изрытая пещерами, в которых люди могут прятаться в случае беды...

Есть такие пещеры, вспомнил он, в уголке которых можно поместить с десяток крупных городов, а места еще останется вдоволь. Кто их рыл, кто проделал такую работу? Великаны, боги?

У подножия горы расположился город. Освещенная солнцем городская стена выглядела сотканной из твердых солнечных лучей, хотя, когда подъехали ближе, стена оказалась всего лишь из ошкуренных бревен, вбитых в землю. Концы заострены, видны торопливые следы топоров, а по гладким блестящим бокам бревен сползают янтарные капли застывающего сока.

По широкой протоптанной и укатанной дороге к далеким воротам, распахнутым во всю ширь, тянутся доверху нагруженные подводы. Везут забитых оленей, коз, рыбу, мешки с зерном, кипы шкур. Из города выезжают такие же нагруженные, но уже с кипами шкур выделанных, а то и кожей, везут сукно, полотно, металлические сохи, кое-кто гордо выставлял напоказ купленное оружие и доспехи.

Возле городских ворот деревянная сторожка, в ней легко разместились бы трое-четверо стражей. Но сторожка пуста, ворота распахнуты, телеги то и дело сталкиваются, возницы с бранью машут кнутами, лошади путаются в своих и чужих постромках.

Скиф и Олег въехали свободно, никто не остановил. Правда, дальше у груды камней двое с оружием, городская стража, но на всадников лишь покосились, а на телегу что норовила прошмыгнуть втихаря, заорали. Возница сплюнул, вытащил из-под рядна увесистый булыжник, швырнул в кучу. Скиф объяснил Олегу:

— Это плата за въезд... Ты не думай, тут не звери! Просто после дождя можно утонуть в грязи да колдобинах. Не так свои горожане разбивают дорогу, как эти ярмарочники... А чтоб замостить, нужны камни. Везти их надо издалека. Вот и додумались собирать плату...

Дальше в самом деле наткнулись на мастеровых, что рыхлили землю, выбирали и укладывали булыжники, старательно примащивали один к другому, чтобы оставалось поменьше зазоров. Еще дальше середина улицы вся в камне. Олег направил туда коня. Из-под копыт сразу же полетели искры, стук подков стал веселее, звонче, а сам конь пошел веселее, гордо потряхивал гривой.

— Мудро, — одобрил Олег. — Самый понятный налог.

— Как это?

— Сразу видно, куда он идет. Можно даже пересчитать камни...

Он улыбнулся невесело. Скиф так и не понял; что здесь смешного, но не допытывался, мудрецы часто говорят загадками, жадно всматривался во встречных. Кто-то его узнал, кивнул, но большинство, как заметил Олег, на Скифа смотрели враждебно.

Они выехали через улицу хлебопеков, затем свернули на оружейный ряд. Хорошо пахло горячим железом, хотя молоты еще не стучат, а порыв ветра донес с соседней улицы ароматы масла, которым смазывают латы и сочленения доспехов, запах свежевыделанной кожи, который Скиф мог различить за сотни шагов.

Постепенно дома кончились, а дорога, постепенно поднимаясь в гору, превратилась в узкую тропку. В одном месте ее пересек ручей, он прядал, как заяц, через камни. Далеко впереди его ждет огромная спасительная нора большой реки, там ручеишка укроется от всей напастей.

— К какому дому ты ведешь, — удивился Олег, — мы же прошли уже все...

— Там еще один, — заверил Скиф.

Каменная стена приближалась, но еще ближе прямо из каменного основания выросла башня из старого желтого гранита, обгрызенная временем. От самой вершины с остатками укрытий для стрелков и до низа ее рассекла глубокая трещина. Изнутри лез дикий виноград, корявые деревца лепились всюду.

Они проехали башню, подъем становился все круче, и тут за поворотом Олег увидел последний домик, что, казалось, прилепился к самой середине горы, но затем стало видно, что гора в этом месте как бы отступила, между домиком и горой есть место еще и для немалого сада. От домика виднеется только оранжевая крыша, все остальное тонет в зелени.

Олег не смотрел на Скифа, но ощутил, как тот напрягся, даже задержал дыхание. Узкая улочка, изгибаясь, привела к этому небольшому аккуратному домику, чистенькому, свежему, словно только что выстроенному или даже выросшему из сухой земли.

Перед домом растут яркие цветы, у Олега защемило сердце от их чистоты, беззащитности, уязвимости. Нет даже оградки, чтобы защитить от прохожих, которым стоит только сделать шаг в сторону...

По обе стороны тянется небольшой заборчик, который легко перешагнет даже подросток, а дальше все утонуло в буйной зелени сада. Справа от дома калитка, от нее узкая дорожка, посыпанная золотым песком и огороженная с обоих боков красными камушками.

Скиф спрыгнул с коня и, держа его в поводу, подошел к калитке, что едва достигала ему до пояса. Отворилась легко, без скрипа, словно сама по себе. Олег тоже слез на землю, а Скиф уже повел коня прямо по усыпанной золотым песком дорожке.

Деревья, как заметил Олег, растут дальше, а здесь с обеих сторон карабкаются на домик толстые виноградные лозы. В красноватых лучах заходящего солнца широкие узорчатые листья выглядят темнее, таинственнее, словно наполненные иной жизнью, а сами великанские гроздья, где каждая виноградина крупнее голубиного яйца, кажутся чем-то невероятно сказочным, ненастоящим.

Олег оглянулся, с этой высоты видно весь город, даже реку по ту сторону города. Река как будто течет жидким серебром, а по серебру пролегла багровая дорожка от закатного солнца. Зеленый берег, напротив, сияет ярким изумрудным цветом. Зажатый в излучине город как будто старается выскользнуть из стальных объятий реки, стремится ввысь башенками, домами.

Он с удовольствием втянул в себя воздух, сияющий и чистый. Все здесь чистое, отмытое, даже небо удивительно блистает свежестью, словно и не закатный вечер, а полдень после только что отгремевшей летней грозы.

С конем в поводу вошел в сад. Конь старался дотянуться мордой до зеленых веток. Скиф сказал натужно веселым голосом:

— Ляна!.. Ляна, ты где?..

Несколько мгновений ничего не происходило, в саду и в доме было тихо. Затем в кустах зашелестело, ветви раздвинулись, нет, даже разлетелись в стороны, словно зеленая птица распахнула крылья. Выметнулось нечто визжащее, загорелое, босоногое, в мгновение ока пересекло дорожку и прыгнуло Скифу на грудь.

Он поймал на лету, успел виновато оглянуться на Олега. А девушка, это была молодая девушка с дивно коротко постриженными волосами, висела у него на шее, визжала счастливо, болтала в воздухе босыми ногами, целовала в нос, губы, щеки, напоминая большого ликующего щенка, что сходит с ума от радости, что вот обожаемый хозяин снова здесь, вот его божествен-ный запах, вот он сам...

Олег взглянул на девушку и решил, что она миленькая. Хорошенькая и миленькая. Потом решил, что ее с натяжкой можно бы признать даже красивой, несмотря на короткие волосы, босые исцарапанные ноги, плотный загар, присущий только женщинам из простонародья, привыкшим проводить на полевых работах целые дни.

Скиф с трудом оторвал девушку, поставил ее на землю. Она снова порывалась броситься ему на шею, он удержал.

— Ляна, — сказал он с упреком, — веди себя прилично!.. Ляна, мы не одни. Это мой друг, зовут его Олег.

Девушка повернулась к Олегу. Она смотрела с откровенным любопытством ребенка. Он посмотрел в ответ так же пристально, но девушка не отвела взгляда. Она смотрела прямо и просто, не взмахивала длинными пушистыми ресницами, не поворачивалась в профиль, чтобы он лучше оценил безукоризненную линию ее носа и подбородка, не улыбалась таинственно, как делают даже самые красивые и знающие свою красоту женщины, она просто изучала простодушно и честно.

— Здравствуй, Ляна, — сказал он с натугой. — Как тебе такие непрошеные гости?

Она весело рассмеялась, ее лицо сразу преобразилось. Глаза засияли ярче, он решил для себя, что она не просто красивая, совсем не просто.

— Я всегда рада гостям, — ответила она чистым и нежным, как у ребенка, голосом. — Да если еще со Скифом!

— Со Скифом, — подтвердил Олег. — При Скифе.

Скиф зыркнул сердито, подозревая насмешку, но Ляна уже ухватила обоих за руки, потащила к дому. Олег оглянулся на коней. Те преспокойно щипали траву, хватали зеленые ветки кустов. Надо бы расседлать, стреножить, мелькнула мысль, но другая, все оценивающая, подсказала, что лучше все оставить как есть. Похоже, здесь хозяйка сама знает, что делать.

Перед домом рядом с крыльцом Олег заметил бочку с водой. Скиф и Ляна вошли в дом, а он сбросил волчовку и с наслаждением плеснул себе на раскаленную грудь обеими пригоршнями. Вскрикнул от неожиданности: хотя бочка на солнцепеке, но за весь день почему-то не нагрелась, холодная, как будто только что из самых дальних глубин земли.

Скиф вскоре вышел, тоже вымылся, фыркал, гоготал, расплескивал воду. Ляна проворно вынесла легкий стол, установила под навесом. Когда Олег уселся, там уже стояли блюда с холодными ломтями мяса, рыбы.

Ляна от счастья не могла усидеть, вскакивала, бросалась в дом, приносила головки сыра, свежее молоко, сладости, а то бросалась в заросли винограда и с торжеством приволакивала такие гроздья, что Олег пораженно крутил головой, настолько огромных еще не встречал. Все это время она смотрела на Скифа с откровенной нежностью, губы ее что-то шептали, глаза смеялись, она даже напевала под нос и, снова убегая в дом, пританцовывала, а то и вовсе скакала на одной ножке.

Однажды вдруг смутилась, покраснела, глаза распахнулись, стали размером с два блюдца.

— Ой, что это я к вам так пристаю!.. Говорят, мужчинам надо оставаться наедине, говорить о войнах и битвах? Все, убегаю...

И унеслась раньше, чем успели остановить. А Ляна ускакала вприпрыжку в глубину сада, так с горы срывается мощный поток холодной воды, и когда с той стороны, как вот сейчас, дул ветер, тончайшую холодную пыльцу доносило до самого дома.

Сегодня день тихий, жаркий, солнце напекает голову. Ляна попробовала совладать с собой и пройти по саду важно, ее замечательные гости все еще слышат ее, а то и видят, но не утерпела и в воду вбежала с веселым воплем, на ходу сбросила платье, швырнула на камни и с удовольствием рухнула в чистую прозрачную воду. С этой стороны совсем мелко, она лежала в пруду, выставив небу голый зад, вода едва-едва покрывала поясницу, ноги в восторге сами шлепали по воде, пугая шаловливых рыбешек.

Сквозь прозрачную воду заметила в песке крупную раковину, настоящий сказочный дворец, с множеством шпилей, башенок, ахнула от восторга. Шлепая по воде тонкими ножками, подошел молоденький олененок, смешно подергал ноздрями, принюхиваясь, вытянул шею, ткнулся мягким носом в ее плечо.

— Не мешай, — сказала она с важностью. — Ты же видишь, она все еще строит свой домик...

Олененок снова ткнулся носом, уже в щеку. Глаза его были круглые и непонимающие. Цветы чем красивее, тем вкуснее, так и эта раковина должна быть вкусной для его замечательной подруги, очень доброй и хорошей, хоть и совсем без шерсти. Наверное, болеет...

Ни она, ни олененок не видели, что мимо ее игрушечной калитки медленно прошли двое в серой неприметной одежде горожан. Но если присмотреться, в первом легко можно было узнать бывалого воина, от таких распространяется неслышимый запах крови и железа, а в глазах можно заметить безумие жарких схваток и отблеск горящих городов.

Второй выглядел проще, незаметнее, но тоже не землепашец, слишком ловок, гибок, быстр, а шаги бесшумные, совсем не похожи на неторопливую грузную поступь человека, привыкшего работать с землей.

Он сказал негромко не поворачивая головы:

— Прайдер... мой господин! Вот в этом домике.

Второй, которого он назвал Прайдером, невольно взглянул на дом, осмотрел сад и подножие горы.

— Шутишь? Голос его был сильный, голос человека, привыкшего повелевать, двигать большими массами народа. Первый сказал торопливо:

— Клянусь, мой господин! Это такая же правда, как и то, что меня зовут Сын Молнии, так как я самый быстрый, а поймать меня невозможно...

Прайдер перебил:

— Такое сокровище и без охраны?

Сын Молнии сказал со смешком:

— Разве не видите, здесь весь городок какой-то беспечный. Давно, наверное, не воевали.

Они прошли мимо домика, стараясь не поворачивать в его сторону голов, вдруг да кто за ними наблюдает. Показалась отвесная стена, что уходит на конный переход влево и вправо, где превращается в простые земляные холмы. Оба дошли до стены, глаза Прайдера быстро и зорко осмотрели все пути, которыми можно привести людей, увести, напасть, выстроить оборону, контратаковать...

Сын Молнии прошептал быстро:

— Вот она!.. За теми кустами роз! Прайдер увидел, как в глубине зеленого сада возникла девушка, стройная и с непривычно короткими волосами, брови ее как будто застыли в вечном удивлении, глаза показались звездами. Всего мгновение ее было видно в просвете между деревьями, но Прайдер ахнул и схватился за грудь:

— У меня чуть сердце не выскочило! Кто мог подумать, что в такой дикости может быть такая божествен-ная красота!

— Ага, — сказал Сын Молнии довольно, — я ж говорил...

Прайдер сказал с сожалением:

— Такая дивная красота!.. Этот цветок украсил бы дворец любого правителя земель.

Сын Молнии кивнул:

— Да, такие женщины рождаются раз в тысячу лет.

Но нам заплатили жрецы.

— Проклятые, — процедил Прайдер. — Я с большим удовольствием выполнил бы повеление тцара! Даже за меньшую бы плату. Красавица радовала бы повелителя, сама радовалась бы жизни, все бы радовались...

— Увы, — ответил Сын Молнии, — нам заплатили жрецы. И мы доставим этот дивный цветок.

— Который сгорит на жертвенном огне, — процедил Прайдер. — Ублюдки!.. Или разрубят ее прекрасное тело на колоде для рубки мяса, которую называют алтарем.

Сын Молнии сказал поспешно:

— Это не наше дело. Может быть, у них там засуха? И такая жертва спасет весь народ? В таких случаях как должен поступить честный человек? Отвечаю: честный человек сам должен принести себя в жертву, если его смерть спасет остальных.

— Да ладно тебе...

Он умолк на полуслове. В саду показался высокий плечистый юноша. Черные волосы падают на плечи, глаза, орлиные, яростные. В лице видна буйная сила, сдержанная страсть. Воину показалось, что юноша встретил его взгляд, по телу пробежал озноб, словно голым выскочил на холодный зимний ветер.

Там по саду идет молодой лев, который легко растерзает десяток антилоп, называющих себя воинами. Уже сейчас он в состоянии повести за собой других молодых львов, а придет время — поведет и всю стаю.

А следом вышел еще один... Прайдер взглянул на этого внимательнее, стараясь понять, и в грудь словно проникла холодная лапа смерти и стиснула сердце. Высокий, широкий, волосы как огонь, вместо глаз только темные впадины, но однажды оттуда сверкнуло чем-то странным и опасным, будто удалось на миг заглянуть на морское дно, где жемчуга... и огромные страшные чудища.

Сын Молнии прошептал торопливым шепотом:

— Это гости, клянусь!.. Вчера еще их не было.

— Надеюсь, — ответил Прайдер шепотом. Он чувствовал, что голос его дрожит. — Придется послать за людьми. Вдвоем не справиться.

Он чувствовал на себе изумленный взгляд спутника, но сам не отрываясь наблюдал за мужчинами. Оба остановились под ветвями старой яблони, беседовали. Солнце, проходя сквозь ветви, бросало на их тела призрач-ные двигающиеся тени.

— Вдвоем? — сказал наконец Сын Молнии изумленно. — Господин, ты один справлялся с десятком!

— Но не с такими.

— А кто это?

— Не видишь? У них огонь внутри. Они живут не так, как все люди. И умирают не так.

Сын Молнии сказал с легкой насмешкой в голосе:

— Я слышал, что боги их настолько любят, что забирают к себе еще молодыми.

— Верно слышал, — ответил Прайдер почти враждебно. — Но, прежде чем погибнуть, эти молодые успевают перебить массу народу, построить города, создать целые страны... А я лучше проживу жизнь долгую... ну, сколько выпадет, чем погибну по дурости.

Глава 15

Ляна перебирала раковины, ухаживала за цветами, олененок ходил следом и пробовал бодаться лобастой безрогой головкой.

— Пора, — решила она, наконец, — сколько они могут говорить о войнах? Да и кормить пора... Говорят, мужчины всегда голодные.

Солнце ушло на покой, красное небо постепенно багровело, становилось темно-вишневым, словно остывающее железо. День перетек в вечер, тот длился, чистый и светлый, долго, но незаметно и он, оставаясь вечером, все больше приобретал черты такой же чистой и светлой ночи.

Очень медленно проступила бледная луна. Оказывается, она уже давно была на небе, но стеснялась показываться при роскошном закате, а теперь, когда все краски погасли, неспешно наливалась призрачным холодноватым светом. Зажглись первые звезды, яркие, холодные, как мелкие льдинки, но вечер оставался теплым, и от звезд тоже нисходила свежесть и живитель-ная прохлада.

Все трое долго сидели за накрытым столом, любовались закатом. Ляна наконец поднялась из-за стола. На губах ее блуждала рассеянная улыбка.

— Я постелила вам в правой половине, — сообщила она. — Вы проделали долгий путь, отдыхайте.

— Как наши кони? — поинтересовался Олег.

Скиф дернулся, виновато посмотрел на Олега. В самом деле, как это он, воин, не подумал в первую очередь о конях?

Ляна засмеялась:

— Они отдыхают уже. Расседланы, накормлены. За них не беспокойтесь.

Олег кивнул, что-то ему и раньше подсказывало, что за коней беспокоиться не надо. И вообще в этом доме беспокоиться не стоит. Ни о чем.

Он рухнул на ложе, с наслаждением вытянулся во весь рост. Внезапно засмеялся. День был нелегкий, но в теле ни капли усталости. Странным образом растворилась, выветрилась, испарилась. Даже заботы и тревоги исчезли, как гнилой туман на восходе ясного солнышка. Он снова силен, в теле с удовольствием перекатываются мышцы.

Верный привычке покопаться в себе, он порылся, но только и обнаружил, что просто счастлив. Беспричинно, как бывает счастлив человек, когда выходит из хмурого дождливого утра, а перед ним распахивается залитая солнцем изумрудно-зеленая долина с цветущими маками и тюльпанами, где носятся игривые лани, ходят величавые круторогие олени...

Скиф выглянул в окно, отошел на цыпочках и, понизив голос, сказал таинственным шепотом:

— Я ей не говорил, что я — сын тцара!.. Вот она удивится и будет счастлива, когда я верну себе законное право на трон! Когда моими будут не только конь и топор, а обширные земли с городами и селами. Когда я возьму ее под руку и введу в огромный дворец, где даже двери украшены серебром и золотом...

Он прерывисто вздохнул, глаза медленно померкли. Олег сочувствующе ударил по плечу, подошел к окну.

С этой стороны тянется небольшой двор, огороженный, чтобы не забредали соседские козы, но дальше за деревьями просвечивает поверхность небольшого пруда. С одной стороны воды в лунных лучах блестят округлые валуны, похожие на спины исполинских черепах, с другой — золотой песок, что сейчас переливается призрачными искорками.

— Чудесная девушка, — выдохнул он. — Просто чудесная.

— Заметил?

— Как не заметить? Но ты... не обольщайся.

Скиф дернулся, переспросил:

— Ты о чем?

— Не обольщайся, говорю. Не обольщайся насчет своего происхождения, знатности, прав на трон... Ты настолько считаешь себя выше Ляны, что даже стесняешься общения с нею!

Скиф смутился, поерзал, отвел взгляд в сторону:

— Ну, ты что-то придумал...

— Брось, — посоветовал Олег. — Брось. Как и всю ту дурь, что ты снисходишь к ней. Это тебе повезло, дурило. Твое счастье, что она живет так уединенно, в таком уголке, куда никто не забредает. Был бы это городок на перекрестке дорог, слава о ее красоте и целомудрии уже разнеслась бы по свету. И здесь бы уже обивали пороги послы от настоящих властелинов своих стран, перед которыми и земли Миш, и Гелония — не больше кротовых кучек. И не видать бы тебе Ляны как своих ушей.

Скиф непроизвольно потрогал ухо, с неловкостью засмеялся, но смех звучал натянуто, а глаза из изумленных сразу стали тревожными.

— Олег, что ты такое говоришь?

— Мне со стороны виднее, — заметил Олег. — Да и повидать я успел больше.

В его словах прозвучала затаенная горечь. Скиф уловить ее успел, но кто думает о другом, когда вот он сам, самый любимый и замечательный, спросил живо:

— Считаешь, что должен побыстрее закончить все это... с Миш и Агафирсом?

— Считаю, что тебе надо крепче держаться за такое чудо, — сказал Олег. — Ладно, иди... Я хочу спать. Скиф замялся:

— Куда... идти?

— А это уж сам догадайся, — ответил Олег И повернулся лицом к стене.

Через мгновение Скиф услышал ровное сильное дыхание спящего человека. Поколебавшись, он решил считать, что мудрец послал его вовсе не к чертовой матери, на цыпочках пошел к двери, тихонько отворил и пропал в ночи.

Прайдер и Сын Молнии вернулись в город, где Сын Молнии еще вчера снял комнату. На всякий случай, как он сказал. Обычно это оказывалось лишним, но сейчас пришел как раз тот случай. Прайдер снял мешковину с клетки, белый голубок беспокойно забегал по жердочке.

— Может быть, — предположил Сын Молнии уже безнадежным голосом, — все-таки справимся сами?

— Нет, — отрезал Прайдер. — Я противников чую. Настоящих противников.

Он торопливо написал записку. Сын Молнии с убитым видом вытащил из клетки испуганную птицу:

— Вот уж не думал, что это пригодится!

— Я тоже не думал... Держи лапу. Да не свою, дурак! Примотай ниточкой, а то сорвет ветром.

— Говорят, — сказал Сын Молнии с сомнением, — что эти птахи способны лететь быстрее сокола? Или почти с такой же скоростью?

— Брехня.

Он погладил голубя по головке, птица вздрагивала и смотрела круглым испуганным глазом, пыталась высвободить крылья. Прайдер вздохнул, подбросил в синее небо. Захлопали крылья, голубь почти без разворота сразу выбрал направление и понесся стрелой, часто-часто хлопая крыльями.

— Сегодня хозяйка получит сообщение, — сказал Прайдер. — Людей она отыщет сразу же. Говорят, ей даже муравьи золото носят! Так что дня через два-три надо встречать подмогу.

Сын Молнии сказал мечтательно:

— А мы сейчас в корчму?

— Вечером, — отрезал Прайдер. — А пока даже не мечтай. Вернемся, посмотрим. Может быть, нам еще покажется мало... присланной помощи.

Олег утром чихнул от солнечного зайчика на верхней губе, проснулся. Во всем теле ощущение силы, свежести, словно спал трое суток подряд. Даже тяжелая мысль, что нет магии, что он без магии, что беспомощен, уязвим, жалок... не показалась такой уж тяжелой. Подумал в который раз, что если остальные как-то живут, то он с его умом, силой и осторожностью обязательно что-то да придумает.

На другой лежанке похрапывал Скиф. Олег встал, Скиф тут же проснулся от легкого скрипа половиц, вскочил, в глазах еще пелена сна, однако голос прозвучал твердо:

— Что, уже?..

— Уже утро, — сказал Олег.

— Фу-ты, а я подумал...

— Что?

— Да так... Что завтракать пора, а мы поехали голодными.

Он быстро оделся, натянул сапоги. Олег через окно наблюдал за садом. Ему сперва показалось, что там мелькнуло белое тело, даже крылья, затем ветви раздвинулись, вышла Ляна — загорелая, с поцарапанными босыми ногами, с венком цветов на голове.

Ее глаза сразу заметили человека в оконном проеме, Олег увидел быстрый взмах руки, донесся чистый голос:

— А завтрак уже на столе!

Стол в самом деле оказался накрыт на прежнем месте. Солнце заливало жгучими лучами весь двор, но здесь под навесом тень, утренний воздух еще остается чистым и прохладным.

Олег первым опустился на лавку, а когда появился Скиф, со стороны сада подошла Ляна. Она издали улыбнулась Скифу, теперь уже в странной смеси влюбленной девочки и материнства, подошла, ее тонкие руки обняли его за шею.

Скиф смущенно высвободился, но она все же успела поцеловать его в губы. Олег налил вина в золотой кубок, встал и поклонился Ляне:

— Спасибо! Никогда еще я не был так счастлив. Скиф взглянул удивленно, затем по губам расползлась довольная улыбка. Ляна смущенно кивнула, но взгляд не опустила. Олег принялся за сыр, но Ляну продолжал рассматривать неотрывно. Ему нравилось, что ее большие чистые глаза смотрят на мир прямо и без страха, без заискивания перед его громадностью или его мощью. В ее взгляде ясно видна уверенность любящего ребенка, что его любят, не обидят, спасут, погладят и почешут.

Но когда она смотрела на Скифа, преображалось не только лицо, но и взгляд становился восторженным, нежным и просветленным, словно видела не грязного голодного бродягу, да еще ослепленного и движимого примитивнейшей местью родной матери, а светлого и одухотворенного бога.

Тревожная мысль мелькнула хвостиком и спряталась, но ничто Олега не отвлекало, он успел цапнуть ее за хвост, вытащил, рассмотрел, но ничего не понял. Мысль была проста, но неясна: не хотел бы, сказало у него глубоко в сознании, чтобы меня полюбили вот так же сильно и слепо... Я не такой замечательный...

Он брезгливо выпустил скользкий хвостик, пугливенькая мысль поспешно зарылась под более объемные, красивые, глубокие и философские.

Потом он ушел седлать коней, те даже будто потолстели за ночь, а Скиф еще долго прощался с Ляной. Пришел смущенный, щеки горят, губы распухли, глаза бегают по сторонам.

Прайдер сменил одежду, и хотя на странников в их ветхой запыленной и давно потерявшей всякий цвет одежде мало кто обращает внимание, все же бывшие оранжевые тряпки сменил на бывшие синие, заставил переодеться и Сына Молнии.

Город еще спал или только начинал просыпаться. За всю дорогу они встретили двух ночных стражей, угрюмых и сонных. Потом плотно посаженные один к другому дома остались позади, дорожка перешла в тропку, вот уже тот игрушечный домик. Внезапно Прайдер выругался, сказал быстро:

— Стой!.. Туда нельзя... Будем торговаться за этот мешок .

Крохотная калитка, что Сыну Молнии казалась совсем детской, распахнулась, оттуда даже не вышли, а выехали на конях те двое незнакомцев. Впереди покачивался в седле человек с красными волосами, за ним ехал черноволосый юноша.

За калиткой оба повернулись, там уже стоит та хрупкая девушка, оба всадника разом вскинули руки, прощаясь. Девушка помахала обеими руками, что-то вскрикнула. Донесся ее тонкий голосок, словно крик мелкой пташки. Всадники разом повернули коней, понеслись прочь.

Прайдер как раз вырывал мешок из рук Сына Молнии, кричал, что за такую цену он скорее выбросит этот мешок, бросит его на подстилку свиньям, посмотри, какой новый, а Сын Молнии не соглашался вообще платить, предлагал меняться... Оба ощутили на себе холодный и тяжелый взгляд всадника с красными волосами, второй же промчался, не удостоив их взглядом. Оба скрылись за поворотом, потерялись в лабиринте домов, а стук копыт отдалился и затих. Сын Молнии умолк, Прайдер долго прислушивался, бросил с досадой:

— Эх, просчитался!.. Как не подумал, что такие долго не задерживаются.

— Теряешь хватку, — сказал Сын Молнии злорадно.

— Теряю, — согласился Прайдер. — Пора с этим заканчивать... Эту доставим, и я сразу бросаю всякую службу.

— Будешь огородником?

— Почему нет? Другие как-то живут?

— То другие, а то ты... Повадился кувшин по воду ходить... Ну, пойдем?

— Пусть отъедут подальше, — ответил Прайдер. — Я не хочу, чтобы ее крик услышали.

— У меня не крикнет, — сказал Сын Молнии.

— Да, конечно, но я не хочу никаких случайностей. Вдруг кто из соседей услышит или увидит, а это станет известно тем двоим. Все горожане меня не так тревожат, как эти двое!.. Они нас и под землей найдут.

— У нас всегда все получалось, — напомнил Сын Молнии.

— Сам же сказал про кувшин, что повадился по воду ходить... Все равно будь начеку. Когда пойдем, помни, ее ни пальцем, понял? Привезти в целости и сохранности. Хозяйка особо предупредила, чтобы она оставалась девственной, как и была. Для их жертвы очень важной именно девственницу... Эх, зря я вызвал целый отряд!

— Ладно, встретим их в корчме уже с добычей.

— Тебе бы только в корчму!

— А что? Прекрасное место... А отряд может пригодиться. Вдруг кто узнает и попытается отбить?

В голосе Сына Молнии звучало беспокойство. Прайдер ухмыльнулся:

— Откуда узнают? Вынесем в мешке. В мешке и провезем через весь город. А дальше мир широк, дорог и тропок много...

Глава 16

Через город проскакали рысью, здесь только одни ворота, но сам город невелик, выехали на простор, кони долго неслись галопом, а когда перешли на шаг, Олег вздохнул:

— Никогда не верил, что такое возможно...

—Что?

— Что есть такие женщины.

Скиф дернулся, на всякий случай переспросил:

— Ты о... Ляне?

— О ком еще, чурбан!

Скиф самодовольно заулыбался, спина выпрямилась, он сказал голосом хозяина:

— Да, она очень красивая. Трудно найти равную... Олег пренебрежительно отмахнулся:

— Что красота!.. Сегодня есть — завтра нет. Да и в каждом племени свои законы красивости. В одних — чем толще, тем красивше, в других ценятся худые, как палки. Знавал народы, где на женщин с золотыми волосами смотрят как на уродов... там у всех волосы как тебя, только и глаза тоже темные... знавал... да что там! Многое знавал, но твоя Ляна — чудная и удивительная.

Скиф расплылся в улыбке.

— Да-да, — сказал он заинтересованно. — Ага, да, конечно... А чем еще, кроме красоты?

— Простак, — ответил Олег. — До чего же ты прост, дружище... Все тебе надо чтобы было больше или выше, чем у соседа! Но есть простые житейские явления, которые понятны даже мудрецу, блуждающему среди звезд. К примеру, в отличие от нас, женщины вовсе не стремятся к величию. Твоя Ляна просто живет. Спокойно и счастливо! У нас же не только войны, сражения, постоянные поединки... но даже более сложное и непонятное для тебя: вера, смирение, даже аскетизм и дервишество должны доказывать наше мужское величие!

Скиф озадаченно нахмурился. Конь прядал ушами, словно их обжигало горячее дыхание молодого воина. Наконец Скиф спросил подозрительно:

— Значит... она некрасивая?

— Я слышал от старых людей, — сказал Олег, и Скиф уловил нотку острой зависти в его голосе, — что раз в сто лет на земле рождается девочка с удивительным даром... Кого полюбит, того обходят беды, несчастья, невзгоды. Того в битвах не берет ни меч, ни топор, ни стрела, ни брошенный с крепостной стены камень... Если его укусит змея, то яд не подействует. Да змея такого и не укусит! Поспит рядом, если наползет ночью, а утром поползет себе дальше.

Он изумленно крутил головой, даже оглянулся, но уже не только маленький домик Ляны, но и весь город растаял в утреннем тумане.

Скиф тоже оглянулся, синие глаза округлились, с не-доверием посмотрел в твердое, как высеченное из камня, лицо Олега. Тот кивнул. Скиф воскликнул дрожащим голосом:

— Это... это немыслимо!

— Почему? — спросил Олег.

— Она... она такая простая!

— Простая и чистая, — согласился Олег. В голосе волхва прозвучала насмешка. — Ах да, все достоинства бывают только у людей знатных! А чем выше род, тем достоинств больше.

Скиф насмешку уловил, даже успел вспомнить про своих братьев, но возразил тем горячее :

— Но Ляна... Ляна не колдунья!

— А зачем ей быть колдуньей? — спросил Олег, — Это не колдовство, это... выше. Сила ее любви настолько велика, что охранит любимого даже от колдунов. Эх, Скиф... Дубина, ты даже не подозреваешь, что повезло сказочно тебе, а не Ляне.

Скиф сидел в седле, как будто по нему сверху стукнули огромным молотом. Ниже ростом, спина сгорбилась. Долго молчал, а когда заговорил, голос звучал смиренно и с нотками страха:

— Это что же... Значит, я для чужих стрел неуязвим?

— Да, — подтвердил Олег. — Но ты не рискуй, не рискуй... Вдруг она в разгар схватки вспомнит, что ты ее дурой назвал? Или еще как-то обидел?

Скиф вскипел:

— Да я никогда... Никогда не обижал! Да я лучше свою кровь выцежу до капли, чем позволю себе или другому ее обидеть, огорчить, чем-то задеть! Да я не дам на нее листочку с дерева упасть, я это дерево срублю к чертовой матери!.. Ишь, дурой!.. Да я никогда ей такое вслух не скажу...

Олег сказал:

— Вот-вот. Срубишь дерево, лишишь ее домик благостной тени... Словом, все же не рискуй!

В его голосе звучало серьезное предостережение. Скиф замолчал, поехал дальше нахмуренный, озабоченный. Олег видел сдвинутые брови, а губы слегка шевелились, словно Скиф разговаривал, убеждал, просил, доказывал.

Кони шли резвым галопом до самого до полудня, не выказывая усталости. Скиф начал удивляться, Олег помалкивал. И так непонятно, кто коней расседлал, накормил, напоил, если учесть, что Ляна все время была на виду.

Скиф не чувствовал усталости, однако Олег начал нетерпеливо посматривать по сторонам.

— Вон роща, — сказал он. — Доскачем, а там отдохнем.

— Устал?

— Нет, — удивился Олег, — а при чем здесь усталость?

— Ты сказал, что отдохнем.

— Так не от усталости же, — возразил Олег с удивлением. — Разве отдыхают, когда устают?

Скиф пробормотал:

— Ну да... Я раньше так думал...

— То было раньше, — посочувствовал Олег. — Ох, детство... Чистое, безоблачное. Когда уверен, что уже все знаешь и ничто уже в тебе не изменится...

Скиф молча пустил коня следом.

Роща начала уплывать в сторону и назад, постепенно открывалась зеленая долина. Скиф приободрился, после отдыха поскачут по ровной, как стол, поверхности. В горах и даже в густом лесу чувствовал себя неуверенно, даже ребенок может сбросить сверху камешек и прибить вместе с конем...

Оба услышали яростный крик, испуганное конское ржание. Все перекрывал дикий свирепый рев. Скиф побледнел, но в руке сразу оказался боевой топор, а колени заученно толкнули коня вперед.

За поворотом, в сотне шагов впереди по полю носился на оранжевом, как солнце, коне всадник в красном плаще. Конь храпел, на удилах клочья пены, его шатало, а сверху на них налетал огромный и, как определил даже Скиф, молодой дракон. Всадник отбивался длинным узким мечом. Дракон с налету пытался схватить пастью или когтями, слышался стук металла по кости, зеленое тело проносилось дальше, дракон набирал высоту и круто разворачивался.

Если бы навалился на всадника всем весом, то смял бы с конем вместе, но дракон опасался узкого меча, что уже уколол несколько раз, еще больше дракон страшился оказаться на земле, там потеряет все преимущество, и бой все длился — нелепый, изнуряющий, но все же с предсказуемым результатом.

Скиф взвесил топор на руке, закричал:

— Держись, воин!

Над головой затрепетал воздух, словно пролетели испуганные утки. Дракон взревел и повернул голову навстречу новому противнику. Скиф закричал, нагнетая боевой дух. Тело взыграло в боевой ярости, он с воплем ударил острым лезвием прямо между выпученных глаз. Руки едва не вывернуло, но топор не отскочил, врубился, тут же на плечи и голову обрушилась холодная тяжесть. Он вскрикнул и, не удержавшись, рухнул с седла.

Дракон топтал его, рвал зубастой пастью и когтями, так ему показалось, потом совсем рядом раздался раздраженный голос. За ступню сильно дернуло, потянуло, едва не выламывая из суставов.

Блеснул яркий свет. Олег выпустил его ногу, повернулся в сторону всадника в красном плаще. Тот поник на конскую гриву. Его шатало, обеими руками держался за луку седла, чего не позволит себе ни один благородный конник.

Скиф ошалело огляделся. Дракон распластался как большая рыба, разве что размером с небольшой корабль. Лапы еще дергаются, когти со скрежетом царапают твердую землю. По всему зеленому, покрытому рыбьей чешуей телу пробегает судорога. В переносице топор, погрузился по самый обух, а в шее три стрелы. Еще одна по самое перо в пустой теперь глазнице. Вытекает зеленая жижа, пузырится...

— Помоги... — прохрипел Скиф. — Да не мне, ему... Олег, ускоряя шаг, подбежал к всаднику. Тут рухнул с коня ему на руки. Олег опустил на землю, конь испуганно отбежал. Плечо и спину молодого мужчины исполосовали страшные глубокие раны. Кровь течет широкими струйками.

— Лежи тихо, — предупредил Олег. — Будешь дергаться, руда выбежит раньше, чем успею...

— Спаси... бо...

— Спасибо в постель не положишь.

Скиф, сам шатаясь, но быстро приходя в себя, двинулся к ним по качающейся земле. Раздался сухой треск, Олег разодрал роскошный красный плащ на длинные узкие полосы. Вдвоем быстро перевязали раны храбреца, затянули узлы.

— Ты кто? — спросил Скиф. И, не дожидаясь ответа, похвалил: — Молодец, ты дрался с ним хорошо.

Олег поморщился, но глазами показал Скифу, что давай, хвали этого дурака еще. У тех, кто считает себя героем, раны заживают лучше.

Воин прошептал бледными губами:

— Пруг... Меня зовут Пруг... Отвезите к Овиду, награда...

— За твою голову? — поинтересовался Скиф.

— Овид... мой отец...

Олег сказал успокаивающе:

— Конечно, отвезем. Если это недалеко.

— Это... недалеко. Сверните направо... там за рощей дорога...

Он умолк, голова запрокинулась. Скиф решил, что храбрец помер, пощупал сердце, еще бьется, хоть и едва-едва.

— Что будем делать?

Олег посмотрел на раненого, на дракона, снова на раненого. Скиф видел сильнейшее желание оставить его рядом с убитым драконом: выживет так выживет, однако после паузы Олег сказал с неохотой:

— Ладно, давай на ту дорогу. Но если далеко, оставим парня в первом же селении.

Раненый не соврал: едва миновали рощу, впереди раскинулся настоящий город. По дороге медленно тащились тяжело груженные подводы. Один возница сонно вскинул голову, всмотрелся подслеповатыми глазами. На лице проступило вялое изумление.

— Гляди ты, — сказал он довольно. — Это, ж Пруг... Наконец-то его кто-то отделал! Олег крикнул с высоты седла:

— Где его родные? Возница удивился:

— Да кто ж их не знает? Самая большая хата... Самая большая хата оказалась массивным дворцом, к тому же на холме. На воротах стража, но Олега со Скифом пропустили сразу же, едва заприметили перевязанного Пруга. Вскоре набежали лекаря, Пруга переложили на тележку, увезли, а Скифа и Олега пригласили к правителю.

Скиф ожидал, что их отведут в огромный зал, где пируют герои, где ручьями льется вино, гремят боевые песни а отважные воины рассказывают о великих битвах, однако их повели вдоль стены по ту сторону дворца-крепости. Там, под заходящим солнцем, блистал свежеструганными досками помост, туда вели добротные ступеньки покрытые ярко-красным ковром.

На помосте кресло, в кресле седоголовый мужчина с довольным жизнерадостным лицом, вокруг него молодые женщины, тоже веселые и шаловливые, а во дворе можно оглохнуть от звона мечей и стука щитов: молодые воины показывают удаль в учебных боях.

Сопровождающий подбежал к правителю, Олег видел, как тот сразу вперил взгляд в пришельцев, но слушал внимательно, а когда тот закончил, встал и сбросил с плеч красную мантию, похожую на плащ молодого Пруга.

Звон мечей затих, там почтительно наблюдали, как Овид величественно спускается к пришельцам. Олег обнаружил, что они одного роста, чему Овид тоже слегка удивился. Руки его были сильные, крепкие, а когда сдавил плечи Олега, тот ощутил, что в пальцах правителя сила нешуточная.

— Спасибо, — сказал Овид густым медвежьим голосом, — что вовремя подоспели... Мой дурак больно храбрый, во все драки влезает... ему бы только повзрослеть малость! Чтоб и храбрость осталась, но и ума прибавилось...

Скиф покосился на молодых девушек, все рассматривают его внимательно, улыбаются, строят глазки, возразил горячо:

— Он дрался отважно!.. Я жалею, что мы не захватили с собой голову дракона, но ваш сын был ранен серьёзно, мы спешили...

Овид кивнул, взглянул на Олега внимательнее, помедлил, сказал уже осторожнее:

— Ты не похож на воина. Но мне чудится, воинам с тобой лучше не встречаться на узком мостике.

— Я мирный человек, — возразил Олег. — Почти всегда.

— Ага, знаю я эти «почти». Ладно, твой друг, вижу по глазам, не понимает, почему мы не пируем, почему не слышно похвальбы о боевых победах... Тхор! Вели накрыть столы в малом зале!

Тучный мужчина выдвинулся из-за девушек, спросил обреченно:

— Опять пир?

— Не опять, — сказал Овид наставительно, — а снова!

Скиф с сожалением оглянулся на девушек, им нет места на мужских пирах, двинулся за распорядителем.

Пир был как пир: три стола в зале, еще один на возвышении, для Овида и его близких. В число близких он пригласил Олега и Скифа, из приближенных остался только толстячок Тхор, Овид его назвал управителем.

По всему залу зажгли множество светильников. Огромные, массивные, медные в виде голов драконов, где огни вырываются из разинутых пастей, они окружали весь зал, даже с потолка свешиваются на металлических цепях. В ярко освещенном зале ярче блистает медь посуды, пряжки и бляхи на одежде, а хмурые лица кажутся веселыми. Да и нет здесь хмурых лиц. Даже с лица Овида исчезли следы озабоченности, когда к нему подошел один из лекарей и что-то пошептал на ухо.

Скиф понял, что с наследником црестола все обошлось, а раны хоть и глубокие, но неопасные.

На стол подавали жареное, печеное, тушеное — Овид явно любит поесть и знает в этом толк. Под дальней стеной возвышается громадная печь: судя по заслонке, там пекут целиком быков, а по всем четырем углам зала жарко полыхают очаги. На вертелах жарят гусей, лебедей, молодых поросят, и все это сразу с пылу и жару да прямо на столы!

На глазах изумленного Скифа заслонку печи откинули оттуда хлынула волна сухого жара, а целый отряд слуг на огромном подносе с длинной ручкой толщиной с бревно вытащили, кряхтя и постанывая от натуги, целиком запеченного быка.

В разгар пира в дверях появился ярко одетый придворный, провозгласил:

— Из земель Славии прибыли знаменитые певцы Муншир, Пенк и Рибопляс!.. Их отпустили, наградив великими дарами!

В зал вошли трое молодых парней. Одетые чересчур ярко, Скиф их сразу невзлюбил, с длинными грязными волосами, что падают до середины спины, лица пухлые, капризные, в глазах снисходительная наглость.

Скиф посмотрел на Овида, изумился, как быстро может превратиться добродушное лицо в почти звериную морду. Сперва прилила густая кровь, признак гнева, затем разом отлила, как бывает только в минуты сильнейшей ярости, ноздри хищно раздулись и затрепетали.

— Те... самые? — прорычал он негромко.

— Они, — ответил управитель с поклоном. Овид качнул в сторону певцов головой. К изумлению Скифа, как из воздуха возникли могучего вида воины. Сунув мечи в ножны, забежали к певцам сзади и ухватили за локти. Овид улыбнулся, как улыбнулся бы волк при виде дрожащего зайчонка, властным жестом указал на печь. Скиф не поверил глазам, но рука правителя в самом деле вытянута по направлению печи, а указательный палец смотрит прямо на широкую чугунную заслонку.

Олег спокойно раздирал молодого гуся. Коричневая корочка трещала и разламывалась, выпуская облачка сводящего с ума пара. Сладкий сок обжигал пальцы Олег выдрал наконец мощный кусок мяса, а Скиф все не мог оторвать глаз от страшной сцены, когда троих беспечных, ничего не подозревающих певцов вот-вот затолкают в горящую печь!

Он бросил умоляющий взгляд на Олега, Овид тоже зыркнул из-под нависших бровей на одного, на другого, засопел, вперил взгляд в спины стражей. Те, заламывая руки вяло упирающимся певцам, дотолкали их до печи. Кто-то услужливо распахнул перед ними массивную заслонку.

Видно было, как дрогнули даже стражи под ударом сухого жара. Певцы, поняв, что их ожидает, подняли крик. Кто-то из стражей оглянулся, но Овид неумолимо указал на печь. Певцов подхватили, затолкали одного за другим вовнутрь, захлопнули заслонку. Донесся вроде бы слабый крик, но тут же потерялся в неизбежной разноголосице зала, скрипе сидений, шарканье ног.

Слуги начали торопливо подбрасывать в и без того раскаленную докрасна топку сухие березовые поленья. Пламя загудело, заревело с новой силой.

Овид засопел, на бледное и вздрагивающее лицо вернулся нормальный цвет. Но в голосе все еще дрожала ярость, он заговорил со злым нажимом:

— Я вижу, достойный мудрец, что твой юный друг не понимает...

— Молодой ишшо, — ответил Олег. Он аккуратно обкусывал гусиную лапу, бросил ее под стол собакам, выдрал из гуся другую и стал объедать хрустящую коричневую кожу. — Все они молодые... за песнями...

Овид кивнул. Лицо чуть посветлело.

— Вижу, понимаешь. Это я с виду суров с сыном... иначе нельзя, наследника надо растить в суровости, а не в неге!.. Но я дрожу за него каждый раз, когда он ночью встает попить воды: ножку бы не подвернул, не стукнулся бы лбом о дверь... А что уж говорить, когда он наслушавшись этих певцов, возгорелся жаждой дурацких подвигов, вскочил на коня и поехал искать приключений? У правителя и так много опасностей: надо водить войска на обнаглевших соседей, смирять бунты, доказывать свою отвагу и умение воина в поединках... Но то суровая необходимость, то жизнь, от нее никуда не деться, а это дурь, что... Ну скажи, зачем ему было драться с тем драконом? Явно же не это крылатое на него напало! Дракону бы коровенку унести, козу или заблудившуюся овцу! Так нет же, побахвалиться подвигом восхотелось!

Скиф сердито сопел, он ненавидел Овида, а Олег, напротив, сочувствующе кивнул:

— Да ты не волнуйся, Овид. Как будто оправдываешься! Я бы их на твоем месте сперва на кол посадил, а уж потом в печь. Или велел бы шкуры снять.

— Да? — спросил Овид с надеждой.

— А шкуры натянул бы на барабаны, — закончил Олег. — И они бы остались довольны... их шкуры по-прежнему поют, их слушают... ха-ха!

— Га-га-га! — рассмеялся Овид. — А ты мудрец!

— Есть такое, — ответил Олег скромно. — Только кому нужна мудрость?

— Это верно, — вздохнул Овид. — А дурням прямо как будто боги помогают...

Мирно и неспешно беседовали, пили и ели, наконец Овид, словно только сейчас вспомнив, велел управителю:

— Ты это... выгреби там золу... И кабана туда побольше, чтобы запахом все внутри пропитал.

— Чесноку добавить?

— Добавь, — разрешил Овид. — Можно трав разных. Всяких. Чтоб дух поганый забить начисто.

Глава 17

Управитель поклонился, за ним ушли двое слуг. Один взял широкую лопату, другой — веник и совок. Распахнули печь, сухой жар заставил отпрянуть. В широком зеве дрожало красное марево, каменные стенки оплавились, со свода свисают красные сосульки расплавленно-го и застывающего камня. На глазах сорвались оранжевые капли, упали и тут же начали застывать лепешками красного, потом вишневого цвета, и, наконец, превратились в коричневые.

Скифу почудилось, что из печи доносятся звуки чарующей музыки. А затем в мареве показались человеческие фигуры. Певцы повылезали один за другим, глаза у всех как блюда, лица бледные.

Один сказал дрожащим голосом:

— Ну и шуточки у вас! А второй проблеял:

— Мы уж думали, вы нас хотите живьем сжечь!

А третий, самый толстый и наглый, заявил со смехом:

— А я над ними смеялся. Сжечь нас, лучших певцов страны? Это было бы непоправимой потерей для всего белого света! Как бы здесь без нас жили?

В зале стояла мертвая тишина. На них смотрели как на выходцев с того света. У слуг из рук выпали лопаты и совки, загремели на каменном полу.

Управитель беспомощно оглянулся на Овида. Тот нахмурился, властным движением велел певцам подойти ближе. Скиф затаил дыхание, только Олег продолжал есть, хотя уже и не с такой охоткой.

— Ответствуйте, — сказал Овид властно, — что там было?

Певцы приосанились, самый толстый выступил вперед, оглядел замерших гостей, они его интересовали даже больше, чем сам грозный правитель, ведь представление для них, а правитель явно же знал, что в печи их ждало, заговорил сильным и звучным, хоть и слегка пропитым голосом:

— Когда за нами как неотвратимая дверь потусторон-него мира загремело это железо... мы содрогнулись, а мои друзья пали ниц... усомнившись!.. Мы задыхались от жара, что был равен жару преисподней, где в расплавленном металле купаются боги огня и где живут их огненные жены и многие-многие наложницы. И вот когда и моя душа готова была усомниться и дрогнуть, раздались чарующие звуки свирели...

Овид переспросил:

— Чего-чего?

— Свирели, — ответил певец, а его друзья подтвердили судорожными кивками. — Ну да ты ж сам знаешь!. Но если хочешь, чтобы рассказали именно мы, ты прав, никто лучше нас не споет и не расскажет! Так слушайте же, вы! Это была свирель, простая свирель. Но я сразу узнал и руку мастера, что ее резала, и голос мастера!.. Мы оглянулись в дивном удивлении, а рядом с нами в тесноте сидит, не замеченный нами, дивный юноша! Как он вошел в печь, ведомо только тебе, славный правитель, но в раскаленной печи сразу повеяло прохладой, а мы жадно и дивно внимали сладостно божественным звукам, сразу позабыв, где находимся!

А второй судорожно вздохнул, сказал прерывающимся голосом:

— А как он пел! Как он пел...

В зале по-прежнему стояла мертвая тишина. Все страшились пропустить хоть слово. Певцы все приосанивались, поправляли складки пестрой одежды, смотрели горделиво.

Овид прорычал:

—~ Ах, был и четвертый? И каков же он был с виду?

Певец задумался, взгляд его обежал сидящих за столом Овида, остановился на Олеге, пошел дальше, затем певец обернулся и снова посмотрел на Олега:

— Если бы этот не был таким рыжим... то чем-то они похожи! У того золотые волосы до плеч, синие-синие глаза, настолько яркие, словно у него в черепе осколок неба... но что-то есть общее... Как он играл, как играл!

Второй подтвердил с тоской:

— Я больше не возьму лютню в руки. Так играть не смогу, а хуже — не хочу.

Овид, который едва сдерживался от крика, от наказа взять их снова и затолкать опять в ту же печь, но теперь не выпускать лет сто, поперхнулся, проглотил рык, глаза выпучились от усилий удержаться, не лопнуть.

Третий певец сказал потерянно:

— И я... Если мне подыщут работу с конями... Я коней люблю.

Овид выдохнул, эти дурни так ничего и не поняли, ну и черт с ними, да и ему уже не надо вступать в драку с неведомым богом, что почему-то защищает этих придурков, словно сам...

Он зыркнул на безмятежного Олега.

— Ишь, на тебя похож, — прорычал он зло. — Знал бы, дурак, что ты их всех раньше меня засунул бы в печь...

Олег вяло запротестовал:

— Ну зачем же так...

— А что? Я их за то, что не то поют, а ты всех певцов перебил бы лишь за то, что поют вообще. Что поют, а не растекашатся мыслию по древу!

— Ну, ты не совсем прав... — возразил Олег равнодушно. — Я, конечно, полагаю, что надо растекашется мыслию, а не этими протяжными звуками, именуемыми песнями, которые чем глупее, чем сильнее находят отклик... но я не считаю, что всех певцов так уж обязательно перебить или... в печь. Вон в каменоломнях, как я убедился, народу всегда не хватает! А камни ломать — дело нужное, в то время как песни...

Овид махнул рукой, певцов увели; усадили за столы среди гостей, где начали жадно выспрашивать подробности.

Сын Молнии извелся, ныл, но Прайдер неумолимо ждал весь день до самого вечера. И только когда солнце начало клониться к закату, сказал хмуро:

— Вот теперь пойдем.

— Наконец-то, — пробормотал Сын Молнии. — Ты ж сам сказал, что те двое — герои! А раз герои, то они уже на другом конце света...

— Герои одинаково быстро скачут туда и обратно, — оборвал Прайдер. — Мне нужно было, чтобы к ним вести не дошли!

На этот раз Прайдер сразу взял мешок и веревку, а Сын Молнии захватил даже чистых тряпок, которыми заткнет жертве рот. Быстро добравшись до ее дома, успели увидеть, как она выбежала вприпрыжку, ветерок тут же налетел и принялся трепать ее волосы, она засмеялась и поскакала в глубину сада. Прайдер помнил, что там пруд, десятка три деревьев, а дальше отвесная скала, настолько ровная, что по ней не взберется даже ящерица. Он первым перемахнул через заборчик. Сын Молнии торопливо прыгнул следом.

Уже не скрываясь, ведь домик настолько на отшибе, что никто их не видел и не увидит, они пошли по ее следам.

Прайдер остановился на развилке дорожки. Руки нервно теребили свернутый мешок. Голосок девушки доносился совсем близко, но из-за этой горы эхо бродит по саду, и кажется, что она напевает беззаботную песенку сразу в трех местах.

— Туда, — сказал он. — Она у пруда.

— В саду, — возразил Сын Молния.

Ты же слышишь, рвет цветы...

— Такие не рвут цветы, — возразил Прайдер. — Поливают, ухаживают, пересаживают, но никогда не рвут!

Он осторожно двинулся по дорожке. Деревья расступились, показался маленький пруд. Девушка сидела на той стороне пруда, ноги свесила в воду, болтала ими беспечно. Вода настолько прозрачная, что Прайдер рассмотрел, как подплывают крупные большеголовые рыбы и щипают ее мягкими губами за розовые пальчики.

Она звонко хохотала, дрыгала ногой, брызгала на этих нахальных рыб. В солнечных лучах капли взлетали как драгоценности, как целая россыпь дорогих жемчужин. Прайдер даже постоял несколько мгновений, любуясь. Сын Молнии видел, как тень набежала на его суровое лицо, в глазах мелькнуло колебание, затем из груди Прайдера вырвался тяжелый вздох.

— Кому в жертву ее принесут, — сказал он с нажимом, словно борясь с собой, — это не наше дело. Нам надо ее похитить и...

— Надо, — ответил Сын Молнии и осекся. Твердая утоптанная земля под ногами Прайдера внезапно превратилась в песок. Нет, даже в грязь, очень жидкую грязь, потому что он как стоял, выпрямившись, так и ушел стремительно вниз, будто его схватили за щиколотки и утащили гигантские лапы. Он не успел вскрикнуть, или не хотел, Сын Молнии успел увидеть вытаращенные глаза, раскрытый рот, наверное, все-таки для крика, и тут же грязь сомкнулась над головой.

В середине взметнулся фонтанчик, рассыпался сухими комочками. Волны разошлись от середины, быстро опадая, и снова там земля, простая земля, твердая, привычная. Сын Молнии, трепеща от ужаса, отступил на шаг. Нога нащупала валун, он инстинктивно встал на камень, такой твердый, надежный...

Огромная болотная кочка мха прорвалась, как паутина. Ноги провалились, он успел ощутить ледяную воду, настоящую мертвую воду подземного мира, и тут над головой затянулось окошко, так затягивается болотная тина после брошенного в воду камня.

А Ляна, наигравшись у пруда с рыбами и приятелем-олененком, весело понеслась обратно к дому. Ее босые ступни бодро простучали по тому месту, где утонул один чужак, она вспрыгнула на валун, сквозь который провалился второй нехороший человек, задумавший плохое, за ней несся олененок, все стараясь боднуть ее безрогой лобастой головкой, для них земля оставалась горячей и твердой, а валун — крупным обломком гранита.

Солнце жгло спину и голову, перед ними протянулись две длинные уродливые тени, где смешивались в чудовищные формы фигуры людей и коней. Олег сразу начал размышлять, не так ли образовались кентавры, а Скиф свистел, улюлюкал и швырял высоко в воздух топор, все выше и выше, всякий раз ухитряясь поймать за рукоять.

Кони на ходу срывали зубами верхушки травы, здесь она почему-то островками, но зато по грудь, что-то нечистое в такой высокой и сочной траве, когда рядом пустая голая земля, но Олег решил хоть об этом не беспокоиться, на все загадки головы не хватит.

Все же Скиф первым заметил далеко на дороге всадника, тот ехал навстречу на спокойно вышагивающем коне. Когда они сблизились, Олег тоже рассмотрел, что всадник уже немолод, в потрепанных кожаных доспехах, волосы наполовину седые, лицо темное, обветренное, в глубоких морщинах. Всадник клевал носом, явно спит в седле, а опытный конь идет ровно, стараясь не разбудить седока, а то, проснувшись, вдруг да погонит вскачь.

Когда они сблизились, конь незнакомца предостерегающе фыркнул. Седок, мгновенно очнувшись, разом ухватил боевой топор, в другой руке моментально оказался щит. Еще затуманенные сном глаза быстро скользнули по Олегу и остановились на Скифе.

Олег видел, с каким радостным изумлением всадник выдохнул:

— Колоксай!.. Колоксай, наконец-то!..

Топор вернулся обратно, как и щит, всадник простер руки к Скифу. Внезапно тень прошла по его лицу. Он сразу постарел, счастливые глаза погасли, взамен блеснул злой огонь. Рука снова метнулась к топору, а голос зло грянул:

— Оборотни?

Олег вскричал поспешно:

— Погоди! Какие, к Ящеру, мы оборотни?

— Ты, — прорычал воин люто, — может быть, и нет. А вот он!

— Да не оборотень он, не оборотень! — закричал Олег, ибо Скиф не двигался, лицо его дергалось. — Не оборотни мы оба. Люди! Просто люди.

Всадник высвободил топор и теперь ненавидяще присматривался к Скифу.

— Кто бы ты ни был... ты не имеешь права быть настолько похожим на лучшего из людей!

Олег поспешно вклинился между незнакомцем и Скифом:

— Погоди, погоди!.. Не видишь, это же Скиф, младший сын Колоксая!

Всадник смотрел все еще с ненавистью.

— Если это Скиф, то что делает здесь? Его место во дворце возле убийцы-мамочки...

— Где тебя носило? — спросил Олег сердито. — В каких краях? Все знают, что Скиф давно ушел от матери.

Они оба обернулись к Скифу. Скиф сидел с бледным как полотно лицом. Губы тряслись, из покрасневших глаз непрерывно бежали слезы. На щеках блестели дорожки. Капли повисали на подбородке, срывались на широкую грудь.

Ненависть медленно испарялась с сурового лица воина. В глазах сперва появилось замешательство, удивление, потом проступило глубокое сочувствие. Он тронул ногой коня, тот медленно приблизился к Скифу.

Скиф всхлипнул, всадник раздвинул объятия. Скиф припал к его груди и зарыдал горько, как ребенок, шумно, трясясь всем телом. На лице всадника были боль и глубокое сочувствие. Олег с неловкостью отвернулся, в душе тревожно ныло, а во рту чувствовалась едкая горечь.

— Ну-ну, — сказал воин с неловкостью. — Вижу, душа твоя скорбит... Да оно и понятно, твоего отца убили... Убили гадко, подло!.. Любой воин стремится закончить жизнь с мечом в руке, а не в постели... А твой отец, герой из героев, умер от подлейшего яда, корчась от боли, что выжигал внутренности!.. Он не погиб, его убили!..

Голос воина окреп, стал громче, дрожал от сдерживаемого гнева, что все-таки выплескивался наружу. Скиф всхлипывал, горькие рыдания выплескивались сами, он не мог их удержать, да и не пытался, грудь болела, словно ее разламывали изнутри.

— Я этого... — вырвалось у него из груди, — ей никогда не прощу! Я поклялся... поклялся...

— В чем поклялся?

Что отомщу! — выкрикнул Скиф, Слезы бежали из глаз, но во взгляде было бешенство. — Я убью всех виновных!.. Я убью эту... эту женщину, что убила моего доблестного отца!

Олег вздохнул, сердце сжималось от боли. Все еще не удалось Семерым Тайным установить правду на этой земле.

— Меня зовут Турч, — сказал воин. — Теперь я простой наемник. А когда-то я командовал всеми пешими ратниками твоего отца. И оборона крепостей была на мне... Ты — сын Колоксая, и потому я принимаю присягу верности тебе, как наследнику. Агафирс и Гелон — предатели памяти отца, они не мстят. Ты — мстишь. Значит, все, кем командовал Колоксай, признают наследником именно тебя.

Он слез с коня. Олег и Скиф непонимающе смотрели на ветерана, а он, бросив поводья, опустился на одно колено, склонил голову.

— Даю присягу, — сказал Турч сурово, — что отныне моя жизнь и честь принадлежат тебе, сын и наследник Колоксая!

Скиф растерянно оглянулся на Олега. Олег кивнул, Скиф торопливо соскочил с коня, подошел, стараясь держаться с достоинством, коснулся кончиками пальцев плеча старого воина и сказал сильным прерывающимся от волнения голосом:

— Я принимаю тебя на службу. В твоем подчинении будут все пешие ратники, оборона крепостей... а также на тебе будет взятие крепостей врага! А теперь встань, доблестный Турч, самая первая опора моей будущей державы!

Турч вскочил как юноша. Глаза его сияли молодо, скорбные морщины разгладились, спина прямая, он сказал зычным голосом, привыкшим перекрывать шум битвы и лязг оружия:

— Клянусь служить верно и честно, не щадя жизни!

Олег сказал сухо:

— Так тому и быть, я — свидетель обоюдной клятвы. Вернись на коня, доблестный Турч, у нас впереди еще долгий путь. Мы едем к Гелону.

Турч встрепенулся, в глазах блеснула злость.

— Зачем?

— Скиф надеется убедить его помочь... Пойти с ним или дать войско.

Турч покачал головой:

— Плохо, значит, знает брата.

— Возможно, — согласился Олег. — Но там мы сможем перевести дух. За нами, увы, идет погоня. Нам уже осточертело устилать дорогу трупами. Это радует только воронье, но мы все-таки люди...

Турч ощетинился, ладонь звучно хлопнула по рукояти топора.

— Это Миш!.. Она мечтает убить Скифа... да и червяка Гелона заодно, чтобы ее Агафирс правил без соперников!

Олег кивнул, но смолчал. Для мышей страшнее кошки зверя нет, а какую-то бабу-волшебницу они за противника не сочтут. Так что не будет никакого обмана, если он ничего о ней не скажет.

Пока что.

Глава 18

По дороге Турч коротко и красочно рассказывал о своих странствиях. После того как Колоксай оставил власть Миротверду, Турч продолжал служить верно и честно, но когда трон перешел к сыну Миротверда, а тот заявил, что отныне Колоксай здесь не хозяин, Турч покинул службу и ушел за пределы земель.

Он обошел всю Куявию, нанимался служить в Вантит, участвовал во всех войнах с горцами. Трижды находил гнезда диких драконов с малыми драконами и успевать всех перебить до того, как возвращалась мать. В четвертый раз не повезло, но с ним было семеро крепких воинов, и когда он остался один, дракониху все же зарубил, а гнездо сжег. Отыскивали и очищали перевалы от горных великанов, торговали с горным народцем, ловили контрабандистов, сражались с конными варварами, а потом на службе конных варваров воевали с куявами...

Вдруг он умолк на полуслове. Скиф и Олег проследили за его взглядом. В двух десятках шагов в стороне от дороги на серо-зеленом камне, похожем на спину древней старой ящерицы, стоит на коленях, изящно изогнув спину, юная нежнотелая женщина. Кожа её светится чистотой и негой. На красиво приподнятой руке женщина держит шар, Олег рассмотрел тонкий вздернутый нос, дивно очерченные скулы. Она всматривалась в шар пристально, не видя, что Скиф уже неосторожно выдвинулся, Олег напряг зрение и рассмотрел в шаре такую же точно женщину, только крохотную, что с удивлением и любопытством смотрит на большую женщину.

За спиной женщины, что держала шар, едва заметно двигаются тонкие слюдяные крылышки. Настолько прозрачные, что Олег не заметил бы, если бы не более темные прожилки, укрепляющие крылья. От них по камня разбегались едва заметные тени, словно там скользили призраки.

В самом шаре клубился красный туман, но обнаженное тельце Олег видел теперь отчетливо. Однако есть ли крылышки и у существа в шаре, рассмотреть не мог, красный туман двигается, собирается в крохотные тучи, вот даже мелькнула беззвучная молния...

Турч судорожно вздохнул. Женщина быстро взглянула в их сторону. Олегу показалось, что она улыбнулась, видя их изумленные лица, тут же вспыхнуло слепящее пламя, уменьшилось до размеров ореха, исчезло.

— Нас ждет удача,. — заявил Турч.

— Кто это был? — спросил Скиф.

— Не знаю, — признался Турч. — Но у меня сразу так на душе стало... Не верю, что такая встреча может предвещать беду!

— А что ты думаешь, Олег? — спросил Скиф. Олег пожал плечами. Ему казалось, что такие встречи могут происходить и сами по себе, не обязательно что-то предвещать. Очень ей нужно что-то предвещать им троим. У нее, может быть, свои дела. Это ж каким важным надо быть, чтобы и драконы, и призраки, и подземники только и думали, как бы еще предостеречь, подсказать, напредвещать!

— Мне она тоже понравилась, — ответил он. А Скиф сказал:

— Она чем-то похожа на Ляну. Чуть-чуть. Турч поинтересовался:

— А кто такая Ляна?

Скиф обрадованно пустился в жаркий рассказ, а Олег пустил коня вперед. В черепе все настойчивее стучала мысль, что в мире без магии хорошо бы все же найти дополнительную мощь. Хоть слабенькую, но замену магии. Кто прожил столько лет, хоть и не пользуясь, но зная, какой огромной мощью владеет, уже не успокоится, не смирится со своей беззащитностью...

Устроили небольшой привал, перекусили, дали коням перевести дух, но, когда вскочили в седла, ощутили, что не отдохнули ни кони, ни они сами. Горы ушли в стороны навсегда, но из зеленой травы то и дело торчат желтые, как конские зубы, камни, похожие на столбы.

Турч сказал подбадривающе:

— Скоро река!.. Напоим коней, отдохнем.

— Ты бывал в этих краях? — поинтересовался Олег.

— Нет.

— Так откуда знаешь?

Турч удивился:

— Так слышно же!..

И Скиф посмотрел на Олега с удивлением:

— Не слышишь? Какой же ты мудрец!

— Да вот такой, — ответил Олег раздраженно. — У меня была собака, тоже чуяла воду издали... Умная-а-а-а... Как вот вы оба.

Но вскоре и сам ощутил, что в воздухе повеяло прохладой. Измученные кони вяло оживились, но почти не прибавили шага. Рваные клочья желтой пены медленно ползли по удилам, бока и круп блестят в мыле. Впереди снова небольшие скалы, нагромождение блестящих камней. Валуны отодвигаются мучительно медленно, блеснула вода. Олег увидел облачко мелкой водяной пыли, горная речка прыгает с уступа на уступ, разбивается о камни, устраивает водовороты.

— Наконец-то, — выдохнул Скиф.

— Из такого зноя да в ледяную воду, — хмыкнул Турч, — это ж как раскаленный клинок на холод!..

— Мы покрепче клинков! — крикнул Скиф задорно. — Верно, Олег?

— Олега не спрашивай, — поспешно предостерег Турч.

— Почему?

— Брякнет что-нибудь мудрое... А тебе надо, чтоб голова болела?

Скиф беспечно хохотнул. Турч пришпоривал коня, торопил. Конь делал вид, что вот-вот пустится галопом, а сам двигался вихляюще, растопыривая ноги, чтобы не упасть. Олег ехал следом, что-то не нравилось, всматривался настороженно, первым заметил, как из-за уплывшей в сторону скалы выдвинулся плоский уступ над самой водой, волны забрасывают туда пену, а там, мокрые и блестящие...

На плоском уступе, что почти не выступает из воды, сидят четыре молодые девушки!

Несмотря на жгучее солнце, их нежные тела оставались по-зимнему девственно белыми, не тронутыми солнечными лучами, чистыми. Олег сразу ощутил прохладу их кожи, а когда представил, как божественно холодные руки обнимут его за шею, смоют пыль и пот, в голове помутилось от жажды поскорее добежать, успеть, пока они не испугались и не нырнули обратно в воду.

Он уже рассмотрел, что от бедер и ниже нежная кожа поблескивает иначе, чем те же плечи или обнаженная грудь в капельках воды, волосы все еще влажные, не просохли. Да, верно, кожа от бедер выглядит так, словно там прилипли кусочки слюды. Ноги девушки держат в воде, но Олег в силу своей трусости и подозрительности тут же представил, что дальше чешуя становится крупнее, а потом великолепные длинные ноги вовсе переходят в раздвоенный хвост.

Все четверо повернули головы в сторону приближающихся всадников. При всей одинаковости тел, все же у одной волосы богатого пшеничного цвета, у другой темные, у третьей — пышная львиная грива, а у четвертой, что лежит на животе, высоко выставив белые круглые ягодицы, волосы цвета меди, закручены в мелкие кудряшки.

Олег поспешно натянул повод. Конь захрапел, нехотя остановился. Олег с мукой оглянулся. Скиф и Турч тащились совсем близко, лицами едва не падают в конские гривы.

А передняя сирена улыбнулась издали Олегу, что-то запела. Ветер относил слова, поет негромко, он видел только, как двигается ее маленький изящный ротик.

Холодный нерассуждающий страх стегнул по всему телу. Он резко натянул поводья, конь попятился.

— Стойте! — прокричал он. — Впереди — сирены!

Конь Скифа сделал еще несколько шагов, прежде чем хозяин сообразил, чего кричит волхв, а Турч продолжал ехать, пока не остановился возле Олега. По серому от грязи и пота лицу катились крупные капли пота, лицо было исполосовано мокрыми дорожками. Олег ухватил за повод его коня.

— Сирены! — прокричал он. Турч спросил глухо:

— Разве ты не волхв?

— Да, но...

— Так изгони их колдовством!

— Не могу, — ответил Олег, он отвел глаза. Даже друзьям не мог признаться, что чувствует себя абсолютно беспомощным. — У меня нет... против них заклятий.

Уже все четыре сирены пели. Олег слышал их чарующие голоса, но пока не разбирал слов. Медленно приблизился Скиф. Черные волосы слиплись, словно он побывал под дождем, лицо блестело, даже волосы на груди блестели в крапинах пота.

— Русалки, — произнес он без удивления. — Заразы... Но отступать нельзя. За нами скачут... Там по меньшей мере полста человек! А мы сейчас не отобьемся и от зайцев.

Олег сказал нервно:

— Мы не пройдем!

— Почему?

— Сирены, — сказал Олег, как глухому. — Против их песен не устоять!.. Даже колдуны... Да что там колдуны, маги и чародеи поддаются, волшебники идут к ним, зачарованные, как лягушки к ужам...

Турч оглянулся. Показалось или в самом деле на горизонте поднимается оранжевое облачко пыли?

Но и отступать нельзя, — ответил он. — Эх, чародей... Не знаешь, что когда не помогают знания, то... Скиф, какой по ним врежем?

Давай про битву в Долине Волхвов, — предложил Скиф.

— Давай, — согласился Турч.

Они тронули коней вперед, Скиф запел сильным мужественным голосом, настолько красивым и суровым, что у Олега почему-то побежали по спине мурашки. Турч подхватил, его хриплый голос, больше пригодный для рева на поле битвы, поддерживал надежно, в то время как голос Скифа поднимался до звенящих высот, парил, падал с высоты, как подстреленный сокол, снова находил силы и взмывал сильно и победно...

А Олег, покрывшись пупырышками, слушал красивую воинскую песню про троих героев, что вступили в битву с самим богом войны, а потом еще и в жуткой долине дрались за мир людей против страшного мира нечисти...

Кони из последних сил вошли в воду, стояли, дрожа, не в силах даже опустить головы и напиться. Олег поспешно понукал своего коня, всего в двух шагах на краю уступа сидит обнаженная сирена, выгибается, показывая то крупную грудь, то мягкий живот, то ягодицы. Чарующий голос проникал сквозь все заслоны, влезал в душу.

— Приди, о путник!.. Приди в мои объятия, охлади во мне полыхающий в твоих чреслах жар... со мной покойно... на свете нет ничего дороже жизни... а ты все в дороге, в бедах, тревоге и опасностях... Я буду тебя ласкать, гладить, чесать, нежить, выполню все твои желания, только назови...

Он ощутил, что руки сами повернули коня в ее сторону. Сирена запела громче, в ее широко распахнутых глазах были любовь и нежность. Он вдруг понял с потрясающей ясностью, что это никакие не людоедки, а просто женщины, которые хотят покоя и от мужчин жаждут всего лишь покойной мирной жизни, чтоб без всякого надрыва, без безумной скачки на взмыленном коне над краем пропасти, без свиста стрел и стука мечей по щитам...

С другой стороны по ушам хлестнул сильный злой голос. Перед глазами в страшном зареве встала картина, как на краю света трое героев бьются за весь мир, а люди в это время пьют, едят, пашут землю, даже не подозревая, что за их простенький покой в это время льется горячая кровь.

В груди защемило, он с трудом повернул коня. Да, с этими юными и нежными женщинами хорошо, даже прекрасно, но надо... надо...

Ничего не надо, прозвучал в голове красивый зовущий голос, умоляющий и убеждающий разом. Ведь ты уже сделал больше, чем другие. Что тебе, больше всех надо? Ты заслужил отдых... ну, пусть не навсегда, но останься хоть на сутки, хоть на ночь, или хотя бы пережди с нами эту жару, мы все четверо будем тебя ублажать и нежить, ты еще не знал таких ласк, никто их не знал, ты познаешь полное и высшее блаженство...

Свирепый голос Турча прохрипел с другой стороны, что высшее блаженство — умереть за родное племя, за свой народ. А высшее блаженство, которое обещают эти мокрые дуры, может дать любая девка-скотница на ближайшем постоялом дворе. Нет разницы: сирена, принцесса или скотница — такое блаженство со всеми одинаково...

Олег смутно чувствовал, что Скиф тащит его, бьет, пинает, а женские голоса звучат уже не только в ушах, но и в голове, мозгу, отдаются эхом во всем теле, что страстно возжаждало покоя, ласки, неги...

— Да что с тобой? — услышал он наконец яростный голос, что проломился как сквозь бревенчатую стену. — Что с тобой?

Его трясли, били, на голову скупо плеснуло холодной водой. Он ошалело огляделся. Берег с сиренами отодвигается, голоса прекрасных женщин звучат слабо, это в его черепе слышно так, что перекроют даже раскаты грома. Скиф и Турч смотрят с обидой и недоумением, кони жадно пьют воду.

— Что случилось? — потребовал Турч.

— Сирены... — прохрипел Олег.

— Ну и что? — взорвался Турч. — А мы не сирены? Да мы сиренее все сирен!.. Когда я эту песню проорал в одном селе, там все мужчины начали проситься ко мне в войско. Даже детвора и старые деды!.. А ведь мне медведь на ухо наступил!

Олег слабо мотнул головой:

— Да нет... ты поешь здорово. Просто на меня магия песен слабо действует.

— Но сирены же едва не заворожили!

— Да, но... вашу песню я уже... однажды, — ответил Олег едва слышно. — И тогда она... очень не понравилась... Словом, другая бы песня... гм...

Турч уже отошел от гнева, сказал почти покровительственно:

— Дурень ты, хоть и грамотный. Эта песня — лучшая! Она двигает миром.

Олегу показалось, что он ослышался.

— Двигает миром?

— Ну да. Двигает людьми, будь они простые пастухи, могучие маги или властелины армий. А те уже двигают народами, горами, реками...

Олег с гудящей головой оглянулся. Река с каменной площадкой медленно отдалялась, нежнотелые молодые женщины все еще поют, глядя им вслед, но в их песне ясно слышится поражение, растерянность, даже уныние.

Его трясло, он спросил дико:

— Но как?.. Как мы прорвались?

Турч ехал рядом, на ходу затыкал деревянной пробкой баклажку. Два кожаных бурдюка болтались, булькая, по обе стороны седла.

— Песни, — сказал он, — это не магия. Это... посиль-нее магии.

— Я это понял, — прошептал Олег. — Потому даже маги попадаются как мухи в паутину. Но... как мы? Как?

— Песни, — ответил Турч. Он оглянулся на Скифа, но молодой герой смотрел прямо перед собой, брезгая объяснять очевидное. — Песни, Олег. Когда по тебе бьют песнями, в ответ можно ударить только другими песнями. И обезвредить, удается только другими песнями.

Олег зябко передернул плечами. Он помнил, кто сочинил эту песню. И хотя тот певец больше сочинял про любовь да про ясное солнышко, сам сирена проклятая, но были у него и такие вот песни, которые одобрял даже Мрак.

— Спасибо за урок, — пробормотал он. — Черт, ну почему же мне медведь уши оттоптал? Мне ваша песня как-то до лучинки... а вот песни сирен подействовали!

— Их песни проще, — ответил Турч злобно. — На простолюдинов! На просто людей, на людей с простыми душами. Попросту — на людей с мелкими душами. Потому и действуют.

Скиф возразил горячо:

— Олег не простолюдин! Мне кажется, он из знатного рода. Только не признается.

— Мы все простолюдины, — заявил Турч. — Где-то глубоко внутри все мы простолюднее не бывает!.. Но не признаемся, а поднимаемся и идем дальше. И становимся уже не просто людьми. А кто-то и без всяких сирен готов лежать и чесать пузо.

Олег посмотрел на него с удивлением, уважением и даже с опаской, со стыдом уронил взгляд.

Глава 19

Выбрав момент, он послал коня рядом с конем Скифа. Несколько минут ехали бок о бок, потом Олег ска-зал с неловкостью:

— Спасибо.

— За что? — удивился Скиф.

По его чистым синим глазам Олег понял, что юный герой уже забыл про каких-то мокрых поющих баб, сейчас весь устремлен вперед, ибо там схватки, приключения, сладкая месть...

— За сирен, — ответил Олег. Поправился: — За то, что провел меня мимо.

— А-а, — понял Скиф, — ну, это пустяк. Это было легко.

— Да? А мне вот...

— Ты не герой, — объяснил Скиф. — Сирены подманивают тех, кто... гм, готов поддаться. Ты заметил, что многие герои проезжают этой дорогой, но никто на них, на этих сирен, даже руки не поднял?

— Да, но не понял. Я бы их перебил... если бы мог.

— Проехать мимо просто, — ответил Скиф великодуш-но. — Я бы и без песни проехал. И ни одна бы не смогла... Что мне их песни? Мне стоит вспомнить о Ляне, как все женщины мира... да нет их просто со всеми их жалкими чарами! Есть только Ляна, моя Ляна, ею я уже очарован, околдован...

Он мягко улыбнулся, лицо стало мечтательным, чистым, почти детским, потом вдруг без всякого перехода захохотал грубо, по-солдатски.

— Ты чего? — удивился Олег.

— Не знаю, как насчет мечей и стрел... но от других баб Ляна меня оберегает, это точно.

Он свистнул, гикнул, пустил коня в галоп, догоняя Турча. Олег смотрел ему вслед. Да, мужчины сирен не трогают. Сирены — дело добровольное: хочешь — поддайся, не хочешь — укрепись духом и топай мимо. Сирены выпалывают род людской от слабых. Так что если сирены когда-либо и исчезнут, то только от рук разъяренных неопрятных баб, у которых те поуводили мужей.

Тропка через редкий лесок тянулась на диво ровная, по обе стороны мелькает ельник, горбятся неопрятные кочки, стайками держатся молоденькие сосенки, жалкие, как сироты, иногда в сторонке вздымает страшные коричневые корни упавшее дерево.

Два-три раза попались деревушки, если можно назвать деревушками три-четыре хатки, больше похожие на землянки. Рядами тянулись серые поленницы дров, запас на два-три года вперед, и такие же серые хатки не отличались от этих поленниц.

Женщин не видно, в поле, а мужчины кто чешется да зевает на завалинке, кто месит глину, засыпая на ходу. Самые умелые вяло строгают грабли да лопаты, на скачущего всадника посмотрел разве что один из пяти, все как в воду опущенные.

Когда выехали на берег реки, довольно широкой, деревушки стали попадаться чаще. Турч посмотрел на небо, сказал со вздохом:

— Кони устали... В следующем селе, какое бы ни оказалось, заночуем.

— Медленно едем, — согласился Скиф. Олег смолчал. Когда-то он в вихре мог облететь за сутки половину белого света, но какой смысл в скорости, если мысли от этого не идут быстрее? А вот медленнее — да. Так что лучше вот так неспешно, замедленно, зато не упуская ни единой возможности повертеть крепкий орешек со всех сторон, поискать щелочку, вставить узкое лезвие острой мысли, надавить, расколоть, увидеть зернышко истины...

Или хотя бы понять, как теперь распределять работу Семерых Тайных. Пора, наверное, собраться. Все уж наверняка знают, что магический дождь кончился. Они ж магией пользовались сто раз на день. Вдруг кто-то нашел решение?

Дорожка вдоль реки петляла, следуя изгибам самой реки. У самой воды торчат старые ветлы, изредка глинистый берег переходит в песчаный, тогда глазам больно от сверкающего золотого песка. Затем снова деревья на краю реки, опущенные в стоячую воду ветви, запах гниющей воды...

Показались домики, однако кони не обрадовались, не прибавили шага. Олег увидел, что это селение явно когда-то знавало лучшие дни. Почти от самой околицы дорога замощена бревнами, но дожди и весенние лужи намыли на одних землю, а под другими, напротив, подрыли ямы, и когда его конь ступал по этим бревнам, одни поднимались торчком, норовя достать самого всадника, другие отзывались глухим шорохом, после чего рассыпались коричневой трухой.

Тревожное предчувствие сжало сердце. Деревня еще живет, но люди выглядывают из окон изможденные, на улицах не слышно веселого детского гвалта, бревна в избах вот-вот рассыплются, покрыты зеленым мхом, сами избы вросли в землю. Он почти видел, как они погружаются с каждым годом, как в болото, уже окна на уровне земли...

Ни одной целой крыши, словно их не то снес ураган, не то сорвал пролетающий дракон. Одни голые ребра стропил, кое-где остался, зацепившись, пук грязной соломы. Сами окна без ставен, половина заткнута тряпками, грязными подушками, серый голодный бурьян заглядывает в хату, присматривается, готовится перебраться и туда, раз уж огороды все захватил, подмял, примучил, притоптал для себя и своего семени.

А потом показался даже город, который Олег признал городом только по обвалившейся стене. Ворота, правда, уцелели, но вросли в землю на четверть, и дорога повела в сам город рядом с воротами через широкий пролом. Кое-где торчат обломки стены, видны следы, откуда горожане берут камень на свинарники.

Дома — те же сельские, из бревен, покрыты соломой, с завалинками. Олегу почудилось, что он замечает, как весь город постепенно погружается в землю, словно на болоте.

Даже люди, что попадались, все как в воду опущенные: хмурые, молчаливые, в заботах, согбенные. На въехавших в город посмотрели искоса, без интереса, тут же забыли, что рассердило Турча.

— Мрущий народ, — заявил он. — Я уже встречал такие. И болезней нет, и никто не уводит в неволю, а что-то людей гнетет. Кто поживее — уходит куда глаза глядят, а остальные мрут, не оставляя потомства.

Олег сказал хладнокровно:

Авось не вымрут за ночь. А потом пусть хоть весь город провалится.

Турч удивился:

— Чего вдруг?

— А городов много, — ответил Олег равнодушно. — И здоровых людей много...

Турч покрутил головой, смолчал. Волхв прав, видать, тоже поскитался по свету. Но все равно этот народец жаль. Всякий жаль. Даже чужой. Да и пока в тебя не плюнули и камнем не кинули — все свои, не чужие.

Он ехал, задумавшись, как будто совершенно забыл, что сидит на коне, слившись с ним воедино, слегка откинулся корпусом, редкое солнце освещает морщинистый лоб и крупный горбатый нос. Металлические бляхи на латах блестят, как и на широком поясе. Глаза смотрят вызывающе, но в глубине Олег видел суровую доброту. Этот воин любит мир, людей и готов за них драться.

Олег посматривал на него искоса, череп разогрелся не столько от редко проглядывающего в дыры туч солнца, сколько от горячечных мыслей. Когда человека тянет есть, пить, а потом и к женщинам, что здесь дивного — так же поступают все звери, птицы, мухи и комары.

Но вот этот уже немолодой и суровый человек, что заставило его поехать с ними? Ведь понимает же, что нет у Скифа ни сил, ни возможностей вернуть... даже не вернуть, это никогда ему не принадлежало, а именно захватить престол в землях Миш! Скорее всего, этот горячий юноша скоро сложит голову. Или чуть позже, но — сложит. Так почему же?

— Благородство, — прошептали его губы. — Это зовется в мире благородством. У зверей его нет, а у человека — есть. Благородство — это готовность действовать напереор собственным интересам!.. Так? Но даже не у всех людей оно есть, ибо есть люди, что от зверей и мух неотличимы по своей сути. Их называют простыми людьми. И ценности у них простые. Общие для всех людей. И для благородных, кстати, тоже... Но у благородных есть и еще ценности, которых у простых людей нет. А эти ценности неизмеримо выше...

Он вздрогнул, в возвышенные и четкие мысли, что с каждым мгновением становились все отстраненное, ворвался густой голос:

— Эй, волхв! Не заснул ли?

Он обнаружил себя посреди просторного двора. Скиф и Турч уже соскочили с коней, хмурый мужик взял под узцы и повел в раскрытые ворота конюшни. Вернее, ворот не было, только широкий темный провал.

Впереди резное крыльцо, запахи кваса, пива, кислого вина, жареного мяса и разварной каши... ах да, они уже въехали на постоялый двор, а там уже корчма.

Мясо подали холодное, пиво — теплое, а кашу — подгорелую. Но ели, не замечали. Правда, когда перед ними поставили пиво, Турч скривился, громогласно потребовал лучшего вина, иначе он все здесь перевернет и порушит.

На них посматривали искоса, народ в этой корчме тихий, голоса жужжат как замирающие мухи. Даже ложки стучат приглушенно, будто шлепают по мокрой глине. Только один, прокаленный солнцем, в живописных лохмотьях, ел шумно, с удовольствием, запивал прямо из кувшина, Олег перехватил его любопытствующий взор.

Через некоторое время послышались шаги, дружелюбный голос произнес:

— Кто вы, трое героев?

— Трое дурней, — ответил Турч грубо, — которым дурная голова покоя не дает.

— Ха-ха, — ответил незнакомец. — А я — странствующий мудрец. Можно к вам за стол?

Скиф и Турч воззрились на этого странствующего умника, как на переодетого разбойника. Мудрец в самом деле выглядел как стареющий разбойник, что никак не может расстаться со своим прибыльным делом.

Турч подумал-подумал, брякнул:

— Садись. Но если ты мудрец, то чего в таких тряпках? Умный мог бы жить во дворце.

Мудрец неспешно сел напротив, ответил насмешливо:

— Беден не тот, у кого мало, а кому надо много.

— Я вижу, — вставил Скиф, явно стараясь поддержать Турча, — тебе надо очень мало.

— То, что мы видим, — сказал мудрец многозначительно, — зависит от того, куда мы смотрим.

Турч оторвался от созерцания широкого зада служанки, пожал плечами:

— Куда бы я ни смотрел, я вижу все. А по дорогам кто только не шатается! Ты куда направляешься?

— В Гелон, конечно, — ответил мудрец.

— Почему «конечно»?

— У Гелона богатая и процветающая страна, — объяснил мудрец. — А там, где воюют, не до мудрости. Там бы выжить! Зато в богатых странах могут позволить себе учиться, умнеть.

Турч заметил:

— Богатые страны — лакомая добыча для бедных.

— Увы, это верно, — заметил мудрец. — Но что делать? Одни гибнут, другие возвышаются. Так заведено издавна. Так было, так будет...

Олег со стуком опустил кружку.

— Так не будет, — вырвалось у него. — Так не будет!

Мудрец посмотрел с удивлением:

— Ого! Не ты ли остановишь?

— Может быть, — ответил Олег. — Может быть. Но если не я, то все же найдутся, которые эту дурь когда-то да остановят.

Мудрец оглядел его с насмешливым любопытством. Олег с вызовом выдержал взгляд, глаз не отвел. Мудрец всматривался, всматривался, на лицо набежала легкая тень печали.

— Эх, парень, — произнес он с насмешливым недо-умением.

— Что-то не так? — спросил Олег раздраженно.

— Трудно тебе придется.

Какая новость! — удивился Олег. — То-то я как сыр в масле... Правда, а кому сейчас легко?

Да нет, тебе придется еще хуже.

— Почему?

— Слишком большие достоинства делают человека непригодным для общества. Не понял? На рынок не ходят с золотыми слитками — там нужна разменная монета. А лучше вообще мелочь.

Олег ответил сухо:

— Ключ, которым пользуются, всегда блестит. Турч посмотрел на мудреца с неодобрением. С виду так вполне еще мог бы скакать на горячем коне, метать стрелы, рубиться и бросать аркан. Так нет же, умничает!

Мудрец допил вино прямо из кувшина, вздохнул с сожалением. Внезапно его лицо посерьезнело, он со стуком опустил кувшин на стол, задержал руки на столешнице — длинные, жилистые, крепкие руки воина.

— Герои, — сказал мудрец, — вас никто не заставляет верить мне, незнакомому человеку. Но все же скажу, что по дорогам рыщет несколько отрядов очень крепких ребят! Я бы сказал, отборных воинов. Похоже, они очень опасаются тех, кого ищут...

— Откуда знаешь?

— Половина из них с длинными луками. Сам видел. Если ищут не вас, то это ваше счастье. Хотя, если честно, я не могу представить, кто им тогда еще нужен. Здешних можно повязать прямо среди улицы, остальные и не проснутся.

Позже, когда они поднялись в отведенную им комнату, Турч сказал с горьким удовлетворением:

— Похоже, вас очень боятся.

— Нас трое, — напомнил Скиф.

Турч отмахнулся:

— Я не в счет. Они ж не знали, что я к вам прибьюсь. Это вас боятся... Я горд, что имя сына Колоксая нагоняет такой страх.

Скиф стукнул кулаком по колену.

— Положение вообще-то безвыходное, — сказал он зло. Кони измучены, мы не можем дальше ехать без отдыха. Но если заночуем, то к утру эти ребята точно будут вокруг корчмы с натянутыми луками. За ночь новости, как голодные совы, улетают далеко...

Турч угрюмо молчал, руки его как будто сами по себе вытащили из сумки точильный камень. Олег зябко передернул плечами, едва Турч повел камнем по лезвию топора. Звук получался страшноватый. Перед глазами сразу замелькали картинки, как это лезвие будет врубаться в тела, черепа, сокрушая кости, хрящи...

— Что скажешь ты, Олег?

Олег вздрогнул, возвращаясь в мир, сказал торопливо:

— Безвыходных не бывает. Есть только положения, выход из которых не устраивает... Мы можем поступить вот так: Турч сейчас спустится в корчму и будет спрашивать, как проехать в сторону города Гелона через долину Турищев Брод. Мы ведь сейчас уже в Гелонии, верно? Громко будешь выспрашивать, чтобы все, кто за нами уже следит, успели послать туда засады. Там, насколько помню, только в одном месте удобный брод, а вообще берега обрывисты, река в узких местах тащит камни размером с быков. Так что засаду устроить легко, место уже известно. А мы вдвоем со Скифом прямо сейчас выскользнем, переберемся через стену... я уже заметил место, где стража дремлет, и... поспешим со всех ног, пока не схватились.

Турч нахмурился:

— А я?

Олег вздохнул:

— Тебе остается самое тяжелое и трудное. Ты должен держаться так, словно мы еще в городе. Прицениваться к коням и торговать для троих человек, прикидывать, что и сколько взять в дорогу. За тобой будут следить.

Турч покачал головой:

— Не пойдет. Где же это трудное? Вот и оставайся ты.

А мы со Скифом поедем.

— Увы, — ответил Олег со вздохом. — Я не воин, ты прав. Я не искусен в воинских уловках, а главное... меня страшит тот миг, когда они поймут, что их дурачили. Их гнев выльется на меня! Ты-то отобьешься, а я не смогу отмахнуться и от мухи!

Турч смотрел недоверчиво, со злостью, на лице медленно проступали признаки колебания. Скиф положил руку на плечо старого воина.

— Мы будем ждать тебя в Гелоне, — сказал он просто. — Помни, ты — первый, кто предложил мне свой меч! Ты первый... ты и останешься первым.

Часть вторая

Глава 20

Беркут сидел на камне в своей великолепной и необыкновенной пещере. Необыкновенной потому, что она располагалась в его массивном дворце-крепости. Когда-то он начинал как маг в крохотной пещере, научился черпать силу из камня, и теперь, когда он не только стал могучим, сверхмогучим, но и одним из Семерых Тайных владык всего белого света, так и не решился расстаться с привычной пещерой.

Пять лет тысячи рабочих выпиливали из горы огромную гранитную глыбу, перетаскивали ее, гибли как мухи, но зато теперь главный зал во дворце — монолитный камень, в котором под его присмотром выдолбили пещеру.

Конечно, жил и спал он в роскошных покоях, но сюда являлся, чтобы почерпнуть силы. Только сюда удавалось вызывать демона огня, с которым Беркут научился вести беседы. Даже сейчас, когда магический ливень иссяк, на землю падают последние капли, демон откликался на его зов. Уже подчиняясь не силе, сила обоих покинула давно, но странному любопытству, ибо за годы между человеком и демоном установилась если не дружба, но появился хотя бы взаимный интерес.

Сейчас они сидели друг напротив друга, между ними в подобии стола блестела каменная глыба из малахита сверкающая, отполированная, высечена в форме кубка по бокам затейливые фигуры диковинных зверей, древних богов и героев...

На отполированной поверхности каменного стола небольшая чаша. Края раскалены, из чаши поднимается густой оранжевый дым, яркий и сухой. Воздух потрескивает, от прогретых стен веет сухим теплом, что выпаривает слизь из груди, прочищает легкие, веселит кровь.

Беркут поправил вязаную шапочку, он носил ее вместо обычного колпака. Даже ее не стал бы надевать, но после того, как потерял последние волосы, голова мерзнет, начинаются боли в висках. Сейчас он кутался в теплый толстый халат, больше похожий на толстое одеяло. Ноги по самые колени прятал в утепленные сапоги.

— Что же делать? — сказал он задумчиво. — Магия начала иссякать... уже иссякла. Даже Богоборец теперь потерял свою мощь. Но теряем и мы. Условия изменились для всех. Как воспользоваться?

По ту сторону каменной чаши-стола шевельнулась красная глыба размером с сидящего на коне человека. Оранжевые глаза блеснули остро, это демон подняла плотные кожистые веки. Вытянутая, как у большой ящерицы, морда, могучие челюсти, способные за один раз перекусить бревно, но надо лбом два крепких рога, что всегда сбивало Беркута с толку. Он знал, что все рогатые звери кормятся только травой, так что этот демон не опаснее, чем разъяренный бык, что может растоптать, размазать по стенам, но не сожрет...

Еще одна особенность демона — плотные кожистые крылья. Толстые, крепкие, но на таких не полетаешь, к тому же демон живет в глубинах земли, так что крылья у него, похоже, как у магов обязательный остроконечный колпак.

— Магия, — прорычал демон глухо. — Ну и что?.. Хороший удар лапой...

— В чем-то ты прав, — ответил Беркут задумчиво. — Хороший удар такой лапой, гм... Когда магия слабеет, силе возвращается ее место.

Демон прорычал:

— Только не я. А вот если бы твой враг пришел сюда... Ты же знаешь, я в этой пещере только потому, что она — часть нашего мира. Как ты этого добился, не знаю, но думаю, тебе это удалось нелегко.

— Нелегко, — согласился Беркут, — На это ушла половина моей жизни. И этот каменный блок, в котором являешься, увы, по свету за собой не потаскаешь... Ладно, давай посмотрим за нашим противником.

— Показать, где он сейчас?

— В другой раз. Сейчас звезды сошлись на редкость благоприятно для других дел... Такое бывает только раз в тысячу лет! Давай заглянем в его грядущее. Ты знаешь, как искать все опасные места по жизненной нити...

Демон довольно зарычал. Он напоминал чародею большого толстого пса, довольного, когда его пускают с холодного зимнего двора в теплый дом и разрешают погреться у печки. Впрочем, остальные демоны, если они есть, больше напоминают волков, все же предпочитают холодные леса.

Чародей отшатнулся, демон дунул слишком сильно, дым рассеялся по комнате, а из крохотного светильника полетели искры, обожгли руки и лицо.

В перенасыщенной магией пещере послышался шорох, будто по стенам и полу забегали мириады крупных муравьев. Над светильником появились неясные пятна, Двигающиеся тени. Затем вдруг словно с глаз сняли пелену: в упор взглянуло суровое лицо с трагически сведенными бровями. В зеленых глазах напряжение, вокруг головы полыхает пламя... Не сразу сообразил, что человек несется вскачь, а встречный ветер треплет удивительно красные волосы.

— Да, — прошептал чародей, . — он снова на коне... И снова в пути!

— Хочешь поискать, где его можно остановить?

—Да.

Лицо отдалилось, стал виден весь скачущий всадник, уменьшился, вся дорога стала тоньше нити и растворилась в зелени, снова поплыли клубы оранжевого тумана, появлялись и пропадали цветные пятна, стены знаний, мелькнуло крыло парящего дракона, снова пыльные дороги, домики постоялых дворов, проплыла в глубине вод гигантская рыба со странно скошенным рылом, без чешуи, снова дома, дороги, горные вершины...

Из малого зала не доносилось ни звука. Хакама отогнула край ковра на полу, в глаза холодно блеснула пластина прозрачного кварца. Изображение слегка расплывается, но отчетливо видно, что трое немых рабов, языки вырезаны давно, ведут молодую обнаженную девушку, Одурманенная травами, она не противится, даже не понимает, почему кладут на стол со странно загнутыми краями, зачем под столом широкая ванна...

Двое придержали ее на столе, третий заученными движениями вскрыл вены на руках. Можно бы главную; жилу на шее, но ритуал требует, чтобы кровь сбегала неспешно.

На соседние столы положили еще двух, Хакама смотрела сверху, сердце начало биться чаще в радостном предчувствии. Через несколько минут ванна наполнится горячей кровью. Рабы вытащат ее на середину зала. Один из них отправится звать ее, не догадываясь, что она наблюдает за каждым их движением.

И потом наступит долгожданный миг, начертанный звездами: она, обнаженная, опустится в эту горячую молодую кровь, разогреется, кровь этих молоденьких дурочек начнет впитываться в ее тело, и наконец-то она помолодеет...

Да, пока длился этот магический дождь, можно было возвращать себе молодость силой заклятий, но сейчас она с ужасом и омерзением всматривается в зеркало, чуть ли не каждый день находя то новую морщину, то складку на шее, то даже седой волос!

Интересно, внезапно мелькнула мысль, что сказали бы другие из Семерых Тайных, увидев вот это... Скорее всего, ничего бы не сказали. Для всех эти короткоживущие люди — всего лишь что-то вроде травы, животных, домашнего скота. Да, можно поплакать над сломанным цветком, умершим соловьем, ручным воробышком или погибшей под конскими копытами любимой собачкой, но никто не поставит себя с ними вровень.

Другое дело — Богоборец. Его один только Россоха зовет по имени, остальные предпочитают эту кличку, прозвище. Хакама сама звала его только Богоборцем, так лишний раз подчеркивала, что во главе Семерых стоит человек, которому нельзя не подчиниться, нельзя перечить, что он боролся с богами и остался жив, а боги отступились. Этот Богоборец еще дивно молод, для него люди — все еще люди, такие же, как и он. Надо чтобы сменилось несколько поколений, чтобы он сроднился с мыслью, что они все подобны траве или домашнему скоту. О траве и домашней живности можно заботиться, кормить и защищать, но, когда нужно, их можно использовать как дрова или мясо так же спокойно, как используем для печи березу, а для жаркого — телятину или оленину.

Но это будет потом. А сейчас он, узнав о таком, пришел бы в негодование. Не понимает еще, что жизнь жизни рознь. Жизнь простолюдина ничего не стоит. Любая баба рожает, как крольчиха, по двадцать детей. Если их не убивать, земля прогнется под их тяжестью...

Один из рабов исчез за дверью. Хакама отпустила край ковра, вернулась к окну. Через время в дверь легонько постучали, слегка скрипнуло. Она обернулась. Раб с поклоном указал обеими руками на распахнутую дверь.

Хакама распустила шнур на шее, легкий халат заскользил по телу. Дождавшись, когда он весь лег и застыл невесомыми волнами, она переступила и пошла к двери. Раб почтительно шел следом, она чувствовала его тупой жадный взгляд на своих ягодицах.

Да, всплыла у нее мысль, пробовала и это. И многое другое. В погоне за молодостью хороши и позволительны любые средства. Но звезды говорят, что только молодая свежая кровь в ее жилах вернет ей то, ради чего любая женщина пойдет на преступление. А для нее вовсе не преступление резать коров ли, овец или простых людей.

Темные тучи закрыли небо от горизонта до горизонта. Там клубились и двигались тяжелые черные массы, но на землю падал странный свет.

В глубине леса высилась каменная гора, такой она казалась издали. Возможно, это и была гора в древности, но сейчас на самой вершине горел свет, словно в полном безветрии полыхал и не мог сгореть смоляной факел, тускло блестели массивные двери из темной меди.

К вершине вели пять уступов, на каждом могли бы поместиться несколько сот лучников или просто людей с камнями, что с легкостью побивали бы нападающих снизу. Наверх вела одна-единственная узкая лестница, каменная, по ней к лучникам могла сверху опускаться помощь, по ней же могли отступать наверх.

Крепость выглядела неприступной, да и в самом деле неприступна вот уже много столетий, с самого начала, когда ее создали не то неведомые боги, не то герои, равные им по мощи. Но стража все равно бдит, а ночные дозоры каждый день обходят лес вокруг их крепости, выискивая следы вражеских лазутчиков.

В дальней комнате на вершине горы горели все светильники, а люди недвижимо смотрели в магическое блюдо. Миниатюрная хрупкая женщина прерывисто вздохнула в напряженной тишине:

— Что так долго?.. Раньше ты был быстрее!

— Ничего подобного, моя повелительница, — ответил сварливо толстый рыхлый старик. — Раньше это занимало куда больше времени... Но вы желаете смотреть только за этим человеком, так что я уже насобачился, насобачился!..

В блестящей поверхности клубился серый неопрятный туман. Чародей двигал руками, бормотал заклинания, с кончиков пальцев срывались короткие искорки. Туман слегка редел, однако из-за краев зеркала надвигались новые комки, сгустки.

В комнате рядом с женщиной, которую чародей почтительно назвал повелительницей, смиренно сидел рослый юноша, красивый, с суровым мужественным лицом. Он был широк в плечах, с толстыми мускулистыми руками, настоящая стать воина, но лицо задумчивое и совсем не воинственное.

— Вот, — вдруг сказал чародей с довольством, — поймал... А вы говорите, долго!

Туман поредел, проступила зелень, это оказался лес, Деревья, вот лесная тропа, показался скачущий всадник. Женщина прерывисто вздохнула. Всадник приблизился, чародей застонал от усилий, перед всадником словно летела задом наперед птица и смотрела на всадника, а здесь, в этой комнате, видели глазами птицы разлетающиеся под ударами ветра красные, как пламя, волосы зеленые глаза, устремленное вперед лицо.

Следом за всадником на тропу выметнулся второй красивый молодой мужчина с черными, как вороново крыло, волосами, с яростным лицом, конь под ним несся широким галопом.

Женщина произнесла властно:

— Этот меня не интересует.

— Да-да, моя повелительница, — пробормотал чародей. — Просто мне кажется, что этот юноша сыграет немалую роль...

— Меня его роль не интересует.

Изображение снова сдвинулось на первого всадника. Все трое всматривались в суровое лицо, в котором, однако, от суровости воина или властителя не было и тени, но всадник явно суров, силен и в то же время словно бы наполнен печалью и отчаянием. Сейчас, когда, как он думал, его никто не видит, он смотрел вперед широко раскрытыми глазами, в которых отражалась проносящаяся мимо зелень, и лицо его было открыто, как человек открывается только перед собой и своими богами.

— Кто он? — спросил чародей шепотом. — Это не простой человек.

Юноша нетерпеливо задвигался на стуле, его мать не станет беспокоиться о простом человеке, но смолчал, его глаза тоже жадно следили за всадником.

Деревья проносились толстые, ветви иногда опускались низко, всадник на полном скаку пригибался, и было видно, что делает это безотчетно, не выныривая из тяжелых, как горы, дум. Иногда острый сук на огромной скорости проносился на волосок от его головы, даже чародей задерживал дыхание, не говоря уже о женщине и юноше, но всадник мчался через лес, совершенно не думая про эти сучья, ветки, корни, словно сам был наполовину лесным существом,

— Куда он скачет? — спросила женщина. Чародей недовольно заворчал, пальцы задвигались, всадник отдалился, словно наблюдавшая за ним птица начала быстро подниматься вверх. Туман проступил сперва как завеса из мелкого дождика, все заволокло серым, в комнате слышно было только быстрый шепот чародея да легкое потрескивание сгораемого в светильниках масла.

В уголке зеркала проступило зеленое пятно, двое сидели у костра. Изображение мучительно медленно увеличивалось, это все те же двое, красноволосый и юноша с черными как смоль волосами. Нет, в сторонке стреноживает коней еще один, коренастый, в кожаных латах, голова покрыта сединой. Его видно только со спины, женщина сказала нетерпеливо:

— А это что?

— Неведомо, — ответил чародей шепотом. — Похо-же... я нащупал случайно дорожку в грядущее... Я ж говорил, сегодня очень благоприятное стечение звезд...

— Грядущее? Они выглядят так, будто выехали из того леса и остановились на отдых!

Чародей ответил все так же шепотом, страшась спугнуть видение:

— Возможно, так и есть... Заглянуть на час вперед — уже грядущее... Хотя... взгляните на солнце!

Туман то наплывал на края, то отодвигался, в зеркале смутно проступал далекий горизонт, уже багровый, а красное распухшее солнце опускалось за темный край.

Юноша впервые подал голос:

— Возможно, это даже не сегодня. Кони истощены. За сутки их так не заморишь...

Женщина сказала жадно:

— Смотри еще!.. Смотри дальше!.. Если что нужно скажи. Слуги тут же принесут, даже если понадобится побывать на краю земли.

Туман сомкнулся со всех сторон, изображение исчезло. Чародей рассерженно бормотал, искорки срывались уже не только с кончиков пальцев, но пробегали по суставам, волосы вздыбились, сухо и неприятно потрескивали.

Очень медленно туман начал отодвигаться, начиная с середины. Блеснули мрамором ступеньки величествен-ного дворца, тут же сменилось голой безжизненной степью, донеслись далекие удары тарана в городские врата, этот звук невозможно спутать, затем всплыло отчаянное лицо человека с красными волосами. Перепачканный золой, он кричал что-то, в руке меч, с широкого лезвия срываются красные капли.

Женщина отчаянно вскрикнула. Чародей дернулся, изображение уплыло в сторону. Но все успели увидеть, как сразу трое из воинов ринулись к красноволосому со спины, жутко блеснули лезвия копий. Все три острия вонзились глубоко, одно под левую лопатку, второе в печень, а третье с хрустом перерубило хребет. Он упал, на троих набросились другие воины и тут же изрубили в куски. К упавшему метнулись, чья-то спина почти заслонила, сраженного перевернули на спину. Видно было, как губы смертельно раненного двигаются все медленнее, потом улыбка застыла безжизненно, а глаза невидяще уставились в небо.

Чародей бормотал, пытался удержать уползающее изображение. Искры прыгали уже по всему телу, но по зеркалу поплыл серый с пятнами туман, собрался в сгустки, поверхность стала неподвижной, словно стоячая вода в темном лесном озере. Наконец чародей в изнеможении откинулся на спинку кресла. Лицо осунулось, он хрипло и часто дышал, по мясистому лицу катились крупные капли пота.

Юноша налил в кубок вина, чародей схватил жадно, зубы стучали о металл, струйки пролились на грудь.

— Что это было? — спросила женщина с отчаянием. — Это не могло быть правдой!

— Мама, — сказал юноша тихо, — успокойся. Возможно, мы что-то не так поняли.

Чародей измученно мотнул головой. Капли пота сорвались со лба, словно у отряхивающегося после купания пса.

— Все видели одно и то же, — прошептал он раздавленно. — Этот человек погибнет. Я заметил то, чего могли не увидеть вы... На лезвиях копий блестели зеленые капли. Это значит, что оружие еще и отравлено. Этого человека очень боялись... боятся, моя госпожа! Видимо, он в самом деле великий воин. Тех предателей разорвали... разорвут на части, но свое черное дело они сделать успеют...

— Но что... с ним? Он умер?

— Умер, — ответил чародей неохотно. Он вскинул глаза, тут же опустил, не мог смотреть на отчаянноелицо госпожи, развел руками: — Что я могу? Я только показал, что произойдет.

— Нет! — сказала она яростно. — Этому нужно помешать! Вы заметили, где это происходило? Я могу нарисовать эту стену, на ней еще две такие странные фигуры из темного камня...

Юноша вскочил, стул под ним опрокинулся, но поднимать не стал, метнулся зачем-то к окну, словно хотел свистом позвать коня, опомнился, вернулся, лицо виноватое и отчаянное. Губы дрожали, в глазах мольба.

— Что мы можем сделать? Что нужно сделать?

Чародей ответил измученно:

— Госпожа... молодой господин, вы не поняли. Это для нас будущее... но не для богов. Для них нет ни будущего, ни прошлого, ни настоящего. То, что для нас только произойдет завтра или через сто лет, для них уже произошло!.. Потому будущее и есть неизменно, неизменяемо, как и прошлое... понимаете? Потому что в будущем это уже все произошло. Нас просто несет по реке времени, как по любой другой реке... и те села, которые открываются за поворотами, уже существуют... даже если мы их не видим... или увидим через год...

Тяжелую тишину нарушало только его прерывистое хриплое дыхание да лязг зубов, пил он часто и много. Юноша снова наполнил для чародея кубок, а потом придвинул ближе кувшин с вином.

— Я успел увидеть женщину, — произнес он медленно. — Волосы черные, как агат, лицо бледное, но я еще не видел такой ослепляюще холодной красоты... И еще, мама... Она очень похожа на того второго, который ехал с этим Олегом. Помнишь, молодой с черными как смоль волосами?.. Так вот эта женщина показывала пальцем, на нем блестело зеленое кольцо...

Чародей увидел устремленные на него взоры. Пожал плечами, голос был сухой и треснутый, как перекалив-шийся на огне горшок:

— Я никого не старался запомнить. Если бы знал!.. Да и зачем?.. Все уже свершилось. Свершилось, хотя для нас, смертных, это еще впереди. Но оно свершилось... Но если хотите, я узнал там только одного человека.

— Кого?

— Рядом с той женщиной, я ее не знаю, стояла другая. Ростом меньше, не такая красивая, менее яркая, да и одета проще... Но мне ли, чародею, не узнать одну из самых сильных колдуний! Поговаривают, что она входит в некий тайный совет самых могучих чародеев, что правят миром... Конечно, это все враки, но то, что я видел могущественную Хакаму, — голову на отрез, что это она!

Женщина в волнении встала, заходила по комнате. Юноша, которому ее голова едва доходила до середины груди, поспешно сел, чтобы не столкнуться с миниатюрной матерью. Она металась по комнате, как быстрый огонек пламени, руки ее заламывались, она вскрикивала голос ломался от плача, затем вдруг остановилась, повернулась к ним:

— Это неспроста!.. Мы можем узнать, где это произойдёт. Ты, мой сын, узнал чародейку Миш, чей сын сейчас едет с Олегом. Ты, чародей, узнал Хакаму, что, по слухам, никогда не покидает свою зачарованную башню. Я запомнила место, где... где это... произойдет. Как только эти две ужасные женщины сойдутся, мы будем знать, что вот уже началось, уже близко... Пусть наши люди отыщут ту стену с двумя львами из темного камня... у левого льва отби-то правое ухо, пусть там разобьют лагерь...

Чародей сказал устало:

— Госпожа... Я устал повторять, что сделанное невозможно сделать несделанным. Этого не могут даже боги. Но даже то, что ты говоришь... немыслимо. Ни один правитель не позволит, чтобы в его земли въехали вооруженные чужаки, да еще встали лагерем!

Она кивнула:

— Ты прав. Но трое-четверо странников, у которых под одеждой будет оружие, могут пройти везде.

— И что они могут?

— Они будут знать, за кем следить. Как только те трое приблизятся, они на них бросятся. Главное, успеть отвлечь хоть на миг! А там остальные подоспеют. И Олег будет спасен.

Чародей устало промолчал. Юноша подошел к матери, она снова сидела в кресле, но теперь еще меньше ростом, печальная, с тоскующими глазами, похожая на затравленного лисенка.

— Мама, — сказал он тихо, однако голос прозвучал твердо, — позволь, я поеду сам. Она отшатнулась:

Ты? Ни за что!

Мама, почему?

— У меня ничего больше не осталось, — ответила она с отчаянием. — А если что случится еще и с тобой? Нет-нет, тебя я не отпущу. Ни за что!

— Мама, — произнес он ласково, — я люблю тебя, мама. Я же вижу, как ты тревожишься за него! Ты все эти годы тратила, чтобы найти колдунов, которые могли бы помочь смотреть за ним. Ты живешь им, мама! Но я хочу это сделать не только для тебя, но и... для себя. Я ведь тоже, мама, хочу его не только отыскать, но... мама, я ведь и его люблю! Даже если бы он не был моим отцом, я бы полюбил его уже за то, что ты о нем так говоришь, так на него смотришь...

Она молчала, на ее лице было страдание, в глазах стояла боль. Но молчала. Юноша подошел, тихо и нежно обнял.

Глава 21

Колонны красных муравьев настолько слаженно текли к высокой каменной башне, что Россохе показались свежими потоками крови. Солнце блестит на их отполированных панцирях, но еще сильнее сверкает на крупинках золота в их жвалах. Все исчезают в норах вблизи башни, находя свои пути в подвалы, а навстречу выскакивают такие же быстрые, загадочные и молчаливые, уже без ноши, торопливо и целеустремленно мчатся к глубинным золотым копям.

Конь начал упираться, Россоха пытался заставить подойти ближе, но конь трясся всем телом, упирался, опускался задом к самой земле. Хотя, по словам Хакамы, муравьи не обратят на него внимания, даже если на них наступит, но сейчас, когда дождик тю-тю, могут и заметить, еще как заметить... И все-таки ясно видно одно преимущество, что сохранила Хакама и после окончания магического дождя: муравьи по-прежнему носят ей золото. А золото — могучая магия в мире, лишенном магии.

Поколебавшись, он сполз на землю. Конь опасливо отступил подальше от красного шелестящего потока. Россоха постоял, держась за седло. За дорогу колени застыли, в лодыжках только сейчас началось покалывание, кровь с трудом пробивается в онемевшие части тела. Ездить верхом отвык настолько, то эта поездка не только отняла силы, но едва не вытряхнула душу. А ведь совсем недавно мог силой двух-трех слов перенестись через половину мира, из своей горной пещеры ступить прямо на вершину этой башни, где всегда вечные огни, тройной магический щит, где уютно и защищенно...

Он нащупал кольцо на среднем пальце. Рубин легонько кольнул, узнавая, распухшие пальцы противились, кольцо провернулось с трудом, защемив кожу. По телу прошла легкая дрожь, на миг закружилась голова, а перед глазами вспыхнули и пронеслись звездным дождем искры, но через мгновение мышцы налились силой, а он ощутил себя свежим и отдохнувшим.

Муравьи, толкаясь и даже взбираясь один другому на спины, бегут строго по своим невидимым дорожкам, как будто тем, кто сделает шаг в сторону, грозит наказание или вечный позор. Россоха забросил поводья на седло, конь не уйдет, выпрямил спину уже без всякого труда, кости даже не заскрипели. Воздух пропитан запахом муравьиной кислоты, и чем ближе к башне, тем этот запах сильнее, ядовитее, острее.

Но он сделал только пару шагов, как замер, а рука взметнулась козырьком к глазам, защищая от солнца. С другой стороны к башне несется облачко желтой пыли, вот уже вынырнула повозка, запряженная четверкой коней...

Взмыленные кони остановились прямо перед входом в башню. Возница держал поводья натянутыми, оглянулся. Повозка зашаталась, колеса едва держат, из-за полога выглянуло круглое лицо с выпученными, как у лягушки, глазами.

— Уже? — спросил он неприятным квакающим голосом. — Что за мучения... О, Россоха! Дорогой Россоха, ты давно здесь?

— Только что явился, — сообщил Россоха без тени приязни.

— Я тоже точно к сроку, — сообщил Ковакко с гордостью. — Признайся, нелегко было рассчитать? Если честно, то я еще утром мог быть тут. Но подождал, чтобы быть точным...

Кряхтя, он выбрался, неимоверно толстый, жирный, с отвисающим животом. Был он в теплой одежде, а когда говорил, изо рта вырывались клубы пара, словно на морозном воздухе. Россохе почудилась быстро тающая изморозь на оглоблях, а верх повозки поблескивал, будто там быстро исчезал ледок.

— Да, теперь трудно быть точным, — сказал Россоха тоскливо.

— Как давно тебя не видел, Россоха!.. — сообщил Ковакко. — Как там наша дорогая Хакама?

— Еще не видел, — ответил Россоха. — Сам только что...

— Ты в вихре?

— Нет.

— На птице Стратим?

— Да нет же...

— Тогда на драконе?

Россоха морщился, глаза смотрели поверх головы болотного колдуна, поймали в синем небе темную точку. Похоже, она медленно перемещается по небу в их сторону, ныряет в облака, исчезает, а когда появляется, то уже вдвое больше, ближе, крупнее.

— На драконе кто-то другой, — сказал он. — Видишь, вон летит? Я же просто на коне.

— Неужто верхом? — изумился Ковакко.

— Верхом.

— Как герой, — сказал Ковакко, и нельзя было понять, оскорбление или похвала. Он тоже всмотрелся в небо. — Это или Беркут... или...

— Боровик, — предположил Россоха. — Он любит всех земноводных.

— Нет, Беркут, — сказал Ковакко решительно. — Земноводные — все мои. Давай об заклад?

— Не хочу, — отказался Россоха. — Ты жульничаешь! Но все-таки это Боровик.

— Беркут!

Темная точка превратилась в крохотного дракона. Тот почти не махал крыльями, а растопырил и скользил по невидимой дуге, как по очень пологому склону снежной горки. Увеличивался, разрастался, уже видна вытянутая голова с узким гребнем на затылке, блеснули и погасли искры на кончиках крыльев.

— Беркут! — вскрикнул довольно Ковакко. — Я ж сказал. Беркут!.. Никудышный из тебя предсказатель, Россоха. Да и маг ты, надо признать, слабенький...

Он злорадно захохотал. Дракон сделал над башней круг, начал снижаться, выставил перед собой короткие толстые лапы, а крылья отставил почти ребром. На Россоху и Ковакко ударило ветром, дракон пробежал немного и плюхнулся на брюхо.

Беркут ловко снял с гребня ременную петлю, обоим магам он показался еще больше растолстевшим, обрюзгшим, неуклюже съехал по толстому боку на землю. Рожа была довольная, надменная, а голос пророкотал привычно гулко и покровительственно:

— Пришли встречать сильнейшего?.. Хвалю. Всем по прянику!

Он захохотал, пошел к ним, огромный и массивный как ходячая скала. Дракон за его спиной не улетел, получив свободу, а остался лежать, распластавшись, как большая рыба на берегу. Бока сильно и часто раздувались при каждом вздохе, из ноздрей выбивались струйки горячего пара. Муравьи, разметанные драконьими крыльями, рассерженно помчались на врага, начали впиваться в щели между чешуйками. Дракон от наслаждения пустил слюни и закрыл глаза.

Короед и Боровик прибыли настолько слаженно, что Россоха заподозрил и этих... в преднамеренной точности. Словно прятались неподалеку, чтобы явиться в последнюю минуту. Посмотрел на Ковакко, болотный колдун презрительно щурился.

— Мир всем, — сказал Короед поспешно. — Всем-всем! Даже тем, с кем еще не дрался.

Боровик холодно поклонился. Он сдал больше других, седые волосы на глазах покидают голову, огромный череп бесстыдно светит розовым, словно голое тело. Лицо в глубоких морщинах, только спину все еще ухитряется держать прямо.

— Все здесь? — удивился он. — А что не заходите?

— Тебя вышли встречать, — ответил Беркут саркастически.

Огромная дверь башни распахнулась. На пороге, подсвеченная сзади оранжевыми огнями, стояла Хакама. Все такая же миниатюрная, с мальчишечьей прической и тонкой фигурой подростка. Лицо ее оставалось в тени, Россоха не мог определить, намного ли постарела волшебница за эти годы, хотя вряд ли постарела вообще, это ему как-то все равно, а она все силы направит, чтобы выискивать волшебные свойства, удерживающие молодость.

Наконец, дав насладиться созерцанием себя, она сделала шаг к ним навстречу. Солнечный свет пал на ее лицо, почти такое же моложавое и приветливое, как и двадцать лет тому... но все же каждый увидел глубокую сеть мелких морщин, слегка обвисшие щеки, складки на шее. Ее темные глаза быстро и цепко схватили лица всех пятерых мужчин. Сильнейшие чародеи, члены Совета Семерых Тайных правителей, сейчас выглядят усталыми, а кое-кто и вовсе измученным. Привыкшие повелевать стихиями, сейчас растеряв исполинскую силу магов, они сгрудились, как овцы, тихие, переговариваются слабыми потрясенными голосами.

Она через силу улыбнулась, сказала весело:

— А они, как мальчишки, сплетничают!..

Беркут хмыкнул, согласился:

— Да нет, замышляем... Только в детстве замышляли груши своровать в чужом саду, а сейчас прикидываем, сколько золота натаскали твои муравьи в подвалы...

— А какой магией ты это делаешь? — поддержал Ковакко.

Хакама сказала сладким голосом:

— Это давно не магия... Сперва в самом деле была магия, но муравьи обучаются быстро. Теперь у них это просто привычка.

— Тогда подумай, — предостерег Беркут, — как их отучить от этой привычки! А то засыплют и тебя.

Она расхохоталась, прекрасно зная, что ее голос и смех остаются такими же музыкальными, чарующими, нестареющими. Чародеи как будто в самом деле чуть приободрились, начали смотреть не так затравленно.

— Дорогие друзья, — произнесла Хакама сладким голосом, — мы так давно не собирались вместе... Дорогой Беркут, ты выглядишь великолепно! Ни один орел не сравнится с тобой гордой статью!.. Милый Ковакко, в твоих глазах все та же мудрость, которая так меня восхищала!.. Россоха, ты прибыл первым, а тебе дальше всех... признайся, ты сохранил свою силу чародея? Милый Короед, ты все так же силен и молод!.. А у Боровика сила плещет из ушей...

Ей отвечали с принужденными улыбками, а потом и в самом деле оттаяли, повеселели, приободрились. Хакама за эти годы, правда, постарела, но не так уж, как превратилась бы в старуху любая простолюдинка. Все так же держится как юноша, волосы острижены так коротко, что невозможно ухватиться, в то время как у всех мужчин лежат на плечах, а у Ковакко так и вовсе на спине, а глаза ее все такие же улыбчивые, голос сладкий и задорный разом.

Ковакко сразу заявил сварливо:

— Хакама! Надеюсь, ты приглашала всех так настой-чиво действительно по очень важному делу. Я истратил последние капли мощи, чтобы добраться... Обратно поползу на четвереньках.

Боровик сказал язвительно:

— Я разрешу держаться за хвост моего осла.

— Ты приехал на осле? — удивился Ковакко.

— Нет, уеду. Если здесь сам не стану ослом. Хакама повела рукой в сторону входа. Глаза ее улыба-лись, а музыкальный голос стал совсем сладким и привет-ливым, как бывает приветливой в знойный день крона огромного дерева с широко распростертыми ветвями.

— Заходите!.. Прошу!.. Всем-всем бесконечно рада! Они проходили мимо, улыбались, она с кем обнималась, с кем обменивалась заговорщицкой улыбкой. Беркута шутливо ткнула кулаком в могучую грудь, Россохе поклонилась, и все входили в заново перестроенный зал уже обласканные, довольные, подбодрившиеся.

Россоха видел, как Боровик потрогал амулет на шее, губы слегка шевельнулись, и сразу длинная бесформенная одежда исчезла, сменившись костюмом почти воина, плотно облегающим его коренастую сильную фигуру.

Зал без окон, так и должно быть, это башня, раньше все было наверху, но теперь не всяк сумеет подняться по ступенькам на такую высоту, но десяток светильников дают ровный яркий свет. Даже Ковакко, у которого глаза слабоваты, довольно огляделся, даже не щурится.

Все рассаживались медленно, неспешно. Так это выглядело, неспешно, хотя на самом деле, мелькнула мысль в голове Хакамы, каждый не доверяет даже чужой мебели, уж очень привыкли к той, что возникала по их желанию. Беда сильных магов! Беда в том, что все их желания исполнялись слишком легко и быстро. А теперь окружающий мир кажется вовсе враждебным...

Наконец расположились, смотрят на нее выжидательно. Ковакко, Боровик, Россоха, Короед, даже всегда подчеркивающий независимость Беркут. Все сидят, кто где считает для себя удобным или престижным, смотрят. Тем самым отдают ей инициативу. А кто владеет инициативой, тот уже хозяин положения. Хотя некоторое время придется затратить, чтобы это дошло до всех.

— Я пригласила вас, — сказала она музыкальным голосом, в последний момент успев проглотить слово «собрала», что наверняка задело бы самолюбие Беркута и Короеда, — потому что мир изменился... Не в лучшее время для нас. Нам нужно как можно скорее... и правильнее, решить, что нам предпринять в этих изменившихся условиях.

Ковакко и Россоха слушали вежливо, а Беркут, что развалился, как ленивый кот на лежанке, буркнул:

— Что предпринять, что предпринять... Учиться сапоги шить! Кто способен учиться, конечно. Остальным — огороды копать.

Ковакко поморщился. Беркут говорит слишком громко, словно простолюдин перекрикивается с заблудившейся овцой, сказал тихо:

— Магическая мощь уходит из мира. Неизвестно, сколько это будет продолжаться... Может иссякнуть вся, но могут остаться какие-то капли.

Беркут буркнул:

— Что капли? Мы привыкли к рекам. С волшебниками покончено. Останутся какие-нибудь мелкие деревенские колдуны... Привороты-отвороты, порча скота... На это и капели хватит.

— А мы?

— А мы исчезнем, — ответил Беркут с раздражением. — Превратимся в сапожников или огородников. Ты не пробовал вкус репы, выращенной своими руками?

— Не повезло, — ответил Ковакко саркастически.

— Мне тоже. Но скоро нам повезет! Еще как повезет. Хакама похлопала ладошкой по столу. Чародеи умолкли, повернули головы.

— У нас остались знания, — напомнила она. — Мы почти двадцать лет были властелинами мира! Нам ли вот так взять и отступить?.. Мы знаем все тайны, мы знаем секреты всех властелинов и правителей, все тайные ходы-выходы из дворцов, знаем, сколько у кого в казне. Умный человек этими знаниями может воспользоваться так, как будто и не терял магической мощи!.. Подумайте над этим. Мы не только можем, но и должны оставаться Семерыми Тайными, что властвуют над миром. А мои подвалы с золотым песком?

Она впилась в их лица, стараясь заметить, кто как среагирует на ее нарочитую замену «правят» на «властвуют». Создатель Совета Семерых, Олег Богоборец, настаивал и утвердил формулу, что они правят народами кротко и мудро, пресекая в корне войны, помогая с дождем во время засух, насаждая в мире миролюбие и хорошие нравы. Сами же должны довольствоваться лишь тайной властью, никогда не выказывая ее явно, не создавая себе громадных дворцов, выставленных напоказ... Но что за удовольствие от власти, если она не сможет ее демонстрировать покорным и устрашенным толпам?

На их лицах не заметила неудовольствия. Наоборот, она сказала более привычное для них, привыкших именно властвовать. Властвовать в течение очень многих лет, а то и столетий, а двадцать лет нового правления для них — единый миг.

Беркут с удовольствием потянулся, суставы захрустели. Острые глаза смотрели из-под нависших бровей пристально, с затаенной насмешкой.

— Ты права, Хакама, — сказал он. — Условия изменились, но не изменились мы. Совет Семерых должен существовать! Я уверен, будь Богоборец здесь, он бы одобрил наше решение.

По залу прокатился шорох голосов. Хакама натянуто улыбнулась, попыталась пробиться мыслью сквозь защиту Беркута, но ударилась о стену. Ей почудился злорадный смешок.

Глава 22

Беркут смотрел с затаенной насмешкой. Она не могла понять, насколько он был искренним, когда поддержал Богоборца при создании Совета. То ли всерьез, что маловероятно, это с его-то мощью и нежеланием с кем-либо считаться, то ли особая хитрость, рассчитанная на много ходов вперед ситуация... Если это так, его можно осторожно привлекать в союзники, а не просто в исполнители.

— Одобрил бы, — ответила она с натянутой улыбкой. — Все, что на благо, он бы одобрил. Ковакко спросил с интересом:

Кстати, а что с ним? Где он? Я не видел его уже несколько лет.

И я, — ответил Короед.

— И я хотел бы увидеть, — добавил Россоха. — В трудное время он должен быть здесь, не находите ли?

Хакама встрепенулась. Россоха сказал нужные слова, которые она готовилась сказать сама, но это сразу бы выставило ее противником Главы Совета Семерых Тайных.

— Великий мастер Россоха прав, — сказала она громко, и все умолкли, повернулись к ней. — Вот Россоха полагает, что основатель Совета Семерых Тайных Властелинов Мира в этот трудный час испытаний должен быть здесь, с нами. Я не знаю, где он: в хранилище знаний, в старинной библиотеке или в заведении с продажными девками. Все может быть, мы, могучие маги, так же поддаемся унынию, разочарованию, как и простые люди. И так же иной раз опускаемся на дно. Повторяю, я не знаю, где Богоборец! Может быть, он в библиотеке. Но нам все равно: в библиотеке он или в корчме! В этот трудный час он не с нами. И потому будем решать без него.

Короед спросил несколько растерянно:

— Шестеро голосов? Но это же значит, что нарушается... нарушается сама структура!

Беркут сказал с двусмысленной улыбкой:

— А какая разница — шесть или семь? Правда, при семи голосовать проще. Ладно, потом можно принять еще одного.

Боровик сказал, загораясь:

— А вообще, можно расширить Совет и до девяти! Хакама помнила, что у него два сына, довольно сильные, хоть и туповатые маги, но сказать ничего не успела, вмешался Короед:

— Если уж и менять, то только в другую сторону. Если кто из нас когда-либо умрет или погибнет, то предлагаю сохранять Совет в прежнем составе. Новичков не брать!

Тоже понятно, подумала Хакама. Этот самый молодой, если не считать самого Богоборца. Здоровье отменное надеется пережить всех и остаться единственным правителем мира. Какие все простые, ее муравьи намного сложнее и непредсказуемее,

— Мы сохраняем Совет, — сказала она властно, — но мы не можем забыть, как он создавался! Вы помните?

Только Россоха не изменился в лице, взор его оставался ясен. Беркут побагровел, Ковакко раздраженно заёрзал, не хотел вспоминать свой позор. Боровик и Короед опустили взгляды.

— Зачем вспоминать, — сказал, наконец, Беркут досадливо. — Мы приняли этот Совет. Нам понравилось, разве не так? Власть наша усилилась...

Хакама возразила:

— Усилилась? Всего лишь ее границы стали шире. Но я не властна теперь над своими подданными так, как было раньше. А это, думаю, задевает не только меня.

По лицам было видно, что задевает всех. Беркут все же сказал прямо:

— Но расширение власти дало нам больше. Не знаю, что лучше: абсолютная власть над одним крохотным племенем или же ограниченная власть над всем миром? Мне больше нравится направлять пути целых народов, чем сажать на колья непокорных в одной-единственной долине.

Хакама сказала с усмешкой:

— А почему: или — или? Беркут насупился:

— Не понял?

— Повторяю, почему надо выбирать? Почему мы не можем точно так же править всем белым светом, как раньше правили своими малыми землями?

Беркут смотрел пристально. Снова ей почудилось, что он знает больше, чем говорит. Нечто держит за спиной.

— Скажи яснее, — попросил он.

Она чувствовала холодок опасности, но сказала отчетливо:

— Богоборец не показывался уже несколько лет. Похоже, что-то его не устраивает в самом Совете... но что, он сам не знает. Во всяком случае, мы уже давно работаем без него. И что же? Да ничего. Ничего не изменится, если он не появится вообще! Мы все так же сможем работать, только у нас будут руки развязаны.

Она осеклась, но слова уже сказаны, все притихли, зыркают друг на друга исподтишка, молчат. Да, создание Совета Семерых Тайных покончило с распрями между чародеями, но все помнят прежние жестокие схватки, а многолетняя виртуозная борьба Россохи и Беркута вообще вошла в легенды.

Короед завозился, сказал нерешительно:

— Но что будет, если Богоборец вернется?

Беркут сказал при полном молчании остальных:

— Да ничего. Он один из нас. Его место остается за ним. Но я согласен с Хакамой: пора нам несколько вернуть наши позиции... которые были утеряны. Утеряны при формировании Совета. Полагаю, что если проголосуем теперь, то большинство голосов...

Россоха вскочил:

— Погодите!.. Именно эти вопросы нельзя пересматривать! Это же основа нашей работы.

— Пересматривать можно все, — громыхнул Беркут немедленно, словно все время помнил про их старую вражду. — Только стоит ли?.. Хакама права в другом: роль Богоборца все еще чересчур... чересчур. Он один из нас, так он говорит, и мы так говорим, но все по-мним, что он нас согнал в этот Совет, как стадо баранов, огромной дубиной!

Россоха возразил:

— Ты считаешь, что Совет Семерых — плохо?

— Это прекрасно, — отпарировал Беркут. — Мне только не нравится, что он согнал нас силой. Я это помню все время! Это грызет мою гордость, как сто тысяч короедов грызут трухлявый пень!

Хакама сдержанно улыбалась. Похоже, Беркут, один из самых сильных и яростных чародеев, на ее стороне. Вернее, на стороне тех, кто желал бы избавиться от тирании того сильного лесного человека, который явился неизвестно откуда, а потом канул неизвестно куда.

Но ненадолго канул, сказало ее сознание. Ненадолго. В твоей тайной комнате есть зеркало, в котором ты постоянно стараешься отыскать его след... А когда находишь, твое золото находит много храбрецов, готовых побороться хоть с Богоборцем, хоть с любым чудовищем.

— И еще одно, — сказала она громко, — но очень важное! Да, мы все потеряли свою мощь... как маги. У нас остались капли... которыми просто пренебрегаем. Чему радоваться в этой ситуации? Да хотя бы тому, что Богоборец потерял ее точно так же, как и мы. Сейчас он не сильнее обыкновенного здорового молодого... или не совсем молодого деревенского парня.

Беркут спросил с интересом:

— Почему деревенского?

— Насколько знаю, он никогда не учился воинским наукам, не умеет владеть мечом, никогда не носил доспехи. И он все-таки очень молод... что его тридцать или сорок лет в сравнении с нашими сотнями? Мы за это время не только многое узнали о людях, но и перепробовали множество занятий, профессий, сменили увлечения десятки раз... Вот Россоха, при всем его смиренном виде, владеет всеми видами оружия лучше, чем любой из героев, потому что когда-то ему нравилось бродить с мечом в мускулистой руке и чистить землю от чудовищ. Но, кроме того, он знает все существующие науки, и эти знания теперь ему нравятся больше надоевших драк с мечами и топорами. Все мы знаем очень много, чего не знает Богоборец!.. А самое главное, за время существования Совета Семерых Тайных мы узнали все тайны всех правителей, знаем все их спрятанные сокровища, знаем где в горах залегает золото или серебро, знаем, где россыпи драгоценных камней, знаем... знаем все, что можно было узнать!.. А вот Богоборец этого не знает. Он искал не знания, а нечто помимо знаний... он даже сам не знает, что он искал.

Короед спросил осторожно:

— Но... не нашел? Хакама фыркнула:

— Как будто такое можно найти!

— Найти можно все...

— Если это зачарованный меч, — отпарировала она, — или сундук с сокровищами!.. Но он искал нечто странное, что заставило бы человека... любого человека!.. и нас в том числе, вести жизнь только праведную, правильную и никогда не совершать нехороших поступков!

Беркут заржал, Хакама очень хорошо скопировала интонацию Богоборца. Остальные колдуны посмеивались тише, но все вздыхали свободнее, плечи расправились. Странен и нелеп человек, который сам себе связывает руки. Человек должен быть свободен в совершении и хороших, и нехороших поступков, ибо сегодня они нехорошие, а завтра уже считаются вообще прекрасными и достойными.

Беркут спросил прямо:

— И что ты предлагаешь?

— Всего лишь отыскать Богоборца, — ответила она осторожно. — Выяснить, не привлекая его внимания, в самом ли деле он потерял, как и мы, мощь чародея...

Одобрительный ропот поддержал ее слова. Все же страшатся, поняла она, что вдруг да у Богоборца каким-то образом сохранилось магии больше. Все помнят ту страшную мощь, что он выявил...

— А потом? — потребовал Россоха.

Хакама всмотрелась в его лицо, чародей чересчур напряжён, этому лучше правды не говорить... да и всем лучше не говорить, не дураки, догадаются. Доскажут мысленно то, что она не досказала.

— Потом попытаться узнать, — продолжила она осторожно, — что он собирается делать... Всегда можно спровоцировать на разговор на постоялом дворе за чашей вина. Если он намерен и дальше скитаться по дорогам и расспрашивать бродяг, как жить правильно, то пусть так и дальше...

— А если он готовится вернуться?

— Тогда сейчас надо подготовить ряд условий, — отрезала она, — за которые будем держаться! Мы сохраняем Совет Семерых, который он создал... но взамен мы обретаем свободу от тех нелепых ограничений, которые он нам поставил! Только и всего.

Колдуны переглядывались, только Ковакко морщился, кряхтел, наконец, сказал с откровенной досадой:

— О чем мы говорим? Разве нам не понятно, что надо делать? Почему таимся друг от друга? Россоха спросил настороженно:

— Ты о чем?

— О том, о чем каждый из нас думает, — отрезал Ковакко. — Мы — чародеи! А этот Богоборец — чужак. Он был чужаком и останется чужаком. Опасным чужаком! Мы воевали друг с другом, верно. Но мы знали, чего друг от друга ожидать. Мы и сейчас, хоть во многом остались врагами, но все равно мы один другому ближе, чем к этому чужаку... который постоянно угрожает нам. Давайте говорить откровенно... Для нас жизнь человеческая ничего не стоит. Не важно чья: жизнь правителя, мага или простолюдина. Так почему бы не воспользоваться ситуацией?

— Что ты предлагаешь?

— Да просто уничтожить эту помеху, — отрезал Ковакко. — Тихо-тихо!.. Я еще не все сказал. Другого случая у нас, может быть, не окажется. А сейчас случай очень удобный. Да, мы все потеряли мощь магов. Но зато нас шестеро, а он — один. У нас вся мощь правителей над правителями, мы можем одним словом двинуть целые армии, заставить переселиться народы, мы можем разослать по всем дорогам вооруженных конников, которые и раньше полагались не на магию, а на свои мечи и копья!.. Что мне нужно доказывать вам полное и абсолютное преимущество человека с мечом над одиноким и безоружным?

Тишина стояла гробовая. Хакаме показалось, что все превратились в камень, даже перестали дышать. Хакама встала, прошлась взад-вперед, нарочито концентрируя внимание на себе, своей фигуре, своих жестах.

Остановилась резко посредине помещения, а когда заговорила негромко, в ее голосе звучала страшная, не человеческая сила:

— Дорогие друзья!.. Не надо прикидываться... не надо недооценивать друг друга. Я думаю даже, что любой из нас сильнее этого Богоборца уже потому, что у нас есть вещи, накопившие магию. У кого-то это скатерть, что в состоянии создать самые изысканные блюда, у кого-то сапоги, в которых можно пробежать за одну ночь от края земли и до края, у кого-то зачарованные доспехи... Я же вижу, что даже сейчас у кого-то кольцо мощи, у кого-то амулет, у кого-то одежда... Все мы держим в тайне, у кого что есть... это прекрасно!

Ковакко сказал зло:

— Хакама! Не надо нас утешать.

— Это не утешение, — живо возразила она,

— Но это крохи! — сказал он еще злее. — А мы пове-левали стихиями!

— Богоборец тряс горами, — напомнила она. — Забыл? А теперь он бессилен, как и мы. Но у нас есть то, чего нет у него. Он не собирал эти дивные вещи, что накапливали магическую силу! А мы... Эта потеря магии дает нам возможность многое изменить. Ковакко буркнул:

— Знать бы!.. Этих безделушек можно было набрать куда больше. Магия в них хранится, пока не пользуемся. А так надолго ли хватит?

— Да пусть хоть на один-два раза, и то бесконечно много в мире без магии! Конечно, если бы знали... К счастью, каждый из нас знает, что из волшебного есть у него, но никто не знает, что есть у других. Повторяю, к счастью, иначе мы бы уже передрались, и тот, у кого оружие сильнее, уже захватил бы власть над всем миром. Повторяю, никто не уверен, что даже с зачарованными доспехами не наткнется на зачарованный меч в руке другого, который расколет эти доспехи, как гнилой орех... Но и обладатель меча не уверен, что его меч не наткнется на щит... или кольцо, браслет, амулет, что вдруг да отшвырнёт меч обратно и снесет голову владельцу... Я рада потому, что так мы сохраняем равновесие. Да, это равновесие страха! Но страх — основа уважения. И вот на этом уважительном отношении друг к другу мы и можем создать Совет Семерых... или Шестерых, да-да, создать заново! Совсем на других основах. Нам Богоборец обещал власть над всем миром... Но я хочу, чтобы эта власть была безграничной! Нелепо, когда мы, сильнейшие чародеи, подлинные властелины мира, живем со связанными руками. И понятно было бы, если бы руки нам связал более сильный противник или правитель! Но быть связанной какими-то обетами, ритуалами, клятвами, обязательствами, надуманным долгом?

Она раскраснелась, голос ее звенел и прерывался. Россоха смотрел исподлобья. Хакама показалась впервые страшной. Не сразу понял почему.

Впервые Хакама говорила искренне.

Глава 23

По синему небу двигался темный ком туго скатанной тучки. Олег и Скиф не обращали на него внимания, как вдруг над головой загремело, на головы и плечи обрушился ледяной дождь, по голове больно застучали градины.

Косая стена ливня пригнула траву. Мир разом наполнился ровным мощным шорохом падающей с неба воды. Белые комочки перешибали стебли, а выемки и колдобины быстро наполнялись белыми комьями.

Скиф ликующе заорал, Олег взглянул вверх, тучка раздвинулась, словно развернулась, но все равно дальше небо синее, солнце светит ярко, а крупные капли дождя блестят как жемчужины. — За мной! — крикнул он.

Конь пошел таким стремительным галопом, что копыта едва касались земли. Едва заметная за стеной ливня гора начала вырастать. Конь без понуканий влетел под каменный навес, отряхнулся, как пес, едва не сбросив всадника.

Олег расседлал мокрого зверя и отпустил пастись. Скиф спрыгнул, с мечом в руке вступил в глубину первой попавшейся пещеры, осмотрелся. Гора, как положено старой и одинокой горе, изъедена норами добытчиков камня, как трухлявый пень муравьями. Здесь поместилось бы до полусотни человек, пол вытерт до блеска множе-ством ног, а под стеной напротив — алтарь дивной работы дивных мастеров. В стене зияет красным выдолбленная ниша, там все еще полыхает огонь. Ниша сверху и с боков отделана металлом с изображением ужасных зверей, на которых нельзя смотреть без душевного трепета. Там черепа, что с лютой злобой взирают пустыми глазницами, в которых, однако, неожиданно вспыхивают зловещие багровые огни, там угловатые кости, наконечники копий, белые длинные зубы...

В самой пещере из свода выступает тело ужасного злобного бога, рот оскален в дикой ярости, зубы блестят в выпуклых глазах лютая злоба, красные крылья распростерты на весь свод.

Металлическая окантовка алтаря-пещеры сделана в виде распахнутой пасти. Снизу и сверху торчат оскаленные зубы из блестящего металла, пламя бросает на них блики, а устрашенному Скифу почудилось, что по зубам стекает кровь.

Олег со вздохом стащил сапоги, хладнокровно поставил перед горящими углями.

Скиф вскрикнул:

— Ты что? Бог не примет такую жертву! Олег вскинул брови:

— Какую жертву? Ты это брось!.. Щас, отдам я неизвестному богу единственные сапоги! Разбежался.

— Но...

— Никаких «но». В мокрых сапогах пусть совсем уж обезумевшие менжнуны ходят. А я хоть и мудрец, но не настолько же!

— Да кто тебя знает, — сказал Скиф с неуверенностью. — Это мы, воины, простые и понятные люди. А от вас, умных, непонятно, чего ждать...

Олег молча выкладывал из седельной сумы хлеб, сыр, ломти холодного мяса. Скиф прав, простые люди предсказуемы. Непредсказуемы только непростые. И непонятно, что хуже.

Полоса ливня унеслась дальше со скоростью скачуще-го коня. Воздух очистился, стала видна ранее спрятанная в дрожащем мареве граница неба с землей.

Все обрело четкость, серая зелень превратилась в изумрудную, заблистала чистотой и свежестью. Кони шли шагом, Скиф с завистью посматривал по сторонам. По обе стороны широкой дороги тянутся и тянутся золотые пшеничные поля. Легкий ветерок покачивает стебли с тяжелыми гроздьями зерен. Селяне без страха смотрят на проезжающих всадников, а когда дети выбегали на дорогу, с удивлением рассматривая огромных всадников на огромных конях, их матери даже не звали испуганно обратно, словно в этом мире не существует обид.

Рабочие лошади блестят ухоженной кожей, все сытые, телеги, на придирчивый взгляд Скифа, как одна исправные, добротные, а селяне выглядят довольными, одеты хорошо, девушки упитанные и краснощекие, и в движениях работающих мужчин чувствуется нерастраченная сила.

— Это Гелония, — повторял Олег задумчиво. В зелёных глазах волхва Скиф видел сильнейшее смущение и растерянность. — Это Гелония... до которой у нас руки не доходили... Просто никогда не было надобности.

Скиф услышал, переспросил:

— У вас?

— Да так, это я своим мыслям. Первая счастливая страна, которую я встретил! И счастливый народ. Как им это удается?

Дорога постепенно раздвигалась, становилась по-гелонски шире, ухоженнее, добротнее. Часто попадались постоялые дворы, все с «журавлями» на колодцах, от каждого дома несет ухоженностью и достатком.

На третий день Скиф всмотрелся в даль, вскрикнул:

— Вот он! Вижу город Гелона!

Кони без возражений перешли в галоп. Светлая полоска приближалась, вырастала. Это оказался простой частокол из отесанных бревен, ворота тоже деревянные, двойные, чтобы можно было запирать по две-три подводы и осматривать при въезде и выезде.

Сам город расположился по склонам широкой пологой горы. Там еще одна стена, огораживает почти по кругу, эта стена из настоящего камня, добротная толстая. За каменной стеной и дома массивные, добротные, стоят тесно по склонам пологого холма, а на самой вершине блестит белым камнем добротная крепость, в этих краях называемая чаще замком. Что в самой крепости, Олег не разглядел, стены высокие, сложены из крупных блоков, но там не одно здание, средний сын Колоксая строит с размахом. К самой крепости прилегают дома тоже каменные, массивные, а ниже — проще, беднее, уже из толстых бревен: лес ближе, чем каменоломня.

Отсюда крепость показалась Скифу слепленной из песка. Ярко-оранжевая, блистающая на солнце так, что глазам больно и радостно, она напомнила детство, когда на берегу реки строили из песка крепости, замки, дворцы. Мокрые, эти сооружения были уже прекрасны, но когда высыхали, то вдобавок обретали этот золотой цвет, яркий и радостный...

Кони шли споро, город вырастал. Оба уже видели, что дворец сложен не из песчинок, а массивных желтых глыб. Может быть, обожженный кирпич или песчаник, но в этих краях находят и гранит такого цвета, который не крошится под ударами самого тяжелого тарана...

Замок разросся, стали видны узкие окна бойниц. Самые нижние на уровне третьего этажа, оттуда осажденные могут стрелять из луков, метать дротики, бросать камни и лить кипящую смолу, но, если даже кому-то удастся вскарабкаться по лестницам, все равно в узкие окна не протиснуться.

Вокруг крепости земля оранжевая, словно стены бросают отсвет, хотя это, скорее всего, каменная крошка, что осталась со времен великой стройки.

По дороге в сторону города тянулись телеги. Издали показались Олегу цепочкой неторопливых муравьев, есть среди муравьев и такие, что бродят только по строго обозначенным дорогам.

— Давай и мы, — сказал он.

— Что? — не понял Скиф.

— Как люди, — объяснил Олег. — По дороге, а не как два кабана, что прут напролом.

— Как муравьи, — ответил Скиф.

Олег подумал, что не случайно и молодому воину оживленная дорога показалась похожей на муравьиную. Что-то у людей с муравьями общее...

Когда выехали на дорогу, им пришлось перекрикиваться. Воздух дрожал от надсадного рева скота, его гнали в город на продажу, отдельно шли исполинские серые волы, незаменимые на тяжелых работах, их направляли и погоняли чабаны — рослые, звероподобные, в бараньих тулупах мехом наружу. Воздух был теплый, потому тулупы наброшены прямо на голые плечи, Скиф догадался, что тулуп служит вместо кожаных лат: его не просечёт ни одна сабля, а стрела, даже выпущенная самой могучей рукой в упор, не пробьет эту невыделанную толстую шкуру мехом наружу.

Но тулупы тулупами, но каждый либо с широким длинным ножом, либо с насаженной прямо косой, а то и просто с сучковатыми дубинами, для крепости обожженными в огне.

Скиф сказал недоверчиво:

— А я слышал, что здесь живут люди, что и мухи не обидят!

— Старые привычки уходят медленно, — заметил Олег.

— Но таскать с собой тяжелый меч...

— Может быть, — предположил Олег, — в городе без надобности, а на дорогах все еще разбойники? И всякие тати?

Он подал коня в сторону, обгоняя длинный воз, накрытый пустыми мешками. Могучий запах говорил, что хозяин везет на продажу баранье сало и жир для светильников. Еще обогнали телеги с забитыми лесными оленями козами, в город везли также смолу и деготь, этих людей Скиф узнавал по закопченным лицам, чернее бывают только углежоги. Сильный устойчивый запах довольства и сытости шел от телег, где везли лесной мед, воск, острый и пряный — от сушеной рыбы, наваленной в телегу с высокими бортами так, что едва не выпрыгивает.

— Зажиточный народ, — заметил Скиф ревниво. — А город-то, город! Столько жрет...

Олег молча указал на телеги, что так же неспешно тащились навстречу. Из города везли рулоны дорогого полотна, металлические сохи и даже плуги, связки металлических лопат, наконечники для копий...

— Они не только жрут, — заметил он. — Работать тоже умеют.

Когда приблизились к городу, городская стена поднялась так высоко, что закрыла и крепость, и даже половину неба. Скиф с почтительным уважением воина смотрел на металлические створки ворот: темные, украшенные выпуклыми узорами цветов, выглядят так, словно строители заботились только о красоте, но видна их неимоверная толщина, а за ними угадываются еще одни, чтобы если кто ворвется, то оказался в западне.

Но ворота сейчас распахнуты, как раз проехала телега, доверху нагруженная глиняными горшками. Возница дремал, едва не роняя кнут. Стражники на него внимания не обратили, но Скиф чувствовал, что на них двоих смотрят настороженно.

— Трусоват Гелон, — сказал он Олегу ревниво. — Здесь деревянная стена, а там внутри еще и каменная!

— Город растет быстро, — предположил Олег. — Вот и передвигают стену все дальше... Вернее, ставят новую.

Они были на расстоянии броска дротика, когда голос из башенки над воротами прокричал:

— Остановитесь!.. Ответствуйте, кто такие, зачем едете?

Скиф зарычал, вот она трусость наяву, телеги поселян прут же в раскрытые ворота, на них даже не смотрят, Олег же крикнул:

— Нас двое. Оба к славному Гелону с важным известием. На башне за высокими зубцами мелькали фигуры, наконец тот же голос крикнул:

— Слезайте. Через ворота пройдете пешими. Скиф выругался, Олег посочувствовал. Мало героического, когда въезжаешь не гордо в седле, а тащишь за повод упирающегося коня, за тобой же наблюдают с оружием в руках, да еще и посмеиваются.

За ними в самом деле наблюдали десятки глаз, он это чувствовал. Когда протиснулись через калитку, то оказались не во дворе, а всего лишь перед другими воротами, крепко запертыми. Из боковых дверей вышли трое крепких плечистых воинов, за ними выдвинулся старик с белой бородой до пояса и сразу подозрительно уставился на Олега.

— О боги, — прорычал Скиф. Глаза от гнева налились кровью, щеки покраснели. — Какие же трусы, оказывается, бывают на свете!..

— И все они собрались в одном месте, — согласился Олег. — Ребята, что-то не так?

Старший из воинов сказал рассудительно:

— Было б не так, вас бы не подпустили и близко. Просто хочу предупредить, что у нас город мирный. И народ здесь мирный. Даже за пьяную драку можно угодить в яму, дабы остыл за недельку... А уж если кто кого ножом пырнет, то здесь это очень большое преступление, понял?..

— А за это что? — спросил Олег.

— Живого в яму с собаками, — пояснил страж мирно.

— И... как часто? — спросил Олег.

— Последний раз такое было, — ответил старший еще медленнее, — когда же... ага... три года тому. Один из стражей возразил:

— Ты даешь... Четыре!

— Если не пять, — сказал третий. Он повернулся к старику: — Ты закончил?

— Да, — ответил старик скрипуче. — Молодой чист, а вот тот рыжий... непонятен. Закрыт так, будто между нами каменный хребет. Что в нем, непонятно.

Старший с удивлением посмотрел на Олега, потом на старика:

— Ты, сильнейший из магов, который видит каждого насквозь... и не увидел?

— Как видишь, не каждого, — ответил старик еще скрипучее.

Олег сказал громко :

— Вина наша не доказана, то почему бы вам не открыть ворота? А то получается, что можете обидеть и совсем невиновных.

Створки ворот медленно пошли в стороны. Солнечный свет ударил по глазам. Кони, фыркая, вынесли их в залитый ярким светом мир. Скиф с брезгливой жалостью посматривал по сторонам. Город выстроен добротно, даже чересчур добротно. Гораздо раньше любой правитель, ощутив достаток, собирает могучую дружину и начинает пробовать кордоны соседей. Отыскав слабое место, начинает войну. Иногда победную, иногда не очень, но всегда славную, красивую, кровавую, полную звона железа, стука стрел о щиты, победного рева труб и криков умирающих.

Улицы ровные, на диво вымощены булыжником, широкие, даже — о позор! — для телег и всадников выделена середина, а под домами оставлены дорожки для пеших. А дабы телеги туда не заезжали, проезжую часть отгородили высокими камнями.

Скиф чувствовал, как его губы сами кривятся в презрительной усмешке. Олег ехал спокойный, задумчивый но Скиф видел, с каким вниманием волхв посматривает по сторонам, вглядывается в сытые безмятежные лица редких прохожих.

Их остановили и порасспрашивали в воротах внутренней стены, каменной, а в третий раз задержали уже в воротах самого старого города, внутри которого только сам дворец.

Скиф бесился, поднимал глаза к небу, кулаки сжимались до хруста в суставах. Олег засмотрелся на широкие мраморные ступени, что ведут к воротам замка. По обе стороны высятся два огромных льва из темного гранита. У одного отбито ухо, но все равно в фигурах зверей столько силы, что кажется, вот-вот сорвутся с постаментов, ринутся в город...

— Драться нельзя, — бубнил один из старших стражей. — Если раз-другой в рыло, это еще куда ни шло...

Олег спросил серьезно:

— А если три раза?

Страж задумался, пожевал губами, а второй, более смышленый, хохотнул, толкнул друга:

— Что ты мелешь? Этому и раз нельзя. Посмотри на его кулаки!

— Но у нас же справедливость? — возразил старший. — Значит, для всех одинаково... Если его три раза, то и он три... Хотя, конечно, какая это справедливость, когда он и с первого раза череп разобьет как тыкву? Но и нельзя, чтобы его три раза, а он — один! Какая это тогда справедливость, а Гелон — город справедливости...

Олег толкнул коня, поехал, за спиной разгорелся спор о сути справедливости, ее нормах, он посмеивался, но было грустно, потому что и сам от этих людей недалеко ушел в понятиях о справедливости.

Скиф кипел, ярился, без нужды дергал повод, отчего конь часто шарахался из стороны в сторону, даже вставал на дыбки.

Ворота во внутренний город распахнулись. Кони вошли и стали озираться по сторонам, когда же, наконец, их отведут в стойла, где отборный овес, пшеница, а в соседних стойлах — незнакомые лошади...

Олег толкнул коня Скифа, проехали вперед, к замку. Олег обронил:

— Эту твердыню не взять! Добротно, очень добротно. А сам город? Я еще не видел, чтобы стены и все подходы укрепляли так надежно!

Скиф еще кипел, ноздри бешено раздувались, а глаза сверкали дикостью.

— Стратегия труса, — буркнул он зло. — Нельзя всю жизнь просидеть за крепкими стенами!

— Нельзя, — согласился Олег печально. Вздохнул, повторил: — Увы, нельзя... Скиф посмотрел с подозрением:

— Ты чего?

— Говорю, что нельзя... Надо идти, двигаться. Ворота замка-крепости наконец отворили. Сверху проплыл каменный навес, кони вынесли их на просторный квадратный двор. Все замощено камнем, к стенам ведут до самого верха каменные ступени; Внизу сложены одинакового размера булыжники. То ли для ремонта мостовой, то ли для швыряния со стен на головы нападающих. Да, в случае опасности, если городские стены все же падут, жители всего огромного города могут укрыться здесь, вон два колодца, кузница, оружейная, хлебопекарня...

На них поглядывали хмуро, с неодобрением. Одеты добротно, народ крепкий, чувствуется зажиточность, домовитость.

Олег слез с коня, сидеть и смотреть сверху чересчур вызывающе, никто не любит, когда на него смотрят сверху. Скиф красиво соскочил, повел руками, мышцы задвигались, настоящие мышцы воина, а не землепашца.

— Позовите управителя, — попросил Олег. — Или хотя бы управляющего.

Кто-то из челяди сбегал в помещение, вернулся уже с человеком, на которого не только Скиф, но и много повидавший Олег воззрился с удивлением.

Глава 24

Управитель смотрел на обоих сверху вниз, при этом еще и сутулился. Он смотрел бы на них сверху вниз, даже если бы они по-прежнему сидели на конях. Олег подумал, что управитель редко ходит в корчму, ибо там постоянно будет стукаться лбом о потолочные балки. Худой и жилистый, с первого взгляда он не казался силачом, только наметанный глаз мог сразу оценить его немалую силу по ширине плеч и толстой шее. Грудь не то чтобы как сорокаведерная бочка, широкие плечи растягивают ее вширь, а под рубашкой угадываются широкие мускулы, только живот даже не плоский, а почти прилип к спине, словно здешний управитель постоянно голодает. Однако одет не бедно, хоть и небрежно: рукав в смоле, под коленом разорвано, пояс едва держится на узких бедрах, к тому же оттягивают два длинных узких ножа с утяжеленными лезвиями.

Он оценивающе оглядел чужаков, сказал после паузы:

— Меня зовут Угарч, я управитель этого хозяйства. Кто вы, чего хотите?

— Где Гелон? — спросил Скиф грубо. Угарч с неодобрением посмотрел в лицо молодого грубияна. Ответил после еще более длинной паузы:

— Тцар вчера отбыл в одну из деревень...

— Какую? — потребовал Скиф.

Управитель победно улыбнулся:

— А вам зачем? Послать туда засаду?

Скиф простонал сквозь зубы:

— Что тут за больные люди... Нельзя же всех подозревать!

— Можно, — ответил Угарч убежденно. — Для того и держат людей у ворот. А у вас не так?

— Не так, — огрызнулся Скиф. — У нас тцар не шарахается от каждого шороха!

Угарч ответил спокойно:

— Наш тцар тоже не шарахается. Но мы настолько дорожим нашим тцаром, при котором все живем спокойно, что сами забегаем вперед и бьем даже комаров, что могут... только могут укусить Гелона, будь его имя прославлено в веках!

Олег прервал разгорающийся спор:

— Где нам подождать вашего тцара? Я уверяю, мы не собираемся тревожить его по пустякам.

Управитель метнул быстрый взгляд на Скифа.

— Да, похоже... — сказал он со вздохом. — Но я не думаю, что вы принесли нашему городу радость.

Им отвели большую чистую горницу. Олег заметил, что челядь даже из других концов дворца прибегает взглянуть на Скифа. Уже поползли слухи, что в их город прибыл человек, удивительно похожий на их правителя, только видом дик и дерзок, а одет как лесной разбойник.

Олег снова обратил внимание, что хотя их посадили вместе с челядью, но обед оказался по-тцарски обилен, сытен, богат жареной птицей, рыбой, сыром, а в завершение на стол подали по широкому блюду с ягодами, грибами. Курица, которую поставили перед Олегом наблюде, была размером с откормленного гуся, рыба плавала в сметане, а собранная земляника выглядела размером с клубнику.

Он продолжал осматриваться с интересом. Люди все сытые, одеты добротно, женщины сочные, с округлыми бедрами. Ни у одного гелонина пока еще не встретил голодных глаз. А если учесть, что все взрослые еще хорошо помнят прежнее, догелонское, существование, то понятно, почему так оберегают свой мир, свои земли, а на своего правителя не дают упасть и листку с дерева.

Когда на столе появились кувшины с вином, а перед Скифом и Олегом поставили по большой глиняной кружке, Олег осматривался все с большим интересом. Вино к тому же неплохое, а не дешевая бражка. В кувшинах, а не в бурдюках... В подвалах явно до потолка теснятся сорокаведерные бочки с этим вином...

Скиф заканчивал кувшинчик, разделив его с двумя плотниками. При виде хорошего вина не радовался, мрачнел. Сытых и зажиточных на войну подвигнуть трудно, войну начинают голодные.

Олег видел, как в боковую дверь неслышно вошел очень высокий старик в одеянии жреца. Остановился, Олег не смотрел в его сторону, но изучающий взгляд ползал по нему, словно крупный мохнатый паук.

Скиф рядом проговорил, едва двигая губами:

— Там с порога какой-то гад рассматривает... будто уже на кол сажает! Спорим, попаду ему прямо в лоб ножом?

— Не надо, — попросил Олег.

— Тогда хотя бы кувшином? Или хоть кружкой!

— Не стоит, — сказал Олег, — он уже идет к нам. Старик если и шел, то мысленно, а так еще долго с порога рассматривал уже всех, но Скиф и Олег чувствовали его цепкий взгляд. Наконец тот в самом деле подошел к их столу, сел, на правах хозяина не спрашивая позволения.

— Я слышал о вас, — сообщил он. —Меня зовут Окоем я верховный жрец Гелонии.

Скиф скривился, еще бы в этом болоте да не услышали, здесь же новостей не бывает, Олег же вежливо кивнул:

— Спасибо. Мы люди мирные, за славой не гонимся.

Окоем кивнул, глаза острые, взгляд цепкий, а на губах зазмеилась тонкая усмешка.

— За славой не гонятся многие. Кроме мудрецов, есть еще и воры, убийцы, изверги, беглые рабы. Нет-нет, я не думаю на вас ничего... особенного. Просто в нашем городе нравы строгие. И порядки.

Он с натугой улыбнулся шире, надо же смягчить суровые слова. Олег сказал спокойно:

— Да-да, конечно. Вы хорошо поставили дело. Когда построили такой город, а вокруг наросли эти мирные сытые деревни, то к вам наверняка полезли всякие... искатели приключений.

— Понимаешь, — сказал Окоем. В сухом голосе прозвучала благодарность. — Мы ведь начинали с самого начала!

— Ты был с Гелоном? — спросил Скиф живо.

— С самого начала, — повторил Окоем, и Скиф умолк, пытаясь, понять, с какого же это начала.

— Трудно было? — спросил Олег.

— Эти места, — пояснил Окоем, — где мы сидим, где сейчас город, были пустынными, здесь никто не жил. Здесь стоял, помню, густой-густой лес... Вон там был овраг... да не на ту стену смотришь! — на третий год Гелон велел его засыпать, а на четвертый год городскую стену отодвинули вон за тот холм... тьфу, нет там никакого холма, на шестой год и его срыли, чтобы не объезжать всякий раз. Теперь дороги прямые, как ворона летит. Все построено заново! Вон там, за городом, остались только развалины, руины не то храма, не то дворца, но все давно травой заросло, потому Сносить Гелон не велел, мало ли какой древний бог осерчает, но и для нашего храма те руины уже не годились. Так и живем здесь... И как видишь!

— Вижу, — ответил Олег. — Хороший дом можно построить за сутки, а средний город — за неделю. Но у вас было несколько лет, и времени вы не теряли. А что за храм?

Окоем с полнейшим равнодушием пожал плечами:

— Да как тебе сказать... Я ж говорю, мы строили город на пустом месте. Тут хорошая и благодатная равнина, а то, что справа и слева от нас какие-то развалины, — нас не волновало. Да и далеко это было, это сейчас город приближается почти вплотную. Говорят, развалины храмов. От одного только разбросанные глыбы да огромный жертвенный камень, а от второго — камни да подземелье, где тоже камни. Сказать по правде, горожане уже перетаскали большую часть камней да плит на свои свинарники... Видишь ли, Гелон абсолютно... не страшится богов! Я за это на него должен гневаться, но... понимаешь, у него это не от дурости или излишней смелости, как вот у его братца, который тебе друг... гм... Гелон настолько уверен, что если человек ведет праведную жизнь, то ему не смогут повредить никакие боги — ни добрые, ни злые. Богам, любит он повторять, тоже нужна щель в доспехах... Никакой бог не заставит тебя споткнуться, если ты крепко завяжешь шнурки сандалий!

Олег сказал с интересом:

— А что? Интересно.

— Правда? Это мне должно быть интересно, я ж всё-таки верховный жрец, но за десять лет так и не нашлось времени, чтобы побывать, осмотреть, подвигнуть своего бога побороться с чужим... Вон, если посмотреть в то окно, там за стеной и есть развалины древнего храма... очень древнего. А если посмотреть вправо, то за два полета стрелы из доброго лука еще одни развалины, уже другого храма. Судя по знакам, там приносили жертву подземным богам. Так вот, когда мы сюда пришли, люди хотели принести жертвы местным богам, чтобы умилостивить их, не раздражать хотя бы. Но Гелон — запретил.

— Ого! Зачем?

— Я ж говорю, он уверен, что если будем вести жизнь правильную, то никакие боги нам не повредят. А так как мы порвали с недавним прошлым, то не стоит возвращаться к прошлому древнему. Выберем себе новых богов, мирных и добрых, будем им приносить осенью первый сноп урожая, вот и все...

Олег подумал, кивнул:

— Гелон не по годам мудр. Мне такое даже в голову не приходило. А что за руины второго храма? Не того, что подземным богам, а другого?

Окоем ответил с совершеннейшим безразличием. Его темные глаза все не отрывались от Скифа, он изучал каждую черточку его мужественного лица.

— Кто знает?.. Я ж говорю, теперь у нас свои боги. Мирные, кроткие. А это... Потом уже я раскопал какие-то слухи, что тот бог был силен, но жесток. Он мог подарить своему последователю много чего-то... даже вернуть молодость, но всё это длилось только до захода солнца. Потом несчастный помирал жестокой смертью, а коварный бог ликовал...

Олег обронил:

— Боги становятся добрее. Не потому, что добреют, а потому, что мы перестаём приносить жертвы жестоким и коварным. И те боги мрут от забвения... Ладно, а как соседи? Уж больно вы зажиточны!.. А жирную свинью всяк норовит либо украсть, либо забить. Окоем посмотрел с победной усмешкой:

— А наши стены видел?.. А еще не зрел, что у нас на самих стенах!.. Не одно войско поляжет, если нападет. Но что правда, то правда — нет у нас ни хорошей конницы, ни крепкой рати. Лучники — да, в этом нет равных. Словом, у нас все для обороны, только для обороны. Потому и столько башен понастроили, стену каждый год отодвигаем дальше. В самом городе еще три города: старый, совсем старый и древний! Да вы сами уж видели... Это ж смех, когда старым зовем тот, что огораживали три года назад, а древним — самый первый, что строили десять лет тому!

После сытного обеда их отвели в комнату. Скиф осмотрел придирчиво, сказал Олегу, что их всё-таки считают людьми благородными, комната чистая, большой стол, настоящие стулья, а не лавка, два широких ложа.

Олег смолчал, что здесь наверняка все комнаты не хуже, жители Гелонии — народ зажиточный, а вслух сказал:

— Я пойду посмотрю город.

— Я с тобой! — вскрикнул Скиф. — Ты что думаешь, я тут буду лежать дожидаться?

— На заднем дворе упражняются с оружием, — заметил Олег. — Если хочешь, пойди помаши тупым мечом.

—Тоже мне забава!

Вторую неделю Россоха гостил у Хакамы. Когда после встречи чародеи расходились, разъезжались снова кто на чем, Хакама тихонько шепнула ему, что у нее есть один вопрос, который она стесняется задать при всех. Россоха не представлял себе, чтобы Хакама чего-то постеснялась, но отказать не мог, задержался, вместе смотрели, как последним отбыл Беркут, одарив их обоих язвительным взглядом.

Но и потом Хакама долго не решалась ничего спрашивать, а он решил, что она от внезапной застенчивости никак не подберет нужных слов. А вообще выглядело, что он сам решил остаться, что ему самому вдруг восхотелось провести вечер у женщины, которую на самом деле побаивался. То, что говорила о нем Хакама, о его умении обращаться со всеми видами оружия, — просто брехня, хоть и приятная. Когда-то он в самом деле овладел навыками бойца, но махание железом настолько разонравилось, что вот уже долгие-долгие годы не брал в руки ничего металлического, если не считать кубка для вина.

Он был собирателем знаний, к власти не стремился, ни с кем не ссорился, даже с Беркутом в свое время воевал только потому, что дурак Беркут вежливость истолковывает как слабость, и надо было дать ему по рогам, чтобы остыл... И вот сейчас Хакама, самый честолюбивый человек на свете, сама наливает и подает ему вино, растирает спину, снова подносит вино и угощает дивным виноградом, выбирая самые спелые ягоды, даже опустилась на колени и развязала ему ремни сандалий... впрочем, в самом деле он затянул чересчур туго, пусть ноги отдохнут.

Потом она сама омыла ему ноги, как простая рабыня, и Россоха, глядя на ее склоненную голову с короткой стрижкой, подумал внезапно, а почему бы и нет, почему не отдохнуть здесь, так ли уж ему срочно надо мчаться в свое логово, там и вино не такое сладкое, и холодно, и неуютно. ..

И вот где-то на восьмой или девятый день он сидит перед большим зеркалом Хакамы, воздух тяжелый и жаркий от запахов особых трав и смол, на стенах вместо светильников горят факелы из редкого дерева, что растет только в дальних южных странах, а Хакама с жадным нетерпением спрашивает умоляюще:

— Ну что еще? Только скажи, я все доставлю!..

— Пока ничего, — ответил он хмуро. Заставил себя расслабиться, глубоко вдыхал сладковатый дым, пустил мысли по широкому кругу, потом начал стягивать в спираль, все убыстрилось, завертелось перед глазами так, что череп накалился, кровь шелестела в венах громче, чем бегущие муравьи Хакамы. — Пока ничего... Но я не уве-рен, что все получится... Что получится, хоть что-то...

Она опустилась перед ним на колени, смотрела сни-зу вверх, погладила его по ноге.

— Получится, — прошептала убеждающе. — У тебя получится. Ведь только ты умеешь заглядывать в грядущее...

— Это бывает очень редко...Голос его прервался. Со дна души поднялась эта теплая волна, которая предшествуют редким моментам странного прозрения, когда он в хаосе мелькающих лиц, пейзажей, звериных морд и ночного неба вдруг видит осмысленные картины, слышит человеческую речь, иногда даже видит своих знакомых... Но только иногда эти картинки бывают из грядущего, а чаще всего — из настоящего или прошлого...

Хакама едва не вскрикнула. Зеркало подернулось туманом, а затем в середине проступило изображение, пошло расширяться к краям, Россоха всё-таки огромной силы... да, чародей, который сумел развить себя настолько, что и без магии, может смотреть в будущее и даже проецировать на зеркало!

Затаив дыхание, она смотрела, как в бешеном темпе сменяются лица, картины городов, горящие дома, скачущие кони, туча летящих драконов, доносятся голоса — гневные, ласковые, молящие... Знать бы, мелькнула тоскливая мысль, кого она видит, — это и есть власть над миром! Знать, какой король доживет до старости, какой умрет рано, когда будет засуха, на чьи земли обрушится туча саранчи, чья это армия сейчас переходит горный перевал...

Она вздрогнула и невольно прикусила палец. По странному ущелью, где одна высокая стена из чёрного камня, другая — из красного, двигается огромное войско. Изображение стремительно выросло, словно на людей смотрела подстреленная падающая птица, Хакама успела увидеть, что во главе войска на огромном белом жеребце едет...

Изображение исчезло, сменилось страшным зрелищем падающей звезды, огромной, хвостатой, земля дрожала, море вышло из берегов, а земля трескалась, как в ледоход, но Хакама все держала перед глазами это суровое Лицо, держала и не отпускала, всматривалась в синие глаза на загорелом лице, в эти черные волосы, свободно падающие на плечи, в эту молодецкую фигуру, в эти сильные руки: одна небрежно держит повод, пальцы другой дремлют возле рукояти топора...

— Скиф, — прошептали ее губы. — Значит, мы сумели... сумеем! Он ведет все войско Гелона в страну Миш...

Хакама побледнела, хотя сердце колотилось часто, гнало кровь в голову. Вот она, удача, которой не понимает даже сам Россоха. В свое время она часто и жадно рассматривала мир с помощью магии и знает прекрасно, что такое ущелье есть одно-единственное на свете и находится не за дальними морями, а рядом, близко! Это как раз почти единственный проход из Гелонии в земли Миш. Можно еще, правда, и через горы, но огромное войско через перевал не проведешь, там вовсе войско не проедет...

Значит, Скиф во главе огромного войска? А где же... Гелон? Это же его люди, его страна?

Она спросила тихо, стараясь не вывести провидца из божественного транса:

— А Гелон?.. Где Гелон?

Россоха смотрел невидящими глазами, губы его двигались, а руками он что-то ловил или ощупывал в воздухе. Она поняла, что он видит уже нечто другое, а Россоха переспросил ровным нечеловеческим голосом:

— Гелон? Какой Гелон?

Ее осыпало холодом.

— Гелон, — повторил она настойчиво. — Правитель Гедонии, ее тцар. Где Гелон?

— Гелон, — повторил он рассеянно. — Нет никакого Гелона... На его троне — Скиф... Победные прапора, толпа кричит... Пал и Нап ведут конное войско... Пал — палаты, паралаты... Горящие стрелы...

Несвязный голос становился четче, обретал живые краски. Хакама поспешно села в кресло наискось, взяла грушу и вонзила в нее зубы. Россоха очнулся, глаза его непонимающе уставились на забрызганную соком волшебницу. Она сама расхохоталась, влетела крупная оса и старалась сесть ей на губу, Хакама со смехом отбивалась.

— Я что-то видел? — спросил Россоха.

— Много, — подтвердила Хакама. — Ой, Россоха, как я тебе завидую!.. Ты без всякой магии умеешь заглядывать в будущее, в прошлое, зришь дальние страны. Так и сейчас... Ты был в таком восторге! Видел бы ты сам, как сияли твои глаза, как ты весь помолодел, горел восторгом!.. Наверное, ты зрел богов.

Глава 25

Олег и Скиф до самого вечера бродили по городу, осматривались. Олег заговаривал с жителями, расспрашивал о ценах, о налогах, о соседях. Ему отвечали охотно, даже чересчур словоохотливо, Скиф извелся, извертелся, но он первым услышал, как со стены что-то прокричали радостное. Внизу ответили таким же ликующим воплем, страж крикнул еще, уже громче, во дворе тут же забегали, засуетились.

Ворота распахнулись, ворвались двое на разгорячённых конях. Желтые клочья пены срывало ветром, всадники старались обогнать друг друга, один закричал еще издали:

— Гелон возвращается!.. Быстро обед, греть воду!.. Быстрее, быстрее, коровы!

Скиф повернулся к воротам:

— Ну наконец-то!

Олег ухватил его за пояс:

— Погоди. Пусть хотя бы пыль собьет с сапог.

— Да это он может сделать и при нас! Олег напомнил:

— Ты всю дорогу обзывал его трусом. А ты уверен, что он так уж рад тебя видеть? Или тебе все должны быть рады? И падать от счастья уже только при твоем появлении?

Скиф заметно увял. Олег подумал, что ударил чересчур сильно. Скиф еще совсем ребенок, говорит то, что думает, а думает чересчур быстро.

Скиф дал себя утащить обратно в дом. Олег втолкнул его в комнатку, закрыл дверь и прислонился, чувствуя лопатками твердую поверхность настоящего дуба. Зелёные глаза с сочувствием рассматривали раскрасневшееся лицо юного героя.

— Остынь. Остынь! Сядь и остынь. Если надо — ляг.

— Да что ты как в тюрьме, — возмутился Скиф.

— Ага, — сказал Олег злорадно. — Значит, побывал, узнаешь...

— Да не бывал я! Просто слышал.

— От кого?

— Да ладно тебе... Ты тоже, думаю, не с одними тцарами за столом сидел.

Не отвечая, Олег пошел к ложу, лёг, заложив руки за голову, и бездумно смотрел в потолок. Если вот так бездумно, то мысли приходят сами, а раз так, то среди них бывают просто удивительно свежие, словно вынырнувшие из родника. Свежие, ясные и разом дающие ответ на какие-то вопросы, что казались неразрешимыми еще вчера.

В полной тишине Скиф сказал горько:

— Миш передала свое тцарство Агафирсу, тот теперь правит железной рукой!.. У него огромная армия, хорошо обученная, испытанная в боях. Его народ теперь называет себя агафирсами. У Гелона тоже тцарство, народ здесь размножается как муравьи. Всё таскают в его закрома золото по крупинкам, но таскают беспрерывно, и теперь у Гелона золота больше, чем у Агафирса в десятки раз!.. На эти богатства можно бы снарядить несколько армий, но Гелон расходует деньги на помощь всяким погорельцам, беженцам, переселенцам... тьфу!.. Но страна есть, народ уже называет себя гордо гелонами, начинает гордиться, что гелоны — самые богатые, зажиточные, умные, работящие... и вообще лучшие люди на свете. Скоро Гелония потеснит другие страны... что мне дивно, так то, что она потеснит и без особенных усилий! Даже вроде бы не замечая, что кого-то теснит, кого-то проглатывает по частям или целиком... И только я скитаюсь, бездомный и нищий. К тому же каждая собака норовит облаять или укусить. Почему так?

Олег смолчал, это не тот вопрос, на который надо отвечать. Есть вопросы, обращенные в пустоту или вроде бы к богам. Даже мудрецу глупо вмешиваться.

Скиф поворчал еще малость, потом Олег слышал, как скрипнуло под его сильным телом ложе. Некоторое время лежали в полной тишине. Олег уже полагал, что Скиф заснул, как вдруг далеко в коридоре послышались шаги. Скиф тут же проснулся, сел. В коридоре раздался нетерпеливый голос:

— Где ты их поселил? Почему так далеко?

Другой голос что-то бормотал, Олег уловил за дверью стук приближающихся шагов двух-трёх человек. Скиф встрепенулся, вскочил:

— Это Гелон!

Дверь распахнулась, через порог шагнул высокий молодой мужчина с черными до плеч волосами. С плеч свисает лёгкий красный плащ, широкая грудь, обтянутая лёгкой кольчугой, блестит в лучах светильника, словно усыпанная мелкими кристалликами льда.

Олег поразился, насколько Скиф и Гелон похожи внешне и не похожи в поведении. Гелон не ворвался в комнату, как сделал бы Скиф, его движения чуть замедленные в сравнении с взглядом быстрых глаз, что сразу же увидели всех в комнате, оценили, многое, похоже, поняли. Вообще в движениях Гелона почему-то чувствуется мудрая осторожность. Уже только по этому Олег сразу ощутил к нему доверие и симпатию.

— Скиф, — сказал Гелон теплым голосом. — Скиф, братец...

Он раскинул руки, Скиф дал себя обнять, а потом, чувствуя, что стоять столбом вроде бы не совсем то, что положено, с неловкостью похлопал брата по спине.

— А ты ничего, — определил он. — Толстый! Жирок малость нагулял.

Гелон рассмеялся:

— Да, здесь нагуляешь! То в одном месте пожар, то в другом почему-то корова издохла... Везде приходится самому.

Скиф изумился:

— Пожар в селе, корова простолюдина издохла... Да тцарское ли это дело?

Гелон не успел ответить, вмешался Олег:

— Когда нет более серьезных дел, то и это тцарское. Гелон, ты не пугайся: на самом деле мы со Скифом заехали к тебе просто так. Без особого дела. Погостить. А потом поедем дальше.

Скиф из-за спины брата бросил удивленный взгляд, но Олег уже смотрел в другую сторону.

Гелон рассмеялся все так же беспечно, но чуткое ухо Олега уловило облегчение. Средний брат в самом деле подозревал, что с младшим могут прийти неприятности. А мудрый правитель всяких неприятностей избегает загодя.

Скиф сказал с насмешкой:

— И что же... ты так и ездишь один? Ты не выглядишь воином. Тебя может зарезать любой разбойник. Не боишься?

Гелон посмотрел с укором. Ответил мягко:

— Бойся того, кто боится тебя.

— Чё-чё? — перепросил Скиф.

— Ты прав, — пояснил Гелон так же мягко, — меня никто не боится. Но разве не в этом счастье правителя?

Скиф посмотрел как на юродивого, в глазах юного героя Олег уловил даже подозрение, не смеется ли над ним брат.

— Не понимаю, — сказал он сердито, — о чем ты лепечешь. Правитель должен быть грозен! Устрашать одним своим обликом. Быть аки лев рыкающий!

Гелон с неловкостью посмотрел по сторонам, словно искал, на что бы перевести беседу.

— Многих, — ответил он мягко, — должен бояться тот, кого боятся многие... Но лучше расскажите, как добрались, какие страны проехали? Как там народ живёт? Какие налоги платит? Хорошо ли трудится? Что у них лучше, чем у нас?

Олег пожал плечами:

— Мир везде примерно одинаков. Если ты нашёл на счастье подкову, значит, кто-то другой недавно отбросил копыта. Только ты, говорят, сумел найти другой путь...

В комнату вошел высокий человек с резкими чертами лица, быстроглазый, но, как и у Гелона, с нарочито замедленными движениями. Длинное одеяние ниспадало до полу, однако седая голова оставалась открытой, Олег узнал Окоема, так тот назвался при первой встрече. Окоем пробежал взглядом по Скифу, Олегу затем его глаза остановились на Олеге, а взгляд стал пронзительнее.

Гелон повёл в его сторону дланью.

— Окоем, — сказал он. — Верховный жрец. Мой друг и постоянный советчик во всех трудных делах. Окоем, присядь. Послушай, вдруг что-то да скажешь.

Окоем усмехнулся:

— Мы уже знакомы. Я взял на себя смелость пообщаться с обоими до твоего прибытия. А сидеть здесь... гм... Там уже накрывают столы. Это же герои, не зришь? Они без пира не могут.

Гелон виновато засмеялся, развел руками:

— Да-да, ты прав!.. Это я не тцар, а так, одно название. Забыл!.. Уже накрывают, говоришь? Что ж, пока дойдём, как раз накроют... надеюсь.

Гурьбой вышли, Скиф посматривал на брата со снисходительной и брезгливой жалостью. Окоем завел беседу с Олегом, а Скиф наставительно сказал брату:

— О пирах забывать не след. В одном зале с тобой сидят самые знатные люди, самые именитые полководцы, самые отважные витязи! На пирах ты раздаешь дары, приближаешь или удаляешь от себя людей. Это самое что ни есть дело тцара!.. А ты — мчишься в деревню поглядеть да дознаться, от чего пала корова! Ты роняешь величие венца!

Гелон ответил кротко:

— Царский венец часто бывает только повязкой на глазах.

— Глупости! Простому народу нужно величие власти.

— Ни один человек, — сказал Гелон все так же кротко — желавший достичь величия, не достигал его. Не знаешь, почему?

Скиф в затруднении пожал плечами, а Олег сказал с усмешкой:

— Величие походит на пожар, оно блещет столько же, сколько и уничтожает. Но я в скитаниях заметил одно: народ, отличающийся весёлым нравом, — лучший из народов.

Гелон кивнул ему с благодарностью:

— Я тоже заметил, что просто веселый взгляд уже превращает кушанья в пир! Потому я стараюсь, чтоб народ мог пировать по всей стране, а не только в моем доме.

В большом зале слуги суетились как муравьи, таская на столы кушанья, расставляя кувшины. Хорошо одетые мужчины, весело переговариваясь, входили в зал, рассаживались, приветствовали друг друга.

— Когда же ты успел? — спросил Гелон верховного жреца.

— Это не я, — ответил Окоем. — Это Угарч. Он велел готовить сразу, как только протрубили трубы...

У Гелона место почти не отличалось от остальных, разве что сам стол на небольшом помосте, чтобы правитель мог озирать весь зал, да кресло с высокой резной спинкой, но Олег не успел разглядеть дерущихся львов и грифонов, их рассадили, сразу налили в золотые кубки вина.

Гости поднялись, дружно провозгласили здравицу. Гелон тоже встал, коротко поклонился, поблагодарил степенно, отпил самую малость, но, к удивлению и негодованию Скифа, никто не стал орать «Пей до дна!», с трезвостью Гелона считаются, хотя сами наверняка напиваются, как и положено, по-свински.

Олега посадили рядом с Окоемом. Угарч молодец, сразу понял, кто есть кто, да и Окоем, уже видя в Олеге своего поля ягоду, между неспешными глотками вина интересовался как будто невзначай, кто сотворил белый свет, для чего, зачем люди на свете, а зачем создали боги комаров, вслушивался в ответы, загадочно улыбался, наконец, рассмеялся вовсе.

— Не понимаю, — произнёс он, — что общего между двумя такими разными людьми?

— Они братья, — ответил Олег. Окоем покачал головой:

— Да нет, я говорю о тебе и этом юном герое. Он и Гелон — это же слон и лев! Гелон, как слон, спокойно и размеренно, не давая себе отдыха, строит эту новую державу. Сам понимаешь. Скиф совсем не такой... В нем кипит львиная кровь, львиная ярость... А ты, хоть и его спутник, больше похож на Гелона.

— Чем же?

— Тоже из породы строителей.

Олег усмехнулся:

— Ты тоже. Гелон знает, кого подбирать в советники.

— Да, — согласился Окоем самодовольно. — Я не насоветую Гелону идти войной на соседей. Или завести тысячу жен и пять тысяч наложниц.

— Что для его возраста было бы естественным, — заметил Олег.

— Его ждет женитьба, — сообщил Окоем таинственно. — Правда, пока что сам Гелон об этом не знает.

— Вот как?

— Да. В Гелонии в одном знатном семействе есть одна непорочная девушка редкой красоты... Звездами предначертано, что ей суждено дать потомство великих тцаров, потрясателей Вселенной, знатных полководцев, что раздвинут пределы своих стран от моря и до моря... Я трижды проверял все карты! Все верно — слова богов... даже не богов, а того, что движет даже богами, слова судьбы звучат для врагов обрекающе, а для нас обнадеживающе: Дивия, так зовут эту девушку, родит от Колоксаева сына двух сыновей-героев, что дадут начало двум великим народам, а от них пойдут величайшие правители, полководцы, завоеватели...

Олег внимательно следил за его лицом. Спросил внезапно:

— Твою дочь зовут Дивией?

Окоем вздрогнул, брови изумленно поползли вверх. Оторопело посмотрел на Олега, засмеялся, но смех был принужденным.

— Ты... почему так решил?

— У тебя учащалось дыхание, — объяснил Олег. — Голос менялся, глаза блестели... Да нет, я рад, что звезды предрекли такое великое будущее. Гелон всё-таки сын полубога и внук бога! В нем должно быть заложено много сил и талантов, чтобы дать разбег его потомкам.

Окоем перевел дыхание. Глаза теперь изучали Олега еще внимательнее.

— Олег... Тебя ведь Олегом зовут?.. Да, я слышал о тебе. Всякое, разное... Ты очень умён и силён. Потому опасен, как никто другой.

— Почему?

— Ошибки людей сильного ума именно тем и страшны, что становятся мыслями великого множества других людей. Если за тобой пойдут, что тогда? Ты понимаешь, что можешь завести их в болото? Ты сумеешь пройти, но за тобой все утонут... Может быть, тебе надо сперва набраться чужого опыта? Поучиться? Изучить знания древних?

Олег ответил со злостью:

— Сколько я уже успел за свою недолгую жизнь наслушаться про эти знания древних! Тем более — Тайные Знания Древних! Окоем, ты веришь в то, что говоришь? На самом деле то, чему учили древние, так незначитель-но и по большей части так маловероятно, что я не надеюсь приблизиться к истине иначе, как удаляясь от путей которым они следовали.

Окоем покачал головой:

— Ты зря так презрительно о знаниях древних... Отчасти важнее знать, как человечество размышляло над данной проблемой, чем иметь собственное решение её.

— Размышляло! — возразил Олег. — Но даже не искало!.. А если и искало, то не нашло. А я хочу найти.

— Найти?

Олег запнулся, подумал, сказал твердо:

— А не найду, то создам.

Окоем долго думал, вздыхал, сопел, а когда заговорил, Олег подумал было, что старик говорит про себя:

— Самый верный признак истины... это простота и ясность. Ложь всегда сложна, вычурна и многословна. Ты умеешь брать любую сложную проблему, сразу совлекать с нее пышные одежды, и тогда все видят само зерно. А ты уже говоришь, что с этим зерном делать... Однако, Олег, не скрою, Скиф много успел о тебе рассказать. Он тобой восхищается, но я умею слушать и слышать.

Олег пробурчал:

— Представляю, что он рассказал!

Окоем усмехнулся:

— Да, рассказал и про то, как ты голыми руками побивал врагов. Но я слушал о другом... И мне стала ясна твоя суть.

— И что же ты увидел?

— Ну... ты не обрадуешься.

— А все же?

— Ты уж прости, но абсолютно-белое, как и абсолют-но-черное, кажется каким-то дефектом зрения. Вот и ты выглядишь... дефектным.

Олег буркнул с неловкостью:

— Спасибо, что хоть в морду не дал.

Глава 26

На том конце стола поднялся Гелон. Оглядел всех с отеческой улыбкой на юном лице, вскинул кубок. Раз-говоры разом умолкли.

— Дорогие друзья, — сказал Гелон. — Я покину наш пир, чтобы с братом и его другом продолжить пир в своих покоях. А вы продолжайте, веселитесь, как будто я с вами!.. А еще лучше, как будто меня нет вовсе в городе тогда вы, черти, вообще на головах ходите!

В зале захохотали, стали выкрикивать славу великому Гелону, но Олег не увидел облегчения на лицах гуляк, что тцар уходит, теперь можно будет гулять вольнее: и при Гелоне, видать, не очень-то стеснялись.

В покоях Гелона уже был накрыт небольшой стол, всего на четверых, на широких блюдах только гроздья винограда, яблоки и груши да кувшин в окружении четырёх золотых кубков дивной работы.

Да, подумал Олег яростно, пока Гелон уже на правах хозяина указывал, кому куда сесть, Окоем прав — умный должен уметь делать выводы. А он, Олег, умеет их делать. Вывод, к которому подталкивал умудрённый жизнью верховный жрец, ясен: будь как все, иначе жизнь станет невыносимой. Если в знании или умении оторвёшься от простых людей слишком далеко, тебя перестанут понимать. А раз так, то сочтут безумцем. В тебя полетят камни, от тебя отвернётся любая женщина...

— Но так поступил бы умный, — проговорил он с глухой яростью. — А кто сказал, что я хочу быть всего лишь умным?

Кто ищет, тому назначено блуждать. А блуждающий всегда выглядит нелепо для тех, кто сидит на завалинке и лузгает семечки. Нелепо и смешно. Эти сидящие в норках смеются, указывают пальцами, даже снисходительно жалеют.

Вот даже сильнейшие чародеи, они же и мудрейшие люди... так должно быть, не поняли его идеи с направле-нием людей по пути правильному и праведному, сопротивлялись, пришлось силой... Но он ушёл и уже несколько лет не показывается в Совет, но они всё равно не разбегаются по норкам, ощутили вкус к большой работе, к настоящей власти... Вот так истины, признаваемые сейчас бесспорными, когда он их провозглашал, выглядели дурью или сплошной нелепицей!

Гелон обратил внимание на его напряженный вид, сказал доброжелательно:

— Друг моего брата, ты был печальным, когда прибыл, а сейчас в твоих глазах печали стало больше. Что-то случилось?

Олег раздвинул губы, засмеялся как можно беспечнее:

— Разве можно быть печальным в твоей благословенной стране?

Гелон смотрел в его лицо внимательно. Глаза, не по возрасту мудрые, стали грустными.

— Тебе много выпало, — сообщил он, словно для Олега это была новость. — И ты нечто носишь на плечах незримое... но очень тяжелое. У тебя может подломиться хребет! Разве у тебя нет друзей, чтобы приняли часть тяжести?.. Поделись со мной. Если бы ты знал, сколько я ношу в себе чужих слез, обид, горестей!

Олег невольно усмехнулся, уже без принуждения:

— Гелон, я восхищаюсь тобой. Но все же мои горести не совсем такие, как у земледельца, у которого захворала корова.

Окоем, который слушал их внимательно, а с Олега не сводил глаз, дернул Гелона за рукав, обронил негромко:

— Не печаль наша страшна, а наши дешевые радости.

Гелон не понял сразу, спросил, не страшась уронить достоинство правителя, который знает, оказывается, не все на свете:

— Почему?

Окоем ответил, все еще не спуская глаз с Олега:

— Человек радуется... и останавливается. Кажется, что вот уже сумел, достиг, получил, добился. А человек, у которого в сердце печаль и неспокойство, может дойти до Края света. А если печаль и щем в груди не оставят его за это время, то пойдет и дальше. За Край... Не допытывайся. У нас своя дорога. А он пусть идет своей.

Олег спросил, переводя разговор на другое:

— Гелон, мы не перестаем дивиться изобилию в твоей стране. Как тебе это удалось?

Гелон развел руками:

— Сам удивляюсь. Нет, правда, не прикидываюсь! Понимаешь, я никогда не любил сражений. Агафирс и Скиф вечно дрались либо друг с другом, либо вместе нападали на кого-то посильнее, пропадали на охоте, а я... гм, домики из песочка строил, раненых зайчиков подбирал, лечил, а потом выпускал, пробовал муравьев убедить жить дружно... У нас во дворе жили мелкие черненькие и крупные красные, так вот они постоянно воевали, а мое детское сердце кровью обливалось, я ведь любил и тех, и других... Словом, когда мы со Скифом ушли, то со мной ушло немало народа. Меня назвали тцаром, хотя какой я тцар? Мы построили этот город, а потом заморились каждый год переносить городскую стену дальше.

— Что, так быстро плодитесь?

Гелон вяло отмахнулся:

— Плодимся — да, но к тому же к нам едут отовсюду. Ну, те, кто воевать не любит. Не поверишь, но таких набралось очень много!

— Поверю, — сказал Олег.

Скиф сердито сверкнул глазами. Мужчины, которым не нравится воевать, — трусы. Жалкие трусы.

— Но все равно, — сказал Гелон, — я велел ставить стены крепкие, а стражей назначил из самых чутких. Те кто не любит воевать, — лакомая добыча.Потому у нас почти нет хорошей конницы, ибо не собираемся никуда в походы, зато у нас самые крепкие стены, а на стенах достаточно камней, смолы и всякого оружия, чтобы внизу полегло огромное войско!.. А наши колдуны неустанно укрепляют мощь стен, выявляют лазутчиков...

— Попадаются?

— Чересчур много, — вздохнул Гелон. — Поверишь ли, даже из таких стран бывают, что и слыхом о них не слыхивал! Чтобы напасть на нас, им надо пройти десятки земель, где их перебьют раньше. Но рыщут, выведывают, таятся... Явились бы открыто, я бы сам все показал! Такими стенами любой правитель бы хвастался. А так приходится их всех на кол. Прямо на городской площади, чтобы все видели...

Скиф сказал ехидно:

— А я слышал, что в твоей стране вот уже лет десять никого даже не пороли! Так и знал, что брехня.

Гелон задержал цыплячью ножку у рта, в глазах были изумление и обида.

— Почему брехня?.. Последний раз подданного казнили в самом деле лет пять тому. А это чужаки...

— Их не жалко?

— Да нет, просто они уверены, что лучше украсть, чем попросить. И чтобы мои подданные убедились, что это не так, все лазутчики умирают на городской площади долго, очень долго... Правда, я велел на ночь их добивать, чтобы не мешали спать криками.

Олег спросил деловито:

— А казнь свершаешь утром?

— Не слишком рано, — ответил Гелон рассудительно — Чтобы народ выспался после трудового дня, позавтракал, пришел на площадь в хорошем настроении. Вот тогда и начнётся это... даже не казнь, как считают некоторые! Наглядный урок всем, кто смотрит, что законы лучше выполнять. Лучше и безопаснее. А если жизнь чем-то трудна, то приди и скажи управителю, а если тот не сможет помочь, то мне. Разве не понятно что я кровно заинтересован, чтобы все жили богато и счастливо? Счастливые не бунтуют, не разбойничают. А с богатых больше идет денег в казну. К тому же, наслышавшись, что у нас тут чуть ли не вирий, сюда едут и едут переселенцы... Страна Гелония растет!

Скиф все это время ёрзал, словно из сиденья торчал острый шип. Ел то очень быстро, то вообще замирал, а взгляд устремлялся поверх голов в тревожную и грохочущую копытами даль, в глазах мелькали отблески пожаров, там проносились призрачные фигуры всадников, падали люди, рушились стены.

Гелон говорил все тише, сбивался, он тоже видел глаза брата, и лицо правителя Гелонии становилось все несчастнее.I

Скиф со стуком отодвинул тарелку. Гелон тут же замолчал, напрягся. Олег опустил глаза, стало неловко за то, что сейчас произойдет.

— Брат, — проговорил Скиф. — Три дня тому мы встретили старого воина, тот ехал, задумавшись, потом услышал наших коней, вскинул голову, увидел нас. Никогда не забуду, с какой радостью и счастьем он воскликнул: «Колоксай!..» А потом помрачнел, сказал недружелюбно: кто бы ты ни был, незнакомец, ты не имеешь права быть настолько похожим на лучшего из людей — его тцара Колоксая!.. Понимаешь, чужой человек назвал его лучшим из людей!..

Гелон кивнул, он соглашался, что их отец — лучший из людей. И пусть каждый простолюдин, каждый человек на свете считает именно своего отца лучшим из людей, но все равно, лучший из лучших — Колоксай, отец Гелона, Скифа, Агафирса...

— А Миш была тогда лучшей из женщин, — добавилон — Всё-таки отец был не совсем прав, что взял её обманом... Нет-нет, я не оправдываю её! Я ведь тоже ушёл, разве ты забыл?.. Она и сейчас, говорят, самая красивая из женщин на всем белом свете. Недаром отец сходил по ней с ума, недаром пошёл на такую хитрость...

Скиф, вскипев, ударил кулаком по столу, вскочил:

Ты осуждаешь отца? Отца?

Гелон сказал мягко:

— Скиф, я тоже ушёл. Помни, я не простил её и тоже ушёл...

Скиф некоторое время испепелял его взглядом, нехотя опустился. Олег молчал, рассматривал карту.

— Мы должны отомстить, — сказал Скиф мертвым голосом. — Убийство нашего отца не должно остаться безнаказанным!

Гелон сказал тихо:

— Но как?

— У тебя же тцарство! Не думаю, что оно уже сейчас уступает владениям Миш.

Гелон повторил настойчивее:

— Как? Как ты мыслишь мстить?

Скиф огрызнулся:

— Как? Как все мстят. Месть — святое дело, угодное богам и сердцу человека.

— Но кому? — спросил Гелон. — Ты понимаешь, что говоришь? Если бы речь шла о соседе — другое дело. Но на той стороне — мать! Это она убила. И ты... ты говоришь, что надо убить мать? Нашу мать? Даже — нашу маму?

Скиф скривился, кулаки на столе сжались так, что заскрипела кожа. Сквозь стиснутые зубы процедил люто:

— А что предлагаешь ты? Оставить зло безнаказанным?

Гелон покачал головой:

— Нет. Я не даю злу свободу. Я борюсь со злом... На моих землях нет зла... по крайней мере, большого и безобразного. Я уменьшаю зло! Если бы и другие так же уменьшали его в своих землях, мы бы очистили землю

Скиф вскрикнул:

— Но там... за перевалом! Там убийца нашего отца резвится безнаказанно! Где ее сынок Агафирс правит могучим государством лишь потому, что согласился с ее преступлением? Это разве справедливо?

Гелон посмотрел на Олега, словно искал поддержки, но Олег молчал. Гелон сказал убеждающе:

— Агафирс самый старший сын. Он и должен был наследовать трон...

— Нет! — воскликнул Скиф. — Ты же знаешь, что мы оба были лучше! Мы побивали его в детстве, хоть в драках, хоть в знаниях... великих битв, управлении людьми, сборе налогов. Мы все умели лучше!.. Даже ты, хоть и не любил драться, побивал его! Забыл? Трон занял бы я... либо ты. Но теперь он сидит там лишь потому, что согласился с подлостью. А кто допускает подлость, тот сам подл.

Гелон кивнул.

— А всякий подлый, — сказал он, — нам враг. Видишь, Скиф, я с тобой согласен. И тоже борюсь с подлостью. Везде, где встречаю. Но я сперва хочу истребить ее здесь, а потом уже идти в другие страны. Я хочу быть чист, чтобы на чужие грязные пятна мог указывать своим чистым пальцем!

Скиф стукнул кулаком по столу. Посуда подпрыгнула, хотя стол был массивным, ножки из толстого дуба, а столешница толщиной в руку.

— Гелон, я тебя не убеждаю в своей правоте! Я знаю, что я прав. Я спрашиваю прямо: ты идешь со мной или нет?

— В мести?

— Да, в мести!

— Мести нашей матери? — переспросил Гелон. — Ты так и не ответил... а что потом? Допустим, побьем ее войска... а войска там сильные, Агафирс мечтает о войнах, захватим город, побьем жителей, ворвемся с окровавленными мечами во дворец... ворвемся в спальню нашей матери... Что ты сделаешь? Убьешь?

Скиф зарычал. Лицо перекосилось, на лбу и висках вздулись тугие жилы.

— Что ты такое спрашиваешь? Что ты спрашиваешь? Ты же знаешь, что смерть отца должна быть отомщена! Иначе... иначе нет в мире справедливости!

Гелон повернулся к Олегу:

— Что скажешь, мудрый волхв? Есть на свете справедливость? Или нет ее?

Олег буркнул невесело:

— Откуда ей взяться?.. Для того великий Род и создал нас, чтобы мы ее установили.

Скиф вскрикнул:

— Видишь, и волхв говорит то же самое!

— Да? — спросил Гелон. — Тогда все же ответь прямо: ты вот так просто пойдешь и убьешь родную мать?

Скиф вскрикнул отчаянно:

— Я не хочу ее убивать!.. Но я должен! Она убила моего отца, которого я даже не увидел! Я не сидел у него на коленях, он не подбрасывал меня в воздух, не учил ездить на коне, не учил держать деревянный меч... Она лишила меня отца... она виновата!

Гелон отодвинул пустое блюдо, поднялся. Олег и Скиф смотрели, как правитель Гелонии прошелся по комнате, нахмуренный, несчастный, с потерянным выражением на лице. Наконец остановился, посмотрел Скифу прямо в глаза.

— Я не пойду с тобой, брат, — произнес он ясным голосом. — Да, наша мать поступила... неправильно. Да, наш отец не совсем честно взял ее в жены. Но все равно она не должна была его убивать.

— Да еще так подло! — вскрикнул Скиф яростно. — Герою умереть от яда? Какой позор!

— Убила как могла, — ответил Гелон. — Сейчас вопрос в том, должны мстить или не должны. Вспомни, Агафирс вообще считает, что мать права и мстить мы не должны. Ты считаешь, что должны. Я оказался посредине: да, мать не права, я не хочу жить с нею в ее стране, не хочу своей доли наследства. Я ушел, отказавшись от родства с нею. Надеюсь, ей стало стыдно.

Скиф вскипел, а Олегу стало неловко за Гелона. Похоже, средний брат не совсем понимает жестокость мира, в котором живет. С другой стороны, как-то ухитрился сделать свою крохотную страну... а сейчас совсем уже не крохотную, процветающей...

— Отец! — выкрикнул Скиф. — Отец!.. Его кровь взывает об отмщении.

— Отец умер без крови, — напомнил Гелон мягко. — Но ты прав, для отца надо было что-то сделать. Скиф уставился с непониманием:

— Для отца? Для него можно только отмстить человеку, его убившему! Тогда его душа успокоится.

Гелон покачал головой. В глазах было сомнение, наконец проронил тихо:

— Я уже несколько лет пытался его отыскать. Я собрал колдунов, магов и волшебников, просил побывать в том мире... Только одному удалось попасть туда. Не знаю, сам он там был или только его дух... чародей и сам не знает, но он говорил с нашим отцом.

Скиф вскрикнул с негодованием:

— Зачем ты тревожишь дух отца?

Гелон медленно поднял голову, взгляд его синих глаз, как внезапно заметил Олег, может становиться и вот таким же твердым, как диаманты чистой воды. Всегда готовые к улыбке губы сомкнулись в плотную линию.

— Не ради любопытства, брат. Не ради любопытства.

— А ради чего?

Олег невольно затаил дыхание. Скиф тоже застыл. Гелон после паузы обронил:

— Я просил узнать, как его вернуть в наш мир. Скиф ахнул, из Олега вырвалось невольное:

Ого!.. Разве такое возможно?

Невозможно для простых людей, — ответил Гелон. — Но не для героев.

Скиф сказал потрясение:

— Брат... Ты делаешь... делаешь невозможное! Это я взялся за простое, понятное: отомстить за отца. Кто из нас не мстит? Все мы... А ты, ты... я люблю тебя, брат. Ты единственный из нас... нет, из людей вообще, кто отказался ломать, а только строит! Я... я, наверное, в твоих глазах совсем дрянь, да? Ведь я стараюсь отправить человека на тот свет, а ты стараешься оттуда вытащить!

Олег вмешался:

— И на тот свет надо плохих людей, и с того света... хороших. Разница только в том, что убивать и вообще ломать и рушить всегда проще, чем строить. Я даже не представляю, как ты намереваешься освободить Колоксая.

Скиф сказал с надеждой:

— Это же Гелон! Ему всегда все удавалось. Гелон бледно усмехнулся:

— Получалось, а не удавалось. Удача здесь ни при чем. Я пять лет только говорил с магами! Уговаривал, обещал, просил. Затем покупал для них все, что им требовалось... Почти все деньги оказались потраченными зря, но, как я говорил, один сумел добраться, поговорить... Я его отправил к самим владыкам того мира.

В страшной тиши Скиф прошептал:

— Как?.. Как ты сумел?

— Слева и справа от города руины, — напомнил Гелон. — Те, что слева, — остатки храма подземных богов. Я подумал, не знак ли это мне? Не отсюда ли можно попасть в тот мир... и вернуться?

Олег вдруг побледнел, содрогнулся. Он вспомнил чёрное солнце подземного мира, сам ощутил на спине смертельный холод. Трудно поверить в то, что тогда свершили трое грубых и уверенных в своей правоте людей.

Скиф спросил жадно:

— И что же?

— Жду, — ответил Гелон глухо. — Маг должен был вернуться еще вчера. О чём-то другом боюсь даже подумать. Тогда все сначала, все сначала!.. Но я не отступлюсь. Мне горько думать, что я сейчас старше своего отца.

Глава 27

По ночному небу чересчур быстро двигались тёмные с синевой тучи. В разрывах небо проглядывало странно жёлтое, иногда даже зеленоватое, как морская вода на глубинах. Гелон ехал впереди, ветер трепал чёрные волосы, по блестящему обручу бродили жёлтозелёные отблески.

За спиной вдали блестел в лунном свете город. Отъехали от городской стены всего ничего, но густая трава шелестит под копытами, вскрикивают разбуженные птицы, словно попали в места, где ещё не ступала нога человека. Здесь никто не пас коней, не косил сено. Похоже, сюда не забредали даже вездесущие козы.

Из хмурого прохладного воздуха внезапно выступили полуразрушенные стены. Олег вздрогнул, в таком древнем храме, с уже погасшим светильником защитная магия всё ещё сильна, ведь эти мрачные стены они должны бы заметить еще за сотни шагов раньше...

Судя по могучим толстым колоннам, храм принадлежал какому-то из древних южных народов. Только они, забираясь даже на север, с муравьиным упорством искали и находили камень, везли его из далей, строили эти исполинские сооружения. А местные строят из того, что есть под рукой: из дерева, которое всегда рядом, как в южных странах под рукой всегда находится камень.

Вблизи руин кони стали храпеть, останавливаться, упираться. Глаза их были дикие, бока взмокли, на узде повисла пена. Олег чувствовал, как тяжёлая и мокрая жаба заползает в душу, раздувается там, заполняет все тело холодной гадостной тяжестью.

Гелон слез с коня, лицо усталое, на лбу блеснули мелкие капельки пота. Олег внезапно подумал, что правитель этой цветущей страны боится еще больше, чем он, повидавший немало, и уж куда больше Скифа, тот вообще бесстрашен, как может быть бесстрашен человек, которому терять нечего.

— Оружия не вынимать, — распорядился Гелон. — Кто бы вам ни встретился.

— А если нападут? — спросил Скиф.

— Это их храм, — ответил Гелон коротко. Скиф что-то буркнул, Олег понимал, что для младшего сына Миш непонятно, как можно считаться с чьими-то обычаями на землях, где уже утвердилось право твоего меча, а сам Олег ответил поспешно:

— Не волнуйся. Ни я, ни Скиф не вытащим оружия, даже если нападут.

Колонны, каждая в три обхвата, застыли, как стражи, со всех сторон храма. Олег чувствовал их настороженные взгляды, бессильную злость, что вот уже полуразрушенные, без сил, а враги приближаются, приближаются...

Впереди вырастала из земли... вернее, врастала в землю изъеденная временем стена из тяжёлых массивных блоков. К храму ведут ступеньки, весь храм на возвышении, а ступеньки со всех сторон, Олегу почему-то почудилось, что правильнее бы не три, а по меньшей мере двадцать или сорок ступеней, так это выглядело бы цельным, а храм находился бы на гордой высоте...

Он ступил на первую ступеньку и вдруг заметил полузанесенную землей плиту из такого же камня, что еще ниже, но только уже там, в глубине. По спине пробежала дрожь, когда представил, что так и было задумано и сделано: двадцать или сорок, а то и больше ступенек, храм высился, издали видный, как на вершине высокой горы, но сейчас опускается, как будто на болоте, и новые поколения увидят, как земля сомкнется над этими высокими колоннами!

Он чувствовал холодок, даже безотчетный страх, словно храм может опуститься под землю, пока они будут внутри.

Из-за колонн выглядывали странные звери, похожие на людей. Или люди, похожие на зверей. Малорослые, с круглыми кошачьими головами, уши торчат как у волков и чуточку в стороны, тела покрыты короткой шерстью, но хорошо видны тугие мускулы.

Один завидел Гелона, раскрыл пасть и злобно зашипел. Олег зябко передернул плечами. Зубы блеснули длинные, как иглы, с капельками слюны, в глазах зверька безумие пополам с бешенством, на растопыренной пятерне короткие пальцы с острыми когтями.

— Тихо, тихо, — проговорил Гелон. — Я с добром, добром...

Зверь зашипел сильнее. Олег подумал, что Гелон промахнулся, здесь добро понимают иначе. Из-за камней, колонн, руин начали подниматься круглые головы, пасти оскалены, в воздухе злобное шипение стало нарастать. Скиф положил руку на меч, Олег на всякий случай торопливо сказал Слово Успокоения. Еще Боромир говорил, что это не магия, это больше, чем магия, хоть и делает меньше...

К удивлению Скифа, зверьки неохотно, но все же затихали, а смотрели хоть и с прежней злобой, но и в удивлении на человека, знающего их древний язык.

На колоннах сохранились узор, барельефы, а на стенах полустертые морды странных зверей. Между глыб пробивается травка, нижние блоки покрыл зеленый мох, толстый и жирный, будто кормится этими камнями.

Свод не слишком низкий, но Олег все время чувствовал, что над ним огромная масса камня, что дожидается только малейшего толчка, чтобы рухнуть, размолоть здесь все в мелкую щебенку. Но если камни в щебенку, то от них, людей, останется только мокрое место...

Он покосился на спутников. Гелон, похоже, чувствует то же самое, только Скиф идет бесстрашно, смотрит на все с вызовом, а когда полулюди-полузвери приближались чересчур близко, он делал приглашающий жест: давай-давай, я и без меча любого разорву надвое.

Далеко в стене двери, но ближе пролом, куда можно бы въехать на коне. Гелон двинулся в пролом, Олег шагнул следом, мрачное помещение приняло их враждебно, он чувствовал злобу, ненависть, бессильную ярость, что впитали эти камни.

Вспыхнул красный чадящий свет. Вспыхнул странно, разом по всему помещению, только под одной стеной еще больше сгустился мрак. Оттуда шёл холод, словно там медленно таяла громадная глыба льда.

Гелон шел твердо. Олег вскоре увидел невысокую каменную площадку, округлую, к ней ведут такие же ступеньки по кругу. А в середине застыл, будто изготовился к прыжку, странный каменный зверь. За спиной Олега тихонько охнул Скиф.

Зверь из красного гранита пригнулся не потому, что готовился прыгнуть. Наоборот, он приподнялся, ибо стоит на четырех лапах, а спина переходит в толстый хвост, покрытый шипами. И гребень начинается еще на голове...

Ящер, бог подземного мира, люто смотрел на Олега каменными глазами. Постамент перед ним был испачкан кровью, вьются и жужжат безразличные ко всему мухи.

Олег ожидал, что Гелон обратится к Ящеру с вопросом, но Гелон молчал. В глазах все яснее проступала мука и горечь поражения.

— Когда он должен был вернуться? — спросил Олег.

— Еще вчера, — ответил Гелон хриплым голосом. — Он никогда не уходил больше чем на час!.. Но прошло уже больше суток.

Скиф сказал хмуро:

— Это был отважный человек. Я бы ни за что не пошёл в тот мир!

— Он еще может вернуться, — обронил Олег. — У живых всегда есть возможность... Но если он мертв, тогда...

Скиф и Гелон со страхом смотрели, как он взошел по ступенькам, с размаху ударил посохом по каменной морде:

— Слушай!.. Ты знаешь меня. У тебя сейчас человек из нашего мира. Он ничего для тебя не значит, но, если задержишь, тебе это обойдется дорого. Подумай, стоит ли?

Даже бесстрашный Скиф отпрянул, а Гелон вообще упал. Каменное изваяние не шелохнулось, но из него вырвался жуткий рев, так могла бы взреветь каменная гора: нечеловечески, и даже не по-звериному, именно как зарычал бы разъяренный камень.

Вокруг статуи вспыхнул оранжевый огонь. После холода полыхнуло жаром, Скиф с проклятиями попятился: на руках загорелись волосы, Гелон остался на месте, только прикрывал лицо ладонями.

— Мы не друзья, — сказал Олег медленно, словно напоминал старое, забытое, — но драться надо не из-за пустяков. А этот человек для тебя — пустяк...

Огонь вокруг Ящера стал жарче, вытянулся к потолку, уперся, там начало расплываться красное пятно.

Земля качнулась, Скиф растопырил ноги и руки. Загремело, будто далеко внизу проснулся и начал грызть камни огромный зверь. Вот он стремительно пробивается наверх, словно плывет не в каменной толще, а в воде, под ногами качнулось еще, а грохот превратился в сухой отрывистый треск.

Каменная плита под ногами треснула, словно они стояли на поверхности замерзшего озера. Из щели повалил удушливый черный дым. Треснуло снова, уже оглушительно. Края подались в стороны, из глубин вырвался столб огня с дымом. Показались руки, что вцепились в каменный край расщелины.

Олег подбежал, рывком выдернул человека в горящей одежде. Вместе упали на пол. Олег быстро сбивал пламя, подбежали Скиф и Гелон, загасили огонь и, подхватив спасенного под руки, бегом вынесли его из зала.

Ночь оставалась хмурой, но свежий воздух ворвался в легкие, даже Олег закашлялся. Спасенный лежал у их ног, одежда тлела, поднимался чадящий дымок. Гелон торопливо содрал с него лохмотья, человек остался полуголым, с красной обожженной кожей, в волдырях. Волосы сгорели, он хлопал красными от дыма и усталости веками, потерявшими ресницы. От бровей остались только полоски пепла на обожженном лице, а когда он провел рукой по черепу, на ладони осталась черная сажа.

— Какой позор, — услышал Олег хриплый голос. — У мага волосы должны быть хотя бы до плеч... И борода, борода... Где моя борода?

Скиф сказал бодро:

— Без бороды ты моложе! И не заумный придурок, а с виду воин!

Маг застонал, приподнялся. Его пальцы безостановочно щупали то голый подбородок, то голову. Гелон торопливо раскрыл сумку, Олег заглянул, поражение присвистнул:

— Гелон, я тебе поражаюсь все больше!

Гелон быстро и так умело начал покрывать обожженное тело колдуна целебными мазями, что Олег только помогал, Гелон опережал его в каждом движении.

— Ты мог бы стать и великим магом, — сказал Олег:

Чародей застонал, слабо отстранил их руки.

— Не надо, — сказал он. — Я залечу себя сам. Тцар, я узнал многое...

Скиф, перехватив взгляд Гелона, вскочил на коня и умчался в ночь, рискуя по дороге во дворец сломать шею. Гелон сказал участливо, он был бледен, изо всех сил скрывал нетерпение:

— Расскажешь за ужином. Сейчас тебя отведут, отдохнешь...

Олег вскрикнул нетерпеливо:

— Ну хоть несколько слов! Скажи, ты что-то узнал?

— Узнал, — ответил чародей.

Измученный так, что не мог держаться на ногах, он смотрел на обоих гордо, с достоинством. Так смотрят лишь победители, и не важно, что на них ран больше, чем на побежденных.

Гелон обнял чародея за плечи, тот пошатнулся, но Гелон держал крепко, повел, а Олег пошел следом. Гелон все же поглядывал искоса на волхва. Этот человек с красными волосами старается держаться в сторонке, и как-то в суматохе уже почти забылось, что это ж он вытребовал у Ящера чародея...

Чародея привели прямо в покои Гелона. Заспанные слуги подали на стол, Гелон нетерпеливым жестом отослал их прочь, но велел позвать Угарча. Чародей от еды отказался, однако пил долго, жадно. Иссохшееся от подземного жара тело наливалось влагой, глубокие морщины оказались не такими резкими. Олег увидел, что этот человек не так стар, как старается выглядеть: возраст предполагает мудрость и вызывает уважение.

Гелон, бледный, как сама смерть, сидел недвижимо, ждал. Скрипнула дверь, Угарч появился тихий, неслышный. Сел у двери, выпрямился, застыл, чтобы на него не обращали внимания. Чародей наконец с усилием повернулся к Гелону. Лицо перекосилось, он несколько мгновений дышал тяжело, пережидая боль.

— Тцар, — проговорил он, — тцар... я даже не знаю, что и сказать...

— Говори, — велел Гелон. — Все, что узнал. Здесь сильные люди. Такие, которые не отступают.

Скиф и Олег затаили дыхание. Чародей поднес к губам чашу с вином. Отпил, что-то пошептал, снова отпил. Обожженное лицо на глазах светлело.

— Тцар, — сказал он чуть более сильным голосом, — как говорили в древности, у меня две новости, плохая и хорошая. Хорошая в том, что я побывал и переговорил. Плохая, что у владык подземного мира есть все, что ты можешь предложить. И что могу предложить я. И что могут предложить все чародеи всех стран. Золота в земле больше, чем у тебя золотой посуды, а это все их золото... Словом, отдадут Колоксая только взамен...

Скиф спросил быстро, опережая всех:

— Взамен чего?

Олег молчал, все ясно, Гелон побледнел. Чародей ответил тяжело:

— Взамен... Жизнь за жизнь, что же еще?

Скиф даже подскочил:

— Так что же говорим о такой малости? Мало ли у тебя, Гелон, в темницах преступников?.. Что, совсем нет? Ну, тогда можно послать отряд к границе. Пусть хватают всех чужаков. Тут же их на алтарь, под жертвенный нож...

Чародей вскинул ладонь, и Скиф поперхнулся, слов-но ему в рот воткнули невидимый кляп.

— Жертва должна быть добровольной.

После паузы Скиф прокашлялся, пробормотал:

— Когда это жертва была согласна?.. Ящер над нами просто издевается.

— Жертва должна быть добровольной, — повторил чародей.

Гелон медленно разомкнул уста, из груди вырвался стон:

— Но кто... кто из живущих под нашим светлым солнцем решится по своей воле переселиться в мир черного солнца?

Наступило тягостное молчание. Гелон не прав, мелькнуло в мозгу Олега, многие воины отдают жизни за вождя, закрывая собой от стрел и копий. Стражи бросаются на верную смерть, защищая правителя, но Колоксая... в этих краях не знают. Его вообще не знают как мудрого или отважного правителя. О Колоксае если кто и слышал в этих землях, то лишь как про отца Гелона.

Он кашлянул, сказал рассудительно:

— А если большую награду?.. Человеку, уходящему из жизни, это ни к чему, но его семье? Ты пообещаешь взять детей в свой дворец, выучить, позаботиться о семье. А все село освободить от налогов. Думаю, что на таких условиях можно отыскать человека даже в твоей небедной и счастливой стране.

После недолгого ошарашенного молчания вдруг послышался от двери голос Угарча, о котором и в самом деле уже забыли:

— А знаете... мне не нравится этот человек... но он может быть прав! Завтра утром я оповещу всех в городе... даже сегодня скажу тем, кого застану, ну, ночной страже, а по селам на рассвете разошлю вестников.

Глава 28

Олег поморщился, в открытые окна доносился все нарастающий шум, похожий на могучий рокот морского прибоя. Он поднялся, чтобы закрыть створки, в слабом рассвете увидел двор, весь заполненный народом. Все галдели, как гуси на базаре, он видел раскрытые рты, вскинутые руки.

Но уже не спалось, хотя толстые ставни, отгородили от шума. Скиф спал как бревно, пришлось попинать его ногами, тот с трудом открыл глаза, зевнул, сказал с подвыванием:

— Давно так хорошо не спал... Поверишь ли, в лесу от каждого упавшего листочка просыпался, а меч уже в руке!

— Не поверю, — ответил Олег. — Здесь еще тот лес, а ты дрыхнешь... Вставай. Умойся, и пойдем к Гелону. Скиф насторожился:

— Какие-то новости?

— Похоже на то.

У дверей, что ведут в покои Гелона, стражи скрестили перед Олегом копья. Ему даже послышался скрип натягиваемых луков. Быстро посмотрел по сторонам, наверх, но там темнота, только слышно сдавленное дыхание.

— Гелон нас знает, — сказал Олег торопливо. — А вот это его брат.

— Приказа не было, — отрубил один страж. Второй буркнул:

— Лучше вам подобру-поздорову туда... взад. Я еще ниче, но кто-то устанет долго держать лук натянутым...

В коридоре послышался топот. Снизу по лестнице взбежал молодой парень, лицо красное, запыхавшееся. Стражи убрали копья, парень с разбегу налетел на дверь распахнул с грохотом, вбежал вовнутрь.

Олег успел увидеть в глубине комнаты Гелона. Молодой тцар сидел за столом, уронив голову на руки, а Окоем нервно расхаживал взад-вперед. Гелон вскинул голову на шум, увидел гонца, успел заметить Олега, что-то сказал нетерпеливо Окоему.

Страж заботливо прикрыл дверь, но почти сразу она распахнулась, Окоем выглянул, сделал повелительный жест:

— Этих пропустить!

Стражи молча отступили. Олег, проходя, кивнул:

— Верно делаете, ребята. Гелон ценен... вы даже не представляете, насколько он ценен.

А в комнате парень торопливо выкрикивал:

— Тцар! Да распахни же окна!.. Разве не слышишь этот шум?.. Это пришли люди, которые готовы уйти в мир черного солнца, только бы ты вернул своего отца!.. И не ради награды, тцар! Они просто любят тебя... Гелон.

Гелон вскочил, глаза безумные, стол подпрыгнул и отлетел к другой стене. Руки дрожали, когда снимал железные запоры. Ставни распахнулись, едва слышный гул сразу превратился в мощный слитный рёв, будто на стену непрестанно накатывали океанские волны.

Вся площадь перед дворцом была запружена народом. Видно было, как далеко, на той стороне города из далёких ворот все появлялись новые и новые люди, которых весть застала в их родных селах. Шли одиночки и семьи, целые группы, мужчины и женщины, старые и совсем молодые юноши...

Олег ощутил, как в глазах защипало. Гелон рядом всхлипывал и вытирал слезы. Скиф в восторге бил кулаком в ладонь.

— Есть же на свете еще люди! — вырвалось у него. — Есть!.. Чёрт, неужели они все живут в твоей стране, Гелон?

Гелон плакал, потом плач перешел в рыдания. Олег ощутил, как в глазах закипели слезы, а кулаки сжались.

С полудня к руинам старого храма уже двигались массы народа. Больше всего торопилось из города, но немалыми группками спешили из ближних сёл. Конные стражи оцепили развалины, подоспели пешие, выставили копья, удерживали: нашлись горячие головы, что старались прорваться и первыми взапрыгнуть на жертвенный камень.

Траву истоптали, словно здесь прогнали табун в сто тысяч голов. Люди все шли и шли, отпихивая друг друга, а сам храм был взят в огромное кольцо. Мохнатые зверьки попрятались, а от гула голосов дряхлые колонны на глазах трескались, становились ниже.

Окоем с двумя помощниками очистили от пыли и грязи плоский жертвенный камень перед чудовищным изваянием, зажгли по обе стороны светильники с благовонными смолами. Молодой парень, чуточку бледный, но с гордо выпрямленной спиной, быстро подошел к камню. Окоем остановил, спросил строго:

— По своей ли воле ты готов уйти в подземный мир?

— По своей, по своей, — ответил парень нетерпеливо. — Не тяни, батя. Да вернется в этот мир отец нашего славного Гелона!

Даже Скиф заметил, что Колоксая не называют по имени. Для них он всего лишь отец обожаемого правителя.

— Смотри, — предупредил Окоем. — Владыки того мира смотрят прямо в душу. Если солгал, то умрешь все равно, но жертва будет напрасна! Колоксая не вернут.

Олег впился взглядом в лицо парня. Тот гордо улыбнулся.

— Пусть смотрит, — ответил он беспечно. — Меня никто и никогда не мог принудить! Я иду добровольно, иду с радостью. Вряд ли мне еще когда-то удалось бы вот так совершить что-то достойное...

Он сделал два шага, Олег задержал дыхание. В огромном зале народ затих, а парень отважно ступил на жертвенную плиту. Даже в этот миг румянец не ушел с его щек, на миру и смерть красна, он любуется собой, своим поступком, знает, что о его подвиге будут рассказывать долго, а родня будет им гордиться.

Олег выждал немного, потом очень медленно, стараясь делать это незаметно, выпустил из груди спертый воздух. Парень уже забеспокоился, вертит головой. Что-то не получилось, это уже видно. Сейчас это поймёт и Окоем. Пока что еще ждет, так и впился взглядом в лицо отважного...

Скиф дрожал, на бледном как полотно лице менялись оттенки от неверия до безумной надежды. Вот сейчас на жертвенном камне вспыхнет огонь, парень исчезнет, а из огня шагнет в мир живых огромный прекрасный обликом тцарь-воитель, с сияющим взором и грозный видом.

Олег сказал быстро:

— Окоем!.. Парень чист, но боги почему-то его не хотят. Давай другого.

Окоем в растерянности вскрикнул:

— Но почему?.. Жертва добровольная!

— Может быть, у него ноги кривые, — огрызнулся Олег. — А то и вовсе не оттуда растут!.. Ты не на меня смотри, на людев смотри!

Народ в самом деле начал волноваться, слитный гул голосов нарастал, как грохот надвигающегося наводнения, что прорвало плотину и теперь несет с собой бревна, сараи, вырванные с корнями деревья, ревущий в страхе скот и гогочущих гусей.

Окоем поспешно вскинул руки:

— Боги послали знак!

Толпа начала затихать, а кто все еще волновался, на тех шикали, самых упорных били по голове. Окоем потряс стиснутыми кулаками, голос его вырос до визга:

— Боги увидели... что хотят отдать жизни многие! И теперь боги решили выбрать сами.

Он увидел одобрительный кивок Олега, зло оскалил зубы. Помощники быстро выстроили воинов с копьями так, чтобы те удерживали народ, но все равно произошла свалка, когда сразу несколько человек пытались устремиться в проход.

Парень в разорванной рубахе наконец прорвался, добежал и с разбегу впрыгнул на плиту. Олег успел увидеть счастливое гордое лицо, сияющие глаза. Парень выпрямил спину, он был счастлив, что уходит из жизни так красиво, сейчас его видят как родные, так и друзья, даже девушки...

Он переступил с ноги на ногу, выпрямился еще больше, стиснул кулаки. Олег видел, как восторг в глазах померк, там блеснул страх, что и его могут не взять, не принять, не восхотеть как жертву, и снова у него будет жизнь обычного человека, который мог стать героем, но не стал...

Окоем зыркнул на Олега, процедил сквозь зубы:

— Боги не приняли жертву... Пропустите следующего!

Олег потихоньку начал протискиваться сквозь толпу обратно. Скиф посмотрел вслед, потом на жертвенный камень, куда как раз взобрался немолодой кряжистый мужик, степенный, с широкой окладистой бородой, Олег видел, как задергался молодой воин, но явно пересилил себя, потому что, когда Олег оглянулся уже на выходе из толпы, Скиф стоял на прежнем месте и жадно смотрел, как на камень поднимается совсем юный подросток, худой и нескладный, но с восторженными сияющими глазами молодого бога.

В покоях Гелона было мрачно и тихо. Сам Гелон сидел за столом, уронив голову на кулаки. Олег остановился у окна, далеко за городом в неприятно белесом небе повисло черное облако. Очертаниями напоминало быка, Олег еще во дворе слышал жутковатые воспоминания о Чёрном Быке Велетов, что однажды спустился с гор, вытоптал поля, снес две деревни и ушел, не обращая внимания на попытки с ним сразиться. Вот такое же облако и тогда висело трое суток...

Облако медленно превращалось в тучу. Там гремит громче и громче, а молнии сверкают ярче и злее. Облако повисло над развалинами храма, где три дня тому пытались свершить обмен, но Колоксай так и не появился, как подземные боги не прельстились на предлагаемые жертвы. Им все еще предлагают, городские и ближне-сельские уже испробовали себя все, сейчас подоспели из дальних деревень и сел, на жертвенную плиту становятся все новые добровольцы...

В коридоре послышались сердитые голоса. Окоем выглянул за дверь, переговорил, а вернулся, поддерживая под руку измученного чародея, что сумел побывать в подземном мире.

Скиф услужливо придвинул обоим кресла. Чародей рухнул, ему сунули кубок с вином, жадно отпил, перевёл дыхание, снова припал к кубку, медленно запрокидывал, а с каждым глотком бледное лицо розовело, а глубокие горькие складки становились мельче.

И все же, когда поставил кубок, глаза оставались сухими, как осколки слюды, а голос потрескивал, подобно сухому дереву под ударами ветра.

— Прости, тцар, — проговорил он с трудом. — Прости... Похоже, неверно истолковали слова подземных владык...

Олег молчал, а Гелон молвил с мрачным спокойствием:

— Говори. Меня всегда страшило приближение этого дня.

Чародей покачал головой:

— Ты не понял. Владыки подземного мира не отказываются от обмена!.. Но ведь Колоксай — герой. Он сын богини Даны и простого смертного, который вскоре сам стал богом. Понимаешь?

Скиф прорычал в нетерпении:

— Зато я не понимаю! Говори, да побыстрее!

Чародей, нисколько не обидевшись на выходку юнца, от усталости даже не заметив, продолжал так же сдержанно-успокаивающе:

— Они согласны, тцар. Согласны! Но обмен должен быть равным. Они не хотят отдавать героя за простолюдина, который в своей жизни не сумел защитить даже жену от пьяного соседа... Не хочется говорить добрых слов о подземном мире, но, тцар, разве в нашем не так?

Олег спросил:

— Сколько народу предлагалось? Какие?

Чародей повернул голову, глаза его были тоже зелёные, только темные, с коричневыми крапинками.

— Ты... из волхвов? Когда на тебя смотрю, у меня на загривке шерсть шевелится, будто я... не знаю кто. И мороз по коже... Не поверишь, но не нашлось человека, который не предложил бы свою жизнь в обмен на жизнь Колоксая. Не потому, что любят Колоксая! А потому, что любят и боготворят нашего тцара, Гелона.

— И... всегда отказ?

— Всегда.

В мертвой тишине был слышен тяжелый неумолчный гул, словно к городу подступило море, волны с шумом накатывают на камень городской стены.

Скиф спросил с надеждой:

— Олег, а ты... ты что-нибудь придумал?

— Нет, — ответил Олег. — Я не вижу выхода. Гелон посмотрел на всех, встал, красивый и ладный. Все головы повернулись в его сторону. Он сдержанно улыбнулся, но глаза оставались грустными.

— Утро вечера мудренее, — проронил он сдержанно. — А летние ночи коротки... Подождем. Окоем сказал сварливо:

— Ты говоришь так, словно утром решение будет обязательно.

— Не знаю, — ответил Гелон. — Просто я надеюсь. Просто надеюсь!

Ночью Олег спал неспокойно, все время от кого-то убегал, прятался, огромные мохнатые лапы хватали за горло и душили. Он падал с обрывов, срывался в пропасти, сердце замирало в ужасе, но проснуться не удавалось, и так, разбитого и покалеченного, его клевали, топтали, бодали и лягали, а он плакал и кричал в ужасе...

Проснулся от шума, топота, грохота сапог. По лицу стекают горячие струйки пота, рот раскрыт, горячее дыхание вырывается часто, как у мелкого, но злого дракона. Рядом с хриплым воплем вздыбилось нечто страшное, Олег непроизвольно сказал Слово Замерзания, оно прозвучало пусто, со стыдом вспомнил, что придется отвыкать от привычек мага, если не хочет потерять голову.

Скиф рывком сошвырнул с головы легкое одеяло, сонный, но в руке меч, лицо перекошено яростью, глаза безумные, готовится отдать жизнь недешево...

— Тихо! — велел Олег.

В коридоре взволнованные голоса звучали все громче. Олег прислушался, приоткрыл дверь. К лестнице пробежал молодой воин с факелом в руке, голоса доносились снизу. Звякало железо, но знакомого лязга, когда сшибаются мечи, пока не слышно.

Скиф выскользнул следом, Олег слышал за спиной шумное горячее дыхание. Снизу по лестнице поднимаются люди, слышен тяжелый топот. Факелы бросают тусклые блики на лица, а в середине идет высокий мужчина в доспехах. Светлые золотые волосы падают на широченные плечи, а когда он поднял голову, на Олега в упор взглянули ярко-синие глаза!

— Наконец-то, — выдохнул незнакомец. — Хоть одно знакомое лицо...

Он шагнул к Олегу, раскинул руки. Олег сказал потрясенно:

— Колоксай!.. Все-таки удалось... Как же им все-таки удалось...

Они обнялись, сопровождающие воины возбужденно переговаривались. Красный свет факелов бросал тревожный отблеск на суровые лица с горящими глазами.

Внизу поднялась суматоха, кто-то вскрикнул дурным голосом, но все больше голосов повторяло: «Гелон добился!», «У Гелона все получилось!», «Его отец уже во дворце!». Примчался полураздетый Угарч, ахнул, увидев огромного воина в доспехах, отшатнулся, а потом глаза расширились в узнавании.

— Отец... Отец Гелона?.. Быстро разбудите Гелона!.. Свершилось!

Несколько человек бросились наперегонки, а Колоксай все еще не выпускал Олега, пальцы его были горячими и твёрдыми, как железные крючья. Он всматривал-ся с жадностью, затем с великим недоумением огляделся по сторонам:

— Где это я?.. Это ж мир живых! Это ты меня вытащил? Как удалось?

Скиф дрожал, лицо стало бледным, а глаза блестели, то ли от сильнейшего возбуждения, то ли от слез. Олег повернул Колоксая за плечи.

— Взгляни, — сказал он просто. — Разве я не обещал тебе троих сыновей?

Колоксай смотрел на молодого статного воина, которого всякий тцар с гордостью назвал бы сыном. Щеки Колоксая побледнели, он с мольбой оглянулся на Олега:

— Это... ты не шутишь?

— Я не шучу, — ответил Олег тихо. — Это твой сын.

Кадык Колоксая дернулся. Скиф замер, даже не дышал, его синие глаза не отрывались от лица Колоксая. А Колоксай смотрел на Скифа во все глаза и явно не знал, что сказать, ибо богатырь с ним вровень, та же ширь в плечах, тот же узкий стан, те же яркие синие глаза, только вместо золота на плечи падают волосы черные, как смоль... а он всё ждал увидеть ребенка в колыбели!

Скиф дышал часто, лицо начало дергаться, из блестящих глаз внезапно покатились слезы. Олег увидел, как черты лица воина задрожали, как отражение в озере, а сквозь них проглянуло лицо ребенка с блестящими глазами, полными слез.

Скиф всхлипнул, шагнул, раскинул руки. В помещении раздался его вскрик, мужской и одновременно детский:

— Отец!.. Отец...

Он прижался к груди Колоксая, стараясь стать меньше, поместиться у него на груди, но это все не удавалось, Колоксай выше всего на ладонь, но обхватил отца по-детски жадно и трепетно, всхлипнул, из глаз полились жаркие слезы, но лицо светилось, будто внутри горела свеча.

Колоксай с недоумением погладил крепкого сильного юношу, ровесника. Олег сказал торопливо:

— Колоксай, на земле прошло двадцать лет... У тебя три сына, как и предсказано... Ты обнимаешь самого младшего. Его зовут Скиф. А самый любящий тебя, не побоюсь этого слова... да и Скиф подтвердит!.. самый любящий тебя сын, средний, его зовут Гелон, потратил пять лет на то, чтобы разыскать тебя там... в мире черного солнца, и, как видишь, вытащить снова. Но что мы в коридоре? Пойдемте в зал, пусть зажгут все светильники...

Появился заспанный Окоем, со страхом и потрясением уставился на незнакомца. Ему объяснили, в чем дело, он тут же исчез, а когда все ввалились в зал, там уже горели светильники, слуги расставляли стулья и кресла, несли кувшины с вином.

— Я очнулся, — сказал Колоксай, — в каком-то запущенном и заброшенном храме... Даже не храме, а так, среди руин, развалин. Увидел огни на башнях города, пошел на свет, так и пришел сюда. На воротах едва пустили! Ты говоришь, три сына?

— Три, — повторил Олег. — Два здесь, Гелона сейчас увидишь... А самый старший, Агафирс, остался с Миш. Он полагает, что она была все-таки права... По крайней мере, он избрал ее сторону. Гелон и Скиф ушли.

— А Миш? — спросил Колоксай.

— Все так же молода и красива, — ответил Олег с неловкостью, слишком много боли прозвучало в голосе Колоксая. Похоже, заметили и другие. — Но теперь она передала тцарство Агафирсу. Чем занимается сама? Не знаю, Колоксай. Это была твоя женщина, не моя.

Глава 29

Колоксая усадили за стол, поставили перед ним блюдо с холодным мясом, но на кухне уже спешно разогревали, жарили, пекли, оттуда доносились дразнящие ароматы, даже слышалось шипение мяса на сковородках. Прибежал запыхавшийся слуга из подвала, в руках кувшин со старым вином. Пальцы Колоксая задрожали, он схватил мясо обеими руками, жадно совал в рот, а глаза уже пожирали все, что на столе, словно его терзал голод все эти двадцать лет .

— Жить! — выдохнул он счастливо. — Жить... Как хорошо!

— Наверное, — согласился Олег. — Наверное, это хорошо.

С другой стороны сидел счастливый, как щенок, Скиф, дальше занял место Окоем, глаза его пристально следили за отцом Гелона. Угарч появлялся время от времени, давал распоряжения челяди, потом пришел и скромно сел с краю стола. Он обронил задумчиво:

— Наверное... По крайней мере, ты знаешь.

— Знаю? — удивился Колоксай. — Ничего я не знаю.

— Но ты можешь сравнить.

— Если бы... Но где же Гелон?.. Где мой сын, который сумел... Я хочу задушить его в объятиях!

— Сейчас разбудят, приведут... Наверное, уже разбудили, одевается. Колоксай, свет не знал более мудрого правителя, чем твой средний сын! Я не знаю, как у него получается, но он без магии и насилия создал такую процветающую страну, что народ вот-вот станет возводить ему храмы, как живому богу! Ты можешь гордиться средним сыном...

Прибежал слуга, прокричал взволнованно:

— Гелона в покоях нет!

Угарч предположил:

— Он иногда ночами обходит стражу на воротах, проверяет, чтобы не спали...

Скиф внезапно побелел. Олег бросил на окаменевшее лицо быстрый взгляд, ощутил, как по телу пробежала ледяная волна.

— Коло, — спросил он напряженным голосом, — ты ничего не заметил, когда ощутил себя в нашем мире? Колоксай насторожился:

— Вроде бы ничего... А что?

— Да так... Одна страшная мысль пришла.

— Что случилось?

— Боюсь даже подумать, — ответил Олег сдавленным голосом. — Давай подождем, пока ищут Гелона.

В зале наступила мертвая тишина. Колоксай с недоумением посматривал по сторонам. Слишком много обрушилось сразу: жуткий вихрь, что выдрал его из привычного мира вечного ночного дождя, крики и свист, полет среди звезд, затем этот мир живых, где он сразу же встретил то, о чем так страстно мечтал: сыновья!.. Взрослые, сильные, могучие как львы!

Олег сказал мертвым голосом:

— Угарч, иди снова в покои Гелона. Стучите громче! Если он не откроет — ломайте двери.

Угарч побелел, в глазах метнулся ужас от такого святотатства.

— Ломать? Дверь самого Гелона?

— Ломайте, — подтвердил Олег. — Отвечает его отец и... вот его брат. И я, наставник его брата. Но мне кажется, я даже боюсь это сказать... дверь может оказаться не запертой.

Время тянулось нескончаемо долго. Угарч появился в дверном проеме желтый, как мертвец. Слуга поддерживал его под руки. Управителя шатало, губы тряслись. В руке трепетал листок пергамента.

Олег выхватил, поднес ближе к светильнику. В жёлтом свете было написано: «Пора попробовать и мне. Если получится — не жалейте! Я этого добивался всю жизнь. Гелон».

— Гелон, — прошептал Олег. — Вот на какой обмен согласились владыки подземного мира...

Угарча усадили за стол, тут же от двери послышался топот. Створки распахнулись, ворвался запах гари, палёного мяса и шерсти. Двое стражей втащили под руки человека с повисшей головой. За столом вскрикивали, узнав чародея.

Тот собрался с силами, голова поднялась, в глазах была мука. С запекшихся черных губ сорвалось:

— Гелон...

Олег сказал жестко:

— Уже знаем. Что сказали владыки мира черного солнца?

— Да, я говорил... вопрошал...

— Что сказали?

— Я слышал... жуткий хохот, — прохрипел старик. — Злорадный хохот!.. Они смеялись... Они заполучили, как они сказали, самого ценного человека на свете... Его уже не поменяют ни на кого из живущих. Гелон, как они сказали, мог бы сделать весь мир счастливым... Весь белый свет! Ему предначертано было жить долго, очень долго! Он сумел бы расширить свою Гелонию до... до...

Голос его прервался. Ему поднесли кубок вина, в тишине слышно было, как стучат по металлу зубы. В зале стояла мертвая тишина отчаяния. Олег стиснул челюсти так, что заломило в висках. Он, дурак, общался с человеком, который знал или чувствовал Истину... а то и владел ею, но он, волхв, говорил с ним о конях, о видах на урожай, о разведении дойных кобылиц... Почему пустоцветы так кричат о своем величии, а люди достойные стараются жить тихо и незаметно? Не потому ли пустые колосья держат головы так высоко, что в них нет зерен? Скиф зарычал:

— Гелон!.. Брат!.. Прости, что я наделал, что я наделал!..

Олег сказал досадливо:

— Перестань. От тебя ничего не зависело.

Скиф ударил себя по лицу, закричал страшным голосом, ухватился за волосы и выдрал целые пряди. Из глаз брызнули кипящие слезы, грудь клокотала от тяжелых мужских рыданий.

— Почему? Почему Гелон?.. Почему не ушел я — никчемный, никому не нужный, всеми отвергнутый?..

Олег взглянул с сочувствием, опустил глаза. Скиф закричал таким страшным голосом, от которого затряслись стены:

— Молчишь? Жалеешь?.. Да скажи, наконец, правду! А правда в том, что меня даже на том свете не приняли бы!.. Сказали бы, что и сто тысяч Скифов не стоят одного Гелона!.. Сволочи, все сволочи!.. А самая большая сволочь — я, ибо даже не попытался предложить себя в жертву... в обмен...

— Никто из нас не пытался, — напомнил Олег .

— Но мог бы!..

Олег молчал, Скиф выл и бил себя по голове, стучал по столу, разбивая руки в кровь. Среди стонов прорывались горестные крики, что его все равно бы не взяли, кому он нужен, по земле толпами бродят всякие мстители, разрушители, ломатели. Властелинам чёрного солнца он важнее здесь, он и так работает на них, а вот Гелон был для них угрозой, опасностью, его и забрали!

Колоксай сидел, выпрямившись, посеревший весь, даже руки посерели, словно он превратился в каменную статую. На столе сиротливо исходила белесым паром туша молодого гуся. Огромные кулаки лежали на столешнице как мертвые. В глазах застыло отчаяние. Олег внезапно подумал, что таким он был в мире чёрного солнца: серый, помертвевший, без чувств и желаний, угнетенный так, что желал бы покончить с собой, если бы там это было возможно...

— Как же так, — прошептал Колоксай. — Это же я все еще там...

Олег сказал настойчиво:

— Ты здесь. Скоро взойдет солнце.

— Для меня оно никогда не взойдет, — сказал Колоксай мертвым голосом. — У меня был такой преданный сын... что отдал свою жизнь за мою! А я его даже не увидел! Не успел прижать к груди, посмотреть в его ясные глаза!.. Нет, я не могу принять такую жертву!

Все отводили взоры, кто-то зарыдал громко, закрыл лицо руками и бросился из зала. Скиф рыдал тяжело, но уже не опускал головы и не отворачивался. Слезы катились и катились по бледному, как мрамор, лицу.Олег сказал с мукой:

— Колоксай, обратно пути нет. Владыки подземного мира получили высшую плату. Теперь надо жить...

— Я не смогу, — обронил Колоксай мертво. — Я слишком долго был... там. Я весь мертв. В подземном мире убивает не острая сталь, а вина. Я подумал было, что здесь я смогу что-то поправить, изменить, ведь я был не прав... Но властелины жестоко посмеялись надо мной! Моя вина стала еще тяжелее.

Он поднялся и, пошатнувшись, вышел как слепой из-за стола. Олег кивнул в его сторону Угарчу, тот бережно и властно обнял несчастного тцара за плечи и бережно повел к выходу.

Черная весть пронеслась над Гелонией, словно ее пронесли крылатые кони. Стон и плач поднялся сперва над городом, потом ушел в села, веси и самые дальние деревни. Мужчины хватались за оружие и бешено грозили небу, что отняло у них лучшего из правителей, который ухитрялся всем быть отцом, сыном и учителем разом, женщины рыдали и царапали лица, а молодые девушки оделись в черное и плакали тихо, словно всем им молодой, красивый и добрый тцар был женихом.

Колоксай, как его отвели в покои Гелона, так и не показывался. Из-за двери не доносилось ни звука. Стражи обеспокоенно объясняли, что так уже трое суток. Колоксай словно исчез, едва переступил порог и закрыл за собой двери.

Олег поколебался, велел:

— Ломайте!

Стражи отбросили копья. Рядом с Олегом стоял Окоем, ещё больше похудевший, молчаливый, с ввалившимися глазами. Он сильно горбился, покашливал. Олег почему-то вспомнил о Дивии, его дочери, которую верховный жрец мечтал отдать за Гелона, и от которого звезды сулили...

Раздался треск. Дверь выгибалась под тяжелыми ударами, но держалась, и тогда оба стража ухватились за топоры, начали бешено рубить толстые доски. Олег выждал, потом ударил плечом. Наполовину расколотая дверь разлетелась в щепы, он торопливо шагнул в пролом, не заботясь о том, что сверху падают тяжелые деревянные обломки.

В обширных покоях пусто, мертво, безжизненно. Узкое окно открыто, оттуда врывается свежий ветер. Первой мыслью Олега было, что Колоксай покинул через окно, но в эту узкую щель едва пролезла бы его голова...

И тут он увидел на ложе неподвижное тело. Колоксай лежал вниз лицом, раскинув руки. Пальцы вцепились в подушки, смяли и так застыли.

— Колоксай! — заорал Олег. — Черт, что ты творишь, Коло!..

Плечо Колоксая показалось твердым и застывшим, как холодная плита мрамора, а сам он выглядел срублен-ным дубом, что рухнул, как стоял, накрыв растопыренными ветвями ложе.

Вдвоем с Окоемом перевернули его на спину. Синие глаза безжизненно смотрели в потолок, золотые волосы мертво разметались по подушке. Олег поспешно приник ухом к твердой груди. Поначалу ему показалось, что он положил голову на каменную плиту, холодную и недвижимую, но обостренное ухо человека из Леса уловило нечто, что и на жизнь не похоже, но еще и не смерть.

— Зови своего колдуна! — велел он страшным голосом. — Быстро!.. Все травы, отвары... Он знает какие!

Еще три дня дрались за жизнь, что упорно выскальзывала из их рук. Колоксай находился в забытьи, а едва, удавалось пробудить в нем сознание, тут же снова нырял в спасительную черноту.

Олег, отчаявшись что-то сделать, наконец опустил руки, сел рядом на край ложа и заговорил монотонно:

— Ты в отчаянии, что твой сын Гелон отдал свою жизнь в обмен на твою. Ты винишь себя... Но у тебя еще двое! Двое сильных и отважных, как львы, могучих, как слоны. Они смотрят на тебя с надеждой, ты нужен им. Скиф в таком отчаянии, что готов покончить с собой, но, если он это сделает, это будет уже твоя вина... Ты трусишь, ты уходишь от этого мира. А ты нужен, на тебя смотрят... От тебя многое зависит. Если подохнешь, то наплюешь и на могилу своего любящего сына Гелона. Выходит, он отдал жизнь напрасно...

Он говорил долго, повторялся, убеждал, находил новые доводы, возвращался к старым и поворачивал их под другим углом. Наконец от Колоксая донесся тяжелый вздох, будто качнулась и дохнула вся комната. Он все еще не двигался, но Олег чувствовал, как в могучем теле вздрогнуло и начало сокращаться сердце, по ссохшимся жилам с трудом начала пробиваться горячая кровь.

Окоем посмотрел на Олега ошалелыми глазами. Угарч тут же выскользнул, за дверью донесся его топот, удаляющийся крик. Вскоре в покои вошел и тихонько сел у самой двери Скиф. Он был желт, как покойник, только в запавших глазах огонь горел еще злее и неукротимее.

Олег сказал громче:

— Колоксай, как бы тебе ни хотелось вот так лежать и винить себя... но нельзя эту цветущую страну оставлять без хозяина. Вообще нельзя, чтобы за кордонами слышали, что здесь стадо без пастуха! Гелон — твой сын. Хотел ты или не хотел, никто тебя спрашивать не будет, но теперь ты вместо Гелона. И на месте Гелона. Пусть Окоем объявит, что трон не пуст!.. Колоксай держит в своей крепкой руке эти земли, и если кто попытается прийти незваным, то лучше бы им было прийти к мирному Гелону, чем к мстительному Колоксаю!

Скиф подпрыгнул вместе со стулом, Олег видел, как надежда в его глазах вспыхнула ярче, однако с ложа донёсся стон, затем слабый прерывающийся голос:

— Мстительному?.. А я раньше был не очень... Олег, ты говоришь не обо мне...

— Ладно, но пусть все равно Окоем объявит, что ты на троне. Так оно и есть, но пусть сообщит. Пусть гонцы поскачут во все стороны.

— Нет, — прошептал Колоксай. — Ты не понимаешь... Как ты можешь заглядывать в глубины вещей, и в то же время поражен слепотой, когда дело касается людей? А ты подумал своей дурной головой, что я буду выглядеть для всех... чуть ли не убийцей Гелона? Меня будут постоянно сравнивать с Гелоном, будут упрекать, а мои указания перестанут выполнять... и я не смогу их винить, ибо им будет казаться, что они предают Гелона если послушаются меня...

Олег наклонил голову. С трудом, но все же пони-мал, только трудно осознать, что это говорит прежний Колоксай, свирепый и вспыльчивый, никогда не рассуждающий.

Колоксай зашевелился, медленно сел. Взгляд его упал на сидящего у двери юношу. Скиф ответил прямым преданным взглядом, нежным и любящим. Олег поежился, один с черными как смоль волосами, у другого как потоки расплавленного золота падают на плечи, но глаза одинаково пронзительно-синие, яркие, светящиеся дивным огнем.

— Ты, — сказал Колоксай, — ты на троне. Скиф! Сможешь и править... здесь мудрые советники, сможешь и защитить вооруженной рукой! Ты станешь достойным правителем.

Скиф вскочил так резко, что стул за его спиной упал с грохотом.

— Я? Чтоб ненавидели меня?

Он уставился на Колоксая с великим изумлением, не веря, что человек, из-за которого он ушел от матери и теперь готовится отомстить, так его предал.

Олег с досадой хлопнул ладонью по столу. Получилось неожиданно звучно, все умолкли, смотрели на него.

— Что вы все о себе! — крикнул он раздраженно. — Боитесь, как бы чего не подумали?.. Чистенькими, незапятнанными хотите остаться? А о них подумали? Страна не может быть без сильного правителя!..

Колоксай напомнил:

— Ты однажды говорил, что может.

— Но не в этом мире, — сказал Олег еще злее. — Не в мире, где соседи только и смотрят, чтобы здесь власть ослабела, чтобы в Гелонии перестали точить мечи! Зачем твой сын строил толстые стены? Зачем укреплял крепости, готовил запасы оружия?.. Кто-то должен сесть на трон прямо сегодня. Я боюсь, что в соседних странах уже срочно седлают коней.

— Я не могу, — ответил Скиф глухим голосом. — Я на алтаре дал великий обет, что отмщу за убийство отца. Я не могу... и не хочу отказаться от клятвы. Это будет не по-мужски.

Колоксай после паузы сказал тихо:

— Сын... Я тебя очень люблю. У меня слезы на глазах, потому что я, оказывается, кому-то дорог... Мне всегда казалось, что я совсем лишний на свете! И меня никто никогда не любил. А я настолько жаждал этой любви, что однажды... Сын мой, много позже я понял, что я не должен был так делать. Это была моя вина...

Скиф закричал бешено:

— Что ты говоришь?.. Ты подумай, что ты говоришь? Она же убила тебя! Ты умер в корчах, в муках от яда!

Колоксай кивнул:

— Меня могла спасти другая женщина... я не стану называть ее имени, иначе ринешься мстить и ей, но я когда-то обидел и её... и она... не стала. Мир жесток, Скиф. Одна жестокость вызывает другую. Ответную! Но первый камешек бросил я. И покатилась, покатилась лавина. Вот сейчас мы потеряли Гелона... Это тоже моя вина! Если вернусь в мир чёрного солнца и брошусь в ноги богам, умоляя поменять меня на Гелона, они только рассмеются мне в лицо! Ибо Гелон намного ценнее. Это вообще был самый ценный человек для рода людского. Но истинную ценность людей понимаем только после их смерти.

Скиф сказал тихо:

— Да, что-то подобное говорил мне этот волхв. Колоксай оглянулся, Олег стоял далеко к ним спиной, наблюдал через окно за двором.

— Ты вообще к нему прислушивайся, — посоветовал Колоксай. — Прислушивайся, хотя речи его странные... И еще одна к тебе просьба, Скиф!

— Отец! — воскликнул Скиф. — Что просьба, ты должен отдавать приказы! Я выполню всё-всё, что скажешь. Броситься в огонь, воду, на острия копий...

Колоксай помолчал, боролся с собой, а когда заговорил, щеки его стали бледными, как у покойника:

—Это будет тебе трудно выполнить, сын мой...

— Отец! — воскликнул Скиф пламенно. — Всеми мыслимыми и немыслимыми клятвами клянусь, что выполню все, что велишь, что скажешь, чего захочешь!

— Это будет трудно выполнить, — повторил Колоксай. — Очень трудно. Олегу — легко, а тебе — очень трудно... Но ты уже дал клятву, что выполнишь! Я прошу тебя, сын мой, отказаться от мести.

Глава 30

Скиф сперва не поверил ушам своим. От окна повернулся Олег, зеленые глаза светились в полумраке, словно он стал лесным зверем. Колоксай смотрел печально.

— Отец, — прошептал Скиф, — ты в самом деле сказал то, что я услышал?

— Сын мой, — сказал Колоксай измученным голосом, — я прошу отказаться от мести, потому что месть иссушает душу. Я вдруг понял, что лучший способ отомстить врагу — это не походить на него. Не поступать так, как делает он. Прости ее.

— Отомщу, — ответил Скиф люто, — и сразу все прощу!

Он обернулся к Олегу. Колоксай тоже смотрел с надеждой. Олег чувствовал себя неуютно, меньше всего хотелось разбираться в таком зыбком деле, как человеческие отношения, мудрецу, который занимается всем человечеством сразу.

— Месть, — сказал он нехотя, — это блюдо, которое лучше бы есть холодным. Но Скиф подогревает его уже сколько лет... и все еще не подгорело! Я уже знаю, что самое жестокое мщение, когда пренебрегаешь самой возможностью отомстить... но, боюсь, это не для Скифа.

Скиф вспылил:

— Ты что-то совсем уже заумное лепечешь, волхв! Иметь возможность отомстить и... не отомстить? Ты меня совсем за дурака считаешь?

— Нет, — ответил Олег. — Не совсем .

Колоксай сказал печально:

— Кто мстит, часто жалеет о свершенном, но кто прощает — никогда не жалеет. Если ты осуществишь свою месть, у тебя больше не будет матери. Ты это понимаешь?

Скиф воскликнул яростно:

— Ее уже давно у меня нет! У меня есть ты!.. Ты, который говоришь такое... такое... Олег, что скажешь ты? Олег подумал, сказал в затруднении:

— Колоксай вроде бы прав... Но с другой стороны, если бы всякое зло бывало отомщено, то в будущем зла совершалось бы намного меньше. Зло, оставшись безнаказанным, порождает множество других зол...

— Вот-вот! Это ж я хотел сказать!

— С третьей стороны, — сказал Олег несчастным голосом, — надо определить, что такое зло. Ибо одни вполне искренне считают злом, другие так же искренне злом не считают. А чтобы все понимали справедливость наказания, нужно одинаковое понятие для всех.

Скиф вскинул сжатые кулаки к потолку, потряс ими с таким неистовством, что Олегу почудилось, будто закачалось все мироздание.

— Она виновата!!! — закричал он страшным голосом. — Она виновата в том, что убила моего отца!.. Теперь виновата еще и в том, что убила моего брата, которого я узнал совсем недавно, как никогда не знал... и полюбил больше всех на свете!.. И еще: она уничтожила эту страну. Она уничтожила счастье этих людей. Гелон с его умом и талантами мог поддерживать страну процветающей, расширял ее не мечом, а к нему сами присоединялись земли, где народы тоже хотели быть такими же счастливыми... Теперь сюда придет зло, придет огонь и смерть! Орды врага вытопчут посевы и вырубят сады, всех людей убьют или уведут в рабство. Здесь останется только пепел и обугленные кости!.. Вот что она сделала! Колоксай сказал жестко:

— Скиф, я долго был в мире черного солнца... Людям, которым уже нет возврата в мир живых, нередко открывается будущее. Чаще всего чужое и бессмысленное, но пару раз я зрел... Предостерегаю в последний раз: откажись от мести своей матери! Предрекаю: как только она падет от твоей руки, ты сам падешь от небесного гнева!

Скиф задохнулся, грудь его вздымалась часто, кулаки сжаты, а в мертвой тиши слышно было только его частое хриплое дыхание. Тяжелое молчание тянулось мучительно долго. Наконец Скиф вскинул голову. В синих, как небо, глазах стояли слезы.

— Меня не страшит гнев богов, — ответил он тихо. — Но ты ее все еще любишь, отец... И только поэтому я отрекаюсь от мести.

Он повернулся резко, Олег не успел ухватить его за руку, как хлопнула дверь, по лестнице послышался дробный стук подошв. Со двора слышно было, как яростный голос прокричал в ночи, в ответ заскрипели засовы на воротах конюшни.

Олег поднялся. Лицо было печальное.

— Если он решится уехать, — сказал он просто, — я поеду с ним.

— Спасибо, — сказал Колоксай. В его синих глазах были стыд и благодарность. — Мне было бы страшно потерять и его. А он... он горяч!

— Как и ты, — ответил Олег. Подумал, добавил: — Был.

Колоксай развел руками:

— Да, во мне многое изменилось. Пока сам еще не знаю что. Но я уже не тот. Хуже или лучше, не знаю. Но вот ты меняешься тоже. Я раньше знал тебя как человека рассудительного и очень осторожного. А теперь ты в бой, как юнец.

— Я не рвусь в бой, — объяснил Олег. — Просто чую, что с той стороны веет новым Злом. И что меня там тоже ждет...

— Что?

— Бой, — ответил Олег. — Которого я очень хотел бы избежать.

Колоксай взглянул остро:

— Но едешь навстречу?

Олег поднялся молча. Он был так же высок, как Колоксай, а под грубой тканью холщовой рубашки угадывалось сильное тело бойца. Но, сколько Колоксай помнил, этот волхв всегда стремился избежать схваток.

И всегда оказывался в самой их гуще.

За окном чуть посветлело. Олег подошел к забранному металлической решеткой проему, свежий утренний ветерок пахнул в лицо. На горизонте проступает едва заметная светлая полоска.

Колоксай сказал за спиной:

— Я не знаю, кто ты... но я считаю тебя другом и учителем разом. За эти годы ты возмужал, у тебя фигура воина, словно зарабатываешь на жизнь мечом. Но у тебя то же самое недоумение в глазах, то же напряжение в лице, на лбу добавилась складка, да у губ теперь горькие морщинки. Помнишь, как однажды я бросил тцарство и пошел за тобой, очарованный твоей мудростью?

— Помню, — ответил Олег невесело. — Все помню.

— А помнишь, как мы увидели этих купающихся дев?

— Стараюсь забыть, — ответил Олег сухо. — Да и тебе зачем вспоминать.

— Потому что это было прекрасно, — возразил Колоксай. — Да, я обезумел и натворил глупостей. Но это были мои безумства!.. Только я и отвечаю. Олег, удержи Скифа от мести. Он поклялся не мстить, но все же... Месть неразумна. А его обет, который он дал, что отомстит за мою смерть... Ты сможешь освободить от обета, не затрагивая его чести.

Олег покачал головой:

— Колоксай, оставь... Эта ненависть его сжигает, ты не заметил? Он и так ее носит через силу. Если он не даст ей выхода, она отравит его смертельным ядом. Испепелит душу. Ты хочешь потерять и второго сына?.. Но что творишь ты? Хочешь, чтобы жертва Гелона была напрасной?..

Колоксай развернулся к нему всем телом. На лице была такая мука и такой стыд, что Олег отступил, буд-то получил толчок в грудь.

— Не понимаешь? — вскрикнул Колоксай в бешенстве. — Не понимаешь!.. Боги выиграли, обменяв драгоценного Гелона на черт-те что!.. Что я? Я же ни черта не умею!.. И ни на что не гожусь, если говорить правду. Они получили драгоценность всего лишь... всего лишь за меня! Если я останусь и буду править вместо Гелона, я сделаю то, что как раз хотят враждебные боги!.. Не понимаешь?

Олег потряс головой, сказал с мукой:

— Прости, не понимаю.

Что за дурак... Я не сделаю, как они хотят!

Тогда, — спросил Олег, — не сделаешь ли еще хуже?

— Не знаю, — отрезал Колоксай. — Но если я сделаю то что вы хотите... и что хотели подземные боги, то это и будет... поражение! Но я уйду. Еще не знаю куда. Пока куда глаза глядят. А там посмотрим. Я все равно найду способ, чтобы...

Голос его прервался. Неожиданно Олег увидел, что это не отец Гелона, Скифа и Агафирса, а такой же, как и они... если не моложе. Он непроизвольно сделал шаг навстречу, Колоксай всхлипнул, Олег обнял его, как обнимал двадцать лет назад. Из отчаянных и сразу покрасневших глаз Колоксая брызнули слезы. Олег видел, как под едкими каплями горит кожа и тут же зарастает, оставляя быстро тающие белые следы.

Колоксай всхлипывал, его трясло, голова дергалась, зубы стучали. Он не мог ни выговорить, ни вышептать ни слова. Олег гладил по спине, похлопывал с неловкостью за себя и за Колоксая, за все это... это.

— Найдешь, — проговорил Олег тихо. — Найдешь... Теперь найдешь.

— Я... — сказал Колоксай прерывающимся голосом. —. Я... не могу... принять такую жертву... Да еще и его земли, его владения! Я должен уйти, как ушел ты, и... доказать! Совершить.

Олег кивнул:

— Только мне не надо было ничего доказывать. А вот ты на себя взваливаешь тяжкий груз.

— И пусть! — ответил Колоксай. — И пусть! Пусть тяжелей, невыносимей!

Он все прижимался к Олегу, все его существо говорило, что вот сейчас, когда плач иссякнет или его задавят, надо будет поднять голову, выпрямить спину и гордо вступить в ужасающе жестокий, как оказалось, мир.

А потом они молча вышли во двор, Колоксай исчез в конюшне. Олег молча наблюдал через распахнутые ворота, как в глубине оседлали крупного жеребца, Колоксай выехал такой же неподвижный, молчаливый, суровый, но совсем осунувшийся, желтый, как покойник.

— Заставь Скифа принять страну, — велел он. —Может быть, это займет его заботами... Он захочет продолжить дело брата! Это будет трудно, ему станет не до мести.

—А ты?

— Куда глаза глядят, Олег, я уже не тот вспыльчивый дурак, которого ты сопровождал к красавице Миш. В мире черного солнца...

Он вздрогнул, побледнел, зябко пожал плечами. Конь под ним нетерпеливо переступил с ноги на ногу,

— Езжай, — напутствовал Олег. — Я знаю, о чем ты... Но лучи нашего солнца сильнее! Ты вернешься, Колоксай.

— Сюда?

— Нет, в самого себя. Это намного важнее.

В комнате, которую они делили со Скифом, он обессиленно рухнул на ложе. Все тело ноет, будто пробежал с конем на плечах от края земли и до края или словно на его плечах обломали не одну дубину. Во рту сухо, но нет сил встать к столу, где уже розовеет под утренними лучами солнца кувшин с вином, блестят два золотых кубка редкой работы.

За дверью прогремели быстрые шаги. С той стороны в дверь ударилось с такой силой, будто швырнули обломком скалы. На пороге появился Скиф. Губы были бледными, лицо перекошено.

— Олег! — вскричал он с отчаянием. — Я не могу отступиться!.. Вели седлать коней, мы уезжаем. Или ты останешься с Колоксаем?.. Тогда я поеду один.

Олег покачал головой:

— Опоздал.

— Ты о чем?

— Колоксай уже уехал, — сообщил Олег.

— Что?

Скиф вскричал таким страшным голосом, что пламя светильника на той стене задрожало и погасло.

— Трон принадлежит тебе, — пояснил Олег. — Колоксай тебя опередил, он уехал еще ночью. Тебе его не догнать, ибо он сам еще не знал, в какую сторону отправится... Скиф, ему сейчас нужнее повидать мир, подышать этим воздухом, поспать под звездным небом, прокалиться лучами настоящего солнца. Возможно, у него выветрятся и эти неглупые мысли о немщении врагам нашим... Что-то в этом есть, но все не удается додумать до конца, всякий раз какая-то свинья мешает...

Он углубился в раздумья. Скиф закричал так отчаянно, что Олег вздрогнул:

— Но почему?.. А эти земли?

— Он сказал, справишься. Вы с Гелоном братья, не забыл? Вы похожи. Эти земли ты сумеешь беречь и охранять не хуже.

Скиф отчаянными глазами смотрел вдаль, где быстро уменьшалось пыльное облачко на дороге.

— Я не сумею, — прошептал он. — Я не сумею!.. Я даже не знаю, сумел бы я отомстить или... Так что править мудро и справедливо не сумею, это точно.

С запада по синему чистому небу надвигался каменный массив, словно там медленно плыл каменный остров. Даже не остров, а материк, еще одна земля, что заслонит от солнца этот мир, и отныне здесь наступит вечная ночь. Люди со страхом всматривались в скошенный край, черный и с недоброй синевой, там видны трещины, а если присмотреться и долго не отводить взгляда, они неуловимо расширяются или же, наоборот, смыкаются, сливаются, исчезают. В селах и весях ширились разговоры, что это знамение предвещает кровь и пожары, истребление рода людского, недаром же в селе на западе Гелонии родился двухголовый теленок, заговорил человечьим голосом, а потом издох, что тоже предрекает гибель всем здешним землям и живущему на них люду.

Скиф тоже посматривал на тучу со злобой и ненавистью. Олег успокаивающе приговаривал, что уже две недели дождей не было, поля сохнут, дождь бы в самый раз, но и сам с тревогой поглядывал на небо. Туча не столько дождевая, как градовая, а крупный град порой и скот бьет насмерть, на полях же все выкашивает намертво. Да и ураган может прийти, мелькнула мысль. И хотя этот край вроде бы далек от дорог, по которым любят бродить ураганы, но все же... Гм, а почему ураганы, как и люди, предпочитают ходить по протоптанным дорогам? Но есть же наверняка ураганы, что любят соваться в неведомые земли, как вот он сам?.. И не бывает ли магических ураганов, как вот был, да кончился магический ливень?

Настроение, и без того тягостное, вконец испортилось. Как бы ни уверял себя, что без магии тоже жить можно, другие как-то живут, он тоже обходился без нее несколько лет, даже не заметил, как и кончилась... но без магии можно искать Истину, однако воплощать ее в жизнь лучше с магией. И чем больше магии, тем лучше.

Туча закрыла уже половину неба. С крепостной стены хорошо видно, как на западе на землю пала темная тень, будто там уже сумерки. Тень как будто застыла, монолитная, угрожающая, но всяк понимал с тревогой, что эта беда все равно надвигается, стороной не обойдет.

Скиф подошел сзади, голос прозвучал непривычно угрюмо и по-взрослому:

— Только что прибыл всадник с западных кордонов.

— И что?

— Говорит, что в земле Миш войска спускаются с гор.

Олег кивнул. Понятно, Агафирс заканчивает малые войны, готовится к большой.

— Что еще?

— Якобы уже посланы легкие отряды в нашу сторону. Проверяют дороги для большого войска. Смотрят броды.

Для прохода, подумал Олег, для кормежки по дороге, для выявления настроений. Похоже, предчувствия начинают сбываться. Ящер бы побрал эти предчувствия, предвидения, озарения! Почему не видит хорошее?

Подошел Окоем, молча постоял с ними, еще больше исхудавший, нахохленный, мрачный. Слушал молча, он же первым указал на далекую дорогу:

— Кого-то несет к нам. Надо бы из города, а они все едут и едут...

— С вестями, наверное, — предположил Олег.

Темная точка медленно разрослась до всадника. Одинокий, едет спокойно, коня не нахлестывает, так что не вестник, а сам по себе. Уже можно разглядеть, что конь крупный, богатырский, воинский, таких не запрячь в телегу — разнесут, нельзя в плуг — сломают или согнут, да и сам всадник выглядит пугающе. Заходящее солнце светит в спину, из-за чего лицо оставалось в тени, а сам он кажется намного крупнее и выше.

На солнце поблескивал пурпуром металлический шлем, сверкали доспехи, а на кончике копья горит крохотное красное солнце. Конь идет ровно, но чувствуется в нем неистраченная сила.

Скиф вдруг встрепенулся. Олег чувствовал, как нынешний властелин Гелонии ахнул, задержал дыхание, его кулак со стуком опустился на каменный зубец стены.

— Олег!.. Ты знаешь, кто это?

— Начинаю догадываться, — ответил Олег. — Хоть что-то радостное за этот день!

Туча словно ждала, когда ворота откроют для одинокого всадника. Сдвинулась, впереди промчался ветер, взметнул пыль, понес мусор, сухие листья.

Турч легко соскочил на землю, обнял Скифа, покровительственно хлопнул Олега по плечу. За эти дни он исхудал, а на скуле добавился свежий шрам.

— Рад, — сказал он счастливо, — что вы добрались благополучно!.. Я даже не думал, что этот город так укреплен. Молодец Гелон. Хоть он и не воин, но город укрепил...

Скиф сказал поспешно:

— Гелона нет. Он отдал жизнь настолько благородно и красиво... как никогда бы не сумел я! Теперь я здесь правитель всей Гелонии. Поневоле, Турч, поневоле. Я бы отдал жизнь сто тысяч раз, чтобы вернуть Гелона, но кому моя жизнь нужна?.. Таких, как я, по свету целые стада бродят!.. Так что ты, Турч, как я и обещал, командуешь всеми крепостями Гелонии, а также всем ее воинством. Этого немного, но, боюсь, нам придется его увеличить...

Турч слушал с раскрытым ртом.

— Я думал, — сказал он потрясенно, — только со мной случилось за это время всякое и разное... Вот как, значит, повернулось? А со стороны все кажется проще. Да простит меня Гелон, но я считал его... считал человеком попроще.

— Мы все считали, — ответил Скиф с едкой горечью. — Сегодня отдохни, Турч, ты еле на ногах держишься. Завтра расскажешь, почему у тебя топор весь в зазубринах, панцирь посечен, откуда взялись новые шрамы. И завтра же начнешь принимать крепость и войско.

— Да-да, — сказал Турч невпопад. — Да-да... Гелон! Кто бы мог подумать...

За их спинами раздался мрачный голос:

— Великие люди подобны звездам. На них обращают внимание только тогда, когда они погасли.

Скиф резко обернулся, в глазах слезы, лицо бледное.

— Окоем, прости! Я тебя не любил... Но никто так хорошо еще не сказал о Гелоне!

Он порывисто обнял верховного жреца. Окоем погладил Скифа по спине, тут же отстранил, правитель должен быть суровым и твердым, как гранитная скала. И чем меньше подданные узрят его слезы, тем лучше.

Скиф понял, кивнул. Окоем считает, что пусть лучше у правителя о нем, Окоеме, останется мнение как о черством человеке, чем он, Скиф, уронит себя этими слезами перед другими людьми, перед своими военачальниками.

Глава 31

Грозовая туча, медленно худея, прошла и над богатым стольным городом Куявой. Прямой дождь выбил грязь из щелей, промыл каменные стены, унес в бурных потоках мусор и грязь. Единственный дом, где даже не заметили грозу, был дворец самого тцара, сам равный по размерам иному городу.

Во дворце день и ночь звучала музыка, в разных концах — разная, но для начальника дворцовой стражи Изигорна она казалась одинаково слащавой и настолько приторной, что постоянно хотелось соленых огурцов. Тяжелый сладкий воздух, перенасыщенный ароматами сладостей, благовоний, душистых смол, напоминал ему запахи гниющих трупов, там тоже такие же приторно сладкие тошнотворные запахи.

Двенадцать полуобнаженных девушек танцуют под тягучую, как патока, музыку, тцар Зандарн скучающе высматривает среди них самую прекрасную, но все одинаковые, как куклы, все юные и красивые, все смотрят покорно и робко, каждая готова выполнить весь ритуал услуг, которым ее научили старшие евнухи.

Рядом с Зандарном сидит и ловит каждый взгляд тцара Тимис, его визирь и старший советник, это он поставляет скучающему тцару этих красавиц, это он обшаривает все базары, порты, все улицы города...

Изигорн ощутил, что вот сейчас удобный момент качнуть весы в свою сторону, заявил с громким смехом воина, которому ближе стук копыт боевого коня и звон мечей:

— Великий тцар! Я вижу, что и тебе эти девки надоели. Да и что можно отыскать в нашем городе? Или в нашей ровной и счастливой стране?

Тцар скучающе кивнул. Тимис сказал ревниво:

— Не слушай его, величайший! Что может знать эта грубая скотина?.. На той неделе его видели в квартале изигошей. Это самый бедный и гадкий район, там самые дешевые притоны и грязные девки...

Зандарн повернул голову в сторону Изигорна, Тот развел руками и скромно опустил глаза:

— Чтобы оценить блюдо, надо пару дней поголодать. Чтобы насладиться вином, хорошо бы пару дней не пить даже воды... Я не говорю уже о том, что приевшиеся танцовщицы кажутся снова прекрасными после квартала изигошей! Но по правде сказать, там есть своя прелесть, которой нет здесь.

— Какая? — спросил уязвленный Зандарн, но в то же время заинтересованно. Изигорн поклонился:

— Здесь я один из твоих приближенных. А там я богат и знатен, даже когда являюсь переодетым в простолюдина. Я швыряю одну-единственную монетку в пыль, а за нею бросается целая толпа! За другую монету десятки женщин умоляют меня позволить выполнить любую мою прихоть...

Глаза тцара зажглись, воскликнул:

— А что, если побываем в этом квартале... как их, изигошей?

Изигорн довольно кивнул, но Тимис сказал еще ревнивее:

— Великий Тцар! Что позволено вашему приближенному... хотя это и ему не позволено, но прирожденная свинья, если ее даже нарядить в одежды вашего советника, грязь все равно найдет... так вот, вам не к лицу посещение такой грязи.

Тцар воскликнул:

— Но здесь от скуки мухи дохнут!

Тимис поклонился:

— Тогда почему бы не посетить места более достойные?

Тцар скривился:

— Ты опять о посещении храмов, хранилищ, судебных заседаний?

Тимис развел руками:

— Это хорошо бы, но — увы! — человеком двигает не ум, а животные соки. Но их тоже надо изливать не в любую посуду. Был я однажды в одном маленьком городке... Он так и называется, Куявец. Там мирные и спокойные люди, там ничего не происходит. Но именно в таком вот никчемном месте произошло великое чудо. На окраине этого города я видел красивый домик. Там чудесный сад, там летают дивные птицы, а олени подходят прямо к крыльцу. Даже зимой там цветут деревья, а яблоки зреют круглый год. Но самое главное чудо — это хозяйка дома. Там живет девушка невиданной красоты!

Зандарн воскликнул с недоверием:

— Одна?

— Одна, — подтвердил Тимис просто. — Одна-одинешенька.

Зандарн покачал головой:

— Что-то не верится. Либо она по ночам принимаете сотни мужчин, либо там дело нечисто. В моих землях давно уже не осталось никакой добродетели и никакого целомудрия!

Тимис развел руками:

— Теперь есть. И не только в том доме. Окрестные жители, очарованные ее красотой и скромностью, начинают брать пример. Женщины начинают вести не совсем уж распутную жизнь, мужчины... гм, по крайней мере, этим не бахвалятся, а молодые девушки стараются до замужества хранить девственность.

Тцар воскликнул:

— Невероятно! Я хочу ее видеть немедленно! Изигорн поклонился, вклинился:

— До Куявца два дня пути. Стоит ли? Квартал изигошей ближе.

— В Куявец, — велел тцар твердо. — Сегодня же! Седлайте коней. Если ночь застанет в пути, заночуем в чистом поле.

— Великий тцар!

— Что? — ответил Зандарн резко. — Я что, не ночевал в поле, положив под голову седло и укрывшись щитом?

Собрались всего часа за два, хотя Зандарн уже изнывал от нетерпения и подгонял слуг пинками. Из раскрытых ворот города выехали три сотни отборных воинов охраны, семь крытых повозок со всем необходимым для отдыха тцара в чистом поле под открытым небом, сто слуг, десять телег, груженных мясом и хлебом для тцара, воинов и слуг.

Тцар настолько подгонял всех, что до вечера они прошли две трети пути. Воспрянув духом, заночевать могут в гостеприимном доме этой странной красавицы, тцар с Тимисом и Изигорном пересели на быстрых коней.

Огромное багровое солнце неумолимо приближалось к темному краю земли. За спинами троих гремела и дрожала земля от топота двух сотен телохранителей на тяжелых боевых конях, крытых кожаной броней. Одну сотню тцар оставил для охраны своего обоза, а когда в красных лучах заката заблистали стены из белого камня, обернулся на скаку, прокричал:

— Тимис, Изигорн — за мной! И еще двое. Остальным ждать здесь!

Голос его прогремел мощно и звонко. Воины вздрогнули, слыша тцара, за которым следовали, с которым побеждали в битвах. Захрапели кони, их останавливали на полном скаку, только двое из телохранителей молча оторвались от отряда и понеслись за тцаром и его советниками.

Городские врата блестели как жар, но, когда погасли, тцар понял, не оглядываясь, что солнце опустилось за темный край. Тимис и Изигорн неслись на конях молча, лица бледные, оба похудели за это короткое путешествие. Отвыкли от седел, их задницы только для мягких подушек...

Тцар ощутил веселое презрение к этим людям, оба моложе, но так охотно забыли свое боевое прошлое удалых воинов!

Он натянул повод, до ворот осталось всего три полета стрелы. Конь, хрипя, остановился. Тцар соскочил на землю, велел телохранителям:

— Оба останетесь с нашими конями. Ждите! В город не входить.

Тимис и Изигорн слезали со стонами, оба с одинаково желтыми лицами.

— Переодевайтесь, — велел тцар. — Да побыстрее! Я не хочу, чтобы она отказала нам в ночлеге из-за позднего часа.

Телохранитель торопливо сдернул с седла дорожный мешок. На свет появились тряпки, что не всякая хозяйка бросила бы собаке на подстилку. Зандарн первым, подавая пример, весело натянул на себя лохмотья, взял в руки толстую палку:

— Ну как, похож я на бродячего мудреца?.. Ха-ха! Изигорн и Тимис с брезгливостью, но покорно и поспешно облачились в одежды бедных странников. Зандарн, не оглядываясь, направился в сторону городских врат. Половина неба оставалась багровой, красный отсвет падал на землю, догнал тяжело нагруженную лесом телегу, что едва тащилась, застряла у самых ворот, стражники вышли навстречу и помогли вытащить из рытвины. Едва она миновала ворота, створки начали закрываться. Зандарн закричал жалобно, замахал руками, побежал и упал в пыль уже непритворно, привык к носилкам. Стражники остановились, ждали.

— Спасибо вам, добрые люди! — прокричал Зандарн. — Спасибо!

Он едва удержался, чтобы не бросить им мешочек с золотыми монетами, привычный жест, ведь Изигорн и Тимис несут за ним еще, тцар не может без щедрых жестов, но, к счастью, уставшие за день стражи не заметили ни холеного лица, ни изнеженных рук, которые, как ни пачкай землей, все же выдают вельможу.

Тимис догнал по ту сторону ворот, кивнул, Изигорн и тцар двинулись за ним. Ночь еще не опустилась на город, факелы только начинают зажигать, да и то лишь в темных углах, однако народ уже сонный, благодушный. Никто не поинтересовался, откуда чужаки и зачем, а что чужаки — видно сразу, своих в таком, маленьком городке знают всех в лицо.

— Сюда, — приговаривал Тимис, — а теперь сюда... Когда они прошли почти весь город, Изигорн сказал сварливо:

— Великий тца... прости, Зандарн! Мне кажется, этот дурень сам не знает, куда ведет нас. Дальше дорога упрётся в стену. Вот увидишь.

Тимис таинственно улыбнулся:

— Вот там самое интересное...

Дорога вскоре вовсе исчезла под ногами, а тропка в сгущающихся сумерках потерялась. Густая тень уже легла на землю, только зловеще красным блистала старая разрушенная башня. Трава и мелкие чахлые деревца в трещинах казались щупальцами страшного зверя. Изигорн снова начал ворчать, уже и сам Зандарн нахмурился, ноги устали, как вдруг Тимис вскрикнул:

— Вот ее домик!

Из-за поворота выдвинулся светлый дом, похожий на игрушечный, настолько красиво и чисто украшен, к тому же этот крохотный заборчик, смешная калитка, через которую переступит даже коза...

У калитки на столбе уже горел смоляной факел. От него хорошо и бодряще пахло, взвивались легкие искорки и тут же исчезали в темнеющем воздухе. Чуть ниже под факелом к столбу прибита широкая медная пласти-на с красивым медным кольцом в виде золотой змеи.

Зандарн взялся за медное кольцо, остывший металл приятно холодил разогретые долгой скачкой, а потом ходьбой в гору, пальцы. Слышно было, как звон медленно и тягуче потек в глубь сада.

Изигорн и Тимис, непривычно жалкие в грубых одеждах простолюдинов, стояли за его спиной. Зандарн оглядел их с головы до ног, губы изогнулись в насмешливой улыбке. Таким изможденным и усталым людям ни одна Душа не откажет. А он все-таки еще орел, усталость едва чувствуется, а от одной мысли, что в этом доме живет одинокая молодая женщина, не знающая мужчин, тут же привела в буйный восторг, а в низ живота с готовностью устремилась тяжелая горячая кровь.

С той стороны домика послышались легкие шаги. На дорожке, посыпанной блестящим песком, показалась молодая девушка. Дыхание остановилось в груди Зандарна. Девушка, открывшая калитку, оказалась грациозной, как молодой олень, чистой, как рыбка в горном ручье, и прекрасной... как весна в землях его детства. В ее больших невинных глазах он прочел участие, а в изгибе молодого развитого тела угадал скрытую страсть, которая запечатана волшебными печатями до поры до времени... и которую сорвет кто-то из мужчин!

— Здравствуйте, — сказала она первой, ее нежный голос тут же воспламенил его душу. Он видел, как вздрогнули и разогнули спины Изигорн и Тимис, Изигорн даже попробовал лихо подкрутить повисшие усы. — Вы, судя по одежде, нездешние?

Зандарн наконец совладал с голосом, проговорил все еще потрясенно:

— Да... да-да... Но мы никак не ожидали, что здесь живет такая красавица. Пожалуй, мы пойдем дальше... Негоже нам, троим мужчинам, проситься на ночлег в дом молодой женщины, где, как видно, нет мужчины, чтобы открыл дверь...

Девушка ласково улыбнулась:

— Ты прав, в этом доме нет мужчин. Зовут меня Ляна, я управляюсь с домом одна. Заходите!

Изигорн и Тимис сделали движение к калитке, но Зандарн сказал поспешно:

— Нет-нет, мы не станем!.. Прости, что потревожили. Мы не станем подвергать сомнению твою репутацию...

Тимис покосился на тцара и вдруг с удивлением понял, что тот говорит совершенно искренне. В этот миг, очарованный красотой и невинностью чудесной девушки он в самом деле сейчас попятится, и им придется либо ночевать в какой-нибудь конуре, либо возвращаться несолоно хлебавши.

— Хозяйка дома, — заявил он, — знает, что говорит! А ты забыл, какой путь мы проделали?

Он говорил намекающе, Зандарн покачал головой, но заколебался, а девушка сказала приветливо:

— У меня есть свободная комната, там проведете ночь. А ужин я сейчас приготовлю.

Она отошла от калитки, Зандарн сделал первый шаг, все еще колеблясь. В этот момент его ноздрей достиг запах ее чистых свежих волос. Тимис, что шел следом, видел, как воспламенился тцар, выпрямился, задышал чаще, а глаза налились кровью. Теперь его никто не остановит, понял Тимис и уже спокойнее вошел следом.

Дорожка с золотым песком повела их вдоль дома, повернула. Зандарн увидел легкое ажурное крылечко, еще одна дорожка убегала в глубину сада. Огромная каменная стена с готовностью прогнулась, принимая вторжение молодых свежих деревьев. Она даже нависла козырьком, так что часть сада оказалась под надежной крышей.

— Заходите, — сказала Ляна ласково. — У меня там почти нет лишней мебели, не споткнетесь!

И все же Зандарн спотыкался, натыкался не только на мебель, но и на стены, ибо как оторвать глаза от чудесной девушки, что двигается по комнате то как легкое облачко, то стучит босыми пятками, как олененок копытцами, а смех ее рассыпается как серебряные колокольчики?

Тимис видел, что лицо тцара было не просто довольное, а счастливое. Глаза горят, как у голодного льва, что подстерег на водопое молодую антилопу. Изигорн ревниво хмурится, и Тимис приосанился еще больше, победно огляделся, и Изигорна едва не похлопал по плечу, как верного, но туповатого слугу.

Зандарн чувствовал, как остатки усталости уже выдуло из его сильного тела. Все трое сидели за столом и молча наблюдали за хлопочущей на кухне девушкой. На открытом огне в котле начала закипать вода а рядом над багровыми углями разместилось на вертеле мясо толстого молодого зайца. Ляна добавила в варево пахучих трав, зайца на вертеле поворачивала, побрызгала слабым вином. Аромат достиг ноздрей тцара, он шумно задышал, лицо начало наливаться кровью.

Тимис шепнул:

— Потерпи. У меня самого там тяжело, но не спеши, насладись...

— У меня кровь уже кипит, — шепнул тцар. — Я готов наброситься на нее прямо сейчас! Я еще не встречал такой чистоты и невинности... и вместе с тем — такой, такой... эх, я весь в огне!..

Ляна быстро и ловко налила в три глубокие миски суп, тцар жадно пожирал глазами ее разрумянившиеся щеки. Изигорн придвинул к себе миски ближе, жадно вдохнул, охнул:

— Я нигде-нигде... гм, во всех странствиях не встречал такого замечательного супа.

Ляна ответила, смеясь, довольная:

— Ты еще не пробовал!

— Уже чую, — пробормотал Изигорн. — Запах не обманывает.

Тимис молча принялся хлебать суп широкой деревянной ложкой. Тцар слышал его довольное мычание. Тимис обжигался, но хлебал жадно, словно никогда не знал его тцарской кухни.

Он все пожирал глазами Ляну. Она ответила ему откровенным взглядом, он видел по ее смеющимся глазам, что она хорошо понимает его состояние. И даже сочувствует. Ей это льстит, но...

— Достойная хозяйка, — сказал он хриплым от страсти голосом, — говорят, что никто еще не ушел из твое-го дома, кого бы ты не накормила досыта. Но мы, уж прости за правду...

Изигорн и Тимис насторожились. Изигорн толкнул ногой Тимиса, и у того стало видно мелькающую от миски ко рту ложку.

— ...мы из дальней страны, — продолжил тцар. — А у нас там такой обычай, которого мы не смеем нарушить. Хозяйка, подавая на стол, должна сбросить с себя все одежды. Только тогда мы можем... есть.

Изигорн и Тимис застыли. Ляна задумалась, на ее прекрасное лицо набежала тучка. Глаза потемнели. Го-лос прозвучал задумчиво:

— Странные бывают народы, странные у них обычаи... Но это не мое, женское, дело, осуждать или менять нравы. Это — дело мужчин. Если у вас такие обычаи...

Она вернулась к зайцу, тцар и Тимис с Изигорном напряженно смотрели, как она медленно поворачивает зайца другой стороной. Одна половинка уже подрумянилась, кое-где блестящая корочка лопается, в трещинки вытекли прозрачные капельки жира, сорвались на багровые угли. Зашипело, синие дымки метнулись навстречу и тут же растворились в воздухе, только красиво вырезанные ноздри Зандарна задергались, уловив сильный аромат жареного мяса.

Все еще в задумчивости, Ляна нарезала душистых трав, посыпала зайца, остатки бросила в тарелки гостей. Тимис еще быстрее заработал ложкой, вскоре она заскребла по дну.

— Еще? — спросила девушка с мягкой улыбкой.

— Да, — ответил Тимис. — Да! И — побольше.

Ляна мягко улыбнулась. Зандарн напомнил:

— Так как же, хозяйка?.. Мне тоже очень хочется есть... но я не могу!

Ляна внимательно посмотрела в его горящие страстью глаза. Замедленно наклонила голову:

— Хорошо, странник. Из каких бы краев вы ни были...

Ее руки замедленно опустились, тцар, как зачарован-ный, наблюдал за ее тонкими нежными пальцами. Вот коснулись подола, потянули вверх. Длинные стройные ноги открываются, открываются, открываются...

Он ахнул, весь в огне, едва сознавая, кто он и что с ним делается. Девушка подняла платье до уровня живота, под платьем не оказалось другой одежды, как часто носят простолюдинки, тцар не мог оторвать взора от безукоризненно вылепленного тела, роскошных бедер, тонкого стана. А когда девушка подняла платье, на миг скрыв лицо, он прохрипел нечто нечленораздельное, ибо грудь ее прекрасна настолько, что не мог подобрать слов, никогда ничего подобного не видел...

Платье полетело на пол. Ляна стояла перед ними обнаженная полностью, даже заколку выдернула из короткой прически.

— Теперь вам ничто не мешает ужинать? — спросила, она чистым ясным голосом.

Изигорн и Тимис молчали, словно вбитые в землю каменные столбы. Зандарн прохрипел перехваченным голосом:

— Ты... прекрасна...

— Ужинайте, — напомнила она. — Вы сказали, что голодны.

Глаза ее смотрели понимающе, но строго. Тцар против сил взялся за ложку. Горячий суп показался холодным, потому что кровь кипела, все тело было в огне. Рядом молча ел Изигорн, его ложка мелькала с такой скоростью, что вскоре заскребла по днищу.

Все это время Ляна, совершенно обнаженная, двигалась по кухне, гости видели, как она сняла с вертела зайца, порезала и подала на стол. Тцар и его советники вооружились ножами, ели мягкое, хорошо зажаренное мясо, запахи приправ и душистых трав сделали мясо еще нежнее.

Ляна прошла в глубь кухни. Рука тцара застыла на полдороге ко рту. Еще никогда в жизни не видел такой совершенной спины и таких сочных обворожительных ягодиц. Губы его сложились трубочкой, в воображении уже покрывал поцелуями эти сокровища, но, когда Ляна сняла с полки кувшин, он заставил себя, подобно Изигорну, двигать ложкой.

Перед тцаром и советниками появились три чаши, а когда Ляна наклонилась, наливая вино, тцар мысленно поклялся всем богам, что для него нет выше счастья, чем прильнуть губами вот к этим нежно-белым полушариям груди, увенчанным... ох, увенчанным бутонами роз!

Они пили вино, оно испарялось в их горячих глотках раньше, чем достигало желудка. Ляна наблюдала за ними с улыбкой. Но когда тцар осушил чашу до дна, она сказала тем же ласковым голосом:

— Как видите, и вы не уйдете из моего дома голодными!

Так же спокойно, как и разделась, она взяла платье. Изигорн заикнулся:

— Да мы и не думали... Накинув платье, она кивнула:

— А теперь желаю вам доброй ночи. Спите хорошо, завтра у вас долгий путь.

Тцар поднялся из-за стола. Опьянения он не чувствовал, напротив — голова стала ясной. Во всем теле чувствовал легкость. Даже там, где совсем недавно горячая тяжесть переполняла чресла.

Рядом неуверенно хихикнул Тимис. Тцар покосил-ся в его сторону. Вид у Тимиса был смущеннее некуда. Изигорн вылезал из-за стола тоже обеспокоенный, лоб в морщинах, брови сошлись на переносице.

— Доброй ночи, — проговорил Зандарн с трудом. — Доброй ночи, хозяюшка... Спасибо за ужин. Мы никогда его не забудем.

— Да, — согласилась она. — Никогда.

С этими немножко странными словами она повернулась и вышла. Даже под грубой одеждой было видно, насколько она грациозна и красиво сложена.

Когда они трое вошли в комнату для гостей, Изигорн плотно притворил дверь, сказал шепотом:

— Не знаю, как вы, но у меня странное чувство... Тимис буркнул:

— Догадываюсь, о чем ты.

— Она что-то подмешала в вино, — сказал тцар с гневом. — Не стоило нам его пить!

Изигорн лег на ближайшее ложе, глаза уставились в низкий потолок. Брови его оставались сведенными в одну точку.

— Это хорошо бы, — проговорил он медленно. — Но что, если она избрала покровительницей Рожденную на Острове?

По комнате словно дунуло снежным ветром. Тцар поёжился, грузно опустился на ложе. Он сразу ощутил, что легкость ушла, а тело на самом деле все еще не пришло в себя после изнурительной скачки.

— Таких женщин уже нет, — сказал он неуверенно. — Рожденная на Острове сама страшно карает тех, кто нарушает ей верность!

Но голос дрогнул, в комнате становилось все холоднее. Богиня, чье имя страшились называть, сама девственница, берет под защиту молодых девушек и замужних женщин, которые дают у ее алтаря обет хранить верность своему жениху или мужу во время разлуки. Но она же карает страшно тех, кто этот обет по женской слабости нарушает. Потому все меньше остается тех, кто решается на такой обет...

— Что нам грозит? — спросил Тимис в страшном испуге.

После долгого страшного молчания Изигорн посмотрел на Тимиса злорадно и сказал уверенно:

— Великий тцар! Мы, твои верные советники, уже разделили твою судьбу. Дождемся утра! Действие зачарованного вина не длится долго. И мы узнаем все.

Ее дом они покинули рано утром. Изигорн настоял, чтобы по дороге зашли к гулящим девкам. Это, конечно, не квартал изигошей, но Тимис выложил три золотые монеты, целое состояние, и все девки старались изо всех сил. Но... напрасно.

А когда за городскими воротами садились на коней, Тимис с ужасом и омерзением обнаружил, что вдобавок ко всему он медленно превращается в кастрата. Рассвирепевший тцар еще ничего не обнаружил, и Тимис страшился и представить себе, что ждет его, неудачного советчика, когда тцар обнаружит превращение с ним самим.

Глава 32

На этот раз Россоха в башню Хакамы прибыл, когда в сторонке уже лежал дракон Беркута, паслись крылатые кони Боровика и Короеда, а возница Ковакко, кряхтя и матерясь, менял колесо на своей крытой тележке.

Россоха слез с коня уже почти привычно, не чувствуя особой усталости. Хотя путь за это время короче не стал, но постепенно начал привыкать жить без магии, находя даже в этом странное удовлетворение. Все еще сильный и все еще умелый с оружием, он снова с легкостью обламывал буянов в корчме или на улице, а та малая часть волшебных амулетов и колец, что все еще хранили магию, здорово скрашивает жизнь.

Он расседлал и пустил коня пастись, даже не стреножив, тот всякий раз прибегает на свист. Конь тут же унесся подальше, не любит присутствия множества муравьев. Башня Хакамы темная, зловещая без прежнего великолепия огней, призрачного света, хрустального магического купола, что надежно укрывал ее от всего непрошеного. Освещен только первый этаж...

Немые слуги встретили его с поклонами. Для них хозяйка все та же могущественная повелительница, грозная и всезнающая. А если учесть, что у Хакамы тоже какие-то волшебные вещицы, то она в самом деле— грозная для простого люда и всезнающая.

Такими волшебников и будут отныне знать народы, мелькнула у него острая мысль. Люди, которые силой ума или случая наткнулись на волшебные вещи, научились ими пользоваться. Знание о настоящих магах забудется, а все будет связано с волшебными кольцами, амулетами, мечами да доспехами...

Он вздохнул, быстрыми шагами пересек прихожую. Двое полуголых слуг с поклонами распахнули дверь. В ноздри ударил пряный запах благовоний, Хакама без них жить не может, на стенах в ряд ярко горящие светильники, а посреди широкого круглого зала стоит уже новый стол с огромной картой во всю столешницу. Стол в виде восьмиконечной звезды, но Россоха не стал ломать голову, что бы это значило, хотя Хакама пальцем не шевельнет для просто так. Светильники полыхают ярко, запах сладких благовоний ударил в ноздри.

За столом все пятеро, на Россоху подняли враждебные взгляды. Не потому враждебные, что он — Россоха, а потому, что они — маги.

Хакама вскинула голову, в глазах ее он успел заметить холодок, но тут же волшебница сказала самым сладким голосом:

— А, дорогой Россоха!.. Ты запоздал, но это ничего. Мы уже подготовили кое-какое решение.

Я не запоздал, хотел сказать Россоха, я прибыл точно в оговоренное время... но посмотрел на остальных, смолчал. Похоже, Хакама всем назначила разное время. Сперва тех, кому доверяет больше всего. Вернее, чьи желания совпадают с ее желаниями, так как маги никогда никому не доверяют.

Он вскинул руки в приветствии всем сразу и никому в отдельности. Глаза его прикипели к этой огромной рельефной карте, что, как сперва показалось, переливается оттенками, как редкостный в этих краях шелк. На ней неуловимо менялись оттенки красок, поблескивали крохотные искорки. Присмотревшись, Россоха увидел, как слегка потемнел массив леса под налетевшим ветром, зато ярче заблестела река: тот же ветер поднял волны, сорвал гребешки, и капли воды засверкали, как дорогие стекляшки.

Особенно чудесно сотворенными показались горы — красноватые, мрачные, чаще всего медленно вырастающие из зеленой земли. Если присмотреться, можно заметить, как кое-где торчат острые пики, на карте не выше мизинца, но Россоха такие встречал, помнит их настоящие размеры.

— Здорово, — вырвалось у него. — Чье это чудо? Он сел между Беркутом и Ковакко. Хакама улыбнулась скромно, но в глазах блистало злое торжество.

— Моя это карта. Моя.

— Где добыла?

Хакама небрежно отмахнулась. От легкого движения воздух колыхнулся, аромат благовоний стал сильнее.

— Это было давно, — ответила она. — Хорошо, что хоть вспомнила...

Россоха заметил, и все заметили, что голос волшебницы дрогнул, а лицо слегка омрачилось. Многие из них проходили равнодушно мимо вещей, которые, в отличие от других, могли накапливать магию. Эх, знать бы, где упасть, — соломку бы подстелил...

— Что случилось? — спросил Россоха. — Для чего ты всех так срочно выдернула из нор?

Все молчали, уже знают, а Хакама произнесла легким, подчеркнуто легким голосом:

— Случилось непредвиденное. Все наши планы... меняются.

— Что случилось? — повторил Россоха.

— Все шло по нашей задумке. Даже день в день шло, все до мелочей. Все эти мелкие нападения, подстроенная встреча с Турчем, воспоминания о Колоксае, о сыновнем долге отомстить за подло убитого отца — все подогревало ярость Скифа. Правда, мы и не надеялись, что он вот так, сломя голову, ринется в земли Миш — это было бы чересчур опрометчиво даже для такого дурака... Тем более, что мы сумели привязать его к Богоборцу, а тот очень осторожен! Очень.

Она перевела дыхание, зрачки ее странно пульсировали, как у хищного зверя в сумраке, на переходе от ясного дня к беззвездной ночи.

— И что не так? — спросил Россоха.

— У нас был план, — напомнила Хакама, — который сулил верный успех. Олег уговаривает горячего Скифа не торопиться с местью, а искать убежища у Гелона. Но Скиф будет искать не убежища, а помощи. Добром ли уговорит Гелона, силой ли, а то и вовсе убьет, но ему начертано стать во главе этих полуживотных гелонов! А что он сделает с таким богатством?

Россоха кивнул. Не только горячий и безрассудный Скиф, но и более осторожные правители тут же начали бы создавать мощную армию, дабы пробовать кордоны соседей на прочность. Ибо только нанося удары по чужим землям, можно удержать свою.

— А что изменилось? — спросил он.

Хакама молча повела узкой ладошкой в сторону Ковакко. Болотный маг грузно поднялся, короткие ручки уперлись в края столешницы, Россоха брезгливо отодвинулся. От Ковакко идет ясно различимый запах гниющих болотных растений.

— У меня нет возможностей нашей очаровательной хозяйки, — произнес он мрачно булькающим голосом, и Россоха отодвинулся еще дальше, — но кое-что мои лазутчики разузнали. Среди множества мелких сплетен есть один нехороший слух... Я его проверил и перепроверил, но, увы, все так и есть — Скиф не собирается идти на Миш!

Россоха молчал. Судя по лицам остальных, по их угрюмому виду, уже знают, но еще не уложилось в их головах. По всем расчетам, по всем звездным картам, кровавое столкновение неизбежно. Из трех сынов Колоксая останется только один, его победоносное войско хлынет по свету, как огненная лава...

Хакама сдвинула красивые узкие брови, обдумывала. Беркут покачал головой:

— Странно. Я понимаю, Олег не пойдет... Но Скиф? Он же прост как конь, на котором ездит!

— Да нет, — сказал Боровик со смешком, — конь умнее. А Скиф как на ладони. А что случилось?

Послышался шум, фырканье коней. Вскоре дверь распахнулась, вошла Миш — неестественно стройная, с бледным красивым лицом. Маги встали, приветствуя. Хакама обняла, как лучшую подругу, усадила рядом.

Боровик с неудовольствием оглянулся на Ковакко, повторил:

— Так что же случилось?

Ковакко под их взглядами с неохотой выпрямился, Развел руками:

— Там творится странное. Гелону все-таки удалось довести свое безумное начинание до конца...

Послышались возгласы:

— Как?

— Как удалось?

— Это же немыслимо!

— Невозможно, лазутчиков надо перепроверить... Ковакко поднял руки, голоса стихли, он сказал своим жирным квакающим голосом:

— Гелон поменял себя на Колоксая. Теперь Колоксай в этом мире. Он жив, он снова на коне...

Хакама быстро повернула голову к Миш. Тцарица охнула, ее кулачки сжались. По щекам медленно поползла смертельная бледность. Черты лица заострились, и Хакама внезапно увидела, какой Миш будет лежать в гробу, если умрет... скоро.

Ковакко сказал успокаивающе:

— Тише-тише! Не все так, как вам чудится. Простые люди ведут себя иной раз... очень странно. Вы никогда не поверите, что сказал Колоксай! Повредился ли он умом в подземном мире, какое-то заклятие на нем или еще что, но... не плюйте на меня, это правда — Колоксай заявил, что отказывается от мести.

Тихонько охнула Миш. Маги молчали, ошарашенные, Беркут наконец громко хмыкнул:

— Так ему и поверят! Да после того, как он побродил столько лет в подземном мире...

— Поверят, — огрызнулся Ковакко. — Это тебе бы только нарушать клятвы! А Колоксай — благородный воин. Для него подобная верность слову — это свято. Если он сказал прилюдно... а лазутчики клялись, что он сказал и повторил не раз в присутствии многих людей. Так что он сказал то, что намерен выполнить.

Беркут сказал скептически:

— Но выполнит ли? Что-то не верится.

— Выполнит, — буркнул Ковакко угрюмо. — Иначе бы не говорил. Он почему-то твердо убежден, что мстить не будет. Более того, он заявил опять же при всех, что сам был виноват. И что он получил сполна за свое вероломство.

Миш медленно поднялась, по ее бледному лицу покатились крупные блестящие слезы. Глаза сверкали как звезды. В них было то странное выражение, которое Хакама назвала бы... если бы не испугалась этого слова и не сказала резко:

— Да, он был вероломен и был убит справедливо! Хорошо, если он хоть в чем-то осознал свою подлость. Но мы отвлеклись. Почему не хочет идти мстить его сын Скиф? Ведь он только и мечтал, чтобы добраться до родной матери и срубить ей голову!

Миш опустилась на сиденье. На бледном лице глаза все еще сияли как звезды, но на щеках заблестели мокрые дорожки. Слезы катились непрерывно, срывались с подбородка мелкими блестящими жемчужинами.

Ковакко покосился на нее, потом взгляд испуганно метнулся к Хакаме, колдун развел короткими ручками:

— Колоксай взял со Скифа слово, что тот мстить не будет. Твердое нерушимое слово. И вдобавок проклял! Что если, мол, сын нарушит слово и убьет свою мать, то сам умрет в тот же день. А утром Колоксая уже в Гелонии не было.

В напряженной тишине Беркут спросил насторо-женно:

— А куда ж он делся?

— Уехал, — огрызнулся Ковакко. — Улетел, исчез!.. Есть много путей исчезнуть из города незаметно. Например, ночью, когда всякие беркуты спят. Правда, они спят и днем.

В зале словно бы похолодало. Беркут недовольно ерзал, недобро поглядывал на болотного колдуна. В тишине раздался прерывающийся голос Миш:

— Куда? Куда он уехал?

— Незнаемо, — ответил Ковакко и снова суетливо развел короткими ручками.

И снова прозвучал злой голос Хакамы:

— Миш!.. Ты говоришь так, будто готова за ним поехать!

Миш выпрямилась, бледная, решительная, но с сияющими глазами:

— Поехать? Побежать!

— Миш, что ты говоришь...

— Хакама, прости, но тебе не понять... Если бы я могла побежать за ним... вымолить у него прощение, то, может быть, все у нас было бы иначе,

Голос ее прерывался, в нем были страх, мольба, стыд, раскаяние. Маги в неловкости отворачивались, старались не встречаться с нею взглядами.

Россоха нарушил молчание тихим покашливанием;

Проговорил негромко:

— А за Колоксаем в самом деле не проследили? Ни наши, ни сами гелоны?

— Нет, — ответил Ковакко.

— Жаль... Это могло быть не просто любопытно. Беркут нахмурился, кивнул:

— Да, ты прав. Колоксай слишком... слишком герой. А герои так просто не уходят. А тем, кто остается, забывать о таких... ушедших, не стоит.

— Полагаешь, что он может прийти за нами? Беркут скривился, этот трус Ковакко чересчур прям, дальше своего объемного живота и трусливого носа не видит и смотреть не хочет.

— Он герой, — напомнил он. — А герои редко поступают как... просто люди.

— И что же?

— А то, — сказал Беркут медленно, словно объяснял деревенскому дурачку, — что пути героев невозможно предугадать, как невозможно и предусмотреть, где появятся, как появятся и с чем появятся!

Он старался не смотреть в сторону Миш, что сперва только выпрямилась при его словах, потом даже приподнялась, и только когда на нее начали оглядываться, опомнилась и села. Но глаза ее стали ее больше, трагичнее, а умоляющее выражение она даже не пыталась скрыть.

Ковакко снова развел ручками, что-то мямлил. Хакама поднялась, хлопнула в ладоши. Голос ее был мягким, мурлыкающим, но теперь в нем сильнее звучали жесткие деловые нотки:

— Увы, на какое-то время мы его потеряли. Так что давайте пока о том, что у нас есть. Итак, в землях Гелона сейчас правит Скиф. При нем Богоборец, о котором известно, что он потерял свою мощь точно так же, как и мы. До этого момента все шло до мелочей точно по звездным картам. Да и сейчас, наверное, идет, это мы что-то не все понимаем. Однако они не собираются идти войной на царство Миш, как мы рассчитывали и к чему подталкивали. Вопрос, что нам предпринять в этом, изменившемся случае?

Маги молчали. Хакама видела, как морщится Россоха, ему вообще не нравится столкновение с Богоборцем, как кривится Беркут, который любит простые решения. Вот если бы Олег поддержал Скифа с его местью, то все было бы просто... В земли Миш попасть не просто, а в единственном горном проходе, ущелье Красного и Черного Меча, нестройное воинство гелонов встретят отборные войска. Какими бы ни были героями эти Богоборец и сам Скиф, но против них выступят тысячи таких же героев.

Хакама сказала задумчиво:

— Если нет вариантов, как заманить их в земли Миш... то придется нам самим идти в Гелонию.

Маги в нерешительности переглядывались. Понятно, в обороне легче всегда. К тому же здесь уже укрепились.

А идти в земли Гелона... Говорят, он крепил свою молодую державу как никто другой. Стены крепки, в подвалах немерено зерна, мяса, а в самой крепости бьют обильные родники, так что воды вдосталь. Короед сказал торопливо:

— Давайте все же искать, как их заманить снова! Это надежнее.

Хакама засмеялась, стараясь как-то поднять упавшее настроение чародеев:

— Конечно, конечно!.. Будем искать. Но мы ограничены во времени.

— Почему?

— Не знаешь? — удивилась Хакама. — Ах да, тебя не было на том... роковом собрании. Или был? Ну, когда создавался этот Совет Семерых Тайных! Словом, Богоборец допустил небольшой промах. В своей самонадеянности он назвал день и час, когда родился! Более того, указал место, где появился на свет. Я тщательно проверила все звездные карты, сопоставила и... все карты говорят, что он погибнет в день Битвы Муравья с Рекой! Я давала проверить свои расчеты Беркуту и Ковакко. Потом меня проверил Россоха, знаток звездного неба. Да, именно в день Битвы Муравья с Рекой прервется жизнь этого человека, которого мы зовем Богоборцем. А что после этого дня... уже полная тьма. Звезды молчат. Возможно, в потусторонний мир не могут смотреть даже звезды.

Короед спросил недоверчиво:

— Но не значит ли, что Богоборец погибнет в этот день все равно? Даже если мы не вмешаемся?

Хакама кивнула:

— Хороший вопрос. Я верю, что если мы даже не шелохнём пальцем, то он либо объестся и помрет, либо его ткнут ножом в пьяной драке, либо ему свалится на голову камень с крыши... Но возможно, звезды избрали орудием его смерти именно нас?.. В любом случае я хочу присутствовать при его гибели. К тому же наши желания совпадают с желаниями нашей могущественной союзницы, владетельной Миш. У нее есть сын, доблестный Агафирс, которому уже тесно в его крохотной стране! А вот армию он собрал и подготовил очень большую и сильную. Россоха вскочил в тревоге:

— Вы что же, в самом деле готовы идти на это безумие?

— Какое? — спросила Хакама ядовито.

— Идти на Гелонию!

— Мы идем на Богоборца, — уточнила Хакама. — Гелония нас не интересует, но она интересует владетельную Миш. И ее сына, доблестного Агафирса. Так что каждый из нас очень заинтересован в этом походе.

Россоха сказал твердо:

— Я — против. Я с вами, когда вы хотели ограничить власть этого Богоборца. Он слишком... молод. И потому чересчур быстр на простые решения. Но я против того, чтобы гоняться за ним по всему свету. Тем более, если он нашел убежище в такой защищенной крепости, как Гелония. Будут реки крови, будет слишком много смертей. Нет, я против.

Маги молчали, он сказал достаточно твердо, а доводы показались вескими. Хакама подыскивала возражения, но первым опомнился Беркут, засмеялся:

— Россоха!.. Ты что, против воли богов? Даже боги подчиняются тому, что начертано на небесах!.. Если Богоборцу предначертано, то предначертано! Не нам, слабым, спорить с небесами. Более того, мы должны всячески помогать выполнению высших предначертаний, и тогда в мире будет порядок. Кто, как не мы, должны следить за этим порядком?

Россоха покачал головой:

— Ты не понимаешь. Было видение... оно у меня повторилось. Я верю, что именно его видела и Хакама. Так мне кажется, хотя наша хозяйка — женщина, да еще и красивая, а им если не соврать — то и радости от жизни не видеть. Я зрел будущее, что через ущелье Красного и Черного Меча двинется со стороны Гелонии огромное войско, а во главе на огромном белом жеребце едет Скиф!.. Так что нам надо ждать, когда Скиф все-таки двинется в земли Миш.

Молчали, думали. Внезапно раздался настолько чистый женский голос, что маги даже начали оглядываться, пока не уставились на Миш.

— Какой белый жеребец? — спросила она.

— Какой? — удивился Россоха. — Обыкновенный, только уж очень огромный!.. Хвост, грива, широкая грудь. На лбу темное пятно в виде звездочки, верхний луч выше других...

Миш тихонько в задумчивости произнесла:

— Странно...

— Что?

— Такой конь у Агафирса. Я всегда волнуюсь, когда он садится на такого огромного зверя.

Отзвук ее прелестного голоса еще медленно затихал в башне, постепенно уходя ввысь и там отражаясь негромким мягким эхом, как вдруг Хакама внезапно подпрыгнула, глаза ее озарились счастьем, ликованием.

— Что стряслось? — спросил Россоха.

— Мы неверно... — вскрикнула она, задыхаясь, — мы неверно... истолковали!.. Да, было видение, очень четкое и ясное, как огромная масса войска проходит через знаменитое ущелье Черного и Красного Меча! А во главе на коне едет Скиф. Но Скиф ли? Где на нем написано, что он — Скиф? Мы видели всадника, очень похожего на Скифа! Еще не поняли? Мы тогда ждали, что Скиф обязательно вторгнется в земли Миш с войском Гелона! Мы ждали этого, хотели этого, вот и поняли неверно!

Россоха пробормотал:

— А как надо понимать?

— Как будет на самом деле! Да, огромное войско двинется из Гелонии обратно в земли Миш. Но во главе поедет, как и ехал в ту же сторону... Агафирс!.. Не понял? Россоха, да их родная мать все еще не в состоянии отличить одного от другого!.. Она их различала только по голосам да по манерам. Это Агафирс поведет свое войско обратно после разгрома Гелонии и убийства Скифа и Богоборца. Вот и исполнится пророчество звезд, что из трех братьев останется только один, что он начнет завоёвывать весь мир и завоюет его весь. ..

Миш сидела бледная, огромные страдальческие глаза на белом лице стали еще прекраснее и трагичнее. Хакама ревниво подумала, что увидь Колоксай ее сейчас, он уж точно отказался бы даже от злых слов. А то и сам бы просил у нее прощения.

Глава 33

С высоты облаков земля выглядела как пестрый зелёный ковер с редкими желтыми проплешинами. Самые высокие леса казались мелкой травкой, однако Россоха различал даже мелких зверьков, ползающих змей, юрких ящериц.

Хакама стояла рядом, зачарованно всматривалась в зеркало. По дальней дороге двигается открытая повозка, с высоты хорошо видно человека, лежит, подставив солнцу лицо и бесстыдно выставив голый живот. На передке телеги усталый парнишка вяло помахивает кнутом, кони плетутся едва-едва.

— Как я тебе завидую, — сказала она льстиво. — За такое умение я отдала бы половину своих сокровищ!

Россоха пробормотал:

— Ничего особенного... Ты с муравьями дружишь, я умею с орлами.

— Да и вообще с птицами, — заметила она игриво.

— Да, — согласился он. — Но у орлов глаза лучше. Из-под облаков видят каждую мышь на земле!.. Разве не дивно?

— Я давно думала, — сказала она доверительно, — а не владеют ли некоторые животные магией? Как думаешь?

— Не знаю, — ответил он. — Хотя меня бы это не удивило. Я так и не пойму, почему совы летают совершенно бесшумно, а летучие мыши в полной тьме не натыкаются на стены... Ладно, ты хотела увидеть Ковакко, ты его увидела.

Хакама сказала торопливо:

— Погоди, не уходи! Думаешь, почему я тебя пригласила последним? Чтобы остаться наедине. Нам нужно поговорить, Россоха. Что бы мы ни говорили, ни делали, но очень многое зависит от тебя. Ты самый мудрый и уравновешенный, потому мне особенно важно именно твое мнение. И то, что ты с нами, очень важно. Понимаешь?.. Мы сейчас поужинаем, этот разговор и меня утомил, а потом мы с тобой посмотрим, в самом ли деле Агафирс готов двинуть войска на Гелонию...

Россоха буркнул с неприязнью:

— Конечно, двинет. Он спит и видит, как захватит Гелонию. А потом пойдет покорять весь мир!

— Да, знаю. Но Миш... Меня беспокоит Миш. Какая-то она стала странная, не находишь?

— Нет, — отрезал Россоха. — И Миш, и Колоксай повзрослели — вот что нахожу! По-моему, они готовы просить друг у друга прощения. Они хотят этого, они ищут повод... и возможность! Каждый считает себя неправым. По-моему, это самое редкое, прекрасное и нужное сейчас чувство...

Тонкие брови Хакамы сошлись на переносице. Взгляд прошел сквозь зеркало, а голос стал холодным и отстранённым:

— Нет, это нехорошее чувство. Нам нужно, чтобы она ненавидела его по-прежнему. Если не его самого, то его сына, этого яростного Скифа.

Россоха проглотил слова, что уже срывались с языка. Сердце стиснуло недоброе чувство. Почему он, самый мягкий и добрый, остался здесь, с самым безжалостным из существ, которых когда-либо порождала земля?

Хакама, не дожидаясь или не доверяя Миш, сама отправила к Агафирсу гонца. И тотчас же огромная армия пришла в движение. В отличие от сил Гелонии, армия Агафирса вся из конницы, прекрасно вооружённой, быстрой и маневренной конницы, что может стремительно наступать и лавой, и откатывать по единому сигналу трубы, и замирать на месте, и совершать сложные манёвры охватов, перестроений.

Через глаза парящих в небе орлов Хакама и Россоха смотрели, как огромная масса конного войска двинулась в сторону Гелонии. Даже в этом беспечном продвижении через свои земли бесформенная масса время от времени то собиралась клином, то разбивалась на ровные квадраты, то выпускала справа и слева отряды особо легких конников, готовясь к будущим схваткам.

Хакама сказала с восторгом:

— Я еще никогда не видела такой слаженной силы! Они сметут Гелонию... и, не заметив, пойдут дальше.

Россоха сказал сухо:

— Коннице не по зубам крепости.

— Конница, — повторила Хакама насмешливо, — кто говорит о коннице?

Россоха насторожился :

— А что еще?

— Агафирс не обойдется без нашей помощи, — объяснила Хакама. — Там ведь не один жалкий Скиф, с которым справится сам Агафирс. Увы, там Богоборец! Значит, придется вступить и нам. Со всей нашей мощью.

Россоха испугался:

— Ты... всерьез? Хочешь, чтоб мы поехали с этими варварами?

— Не обязательно, — расхохоталась Хакама. — Можем прибыть на день-другой позже. Когда конница Агафирса захватит всю Гелонию. И конечно же окружит сам город Гелон так, что мышь не выскользнет. Мы ударим не раньше, пока не убедимся, что Богоборец там.

Россоха покачал головой:

— Я не стану.

— Но ты же обещал!

— Я обещал выступить... с требованиями к Богоборцу. Мне не нравится его молодость, не нравится его горячность и его дерганье из стороны в сторону, когда решаем что-то важное. Он сам уверен, что поступает рассудительно, но мы-то знаем, что даже если он в сравнении со своими одногодками — степенный и рассудительный, то в сравнении с нами — драчливый юнец. А юнец руководствуется презренными чувствами, будь это зов плоти или зов сердца — все едино это презренно в сравнении с зовом чистого разума!.. Если ему это изложить достаточно убедительно...

Хакама презрительно фыркнула:

— Сам же говоришь, он не приемлет доводов разума!

— ...а эти доводы сделать еще более убедительными, приведя армию Агафирса, и, главное, если он увидит, что мы все исполнены решимости... Олег не чудовище, он же всегда хотел, чтобы было всем лучше! Если он увидит, что мы против, он... отступится. Навсегда! Он даст слово, что никогда больше не будет вмешиваться в деятельность Семерых... уже Шестерых Тайных. И он свое слово сдержит, несмотря на то что он все же умный.

Хакама некоторое время смотрела на него с непроницаемым лицом. Россоха походил на взъерошенного сердитого воробья. Слабо улыбнулась и произнесла мягко:

— Да-да, ты прав. Ты совершенно прав! Именно так мы и сделаем. Подступим к стенам города, возьмем в плотное кольцо и потребуем от Богоборца отречения от управления Советом Семерых. Навсегда.

— Ну вот, — сказал Россоха, но облегчения не ощутил от своей неожиданно быстрой победы. Что-то Хакама согласилась чересчур быстро. — Вот так будет лучше...

Хакама улыбнулась и попросила мягко:

— Пожалуйста, взгляника на горы. Я слыхала про странное племя, в котором сумели приручить драконов.

Дивное знамение видели гелоны на небе: край солнца потемнел, а потом вовсе пропал, словно его выгрызла неведомая сила. Некоторое время на земле были сумерки не сумерки, а нечто странное творилось в глазах людей, словно белый свет малость померк. Но и потом, когда солнце вернулось в солнце, уже на закате оно стало похожим на очень старую чугунную сковороду, забытую на огне, раскалившуюся до вишневого цвета, вот-вот лопнет, вот-вот разлетится на части...

Старые люди перешептывались, что это к большой беде. Нашлись странники, которые видели, как с неба падали бездыханные птицы, так бывает в лютые морозы, но чтоб такое свершилось в середине лета? На самом небе облака двигались не простые, а все либо как скачущие кони, либо в виде белых драконов, которые, как известно, самые злые, а то и можно было усмотреть, как медленно надвигаются осадные башни, которые сокрушат стены города. И хотя облака вскоре менялись в простых овечек, но умным достаточно только намекнуть...

Однако Гедония, вопреки опасению Скифа, к близкому вторжению агафирсов отнеслась без страха. Даже с каким-то веселым озлоблением. То ли люди забыли, что война — это не только победные крики и скачка на боевых конях под звон труб, но едва сотники отправились в села и веси, оттуда потянулись веселые и оживленные отряды молодых мужчин.

Это пестрое войско заняло оборону на реке Смородинка в двух местах, где можно перейти вброд, а еще несколько мелких отрядов послали вдоль берега, чтобы бдили.

Турч прибыл, когда дно реки уже утыкали острыми кольями, а между ними от великого усердия вбили обломки кос. Селяне расположились по берегу живописным лагерем, без особого порядка, веселые, словно убежали от настырных жен на чисто мужскую забаву — охоту.

— Неплохо, — одобрил Турч, его наметанный глаз сразу уловил, что брод вот так, с ходу не одолеть. — А где же журавцы? Это ж они должны сдерживать спешившихся агафирсов, когда те начнут выдергивать колья!

— Журавцы? — переспросил один, еще моложавый, но уже тертый и явно бывалый если не в боях, то хотя бы в драках мужик. — Дык сейчас же самая жатва начинается. Какой же хозяин уйдет из дома?

Турч спросил рассерженно:

— Какая жатва? Агафирсы нагрянут, будет им жатва! Ты кто?

— Староста, — ответил мужик гордо. — Войт, по-нашему. Агафирсы еще далеко, а жатва вот она. Пока агафирсы подойдут, то и с жатвой успеют покончить... может быть. А нет, то все равно не гоняться же за этими агафирсами? Сами придут.

Турч в отчаянии огляделся. Мужики крепкие, здоровые, сила так и брызжет наружу, но воины из них никакие. Пусть каждый из них подковы ломает, но в схватке важнее воинское умение, чем сила, а умения как раз и нет. Агафирсов больше всего как раз могли бы побить журавцы, самые искусные из лучников, пока агафирсы медленно будут двигаться через реку. Но лучники сейчас не лучники, а сборщики урожая, Ящер бы их побрал...

На небе все чаще возникали грозные знамения, но Олег убедил Окоема толковать их все как предвестников победы над агафирсами. На горизонте то и дело поднимались облака пыли, это съезжались наспех набранные войска гелонов. Турч не знал, смеяться или плакать. Зажиточные гелоны приезжали как на ярмарку: на повозках, с кучей слуг, даже с бабами, которые быстро превратили лагерь... который и раньше не был боевым, черт-те во что.

Правда, оружия навезли с избытком. К изумлению Турча, мечи и топоры оказались хорошего качества, а доспехи так и вовсе встречались настолько прочные, удобные и красивые, что хоть самому Скифу в подарок. Видно, даже у самых мирных землепашцев сохранилась любовь к оружию, и они в свободное от работы время, когда можно просто лежать и смотреть в небо, ковали, клепали, соединяли, наносили затейливые узоры, и теперь их мечам могли позавидовать самые знатные воины из числа закаленных агафирсов.

Лазутчики на легких конях перебирались на ту сторону реки, для них был оставлен проход, следили за дорогами, ловили признаки приближения большого войска агафирсов или хотя бы первых отрядов. Турч пытался как-то упорядочить свое разношерстное войско, но на него обижались, никто не хотел слушать дурацких приказов, а место для будущей схватки с врагом каждый хотел выбирать сам.

— Уже в двух конных переходах! — донесли однажды лазутчики. — Их не меньше чем сто тысяч!

— Кто? — спросил коротко Турч. Молодой сотник разложил на земле камешки, Турч присел рядом. Сотник объяснял:

— Вот здесь идет легкая конница!.. Следом — тяжёлая, все в кожаных латах. Справа и слева два вспомогательных войска по десять тысяч конников...

— А пехотинцы? — спросил Турч нетерпеливо. — Где идут пехотинцы?

— Их нет, — ответил сотник. — Все на конях... Да не просто на конях...

— А что еще?

— Да нет, просто... Я видел отряды, где все кони гнедые, видел другие, где только на вороных конях, а есть и такие — что на буланых. К чему бы это?

Турч стиснул зубы. Это значило лишь, что надвигается отлично слаженное войско. Если даже коней сумели подобрать в масть, то и доспехи в порядке, мечи и топоры наточены и не соскочат в разгар схватки. Надвигается настоящее войско, закаленное во многих сражениях, битвах. Знающее, как одерживать победы даже над опытным противником... А что им эти землепашцы с мечами, которые ковали себе больше для хвастовства?

Он прикрыл глаза и как наяву увидел это массу войск, что движется в изумительном, с точки зрения землепашца, порядке. Они, конники, умеют ехать шеренгами так, что ни одна конская морда не выдвинется дальше других, а стоит протрубить в рог, перестроятся в ровный квадрат, если же протрубить иначе, то молча и без суеты, не делая ни единого лишнего движения, встанут широким или вытянутым клином, что пробьет любую оборону.

Сейчас агафирсы идут молчаливые, как призраки, даже кони не ржут, не машут хвостами. Все двигаются как плывущие по реке тяжелые бревна, но стоит по сигналу ринуться в атаку, как из тысяч глоток вырвется этот звериный клич агафирсов «ура!», от которого холодеет кровь, подгибаются ноги, а оружие валится из рук.

Лучники все не прибывали, зато явился с внушительным отрядом владетельный воевода Нешутич. Только телохранителей вокруг него было две сотни, здоровенные крепкие воины, хорошо вооруженные, да две тысячи тяжеловооружённых конников. Турч уже знал, что Нешутич успел повоевать еще до того, как Гелон основал свой город, потому Нешутич продолжал готовить своих людей к войнам, он не очень-то верил, что миролюбие Гелона никогда не оставит.

Лиха беда начало, вскоре прибыли воеводы Зорян и Крыжень, с ними одна пехота, если не считать трех сотен лёгкой конницы, зато обоз прибывал целую неделю. Турч озверел, ибо теперь это было похоже на гигантский лагерь не то спившихся разбойников, не то заблудившихся переселенцев. От рева скота не стало слышно человеческой речи, а телеги скрипели так оглушительно, что птицы падали замертво.

Не дождавшись натиска агафирсов, он послал лазутчиков. Те донесли, что агафирсы встали лагерем все там же, в двух конных переходах.

В лагере гелонов тут же начались пляски, песни. Не видавшие брани вояки праздновали победу, агафирсы устрашились, эти агафирсы — молодцы против овец, а против молодцов сами овцы, струсили, вот-вот повернут обратно, а не стоит ли, братцы, ударить на них сейчас, пока они не разбежались...

Турч едва не хватался за меч, стараясь навести порядок в этой вольнице. Куда делось спокойствие и миролюбие кротких гелонов, когда в руках очутилось оружие, а враг показался не так уж и страшен!

— Это ловушка! — орал он до хрипоты. — Это им будет подарком, если нападем на их лагерь!.. Они на ночь вообще окапываются!.. Там ров и вал, вас половина поляжет раньше, чем сойдетесь грудь в грудь!.. Что за безголовые...

К счастью, боевой порыв не поддержали. Большинство решили благоразумно ждать, а когда агафирсы явятся большую часть побить, а остальных взять в плен, чтобы было кому крутить мельницы да копать рвы.

Агафирс с двумя опытнейшими полководцами, Октарасом и Панастом, скрыто выехал к реке и с высокого холма на берегу наблюдал за беспорядочным лагерем гелонов. Он не слезал с боевого жеребца уже десять лет, крохотные земли Миш сумел превратить в немалую державу. В его державе, теперь уже в его, все работало на войну, а дети с колыбели приучались к реву труб и грохоту боевых барабанов. И он знал, как и его полководцы, что эта галдящая толпа гелонов, гордо называющая себя войском, все же представляет страшную силу... если реку перейти вот прямо сейчас.

Да, у них ни капли умения воевать, даже мечи и топоры не умеют держать как следует, но в жилах эти землепашцев течет кровь мужчин, а неумение воевать такие олухи восполняют личной отвагой и беспримерным мужеством. Они не только в состоянии выдержат удар его железного войска, но и опрокинуть, погнать, а потом помереть от ран и изнеможения уже на захваченном поле.

Потому он держал войско в лагере, а сам с мудрым Октарасом и верным Панастом наблюдал, наблюдал, наблюдал. Дни жаркие, на стороне гелонов в тени небольшой рощи поместились немногие, остальные изнывают на солнцепеке, река кишит купающимися, выходит из берегов. Те, кто из рощи уходил к реке ополоснуться от пота, находил свои места занятыми. Вспыхивают потасовки, вот-вот прольется кровь...

В то же самое время его агафирсы не ропщут, хотя тоже на солнце, у них нет даже рощи. Сурово и мужественно переносят зной, как раньше переносили морозы, голод, тяжелые переходы. Помнят, что всегда возвращаются с победой, с награбленным золотом. А Гелония, как знают все, самая богатая и зажиточная страна, а люди в ней не воины, а сплошь пахари. Женщины там все молодые и прекрасные, а тела их как молоко с медом...

В лагерь Агафирса прибыла Хакама с его матерью, Миш. Агафирс встретил Хакаму неприязненно, хотя именно она настояла на походе в Гелонию, к нападению на которую он и сам давно готовился втайне. Она же обещала прислать в помощь драконов, страшных летающих зверей, что могут изрыгать огонь, но все же Агафирс инстинктивно ей не доверял, как всякий честный воин не доверяет подлому и непонятному колдовству.

Хакама настаивала, чтобы наконец-то перешли реку, опрокинули мужичье, но Агафирс все выжидал. Зной одинаково мучит обе стороны, но в лагере гелонов все чаще и чаще вспыхивают драки за лучшее место на берегу, когда купают коней. Теперь все лезут без всякого порядка, очереди, кому когда восхотелось. Все злятся, а некоторые вообще отправляются вроде бы поискать места в тени и уже не возвращаются.

Десять дней простояли гелоны, как просчитал Агафирс, за это время даже от того порядка, что поддерживал их полководец Турч, не осталось и следа. Днем гелоны страдают от зноя, ночью отбиваются от комаров, встают нехотя, опухшие от укусов, а с утра тех и других доводят до бешенства крупные, как воробьи, оводы, слепни.

Как стало известно, некоторые мужики потихоньку под покровом ночи ускользнули из стана. Поднялось возмущение, но потом раздались и рассудительные голоса, что агафирсы трусят, явно же страшатся перейти реку, вот те и решили, что без них обойдутся, здесь и так собралась несметная сила...

На следующую ночь ускользнуло уже около сотни, а потом и среди бела дня всякие обиженные на соседей или просто на жару вскакивали на коней и уезжали из стана. Начало нарастать беспокойство, в покидающих лагерь полетели оскорбления, насмешки, в них бросали комьями сухой земли, но, хуже того, однажды ночью пронесся слух, что лагерь покинули и сам Турч с его воеводами. Поднялся такой гвалт, что агафирсы на том берегу всполошились и схватились за оружие.

Турч едва успел заснуть, когда полог шатра распахнулся, влетел испуганный оруженосец, пролепетал:

— Господин, там...

И тут же, отшвырнув его, ворвалась целая толпа с оружием в руках, готовая бить и крушить, ломать мебель, вымещая злость на сбежавших полководцев. Увидев сонного Турча, мужики замерли, потом один, опомнившись, заорал дурным голосом:

— Так это ж все брехня!.. Брехня!.. Никуда они не делись!

Турч не успел опомниться, одеться, как его полуголого подхватили на плечи, бегом понесли по лагерю, показывая, что вот он, родимый, не сбежал, не бросил, остается верным воинскому долгу, чудо-то какое в перьях! Вот он, родимый наш!

Глава 34

Агафирсы время от времени выезжали из лагеря целыми отрядами. Теперь и гелоны, забравшись на деревья, могли видеть, как те скачут, разом останавливаются на полном скаку, поворачиваются, как один человек ощетиниваются длинными пиками или же, наоборот, хватаются за боевые топоры.

Притомив коней, возвращались, а им на замену выезжал другой отряд, тоже разогреть застоявшихся коней, приучить себя и коня к слитным действиям всего отряда, а заодно и попугать гелонов — все уже знали, что за ними наблюдают.

В лагере гелонов в самом деле распространялись слухи один другого страшнее. Всадники, что, как муравьи, одинаково выполняют все приказы, казались нечеловечески страшными, непонятными, таинственными, даже заговоренными злыми колдунами. Тут же у костров пошли рассказы о разных случаях, когда кого-то не брало железо, а стрелы вовсе отскакивали, таких заговоренных можно убить только прутиком омелы, смоченной в отваре из лап молодой лягушки и перьев птицы Стратим...

Уныние пошло по лагерю, как круги от брошенного в воду камня. Одни тут же напились до свинского состояния, другие призывали богов и давали обеты, третьи клялись умереть, не покидая лагеря, но уже не отыскалось тех смельчаков, кто хотел перейти реку и ударить на агафирсов.

Скиф и его воеводы спешно обходили стены, осматривали, готовясь к осаде. К огромному облегчению Скифа, стены оказались в полном порядке, нигде ничего не пришлось чинить, закрывать бреши или менять камни. Впервые он подумал о Гелоне-воине с благодарностью, такие стены выдержат любой натиск.

Настоящих мечей и боевых топоров в оружейной все же оказалось недостаточно. Скиф велел насадить косы ребром на древки, как и наконечники копий, а тяжелые дубовые палицы приказал набить толстыми гвоздями, которыми подковывают коней. Только доспехов в подвалах оказалось вдоволь, и вскоре все мужчины Гелонии гордо расхаживали в кожаных латах, а то и в металлических, медных или бронзовых.

Теперь ночная стража на стенах утроилась, из окрестных деревень спешно везли крупу, муку и другие припасы, хотя подвалы и кладовые города и так ломились Гелон всегда был осторожен и запаслив. Из деревень постепенно прибывали мужики, но семьи везли немногие. Как-то не верилось после десяти лет безбедной мирной жизни, что на их земли явится враг.

Город и окрестности бурлили, кипели. Всадники носились на быстрых конях между селами, а слухи, один нелепее другого, разлетались как вспугнутые вороны. В Гелон тянулись тяжело груженные подводы, шли угрюмые люди с косами и цепами на плечах. Немногие были в кожаных латах собственной выделки, но в городе все получали настоящее оружие и настоящие доспехи.

Однажды Скиф, объезжая городскую стену с внешней стороны, наткнулся на целую толпу, что двигалась к воротам. Его тут же окружили, он видел всюду разъяренные лица, вскинутые к небу косы, пики, дубины, палицы и даже колья, отовсюду несся крик:

— Не отдадим Гелонию!

— Дай оружие!!!

— Веди нас!..

— Вместе жили, вместе и помрем, но Гелон не сдадим!

Скиф чувствовал, как в глазах щиплет, он сам был в этот миг готов броситься на врага и растерзать его в клочья, защищая вот этих самоотверженных мужиков, что оставили семьи и пришли защищать нечто более высокое, чем жизни, защищать Мечту, защищать дело и первого справедливого правителя Гелона, который ушел из жизни так же доблестно и праведно, как и жил.

Он вскинул к небу руки, призывая его в свидетели, закричал громко и звеняще:

— Успокойтесь!.. Мы не отдадим наш славный город, не отдадим Гелонию!.. И сумеем защитить свои земли. Но если кто из вас раньше когда-либо держал в руках оружие, умеет держаться в седле, приходите сегодня к городской зброярне. Вам дадут оружие, накормят, распределят по отрядам. Не отдадим Гелонию!

Дружный клич всколыхнул мир, заставил затаиться в страхе подземных зверей, а птицы в соседнем лесу поднялись с веток и закружились над деревьями.

— Не отдадим!

— Всю кровь до капли!

— Не сдадим Гелонию!

Но все-таки в городе настали тревожные дни еще задолго до подхода агафирсов. Мужчины, оторванные от семей, занялись, естественно, беспробудным пьянством. Привыкшая к порядку стража хмуро поглядывала на пьяных, но не вмешивалась даже в то и дело возникающие драки. Переселенцы, оставшись на ночевке в городке, прямо на площади жгли костры, бражничали, спорили, дрались, прыгали на спор через огонь. В трех местах пели и плясали бродячие музыканты, танцовщики. Им бросали монеты, орали, нахваливали, в музыку и песни вплетались хриплые голоса охотничьих рогов, резкие вопли дудок, рев скота, далекие звуки била со сторожевой башни.

В одном месте в окружении целой толпы орущих мужчин плясали с мечами в руках двое обнаженных до пояса и совершенно пьяных воинов. Одного взгляда Олегу было достаточно, чтобы сказать, чем такая пляска кончится.

А Скиф сказал восторженно:

— Им дай только повод, чтобы вскочить на коня и помчаться навстречу ветру, чтобы вскипела кровь, что-бы меч сверкал и пел, чтобы хряск вражеской плоти, крик чужих женщин, чтобы огонь и кровь! Нет, не удалось вытравить в этих людях чисто человеческую страсть к оружию, к сражениям, к воинским подвигам!

Олег задумался. Дерзкая сила переполняет этих людей, они забыли, что в войне кладут головы, а помнят удачные походы на соседей. Если даже не свои походы, то с восторгом пересказывают воинов-соседей, которые приводили пленных и перекладывали на них всю грязную работу, а захваченных женщин использовали как наложниц, на что не согласится ни одна женщина их племени.

В непроглядной ночи громко и страшно ударили в медные щиты. Протяжный тягучий звон возник и остановился в ночном воздухе, в него вплетались все новые и новые удары, и вся ночь, казалось, дрожит как лист на ветру.

На башнях вспыхнули факелы. Кое-где их сразу бросали в бочки со смолой, и вскоре тьма вокруг крепостных стен озарилась красным зловещим светом. Наверху раздался общий вздох, что перешел в стон.

Внизу под стенами в двух десятках шагов из тьмы быстро подъезжали ровными рядами всадники. Между ними уже пробегают по направлению к стенам пешие, умело держа в руках длинные лестницы. Каждую лестницу несут по четыре человека, и едва их разом приставили к стенам, наверх тут же начали быстро-быстро карабкаться сотни... нет, тысячи вооруженных людей!

Скиф стряхнул оцепенение, закричал страшно:

— Бочки!.. Разом!!! Лучники!!!

Со стен начали торопливо опрокидывать бочки с кипящей смолой. Следом сбрасывали бревна, что ломали лестницы и калечили людей. Снизу раздался многоголо-сый крик дикой боли, ибо капли смолы, попав на тело, не гаснут, а прожигают его до кости, а то прожигают и саму кость.

Лучники торопливо стреляли в конников, в темноту, догадываясь, что и там стрелы найдут цель. Вокруг крепости по всему периметру стоял крик, ругань, вопли, страшно кричали раненые кони. Выглянула луна и снова скрылась за тучей, но Скиф и его военачальники успели узреть, что вся равнина перед городом занята войсками. И хотя ими не кишит, все держатся отдельными отрядами, ровными такими квадратами, словно и не люди вовсе, волосы на голове встали дыбом: не думал, что Агафирс приведет такую силу.

— Лучники!!!

Воздух трещал, раздираемый сотнями тяжелых стрел. Из темноты доносились крики людей, которые считали себя надежно укрытыми тьмой.

Скиф с топором в руке носился по стене, глаза безумные, сердце едва не выскакивает, это же город Гелона, он обязан любой ценой защитить дело рук и сердца самоотверженного брата...

С внутренней стороны стен по лестницам подавали новые связки стрел. На толстых канатах поднимали корзины с тяжелыми булыжниками. Женщины выбегали из домов, наготове чистые тряпицы, но раненых пока нет, пока нет, все еще нет...

Олег бежал по стене с другой стороны. Скиф с удивлением и облегчением увидел в руке волхва обнаженный меч. Олег крикнул издали:

Что на той стороне?

Отбили! — прокричал Скиф. — У тебя?

— Тоже, — ответил Олег. — Твой брат как будто предвидел заранее, с какой стороны и как нападут!.. Именно там больше всего камней, бревен, там в ряд бочки со смолой. Ни один не добрался даже до середины стены!.. А жаль.

— Почему?

— Дальше бы падали, — сказал Олег зло. — Таких высоких стен я еще не видел! Но теперь вижу, не зря, не зря.

Скиф мотнул головой. Всякий раз при воспоминании о Гелоне в глазах щиплет, а в сердце появляется боль. Как он несправедливо набрасывался на брата, винил в трусо-сти, обвинял, хулил! А теперь брат спасает его, даже будучи там, в мире черного солнца.

— Но как? — спросил Скиф потрясенно. — Как проникли? Почему их не задержало наше войско? Олег покрутил головой:

— Шутишь? Ты бы еще сказал, остановило!.. Это вшивое дурачье явно взяли сонными. Но неужели и Турч, он же воин... И не дурак. Эх, не будем о павших... наверное. Но про войско за стенами города теперь забудь. Наше счастье, что агафирсы совсем обнаглели!.. Ишь, попробовали захватить город одним передовым отрядом.

Скиф долго молча смотрел в темноту. На востоке медленно светлело. Обозначился темный край земли, над которым неспешно поднимался слабый рассеянный свет.

— Так это было еще не войско?

— Шутишь?

— Да нет... Но что в темноте рассмотришь...

Олег посоветовал угрюмо:

— Дождемся рассвета. Там увидишь.

Но ждать долго не пришлось, на востоке небо уже медленно светлело. Из чернильной тьмы медленно проступали стены, крыши, бледные лица. Все напряженно вслушивались, опасаясь нового приступа.

Их темноты доносилось далекое фырканье коней, топот, иногда резкий повелительный вскрик. Привыкшие в темноте глаза жадно хватали все, что могли разглядеть, сперва во тьме плавали комья черного тумана, превращались в страшных мохнатых зверей, сливались в огромные массы, дробились, но с наступления рассвета это исчезло, растворилось в бледном рассвете, а взамен все увидели голую вытоптанную землю.

— Ушли, — сказал Скиф с облегчением. — Ушли, гады!

— Не получилось, и ладно, — прокомментировал Олег. — Сегодня вряд ли полезут.

— Почему? Войско не подойдет?

— Подойдет, но пока встанет лагерем... Я слышал, Агафирс всегда на ночь войско загоняет в лагерь и даже огораживает рвом и валом.

Скиф фыркнул:

— Трус!.. Он всегда был трусом!

— Гм... — ответил Олег. — Что не мешает ему, однако, побеждать...

Очень не скоро заискрился край земли. Солнце поднималось мучительно медленно, в небе давно полыхают облака, а на земле глубокие угольно-черные тени, где, как в подземном мире, исчезает все, что туда проваливается.

Дорога уходила от городских ворот вдаль, там иногда сверкало, поблескивало, наконец один, самый остроглазый, закричал:

— Идут! Агафирсы идут!

Олег ощутил, как сердце трепыхнулось и сбилось с ритма. Он, как и все, ожидал, что на дороге покажется длинная темная змея, превратится в колонну, начнет приближаться, повторяя все движения дороги... однако со стороны горизонта сейчас надвигается темная страшная масса, словно по земле идет тень от грозовой тучи.

Не скоро удалось различить, что войско хоть и прет плотной массой, но все же разбито на отдельные полки. Каждый полк двигается ровным квадратом, каждый всадник держит длинное копье острием вверх, древка отсюда не рассмотреть, зато металлические наконечники блестят под утренним солнцем нестерпимо ярко, и кажется, что агафирсы на копьях несут упавшие с неба осколки солнца.

Уже можно рассмотреть, что эти ровные квадраты различаются даже по цвету коней: у одних подобраны сплошь гнедые, у других — вороные, третьих — буланые... Страна Гелония лежит на равнине, агафирсы это знали и шли прямо на город Гелон, не придерживаясь извивов дороги.

Восемь отдельных полков насчитал Олег, а посреди исполинского войска тащатся повозки с походными кузницами, оружейными, котлами, шатрами.

Первый полк внезапно перешел на галоп. Ровный лес копий изломался, теперь казалось, что на вершинки молодых деревцев налетел ветер. Все трепетало, искрилось, полк разбился на мелкие отряды, а те уже в видимом беспорядке поскакали по окрестным селам за добычей.

Военачальники, их видно сразу, в сопровождении двух-трех конников начали объезжать город, осматривать стены. Их сопровождающие успевали переругиваться с высыпавшими на стены защитниками, а сами военачальники наметанным взглядом определяли, где поставить войска, куда нанести первый удар, где пробовать проломить стены, а где лучше взобраться на них с помощью лестниц.

Олег всматривался в скачущих всадников с безмерным удивлением. Те унеслись, а у него перед глазами стояла эта странная картина.

Вздрогнул, рядом раздался скрипучий голос Окоема:

— Заметил? Вот из-за этого Агафирс и разбил всех соседей! Те земли, что дала ему Миш, он уже расширил в десять раз. И вообще теперь непобедим...

Верховный жрец стоял, приложив ко лбу ладонь козырьком. Острые колючие глаза смотрели из-под седых, как вылепленных из снега, косматых бровей.

— Из-за чего? — спросил Олег.

— Он придумал для всадников особые крепления для ног. Ты не заметил? Они крепятся к седлу на ремнях. Это такие ременные петли. Ты вдеваешь в них ступни...

— Ну и что? — спросил Олег. Попытался представить себя, как он вдевает болтающиеся ноги, сразу появляет-ся устойчивость. — Ух ты...

Окоем кивнул:

— Вот-вот, сперва и я вот так: ну и что... Но когда вде-ваешь ноги в эти петли, то можешь не просто сидеть на коне, а привстать в нужный момент! Не понял?.. А ты пробовал драться сидя с человеком, который на ногах?.. Когда всадник Агафирса привстает на стременах, он обрушивает удар втрое мощнее, чем его противник. Таким образом, его конница становится втрое мощнее при той же численности. А еще надо учесть, какая слава бежит впереди его войска о непобедимости агафирсов!.. К тому же войска, оснащенные ременными петлями, способны делать втрое более длинные переходы. Это тоже слагаемое победы, так как противник сразу в панике! Не ожидал, что агафирсы появятся так скоро? Крылатые кони там, что ли?..

Олег долго молча наблюдал за приближающейся массой конного войска. В каждом движении всадников чувствуется мощь, злая сила, уверенность в своем полном превосходстве. А уже такая уверенность — половина победы.

— Ты прав, — проговорил он. Он сам чувствовал, как дрогнул его голос. — Будь у нас не крепость, а войско... пусть даже такое же по числу, нас бы взяли как кур. Спали бы даже вартовые, зная, что агафирсы еще суток за трое от этих мест. Хорошо, что Гелон к защите готовился всю жизнь. Да что там трое суток: конница Агафирса должна бы подойти сюда не раньше... чем через неделю!

— Стремена, — сказал Окоем.

—Что?

— Стремена, говорю. Так они называют эти ременные петли для ног. Мол, для стремительности...

Часть третья

Глава 35

Агафирс выехал из лагеря, с высоты седла с волнением смотрел на стены Гелона. Да, город укреплен хорошо, но эти гелоны не знают, что ему уже приходилось брать города и побольше, и позащищеннее. Возьмет и этот... Но только его лучшие полководцы знают, а остальные лишь догадываются, что ради взятия Гелона он не привел бы такую несметную армию.

Те войны, которые он вел на западе и севере, давали меньше, чем он страстно жаждал. Рано или поздно его конница упиралась в исполинский горный хребет, через который всю армию провести немыслимо. Зато если обратить взор в другую сторону, вот где Гелон на равнине, а дальше, за Гелонией... там бескрайние равнины с тучной травой коню по брюхо, чистыми реками и озерами с драгоценной водой. И, что самое важное, там богатейшие города, где жители изнывают в неге и роскоши, ветви деревьев ломаются под тяжестью яблок и груш, виноградные лозы тянутся на вёрсты, а зерна золотой пшеницы размером с лесной орех. Там жители умеют хорошо пахать и растить хлеб, но разучились воевать... Они станут легкой добычей!

За теми землями еще и еще, все говорят на разных языках, поклоняются разным богам, но все те страны и народы должны стать добычей его молодого и хищного народа.

— И они станут, — проговорил он вслух. Октарас услышал, подъехал. Конь под ним играл, тряс гривой и все выказывал жажду прямо сейчас идти в земли где трава по брюхо и где много молодых кобылиц.

— Кто станет? — спросил Октарас хрипло.

— Мы станем, — ответил Агафирс страстно. — Мы станем самым великим народом на всем белом свете!..

— Да будет так, — ответил Октарас мощно. — Нам тесно в нашей маленькой стране. А силы с избытком...

Огромный дракон на синем небе казался совсем темным, но, когда солнце блеснуло по ту сторону крыльев, оказалось, что он изумрудно-зеленый, а крылья почти прозрачные, светло-зеленые, как молодые листочки, только темные прожилки и толстые когти на концах крыльев.

Дракон медленно снижался, крылья распластал, не двигая, парил, но изменял угол крыльев так, что ходил вокруг крепости по кругу, снижаясь медленно, осторожно.

Олегу показалось, что дракон уж очень внимательно, даже осмысленно рассматривает людей, а когда увидел его, Олега, то даже крыльями задвигал, чтобы ветром не сносило в сторону, шею вытянул, голову поворачивает то так, то эдак, не выпуская его из поля зрения.

Хакама, мелькнула злая мысль. Войска — это Агафирс и Миш, драконы и неизбежные колдуны при драконах — Хакама.

Когда дракон снизился так, что ветер от его крыльев достигал башен, кто-то из стрелков не выдержал, пустил стрелу. Стрела бы не долетела, но дракон увидел, дохнул огнем, и стрела в верхней точке полета вспыхнула, как лучинка, понеслась обратно пылающим факелом.

Сразу несколько лучников рассерженно выпустили стрелы. Каждый натягивал тетиву так, что трещали мышцы, стремясь достать летающего гада. Дракон раскинул крылья и застыл в воздухе, восходящие токи поддерживали его, лишь чуть колыхали с боку на бок. Глаза следили за крохотными людьми, и когда стрелы, не долетев, начали загибать дугу, собираясь в обратный путь к земле, из пасти вырвался шипящий столб огня, поглотил стрелы так, что они исчезли, а на землю если и пал где уголек, то остался незамеченным.

Олег в покоях Гелона перебирал книги. Их начал собирать Окоем, жадный до древних знаний, и Олег, хоть всегда зло смеялся над придуманными тайнами древних, что на поверку не стоили выеденного яйца, все же копался, искал, а вдруг...

Услышав крики, он обернулся к окну. Из крыши конюшни к небу рвались острые злые языки огня. Уже слышался треск, огонь грыз сухую крышу торопливо, жадно, захлебываясь и утробно урча. А сверху навстречу огню падало длинное оранжевое копье, по крыше словно растекался выплеснутый из огромной посудины жидкий огонь, снова оранжевые языки огня устремлялись к небу жадно...

Он подбежал к окну и, высунувшись до пояса, посмотрел вверх. Над двором кружил, растопырив широкие угловатые кожистые крылья, огромный дракон. Из пасти через равные промежутки вырывалась длинная узкая струя пламени. Народ метался с криками, кто-то пытался гасить, но дракон снова и снова выплевывал сгустки огня.

Стены замелькали, с грохотом ударилась за спиной о стену дверь. Его пронесло через другую комнату Гелона, что оружейная, пальцы сорвали со стены богатырский лук, на ходу схватил тулу со стрелами. Когда он бегом вынесся по каменным ступенькам на стену, дракон был уже почти на одном уровне со стенами, парил над самой серединой двора.

Трое лучников торопливо натягивали луки, звонко щелкали тетивы. Стрелы беззвучно отскакивали от прочной, как лучшие доспехи, чешуи летающего зверя. Олег увидел белые мучнистые лица, вытаращенные глаза.

— Не берёть! — вскрикнул один в отчаянии. — Не берёть гаду!

Олег быстро набросил тетиву на рог, согнул лук и натянул тетиву на другой конец длинного лука из темного дерева. Со двора несся неумолчный крик, Олег быстро наложил стрелу, рывком оттянул ее с тетивой к уху, одно мгновение целился, но, когда отпустил пальцы, тут же ухватил вторую стрелу.

Первая ударила дракона за ухом. Он дернулся, страшно взревел, из пасти вместо огня вылетели черные клубы дыма. Он начал поворачивать голову, вторая стрела ударила в глаз. Третья бессильно скользнула по рогово-му скошенному лбу, видно было, как дальше, отскочив, наткнулась на роговой выступ и разлетелась в мелкие щепки, четвертая и пятая вонзились в шею, пробив тонкую чешую.

Дракон мощно взмахнул крыльями, ветер едва не снес Олега со стены. Снизу закричали. Тяжелое тело ринулось в его сторону. Олег успел увидеть распахнутую пасть, в которой поместилась бы овца, один вытаращенный глаз, выпуклый, налитый адской злобой, второй уже превратился во впадину, оттуда выползала, пузырясь, зеленая жидкость, ее смывало ветром...

Его сбило наземь ударом ветра. Пахнуло рыбой, тиной, через мгновение он услышал крики по ту сторону стены. Дракон летел над самой землей, крыльями взмахивает все реже, когтистые лапы висят, агафирсы с криком разбегаются...

Дракон задел за землю, пропахал борозду. Его перевернуло, даже со стены отчетливо видели белесое брюхо, похожее на осетриное. Растопыренные лапы скребли воздух, крылья еще дергаются, но видно, что дракон издыхает.

На стену бегом взобрался Скиф. Лицо его было чёрное от копоти. Увидел Олега, закричал:

— Так это ты?.. Ты его так стрелой?

Олег буркнул:

— Просто повезло.

— Повезло?

— Да. Только одна стрела попала в глаз. А там, наверное, острие достало мозг. Скиф закричал:

— А другие стрелы? Да ты его истыкал, как ежа!.. Эх, если бы все так стреляли, как ты... мудрец!

Со стен хорошо было видно группу всадников, что отличалась от других как богатством одежды и доспехами, так и тем, как с ними почтительно разговаривали. То и дело к ним мчались всадники, что-то сообщали, уносились прочь, а они с небольшого холма наблюдали за городом.

Со стен видели, как от них помчался всадник, а когда приблизился к городским воротам, перевел коня на шаг. Был он в белом, без доспехов. Все видели, как он вскинул к губам великанский рог, раздался хриплый протяжный рев, от которого кровь похолодела в жилах.

Скиф вздрогнул, повел плечами. Олег смотрел хмуро, Скиф сказал с нервным смешком:

— Ну и легкие у мужика!.. Мороз по коже... Такой рев, такой рев!

Глашатай оторвал рог от губ, перевел дыхание, конь стоит смирно, привык, а глашатай мощно прокричал:

— Именем Агафирса и владетельной Миш — отпирайте ворота!

Голос был настолько мощный и повелевающий, что Олег с тревогой посмотрел в сторону городских врат. Наверху было черно от налезшего люда. Несколько мгновений стояла напряженная тишина, потом раздался смех, перешел в хохот.

— Сперва поцелуй меня, — закричал один весельчак, — я покажу тебе куда!

— Нет, пусть сам Агафирс поцелует!

— Да что там Агафирс — Миш, пусть Миш сама расцелует!

— Га-га-га!

Всадник сидел неподвижно, конь тоже не шевелился, только слегка подрагивал ушами. На стенах орали, хохотали, визжали, советы сыпались один другого солонее, но, когда всадник повернул коня, голоса стали умолкать.

А глашатай грозно грянул могучим басом:

— Тогда все вы — умрете!

Голос был страшный, обрекающий. Олег ощутил, как холодок охватил все тело, однако на воротах и стенах хохот возобновился с новой силой. Горожане орали и потрясали оружием, а кое-кто от смеха сползал с ворот, почти падал и уже от хохота корчился на земле.

Всадник снова протрубил в рог. На стене хохот и смешки постепенно утихли, все с любопытством ждали. Глашатай пустил коня еще ближе, прокричал:

— Мы пришли с миром! Городу Гелона и его жителям не будет никаких обид! Нам нужен только беглый преступник Олег, а также его спутник по имени Скиф!

Скиф толкнул Олега:

— Смотри, они привели это войско, чтобы взять тебя. А я... так, пристежка.

— Не ревнуй, — ответил Олег утешающе. — Это просто ход.

— Думаешь? — спросил Скиф с сомнением, но чуть повеселел. — Я тоже думаю, кому ты нужен... Щас я ему отвечу! Так отвечу...

Голос из-за спины произнес:

— Лучше ответить мне.

Окоем поднимался на стену торопливо, чуть запыхался, дыхание из груди вырывалось с тонким сипом, словно из прохудившегося бурдюка. Скиф хотел возразить, он-де правитель, но Олег ухватил его за локоть и сжал как клещами. Скиф зарычал, но смирился, хотя на верховного жреца смотрел исподлобья: слишком много власти его брат отдал этим священнослужителям.

Окоем погладил бороду, осмотрелся. Он тянул паузу, одновременно восстанавливая дыхание, и тысячи горожан с напряжением ловили каждый звук, что сорвется с его губ. Наконец Окоем заговорил, и голос его, неожиданно сильный и властный, прокатился над всеми слушающими, а у всадника конь вздрогнул и запрядал ушами.

— Город Гелон, — сказал Окоем мощно, — город свободы!.. Всякий беглец из других земель, не стерпев обид и утеснений, может найти здесь защиту. Преступников мы сами изгоняем. Но тех, которые приняты, мы готовы... и будем защищать всеми силами оружия, своими: жизнями, своей кровью!

Город дрогнул от дружного крика. Люди со слезами благодарности бросались на колени, вскидывали к небу кулаки, кричали, что за Гелонию — страну счастья — они отдадут всю кровь до последней капли, всю жизнь до последнего вдоха. Скиф возбужденно орал и тоже потрясал оружием. Олег чувствовал, что и его захватила эта горячая волна, которую так умело сумел разжечь Окоем. Да, теперь эти люди будут защищать город с еще большим рвением. Окоем сумел найти нужные слова, облечь их в нужную форму, сказать с нужной интонацией. Это не Скиф, что лишь бранью...

Вот она, подумал Олег с невольным восторгом и завистью, та сила, которую я понять не могу, потому что в ней ни капли ума, ни капли знаний... но эта хорошая сила, эта могучая сила, ею владел Таргитай, но я боюсь этой непонятной мощи, потому что завтра такие же хорошо сложенные слова может отыскать враг, и тогда... Нет, искать надо только в знании, в познании. В знании дважды два всегда равняется четырем, говорит ли это враг или друг, говорится это утром или вечером, в радости или гневе. В знании всегда видно, кто прав, а кто нет, и неправый либо отступит еще до схватки, либо будет разбит, ибо он не прав, а не прав — это хуже оружие, хуже позиция, да и чувство самой неправоты ослабляет волю и даже тело.

Скиф внезапно повернулся к Олегу. На смертельно бледном лице удивительно ярко горели восторгом синие глаза. Он сказал, задыхаясь, выталкивая слова, как будто стрелял ими из лука:

— Олег... я возвращаю себе право мести!

Олег отшатнулся:

— Ты забыл, что предрек твой отец?

— Олег, как ты можешь? В такой миг... говоришь всего лишь о моей жизни или моей смерти? Я нарушаю слово, данное моему любимому отцу!.. Это тяжело... и страшно. Но, Олег, есть нечто выше меня... как и выше всех людей на свете.

— Что? — спросил Олег горько.

— Зло должно быть наказано, — отрезал Скиф. — Теперь я воюю не только против убийцы моего отца! Эта женщина пришла убить и Гелона, лучшего из людей... Ибо разрушить Гелонию — это убить его по-настоящему. Его сердце все еще здесь... Ты не слышишь — он страдает, когда убивают его людей, когда вытаптывают их поля, рубят сады, засыпают колодцу Я убью ее!

— Скиф!

— Я убью ее, — повторил он с нажимом. — Я убью! Теперь я ее убью.

Глава 36

Олег не спал уже третьи сутки, голова гудела, как медный щит, в который били изо всей дури. Остановился сделал несколько медленных глубоких вдохов, послал свежую кровь в череп, а чересчур разогретую в голове отправил в ноги.

Боль несколько утихла, но осталось чувство нереальности, как бывает либо в момент, когда уже готов заснуть, либо когда едва-едва вынырнул из сна, а смутные призраки еще мелькают перед глазами, постепенно становясь тоньше, а в ушах еще звучат голоса.

Прямо из стены выплыла призрачная фигура. Сквозь нее он видел медную чашу светильника, ковер на стене, различал даже толстые крюки из бронзы, вбитые в каменную стену...

Вздрогнул, фигура приблизилась, протянула пальцы к горлу. Инстинктивно вскинул руки, перехватил призрачные кисти. Вскрикнул от страха и едва не выпустил: его пальцы сжимают широкие мужские запястья!

Призрак навалился всем телом, Олег упал под тяжестью. Некоторое время боролись, слышалось шумное дыхание. Наконец хрустнули кости, изо рта призрачного лица плеснула кровь. Настоящая, алая. Горячая. Олег поспешно вытер руки об одежду призрака.

Лицо медленно наливалось красками, обрастало плотью. На Олега смотрело бледное лицо немолодого мужчины, в глазах бессильная ненависть, с губ срывался шёпот, но слова были на чужом языке.

Олег не уловил в них смысла, ухватил за плечи и грубо тряхнул:

— Кто ты? Кто послал? Человек-призрак пошептал:

— Тот... кто тебя нашел.

— Кто нашел?

— Тот, кто возьмет твою жизнь.. .

Изо рта темная струйка вытекала все шире. Человек закашлялся, кровь плеснула фонтаном, тут же дернулся, вытянулся и застыл. Олег обыскал убитого, под балахоном на поясе нащупал длинный острый нож в красивых дорогих ножнах.

Состояние опасности не уходило. Он силился удержать это состояние полусна, когда реальное и нереальное смешиваются, соприкасаются, уже начинаешь видеть сон, но все еще знаешь, что на самом деле лежишь на ложе, что рядом не лес или поле, а стена, посреди комнаты стол, там лавка и табуретка...

Вторая призрачная тень неслышно двигалась к нему вдоль стены. Олег отчетливо видел сквозь прозрачное тело вбитые в стену железные крюки, узор на коврах, блестящую шерсть на распятой шкуре, и только по краям свет заламывается, словно он смотрит сквозь передвигающуюся вдоль стены огромную дождевую каплю.

Он старался не смотреть прямо на приближающегося врага, но сердце уже колотится, как у пойманного воробья. Тот приблизился, вскинул руки. Олег успел увидеть острые когти, которыми так легко пропороть артерии на горле. Его собственное тело как будто само метнулось в сторону. Правой рукой захватил врага за шею, рванул, Дернул, тот же хруст шейных позвонков, сразу обмякшее тело, едва слышный хрип.

Полупрозрачники, странное племя, некогда многочисленное, теперь сохранились где-то в труднодоступных горных долинах. Слабые и не очень быстрые, они сумели выработать в себе свойство незаметно подкрадываться к добыче, что нередко помогало им защищаться от сильных соседей. Но беда в том, что разъяренные таким подлым колдовством соседи, ворвавшись в селение полупрозрачников, уже не щадили никого, в полон не брали, убивали даже детей в корзинках.

Видимо, Хакама или кто-то из высших магов сумели отыскать такое уцелевшее племя, наняли убийц, а уж перебросить их прямо в город Гелон хватило мощи их магических вещей.

Мороз пробежал по коже при мысли, что так бы можно и целое войско... но, к счастью, вещи не могут накапливать столько магии, сколько может вместить человек.

Сколько же их, билась в черепе мысль. Если увидят жители, вспыхнет такая паника, что агафирсам стоит только покрепче ударить, и город падет...

Он напряженно раздумывал, просчитывал, прикидывал, а тело уже выскользнуло из комнаты, кралось по коридору, так же неслышно выскользнуло во двор. Иногда ему удавалось вот так раздваивать мысли, пускать их разными потоками, но это случалось, когда совершал нечто много раз уже деланное...

Успел подумать горько, что сколько раз, оказывается, он вот так убегал, крался, таился, что это вошло в привычку, можно делать уже не думая, а тело, в самом деле прячась в тени от лунного света, добежало до стены. Здесь пришлось взять все в свои руки, ибо этот участок стен наметил заранее на тот случай, если когда вдруг придется незаметно выскользнуть из города.

Там прохаживаются взад-вперед стражи, здесь тень от башни, а если еще выждать, когда луна зайдет за тучку...

Он посмотрел на чистое звездное небо, подумал, что тучку придется ждать долго. Слишком долго.

В это время на крыльце вроде бы возникла и тут же поспала легкая тень. Сердце сжалось, в темноте полупрозрачника заметить совсем трудно, а то и невозможно разве что по нюху, но те чистоплотнее камышовых котов...

В смертельном страхе он заставил себя двигаться, пополз по стене в самом неудобном месте, вдали от ступеней, просто цепляясь за камни кончиками пальцев, а ноги тщетно пытались опереться.

Страж дошел до угла, повернулся, едва не наступив ему на пальцы, пошел вдоль стены, время от времени посматривая в черноту ночи в сторону лагеря агафирсов. Хорошо были видны многочисленные костры, словно бы звездное небо отражалось в темном озере.

Он перевалился через стену, вниз оказалось еще тяжелее, пришлось вслепую нащупывать ногами опору. Когда по его расчетам до земли оставалось не больше чем высота всадника на коне, он разжал руки. Показалось, что летит в пропасть, сердце остановилось в черном ужасе вовсе.

Он падал целую вечность, а когда снизу ударило в подошвы, он замахал руками... и устоял. Со стыдом понял, что до земли оставалось рукой подать, и так, сгорая от стыда и позора, побежал в ночь, ориентируясь только по звездам, далеким кострам чужого лагеря и отдаляющимся факелам на стенах города.

Ночной воздух неподвижен в ожидании утреннего ветерка, что всколыхнет, разгонит запахи, и Олег сразу увидел четкую картину сравнительно близкого леса, двух оврагов с сочной травой и зелеными кустами орешника. Затем эта картина в одном месте чуть дрогнула, чуть прогнулась, он понял, что там пролетела большая птица, ударила крыльями, смяла верхние запахи.

Чутье заставило его оглянуться в тот момент, когда над тем местом городской стены, где он был несколько минут назад, дрогнули и чуть сдвинулись две соседние звезды. Через мгновение все встало на места, но холод заполз во внутренности, опустился осколком льдины в низ живота.

Впереди, судя по смазанной картине запахов, кто-то большой и теплый поднялся с земли, двигается ему навстречу. От города за ним погоня. Неужели удалось так просчитать его действия, что даже засаду выставили в нужном месте?

Мелькнула паническая мысль, что стоило бы поднять шум, оказаться окруженным множеством людей, у которых в одной руке факел, в другой — меч. Город не так далек, на стене услышат, прибегут. Как хорошо бы почувствовать себя защищенным другими людьми... но как бы не получилось, что побегут, бросая как факелы, так и мечи! Даже самые бесстрашные бледнеют, когда сталкиваются с чем-то непонятным вроде магии...

Он отступил в темноту. Незнакомое существо почти неслышно пробежало мимо. Олег ткнул ножом, острие по самую рукоять вошло в бок, Олег даже ощутил, как забилась в смертельной судороге печень, и он понял, что это человек, хотя и полупрозрачник, они чуть мельче, тоньше.

Незнакомец повалился на бок. Олег подхватил его и опустил на землю как можно тише. Вдруг над головой пронеслась тень, он ощутил движение воздуха на щеке. Почти сразу далеко в темноте раздался вопль:

— Я вижу его!..

Он упал, откатился в сторону, но над головой не просвистели ни стрелы, ни ножи. Прижался к земле, на фоне неба вдалеке двигались темные фигуры. Он неслышно пополз в другую сторону, вскоре наткнулся на россыпь камней, удвоил осторожность, но проклятые камни то и дело звякают, в ночи это разносится далеко, чересчур далеко.

Вскоре в его сторону бросились темные фигуры. Это проклятые развалины того древнего храма, наконец сообразил Олег, о котором Окоем говорил с такой злостью. Присел к земле, всматриваясь на фоне звездного неба в неясные тени. Дурак, тупица... Если в город чародеи сумели переправить двух-трёх полупрозрачников, то здесь его ждут десятка два агафирсов. Судя по голосам, это горцы из племени сосланидов, отважные и свирепые воины. Если бы не струсил, когда сломал шею последнему полупрозрачнику, на этом бы все и кончилось. Но он, дурак и трус, бежал в панике, на что Семеро... Шестеро то есть, и рассчитывали, зная его характер, а здесь уготовили засаду из самых крепких горных варваров...

Высоко в темном небе мелькнула, закрывая звезды, тень. Олег наконец все понял, сквозь зубы вырвался полустон-полурык стыда и унижения.

За каменной грядой раздался злобный хохот. Грубый голос проревел:

— Увидел?.. Так что не скроешься. Выползай, червяк... Все равно отыщем.

— Идите! — крикнул Олег в безотчетном порыве ярости. — И возьмите!

— Ого, какой храбрый червяк... Хорошо, идем... Глаза совсем привыкли к темноте, он различил, как там разделились две огромные тени, но это оказались не тени от деревьев, как он считал, а нечто огромное, шагающее в его сторону... Он похолодел, вспомнив, когда в последний раз видел подобных гигантов. Совсем недавно горные великаны, как и другие: кентавры, древолюди, подземный народ — надеялись, что Род отдаст им этот Мир. Как надеялись полупрозрачники, драконы и даже гномы. Но тогда они: Мрак, Таргитай и он, Олег, сумели... не совсем честно, правда, но что сделано, то сделано. В мире, где сила и натиск ценятся выше справедливости, они поступили верно. Да и какая справедливость когда речь идет о том, быть человечеству или не быть? Но вот теперь эти, обиженные, мстят... Как сумела их отыскать Хакама? Одна — вряд ли. Здесь поработал Ковакко, он знает пути, да и без других не обошлось...

Магия оставила их, всех Семерых, как всех колдунов и чародеев на свете, но в мире немало вещей, как сказал Окоем, что накопили эту магическую мощь. Это он пренебрегал ими, а Хакама и Ковакко искали исступленно собирали, накапливали, еще даже не зная, что глупая и позорная для чародеев страсть к вещам может пригодиться. И вот теперь он голый и безоружный, а они...

Он кривился от стыда и унижения, постанывал, полз, прижимаясь к земле и прячась за камнями, обламывая ногти, а они подходили со всех сторон уверенные, перекликались негромко, но тем зловещее грохочут и скрипят отодвигаемые ими глыбы. Проверяют каждую мышиную норку, уж наслышаны, что он бывал в разных передрягах, как-то ему везло, хоть на последнем издыхании, но выползал живым, в то время как его противники уже не выползали...

— Вылезай! — приговаривал вполне человеческий голос. — Поговорим... Может быть, ты нас убедишь в своей правоте...

Голос звучал настолько ровно, что на миг в самом деле мелькнула сумасшедшая мысль. А что, если выйти? Если начнет говорить, то они будут отвечать, а там либо удастся их заговорить, переубедить, либо наконец-то услышат стражи на стенах, в ночи голоса разносятся далеко...

Камни затрещали совсем близко, шагах в трех. Звук был таков, словно край гранитной плиты застрял, но великан продолжал поднимать, плита лопнула с сухим треском, мелкие осколки камня со свистом пронеслись над головой.

Эти разговаривать не будут, мелькнула отчаянная мысль. Они посланы убить. И убьют сразу, как убивают насекомых.

Он рывком приник к земле, показалось, что в выси совсем близко пролетела проклятая сова. В щеку больно кольнул острый камешек. Издалека донесся вопль:

— Я его вижу!.. Он в самой середке!.. Идёте правильно!.. Сейчас его обнаружите!

Ярость и отчаяние скрутили его с такой силой, что в глазах помутилось. В щеку кольнуло острее, он прижимался к земле и прижимался, понимая, что надо бы вскочить, бежать, сопротивляться, нельзя же так, как овца... но тело расслабилось, растеклось, затем стегнуло такой острой болью, что он задохнулся, вскрикнул, запоздало понимая, что обнаруживает себя.

Темные фигуры выросли, казалось, со всех сторон. Заорали торжествующе, он видел, как к нему потянулись длинные узловатые руки... почему-то очень медленно, словно тянули за собой нити клея. Он наконец вскочил, метнулся инстинктивно вверх, его хватали, он вырывался, кричал, дрался, наконец-то обнаружив, что это вовсе не великаны, а обыкновенные люди, это в темноте все кажется крупнее и страшнее... голос его был хриплым и страшным, а потом внезапно все оказалось внизу.

Его взметнуло резко вверх, холодный воздух обрушился сверху, как падающий свод, а он проламывался через эту плотную стену. В сторону метнулось небольшое круглое тело с мелкими крыльями. Он инстинктивно щелкнул пастью, ощутил во рту теплое и солоноватое, во все стороны полетели перья.

Сова, мелькнула горячечная мысль. Та, через глаза которой следили за мной. А я, значит...

Глаза его уродливой головы снова оказались по бокам, неудобно... а с другой стороны, обзор больше. Сердце колотится отчаянно, во всем теле жар... который кажется таким естественным. Вряд ли рыба смогла бы летать, а он совсем не рыба... хотя и не совсем птица...

Поднимался все выше и выше, наконец растопырил крылья, застыл в воздухе. Его слегка покачивало, ночью воздушные потоки от земли намного слабее, он постоянно опускается, но с этой высоты мир с овчинку, всю Гелонию закроет одной растопыренной лапой... когти-то какие, когти!.. а сам город так и вовсе можно рассмотреть только как сверкающую во тьме искорку.

Его все еще трясло, но не было того дикого страха как тогда, в первые разы. Весь страх истратил, пока дрожал и прятался.

Здесь, наверху, он видел отчетливо свои лапы и крылья. Здесь почти день, из-за горизонта бьют оранжевые лучи, оттуда из-за края вот-вот начнет высовываться этот оранжевый слепящий шар, но внизу черно, там глубокая ночь, там еще не зрят этого великолепия...

Он сложил крылья, воздух засвистел, чернота медлен-но разрасталась, расступалась в стороны, а оранжевые лучи втянулись обратно за край неба, как рожки пугли-вого равлика. Да, внизу ночь, это он поднялся слишком высоко и успел заглянуть в будущий день!

В лагере агафирсов тихо, спят все, кроме вартовых. Весь лагерь окружен высоким валом, за ним затаились недремлющие стражи, а перед валом еще и глубокий ров, в его дно тоже могли вбить острые колья. Так, на всякий случай. Гелоны не нападут, но дисциплину держать надо. И чтобы все привыкли, что в любом походе, даже когда противник за десять конных переходов, лагерь надо окружать рвом и валом. Даже когда падаешь от усталости. Лучше потерять пару часов сна, чем жизнь. Все верно, такое придумал словно такой же, как и он, осторожный и ничего не упускающий из виду. По крайней мере, старающийся не упускать.

Широкие крылья несли бесшумно, он скользил как тень, небо хоть и чистое, но половина луны еще не вылезла из-за темного, как матереубийство, края земли. Правда, в самом лагере через равные промежутки горят костры. Просто если враг да нападет, чтобы проснувшиеся воины сразу ориентировались где и что, а своих отличали от чужих.

Самое свободное место оказалось, на его взгляд, в середине лагеря. Здесь три шатра, чуткие уши уловили в одном гул мужских голосов, в другом тихо, безжизненно, а в третьем чувствуется движение, неясные шорохи. Шумный, ясно, это Агафирс, явно с полководцами планирует битву, но в котором из шатров Хакама? Где остальные чародеи?

Перед шатром шагах в пяти костер, трое дремлющих стражей. Все не выпускают из рук оружия, а у одного рядом на земле лук с натянутой на рога тетивой. И стрелы, высыпанные веером прямо на землю.

Желудок Олега сжался, а крылья напряглись, готовясь сильными взмахами послать тело выше, долой от опасности. Он сцепил челюсти, паника бьет в мозг огненными толчками, мышцы сводит судорогой, заставил себя раскинуть крылья шире и пройти плавно по кругу, затем поднялся выше, снова пошел по широкой дуге.

Достаточно любому из стражей вскинуть голову, его огромные крылья не заметить трудно. А тому, у которого под рукой лук, трудно промахнуться по такой огромной мишени.

Он ощутил острый укол, крылья встрепенулись, послали тело прочь от опасности. Он безмолвно выругался, заставил себя снова вернуться на планирование по кругу. Воздух холодный, от земли потоков нет, не попаришь, тяжелое тело чересчур быстро продавливает разреженный воздух...

Да сколько можно, мелькнула отчаянная мысль. Я же просто трушу, а не выбираю место!

Сложил крылья, выдвинул лапы. Сбоку пронеслась быстро вырастая, пологая стена шатра. Страх хлестнул как крапивой по голому телу, крылья едва-едва сами не замолотили по воздуху, везде опасность, чужие запахи...

Земля ударила больно, он затаился в страхе, для него это вовсе землетрясение, но в шатре звучат все те же уверенные, властные, чуточку раздраженные голоса.

Полежал, прислушиваясь к шорохам и запахам. Чутьё подсказало, что надо отползать, послушно отодвинулся в темноту. Полог шатра откинулся, вышли двое. Уверенные, сильные, с властными голосами военачальников. Так же неспешно и громко беседуя, пошли в сторону цепочки костров.

Он выждал еще, присмотрелся. После обретения человеческого тела приходится ждать, когда глаза заново привыкнут к слабому свету, а руки то и дело еще делают движения, чтобы взлететь.

У костра вповалку человек десять. Еще один прохаживается взад-вперед, зевает, трет глаза. Олег выждал, пока он повернется и пойдет в обратную сторону, быстро выдвинулся из темноты, подполз к ближайшему из спящих. Одна ладонь упала на подбородок, другая на затылок. Едва слышно хрустнули шейные позвонки. В следующее мгновение он волок неподвижное тело в темноту.

Страж дошел до освещенного другим костром круга, повернул. Олег из темноты наблюдал с сильно бьющимся сердцем. Страж прошел мимо спящих, снова зевнул, не заметив, что вместо семи тел осталось шесть, повернулся и пошел обратно. Руки Олега тут же спешно содрали с убитого одежду.

Он отполз, кожаные доспехи сидят плотно, даже тесновато, а короткий меч почти не оттягивает пояс. Шлем он постарался надвинуть поглубже, его красные волосы и зеленые глаза слишком приметны. К счастью, в сумраке серые не только кошки, глаз не воспринимает цвета, нельзя только, чтобы кто-то поднес факел к его лицу и посмотрел в глаза...

Осторожно прошел на другую сторону лагеря. У костров воины, беседуют негромко, степенно, с ленцой сильных и уверенных в себе людей. Оружие рядом, щит всегда по левую сторону, в любой миг все готовы вскочить уже с мечом в руке и щитом на другой. Лишь у горцев оружие сложено в кучи, а сами они пьют и веселятся шумно, хохочут, все налитые силой, здоровенные, счастливые от возможности вырваться из своего маленького племени и увидеть белый свет.

Один оглянулся на Олега, весело крикнул, во вскину-той руке кувшин:

— Иди сюда, друг! Выпьем за нашего предка Сослана и за погибль врагов!

Олег отмахнулся. Нога его запнулась, он нелепо взмахнул руками и влетел в темноту. За спиной расхохотались.

Пламя костров наконец высветило шатер, который он отметил для себя с воздуха. Костер шагах в десяти от входа, явно волшебница не хочет слышать шуточки грубых мужчин. Хотя вряд ли ее это смутило бы. Скорее не хочет, чтобы слышали ее...

Притаившись за шатром, он долго вслушивался, ловил запахи. Хоть он и не Мрак с его волчьим нюхом, но даже запахи говорят, что в шатре не меньше трех женщин. Ароматные притирания, светильник с благовониями, чувствуется присутствие редких трав, снадобий, отваров... На тонкой ткани шатра проступает слабое оранжевое пятно: пламя светильника приглушили, но не погасили, здесь в темноте спать то ли опасаются, то еще чего...

Воины весело ржали. Один подбросил сухого хвороста. Пламя взметнулось выше, Олег поспешно скользнул вокруг шатра, быстро отодвинул полог и юркнул вовнутрь.

Ему показалось, что он попал в пруд с теплой стоячей водой. Пруд, где разлагаются сотни болотных растений. Три женщины спят на расстеленных шкурах, одна в самом центре шатра, две — у ее ног. Небольшой светильник в виде распустившейся розы на столбе, поддерживающем верх шатра, свет падает прямо на лицо женщины.

Глава 37

Олег ощутил, как по телу пробежала волна отвращения и жалости. Его пальцы без колебаний сомкнулись бы на шее могущественной волшебницы Хакамы, но у его ног обнаженная женщина, которая на ночь стерла сурьму и румяна, и теперь он видит ее такой, какой видит себя только она сама: уже немолода, мелкая сеточка морщинок у глаз, чуть обвисают щеки, складки на шее, дряблая кожа рук, горькая морщинка между бровей... что ему нравится, как признак мудрости, но женщины ее почему-то ненавидят, мол, старит...

Она разметалась во сне, ее маленькие груди все еще хранят форму, только соски потемнели и сморщились, словно только что вылезла из холодной воды, да и вообще тело еще красивое и сильное, гораздо моложе лица.

Он стоял, колеблясь, Хакама вздохнула и чуть повернулась на правую сторону. Теперь запавший живот выдвинулся, дряблые мышцы не держат, груди некрасиво свесились набок, а складка у рта стала глубже. Никогда не стану переживать, мелькнуло у него в мозгу, что старею! В каждом возрасте свои радости. Стариков чтут. Будь у меня длинная седая борода, тогда все то, что говорю сейчас, слушали бы с почтением, в каждом оброненном слове искали бы и находили глубокую мудрость, каждый совет тотчас бы выполняли... А сейчас смотрят как на деревенского дурачка, что бормочет невесть что.

Он на миг ощутил глубокую жалость, что он еще не старик, а здоровенный, еще молодой мужик, от которого ждут только доброго удара кулаком, который быкам ломает хребты для потехи... тоже мне потеха... скрюченные пальцы медленно разжались.

Хакама во сне горестно вздохнула. Складка на лбу стала глубже, губы шевельнулись. Со вздохом сорвалось какое-то слово или имя, но Олег уже пятился к выходу. Там сбоку на столике пламенели коробочки с притираниями, благовониями. Он ткнул пальцем в румяна, быстро начертал на тонкой ткани четыре размашистых слова, откинул полог и выскользнул наружу.

Из шатра Агафирса вышли еще двое. Теперь голоса доносились негромкие, усталые. Олег с беспокойством посматривал на небо, из-за темного края показался блестящий купол, похожий на голый череп Окоема.

Он скользнул к входу. В тот миг там погас свет, Олег инстинктивно упал, прижался. Мысли лихорадочно носились в черепе, как растревоженные муравьи. Будь на его месте прямой Мрак или простодушный Таргитай, оба попросту решили бы, что там легли спать, но Олег перебирал сотни вариантов, возможностей, пока после долгого прислушивания решил, что там все-таки наговорились и решили соснуть перед рассветом.

Все еще сомневаясь, он привстал, отодвинул полог. Слышно дыхание спящих. Увы, не двое, как он ожидал, а по меньшей мере четверо.

Рука выпустила полог, в полной темноте он сделал шажок, прислушался, сделал шаг, присел. Ровное дыхание спящего раздавалось совсем рядом. Дыхание сильного здорового мужчины. Пальцы Олега вздрагивали, когда он протянул руки. Меч упирался в ноги, просился в ладонь, но пальцы уже коснулись твердого и горячего... Это плечо, понятно.

Он поднял руку выше, с силой сжал пальцы, повернул. Хруст шейных позвонков показался громче треска переломленного дерева. Застыл, снова превратившись в слух. Тело под ним слегка дернуло ногами в судороге, затихло.

Олег поспешно перешел ко второму. На этот раз пальцы легли точно на затылок и горло, сдавил, повернул. Умирающий дернулся, слышно было, как пихнул ногами грузное тело соседа. Из темноты раздался хриплый сонный голос:

— Еще раз лягнешь... коней сторожить пошлю!

Олег лежал тихо. Сквозь тонкую ткань шатра проникал слабый лунный свет. Глаза уже привыкли, он уловил очертания человека, что со злостью перевернулся на другой бок. Выждав несколько мгновений, Олег переполз к нему, навалился всем телом, одновременно зажав рот и ломая шею. Этот в самом деле не бился, затих сразу.

В шатре, к его ужасу, спали еще трое, а с убитыми — шестеро. Уже дрожа от этих хладнокровных убийств, он быстро, почти не скрываясь, подходил к каждому и ломал шейные позвонки. С последними двумя получилось так удачно, что парализованное тело застывало в тот миг, когда ломал шеи.

Сердце выскакивало, к горлу подступила тошнота. Руки тряслись, он суетливо вытирал о кожаные латы, хоть кровь плеснула изо рта только у одного, да и то мимо.

— Прости, Колоксай, — шепнули его губы. — Но все равно кто-то из твоих сынов должен уйти... Кто убивает, да будет убит сам.

Мозг суетился, подыскивал оправдательные доводы, массу доводов, но ощущение осталось, будто собственными руками задушил невинного ребенка и напился его крови. Пошатываясь, он вышел из шатра... и лицом к лицу столкнулся с рослым немолодым воином, что уже нагнул голову, намереваясь войти в шатер. За его спиной Олег увидел еще двоих, крепких ветеранов в хороших доспехах.

— За Сослана! — выкрикнул он. — И за погибель в