Король воров

Грегори Арчер

Король воров

(«Северо-Запад», 1998, том 48 «Конан и король воров»)

Пролог

У подножия пологого, поросшего вереском холма бил родник. Прозрачная, как горный хрусталь, холодная, как северные красавицы, вода, выбиваясь из нагромождения мшистых валунов в царство солнечных лучей и не теряя ни капли своей, попадала на сооруженный когда-то кем-то из цельного дерева желоб, установленный на высоте человеческого роста. Текла по нему и журчащей струей ниспадала в еще один такой же желоб, лежащий на земле. Всадник спешился, привязал коня к дереву – как остынет, тогда и напьется. А человеку можно и сразу. На земле, на заметном месте стояла незамысловатая деревянная кружка. Остановившийся у родника два раза наполнял ее – два раза пустела кружка. Напившись, человек скинул с себя пропыленную, в двух-трех местах порванную рубаху и подставил под струю обнаженный мускулистый торс. Он фыркал и покряхтывал от холода и наслаждения. Вместе с потом и грязью смывалась усталость. Ну, теперь он и не заметит, как доскачет до города, который видел с вершины холма.

Человек вдруг резко обернулся на треск сучьев позади себя. По тропинке, ведущей из леса, к роднику подходила старуха с глиняным кувшином в руке.

– С хорошим днем, сынок! – улыбнулась она, обнажив беззубые десны.

– Здорово, мать! Денек и впрямь хороший! – Молодой человек подошел к коню, отвязал его, повел к водопою.

– В Конверум путь держишь, сынок?

– Значит, городишко Конверумом называется! Тогда выходит, в Конверум путь держу. Богатый городишко?

– И бедных людей там тоже хватает. Как и везде.- Старуха подвела горлышко своего кувшина под стекающую с верхнего желоба на нижний родниковую воду.- Как и везде, богатые гребут под себя тремя руками, добром своим неохотно делятся.

– Ничего,- хохотнул молодой человек,- я попрошу – поделятся.

– Зато будь славен светоносный Митра, война и мор давно уже стороной обходят здешние места. И чернокнижников, чума им в сердце, вроде извели всех.

– И правильно. Должно же быть хоть одно место на белом свете, где можно отдохнуть от колдунов.- Незнакомец надел рубашку, закинул за спину меч в потертых ножнах из лошадиной кожи, запрыгнул на коня.- Ну прощай, мать, поеду.

– Езжай, сынок. На воина ты, гляжу, похож. Таким в Конверуме дело сыщется. Есть что охранять. Наймешься к купцу какому-нибудь. Голодать-то не будешь.- Старуха поставила наполненный кувшин на плечо, собираясь отправиться туда, откуда пришла.

– Как получится! – Всадник ударил стоптанными каблуками сапог по бокам лошади и умчался по дороге, ведущей в Конверум.

Он не знал, что его ждет в городе с таким красивым названием, сколько он в нем пробудет, как все там у него сложится.

Не знал и город, что к нему приближается человек, которому суждено стать одной из главных фигур в событиях большой важности и для Конверума, и для всей Коринфии, на чьей земле отпечатывались сейчас копыта лошади уставшего от долгой дороги всадника.

Глава I

Того, кого искал, Вайгал увидел на обычном месте – в самом дальнем углу, за столом, удаленном от других ровно настолько, чтоб случайно произнесенное в полный голос слово не ухватили бы чужие уши. Не лишняя предосторожность для людей их профессии! Да и вообще, те из них, для кого осторожность не становилась постоянной спутницей, вроде плаща и кинжала, недолго веселили мир своими подвигами.

(Утром Вайгал уже заходил в этот трактир с подходящим названием «Червивая груша» и узнал, что тот, кого он ищет, дрыхнет без задних ног после вчерашней попойки. Тогда Вайгал наказал хозяину заведения передать тому, кто когда-нибудь выйдет из занимаемой им комнаты на втором этаже и спустится вниз, что, мол, его ищет Вайгал; зайдет, мол, сегодня ближе к вечеру.)

Его ждут – это Вайгал увидел сразу. Правда, нужный ему человек не скучал в одиночестве, уныло дожидаясь, когда заявится инициатор встречи; наоборот, он обзавелся двумя подружками и одним другом. Две развеселые девицы, хорошо знакомые завсегдатаям «Червивой груши», расположились на его могучих коленях. Разудалая троица потягивала вино, которого на столе наблюдалось в количестве достаточном, чтобы ублажить роту отъявленных пропойц, и похохатывала, слушая разглагольствования четвертого гуляки. Затрапезно одетый тип с сизым носом, опрокидывая кружку за кружкой и, видимо, отрабатывая угощение, развлекал остальных потешными историями – одну из которых прервал своим появлением Вайгал.

– Конан, дело есть.- Пришедший протянул через стол руку для приветствия.

Названный Конаном освободил талию одной из девиц от могучей ладони, чем вызвал гримасу неудовольствия на хорошеньком глупеньком личике, и крепко пожал протянутую длань.

– Все, девочки.- Сверкнув бездонной синевой глаз в обрамлении черных спутанных косм, широкоплечий варвар легко, будто те вовсе не имели веса, снял с коленей расстроившихся жриц свободной любви.- Я вас позову немедля, как освобожусь.

– Ко-онан,- надув губки, протянула одна из девиц.- Ты обещаешь взять нас наверх и сегодня?

– Еще бы! Куда же я без вас!

Сизоносый тип тоже поднялся из-за стола и тоже без удовольствия.

– Можешь прихватить пару кувшинов, приятель,- не забыл про него Конан.- Потом подойдешь и дорасскажешь свою историю про копченых крыс.

Наконец Вайгал и Конан остались наедине.

– Еще не все деньжата из своей доли истратил?

Искавший встречи с варваром сел за стол, налил себе в свободную кружку вина, пододвинул блюдо с остывшим жарким. Мигом появившаяся служанка споро убрала грязную посуду и опустевшие кружки, поставила новый кувшины, до краев наполненные розовым вином.

– Сейчас узнаем.- Конан похлопал по кожаному кошелю на поясе.- Звенят пока. Правда, уже не так громко.

– При твоей бережливости надолго не хватит,- заметил Вайгал.

– Ерунда,- хохотнул киммериец.- Я давеча у этого сенатора одну штуковину прихватил. Если кошель совсем уж опустеет, продам ее.

– Что ты еще прихватил? – опешил Вайгал.

– Да статуэтку одну. Сейчас покажу, редкого уродства штучка…

Он полез было за пазуху, но Вайгал быстро схватил его за руку и зло прошипел:

– Ты что, рехнулся? Тут же народу полно! Неровен час, увидит кто, узнает – и Пыльный Подвал нам обеспечен!

Конан резко освободился от хватки подельника.

– Ладно, ладно. Нечего меня за руки хватать. Не люблю.

– Нет, Конан, ну ты как ребенок, клянусь Королем Теней! – продолжал бушевать, хотя и шепотом, Вайгал.- Из-за тебя мы оба с плахой познакомимся! Выброси ее, лучше выброси от греха подальше…

– Не шуми,- спокойно сказал Конан, отхлебывая из кружки.- Там, у сенатора, таких вещиц полным-полно, и эта еще не самая противная. Так что он даже не заметит пропажи. Давай-ка к делу. Зачем искал меня?

Вайгал покачал головой, глядя на варвара, как на шаловливого ребенка, потом перевел дух и негромко сообщил:

– Появилась возможность, не дожидаясь, пока твой кошель опустеет, хорошо заработать. Очень хорошо.

– Рассказывай.- Легкомысленность варвара пропала в мгновение ока. Посерьезнев, он перегнулся через стол, понимая: то, что ему доведется услышать, будет произноситься вполголоса или даже шепотом. И еще: за короткое, но насыщенное время их знакомства Конан уяснил, что этот тридцатилетний, рыжеволосый и рыжеусый коринфиец заслуживает того, чтобы сообщаемое им слушалось со всем вниманием.

– Короче, как мне сообщил доверенный человек,- вполголоса начал Вайгал,- сегодня на рассвете в город пришел караван из Черных Королевств. И вовсе не пустой пришел. И вот что я предлагаю…

* * *

Уроженец гористой Киммерии очутился в Конверуме три недели назад. Из представлявшего хоть какую-то ценность имущества при нем имелись лишь гнедой жеребец да двуручный меч старинной ковки в заплечных потертых ножнах лошадиной кожи. Благодарить за свое появление на коринфской земле молодой киммериец должен был свою беспокойную, полную энергии натуру и ветер странствий – ветер, не стихающий для него с младых лет, ветер, который он сам постоянно искал.

Отправиться в Коринфию Конан собирался давно, но воровское ремесло в заморийском городе Ларши неожиданно принесло ему деньги, и немалые, и северянин задержался дольше, чем следовало… А ведь говорили старики в Киммерии: «Большие деньги – большие неприятности» и «Удача и смерть всегда рядом». Увы, забыл юный Конан эти наставления. И вместе с деньгами едва не расстался с жизнью. Еле ноги унес – и вот он здесь, в Коринфии, в Конверуме, без гроша за душой…

Чтобы поесть, снять комнату в захудалой харчевне и, наконец, выспаться никем не беспокоимым, киммерийцу пришлось продать коня – последнее, с чем он еще мог расстаться. Конечно, барышник недодал пару-тройку монет за сильного, выносливого гнедого, но варвар не стал торговаться или выколачивать из базарного жулика настоящую цену – настолько он устал. На грош больше, на грош меньше – разницы нет, решил Конан.

Целые сутки он проспал мертвецким сном. Проснулся отдохнувшим, вновь готовым встретить жизненные перипетии лицом к лицу… но по-прежнему бедным и в плохом настроении. Опять в незнакомом городе, опять без денег. Впрочем, он осмотрится и быстро выяснит, что к чему. Лежат же здесь где-нибудь плохо деньги, гнев Крома им под ребра! Хотя бы такие, чтоб уплатить за еще один ночлег, вино, незамысловатый обед и женскую любовь перед сном. Немного-то их и нужно на первый раз…

Быстро раздобыть монету возможно только воровством. Нет, вероятно, существуют какие-то честные способы, но – вот жалость! – он им не обучен. Зато не первый день он изымает излишки у тех, у кого деньжата водятся и кто хотел бы поделиться, да стесняется предложить. И в ремесле изъятия он, Конан, кое-что смыслит – Бел не даст соврать.

Утро. Конверум. По улицам вовсю ползают горожане, гремя туго набитыми кошелями. Вперед!

* * *

Редкостное невезение преследовало Конана на первых порах в треклятом коринфском городишке. Вроде бы сразу наклюнулась подходящая возможность: прогуливаясь мимо не страдающего от бедности дома, киммериец приметил выходившего из ворот человека с огромной пустой корзиной. Человек взял курс на базарную площадь. Слуга или повар, посланный за продуктами, решил северянин. Стало быть, не только корзинку, но и с десяток серебряных монет тот тащит с собой.

В не очень людном месте Конан догнал человека, обнял его за плечи и прошагал с ним впритирочку полквартала. Со стороны могло показаться, что два неразлучных друга совершают утреннюю прогулку по любимому городу. Правда, тот из этой парочки, кто на голову пониже и поуже раза три в плечах, ну никак не хотел обнявшего его проходимца признавать за друга. Опять же и отказаться от непрошеного сопровождения не мог: уж больно тяжела рука на плечах, а пальцы, разок сжавшие ключицу,- так прям кузнечные клещи.

Навязавшийся приятель искал вовсе не взаимопонимания, а денег. Но денег у поваренка богатого ремесленника-кожедела при себе не было. Да, он послан за продуктами, но раз в месяц со всеми торговцами расплачивается самолично кожедел… Проходимец оказался недоверчив: отстал только после того, как потряс корзину и ощупал бедного поваренка с ног до головы, заставив того раскраснеться, что твой маков цвет (сколь двусмысленно это выглядит в глазах прохожих, ай-ай, век потом не оправдаешься, если вдруг знакомые увидят…)

Еще одна неудача подстерегала в этот день киммерийца, заброшенного рукой судьбы в Конверум. Пустой оказалась шкатулка, замеченная в открытом окне одного из жилых домов. Зря только обдирал пальцы и колени, карабкаясь по шероховатой стене на второй этаж, напрасно рисковал быть увиденным случайными прохожими. А сама по себе шкатулка – громоздкая, рассохшаяся от старости, дешевая. Брать ее – глупо, бессмысленно и позорно.

Наконец, под вечер улыбнулось скромное счастье. Натолкнувшись в узком переулке на трех подвыпивших солдат-наемников, уставший от бесплодных скитаний Конан грубой шуткой вызвал неудовольствие пьяной компании.

Схватились тут же. Замелькали клинки. Три раза удачно приложился трезвый варвар мечом плашмя, и трое пьянчужек оказались на мостовой без чувств. Северянин наскреб из кошелей и карманов наемников горсть медяков и три серебряные монеты. Трудовыми получились денежки! На них киммериец продержался два дня, и то лишь потому, что сразу же оплатил трактирщику-«червивогрушечнику» двухдневный постой и стол.

Мелочиться, как в первый день, Конану уже боле не хотелось. В первый день – ну куда ни шло: позарез нужны хоть какие-то деньжата. Но не тащить же и дальше из окон шкатулки, не грабить же прилюдно, ясным днем жалких поварят и прочую прислугу, и уж точно никуда не годится из-за поганенькой горстки медяков как-нибудь пропустить случайный удар от пьяных идиотов.

Необходимо подыскать хорошенькое дельце, с которого можно набить карманы деньжатами, чтобы хватило и на неделю полноценного отдыха (а он заслужил ее, эту неделю, Кром – свидетель), и на доброго коня в придачу, и чтобы убраться из дыры под названием Конверум, где, чувствуется, не зарывали для него счастья.

Дельце подыскалось. Добрые люди подсказали, что в окраинной харчевне «Мутный глаз» на следующий вечер состоится продажа партии черного лотоса. Те же добрые люди уверили его, что продавца обычно сопровождают всего трое мордоворотов.

Черный лотос стоит дорого. И стоит рискнуть.

* * *

Днем Конан прохаживался в окрестностях харчевни. Осматривался. Выбрал место для засады. Ближе к вечеру спрятал свое чересчур заметное тело за мусорной кучей и взял «Мутный глаз» под наблюдение. Описанная доброхотами компания действительно объявилась: тщедушный человечек с неприметной сумой на плече и трое крепышей-сопровождающих с кинжалами на поясах. Человек скрылся за дверью «Мутного глаза», его люди остались скучать у порога. Скучали они, да и Конан за кучей недолго. Человек вышел с той же сумкой на плече. Четверка пустилась в обратный путь.

Когда они проходили мимо груды мусора, из-за нее выскочил здоровяк, размахивающий огромным двуручным мечом.

Человека с сумой, оказывается, сопровождали отнюдь не ротозеи и неумехи. Если б не внезапность нападения, Конану прошлось бы скверно. Да и без того схватка получилась непозволительно долгой и упорной. Киммерийцу не хотелось никого убивать, но одного, кажется, он отправил-таки на Серые Равнины. Двоих других оставил с серьезными ранами. И бросился вдогонку за улепетывающим во все лопатки человечком.

Конан сорвал беглеца с какого-то забора, отобрал ношу и утихомирил на часок-другой кулаком по макушке.

Заглянув в сумку, варвар в сердцах сплюнул. Видно, что-то там сорвалось у продавца, наверное, не договорились о цене. Не мешочки с золотыми монетами лежали внутри, а сушеные листья черного лотоса.

Опять неудача! Хотя, если разобраться, не такая уж катастрофическая. Лотос все ж таки дорого стоит.

Но очень скоро выяснилось: надо еще знать, кому сбыть товар, чтобы получить хорошую цену. Тем более такой опасный товар, за которым тянется дурно пахнущий, кровавый след. Вдогон этому лотосу запросто и незамедлительно могут нагрянуть неприятности.

Лотос пришлось сбросить по дешевке.

Вырученных денег хватит опять дня на два. Опять надо срочно подыскивать дельце.

Глава II

Пара пустяков – не для каждого, конечно. Конан вставил лезвие длинного кинжала в щель между дверью и косяком и потянул вверх, пока клинок не уперся в препятствие. Тогда киммериец поднатужился, вздулись оплетенные венами бицепсы, и препятствие поддалось: с тихим скрипом тяжелый тисовый засов поднялся над скобой. Дверь открыта, милости просим.

Так и есть, пара пустяков. Разумеется, купец Хамар, запирая главный вход в лавку всего лишь на один засов, и не предполагал, что этот самый засов под силу поднять снаружи, да еще одному человеку, – но купец никак не мог знать, что к нему в гости пожалует сам варвар Конан.

Вдалеке прозвучал глухой удар колокола – полночь. Горожане спокойно спят, на работе лишь стражники да воры.

Северянин бесшумно вошел, замер на пороге, прислушался.

Запах пряностей. Темнота. Тишина. Никого. Отлично.

Он прикрыл за собой дверь, запер на засов, осторожно двинулся налево, к стойке.

Черным-черно вокруг, как в душе распоследнего демона, не видно ни зги, но он уверенно продвигался вперед – ведь сегодня под вечер, незадолго до закрытия, варвар под видом простого покупателя уже наведывался в лавку Хамара, приобрел пакетик заморской сласти – перца, а попутно изучил обстановку. Где-то тут аккуратно сложены мешки с крупой, большие, в половину человеческого роста… ага, вот они… а за ними – стойка.

На всякий случай Конан захватил с собой огниво и свечку, но пока зажигать огонь не решался – неровен час, увидит ночная стража свет в щелях ставен, и тогда пиши пропало. Да и зачем свет, если и в кромешной тьме киммериец ориентируется, как кошка… Вот он, прилавок. Откидная доска. Осторожно, здесь, кажется, колокольчик для посетителей, не задеть бы… Хм, странно, почему-то пахнет маслом для ламп. Хамар разлил, что ли… А если разлил, то почему не вытер?…

Совершенно бесшумно Конан проник за стойку и присел на корточки. Нуте-с, где тут Хамар прячет денежки…

* * *

Вчера в «Червивой груше» Конану наконец-таки улыбнулось счастье: приказчик Хамара Зурремс напился в хлам – с горя. И слезно рассказывал всем желающим (а особенно тем, кто подносил ему кружечку осветленного) о своей беде. Дескать, Хамар, этот старый сквалыга, чтоб ему пусто было, не заплатил ему, Зурремсу, причитающиеся за неделю десять золотых. Он, скаредный Хамар, дескать, ждет караван из Асгарда, который должен был прийти еще два дня назад и привезти ему, жадному Хамару, сорок мешков риса, поэтому все деньги отложены на закупку товара. Но как только караван придет и едва продастся первый мешок, он, сволочной Хамар, немедля расплатится с работниками. Да, а пока чем я буду кормить семью? Дети орут, жена орет, хозяин орет – за дом еще не выплачено, и вообще все эти купцы – подлецы и негодяи.

Конан щедро подливал безутешному Зурремсу и осторожно выпытывал подробности.

– Когда ожидается караван?

– Со дня на день, буря в пустыне задержала его.

– Много ли денег отложено подлым Хамаром?

– Точно неизвестно, но рис нынче дорог.

– Где гнусный Хамар хранит деньги, дома или в лавке?

– В лавке, в тайнике; боится, пес трусливый, ходить с такими суммами по городу, а охрану нанимать – дорого для него, скупердяя.

– А в лавке что, охраны нет?

– Нет, на задней двери замок такой, что сам Бел не войдет, а на передней засов – вшестером не поднять. Окна на дубовых ставнях, крыша прочная, подвала нет… Мерзавец Хамар, гад, раскалья…

На следующий день Конан заглянул к Хамару, а потом дождался закрытия лавки на углу – убедиться, что купец действительно деньги домой не понесет. Убедился: когда солнце, завершая свой дневной путь, склонялось к западу, толстый плешивый Хамар вышел из парадной двери порожним и направился в сторону дома, а трое дюжих его помощников заперли изнутри вход на тяжеленный засов, закрыли окна прочными ставнями, замкнули заднюю дверь на хитрый замок и отправились восвояси.

Конан ухмыльнулся. Завтра Хамара ждет большое разочарование. И в полночь он уже стоял перед опустевшей лавкой.

* * *

В абсолютной темноте киммериец принялся ощупывать доски, из которых была сложена внутренняя стенка прилавка. Одну за другой, медленно, тщательно, стараясь не пропустить ни одной мелочи. Ощупывал, стараясь найти отличие одной планки от других, надавливал, тянул на себя, пытался подцепить ногтем едва заметные выступы… Минуты ползли, точно сонные мухи.

Конан сам не понял, как, каким образом ему удалось отыскать скрытую пружину. Просто одна из досочек вдруг поддалась его усилиям, с тихим щелчком отскочила невидимая защелка, приоткрылась дверца тайника.

Штук десять длинных цилиндрических мешочков из холста, туго набитых какими-то кругляшами. Что ж, придется рискнуть и зажечь свет – мало ли что Хамар может хранить в потайном месте…

Северянин достал свечной огарок, осторожно чиркнул огнивом. Желто сверкнула искра, и на кончике фитиля расцвел крошечный оранжевый цветок. Он поставил свечу на пол, развязал один из мешочков, высыпал на ладонь несколько монет. Так и есть: золото. Чистейшее золото. Всего пятнадцать мешочков – монет по двадцать в каждом. Это получается…

Конан мысленно присвистнул: да он богач! Теперь не только неделя отдыха, не только конь ждут его… Затушил свечку и в кромешной тьме принялся неторопливо складывать мешочки в предусмотрительно захваченную с собой торбу. Один, два…

Эт-то еще что такое?! Киммериец замер как изваяние, весь обратившись в слух. Ему показалось, или действительно слева послышался шорох? Он затаил дыхание, до звона в ушах прислушиваясь к тишине… Точно: вот опять, на этот раз отчетливее, послышалось шебуршание, как раз со стороны аккуратно расставленных у стены мешков с крупой, которые он недавно огибал. Мыши, что ли?… Конан быстро сунул два мешочка за пазуху и бесшумно потянул из-за пояса кинжал.

– У меня в руках самострелы,- раздался тихий, спокойный голос.- Когда ты зажег свечку, я увидел, где именно ты сидишь и в какой позе. Поэтому, дружок» лучше не делай резких движений – вдруг у меня палец на спусковом крючке дрогнет…

Конан молчал и не шевелился, лихорадочно соображая, что предпринять. Ясное дело, это не стражник: ни один королевский солдат не стал бы прятаться и угрожать оружием неизвестно зачем. Поднял бы тревогу, сбежались бы его соратники, и все дела. Может быть, ночной сторож, которого предусмотрительно оставил Хамар? Но Зурремс ничего об этом варианте не говорил…

– Пожалуйста, не стреляй,- проговорил Конан как можно более испуганным голосом и тихонько взял кинжал за холодящее ладонь лезвие.-Я без оружия. Я здесь случайно.

Таинственный незнакомец хмыкнул.

– Ага, так я тебе и поверил. Случайно набрел на лавку купца, случайно залез в тайник, а денежки сами собой прыгнули тебе в суму, да?

Киммериец ухмыльнулся. Незнакомец оказался излишне болтливым, и по звуку его голоса Конан точно определил, где он прячется – именно слева, около мешков с крупой.

– Добрый господин, я никого не хотел грабить…- плаксиво продолжал Конан и немного развернулся влево.- Я голоден, а денег у меня нет…- Поднялась рука с зажатым в ней кинжалом, нацелилась в ту сторону, где, окутанные мглой, стояли мешки,- Я собирался взять немного крупы и муки…- В замахе он отвел руку за голову.- У меня жена больна, дети три дня не ели… Пожалуйста, не стреляй, добрый…- Он задержал дыхание. Пущенный могучей рукой, кинжал незримой молнией метнулся вперед, в темноту, и, судя по звуку, вонзился во что-то мягкое.-…господин,- закончил Конан на выдохе и прислушался.

Надо понимать, остро отточенная сталь достигла цели… но шума упавшего тела отчего-то не последовало. Киммериец, нахмурившись, некоторое время не шевелился.

– А теперь, когда ты лишился своего ножика,- послышался все тот же спокойный голос,- зажги свечку, и очень медленно встань. И руки держи так, чтобы я их видел.

Конан сжал зубы. Невидимый собеседник каким-то образом перехитрил его! Проклятие, если действительно у него самострел, то дело плохо… Впрочем, требование зажечь огонь на руку и самому киммерийцу: при свете оба противника окажутся в равном положении – даже если один из них и в самом деле вооружен арбалетом… или арбалетами. Конан, по крайней мере, будет видеть своего врага, и пока неизвестно, кто потом выйдет из лавки, а кто останется. Поэтому северянин нашарил огниво, вновь зажег свечу и выпрямился во весь рост, держа ее над головой, чтобы отсвет пламени не бил в глаза.

Лавка тускло осветилась; по стенам заметались причудливые тени. И в неровном оранжевом свете Конан узрел своего таинственного собеседника. Высокий худощавый человек с беспорядочной копной огненно-рыжих волос, в длинном кожаном плаще слегка усмехался в медного цвета усы и действительно целился в варвара из небольших арбалетов с взведенной тетивой. Рукоять кинжала Конана торчала из пресловутого мешка с крупой, за которым и скрывался незнакомец.

– Вот так-то лучше,- одобрительно заметил он.- Ты меня видишь, я – тебя… Так, говоришь, кушать нечего? Голодаешь, говоришь? Ну-ну. Что-то не верится.

Конан угрюмо молчал.

– Так что ж мне с тобой делать? – задумчиво продолжал усач.- Пристрелить, что ли, и дело с концом…

Не охранник. И уж точно не сторож: тот бы не стал церемониться, засадил бы неудачливому вору стрелу в спину, пока преимущество на его стороне, и побежал бы к купцу – в предвкушении награды за бдительность. Значит, что получается… Значит, перед ним…

– Да ты, друг мой, обыкновенный вор,- презрительно объявил киммериец, добавив в голос толику брезгливого раздражения.- Наглый пройдоха, забравшийся в лавку честного купца! Негодяй, мерзавец, висельник проклятый. А если я сейчас закричу и сбегутся стражники…

Если он и собирался вывести пройдоху из себя, то это ему не удалось: рыжеволосый лишь засмеялся и с прежним ироничным спокойствием ответил:

– Точно подмечено: вор я. Такой же, как и ты. «Тень», как называют нас здесь. С одной лишь небольшой разницей – я вооружен, а ты нет. А кричать ты не станешь, тебя же стража первым и повяжет. А ежели ты настолько глуп, чтобы орать, то знай: едва пасть свою раззявишь, как я влеплю по стреле тебе…

Нет, все же пройдоха оказался непростительно болтлив. Пока он объяснял, что именно он сделает, захоти Конан закричать, наконечник нацеленной в грудь северянина стрелы немного отклонился в сторону, и киммериец не замедлил этим воспользоваться.

Свечка – предмет легкий и как оружие непригодный, но может сгодиться, чтобы отвлечь внимание. Не дав рыжеволосому закончить тираду, варвар швырнул в него свечу и в тот же миг бросил свое тело через стойку. Запоздало вжикнула арбалетная стрела, чиркнула по поверхности стойки и рикошетом ушла в угол. Вторая со звоном ударилась о медную чашку развеса. Лавка вновь погрузилась в темноту.

Конан упал набок, перекатился подальше от рыжего пройдохи, замер под прикрытием стеллажа с мелким товаром.

– Ах ты…- раздалось из мглы злобное шипение незнакомца.

Конан замер, не издавая ни звука. Теперь они пребывали в равных условиях: ни один, ни второй не знали, где именно притаился соперник.

Два вора, как две мыши, попали в одну мышеловку.

Конан бесшумно пошарил ладонью левой руки по полке с товаром. Он безоружен, его противник – вооружен; однако в кромешной тьме любой предмет в умелых руках может перевесить чашу весов в ту или иную сторону. Пальцы киммерийца нашарили какие-то мешочки, пакетики, сверточки. При нажатии в них что-то тихонько шуршало. Приправы, не иначе. Сойдет: при свете врага можно ослепить, а в темноте – получить над ним преимущество, заставив кашлять и чихать.

Со стороны незнакомца послышались щелчок и едва слышное шевеление; чуткий слух варвара подсказал, что арбалетчик перезарядил свои самострелы и переместился влево, на то место, где недавно пребывал сам Конан – к тайнику.

Киммериец чуть зубами не заскрежетал от досады: до денежек добрался и враг… Впрочем, еще посмотрим, кто выйдет отсюда с отягощенной монетами торбой. Великие боги, торба-то осталась там, за прилавком. Пустая, правда, но все же… Надо торопиться: в эту пору и в здешних краях светает рано…

Раздался подозрительно знакомый звук – похоже, огнивом чиркнули, и, точно подтверждая опасения киммерийца насчет скорого рассвета, лавка осветилась тусклым желтоватым светом; свет этот постепенно набирал силу… колеблющиеся тени поползли по стенам и потолку… потянуло горелой материей… послышалось удивленное проклятие арбалетчика… и вдруг над давешними мешками с крупой, за которыми ранее прятался рыжий ворюга, взметнулся язык гудящего пламени!

– Свечка! – выдохнул арбалетчик. На Конана он не смотрел, потеряв всякую бдительность, – его полный бессильного гнева взгляд был устремлен на разгорающийся огонь; в глазах плясали отблески пламени.- Это твоя проклятая свечка, грязный вор!

Напрочь забыв О существовании конкурента, он бросился у угол и принялся яростно отбрасывать дымящиеся мешки, затаптывать огонь. Куда арбалеты-то делись? – успел еще подумать варвар.

Он колебался недолго. Возможно, со стороны нежданного соперника его и поджидала какая-нибудь подлость… однако угроза сгореть заживо была реальной, тогда так опасность получить подлый удар от арбалетчика – всего лишь вероятной. Поэтому он выскочил из своего укрытия и присоединился к рыжему. Скинул кожаную куртку без рукавов и начал сбивать пламя.

Вдвоем, плечом к плечу, недавние противники боролись с огнем. Но стихия была сильнее: жадные языки уже лизали драпировку стен, бестелесные пальцы обнимали полки и стеллажи, медленные пламенные вихри кружились под самым потолком… Злобный гул наполнил тесное помещение, мрачные оранжевые сполохи метались меж стен, превращая скромную лавку в обитель демонов; от дыма слезились глаза, першило в горле.

Рыжеволосый обратил к киммерийцу перемазанное гарью лицо.

– Нам не справиться! – прохрипел он, стараясь перекрыть гудение разбушевавшегося огня.- Поздно!… Надо выбираться отсюда подобру-поздорову!… Скорее, через задний выход!

– Нет! – ответил Конан. С потолка посыпалась копоть, тут же завертевшаяся водоворотами в потоках горячего воздуха; потом сверху раздался угрожающий треск, и, подняв тучу огненных мух, на пол рухнула обугленная дымящаяся балка.- Нет, туда уже не пробиться!… Давай через главный вход… на улицу!

– Нас заметят!

– Огонь уже наверняка заметили!… Быстрей, пока все стражники города… сюда не… сбежались!

Накинув на головы куртки, воры стали пробираться к выходу. Позади с грохотом обрушились полки. Что-то из запасов Хамара, очевидно, особенно приглянулось прожорливому пламени, ибо откуда-то справа, с протяжным воем неожиданно вырвался длинный ослепительно яркий хвост огня и попытался схватить людей; те едва успели увернуться.

Вот и заветная дверь. Толстый тисовый засов уже потемнел от жара, от него поднимались ленивые клубы дыма. Конан, не обращая внимания на обожженные ладони, ухватил горячее дерево и напрягся. Сзади накатила волна раскаленного воздуха; одежда на беглецах задымилась, начала тлеть.

Засов не поддавался: металлические скобы распухли от жара и намертво придавили брус к косяку.

– Что стоишь… пособи…- выдавил сквозь зубы киммериец, напрягая мышцы изо всех сил.

Рыжий локтем немного отодвинул варвара, пристроился рядом. Поднатужился в унисон с Конаном, крякнул… И металл не выдержал, сдался: с протяжным скрипом скобы выпустили засов из своих горячих объятий; тисовый брус взлетел вверх и с гулким стуком упал под ноги двух воришек. Путь на свободу был открыт.

Люди распахнули дверь, вывалились под ласковые дуновения упоительно холодного ночного ветерка и рухнули на колени, жадно разевая рты в глубоких вздохах. Клубы сизого дыма вырвались вслед за ними, а внутрь хлынул свежий воздух, и огонь возликовал: его победная песнь усилилось до оглушительного гула, из дверного проема высунулись извивающиеся багряные языки и взялись за притолоку с наружной стороны.

Но радоваться скорому освобождению рыжеволосому и черногривому ворам долго не пришлось: в их сторону спешили пятеро стражников с алебардами наперевес, а со стороны центра города уже раздавались частые удары пожарного колокола. Скоро здесь будет половина Конверума…

– Плохо дело, варвар,- просипел арбалетчик. Капли пота прочертили белые дорожки через черное поле копоти, как маска, покрывшей его лицо.- Эти орлы разбираться не будут, кто виноват, кто нет. Хорошо, если на месте не порешат…

– Ну, это мы еще посмотрим…- Пошатываясь, Конан встал на ноги и плаксиво прокричал: – Скорее, любезные стражники, пожалуйста, скорее! Пожар, пожар!

– Пожа-а-ар!!! – подхватил смекалистый рыжеволосый.

Стражники окружили стоящего в полный рост варвара и по-прежнему пребывающего на коленях коринфийца, прикрывая лица от жара и изредка бросая встревоженные взгляды на разбушевавшееся пламя.

– Кто такие? Что здесь происходит? – рявкнул один из них – седоусый, по-видимому главный.

– Мы сторожа купца Хамара, которому принадлежит лавка,- быстро проговорил рыжий.- Мы в кости играли, а я нечаянно задел лампу, лампа упала, масло разлилось, и…

– У Хамара нет сторожей! – грозно перебил капитан отряда охранников.- Взять их!…

Все дальнейшее произошло за считанные мгновенья.

Звонко щелкнула тетива самострела, и последнее слово застряло у стражника в горле. Седоусый захрипел и повалился назад – с короткой толстой арбалетной стрелой, торчащей у него из груди. Бросил оружие, заорал, заметался один из его коллег – пригоршня перца, брошенная меткой рукой варвара, попала тому в глаза.

Одним прыжком вскочив на ноги и выдернув из-за пояса кинжал Конана, который не так давно торчал из мешка с крупой, рыжеволосый сделал неуловимое движение, и еще один стражник выбыл из игры, со вспоротым животом.

Увернувшись от летящей в голову алебарды, киммериец нырнул под руку солдата, перехватил древко, резко дернул с проворотом – и алебарда оказалась у него в руках. Не давая противнику времени опомниться, он плашмя обрушил ее на темя стражника; тот беззвучно повалился ничком. Конан обернулся. Рыжеволосый как раз выдергивал кинжал из горла последнего поверженного охранника. В лучах пожара окровавленное лезвие казалось черным. Арбалет, чудесным образом возникший в его руке минуту назад, снова исчез.

– Ну, все? – как ни в чем не бывало спросил он.- Тогда быстрее отсюда. Слышишь, уже бегут.

Действительно, со стороны центра города доносились приближающиеся крики – обитатели Конверума спешили на пожар, кто поглазеть, кто тушить. Хорошо, что лавка купца Хамара располагалась в торговых кварталах – шумных и людных днем, но совершенно пустых по ночам. Лишь бедные купцы и торговцы жили в собственных лавках, не имея возможности купить или снять дом… А уж соседей Хамара назвать бедными было никак нельзя.

– Погоди, еще одно дельце.- Рыжий не торопясь приблизился к упавшему на колени, рычащему бессвязные проклятия и яростно трущему горящие от перца глаза стражнику и деловито погрузил клинок тому под лопатку.

Варвар содрогнулся.

– Зачем, Кром тебя побери? – зло прошипел он.- Он же безоружный!

Вор удивленно обернулся, медленно вытер кинжал о рукав и протянул его северянину.

– А ты что, хочешь, чтобы нас завтра искал весь город – после того, как этот малый опишет им наши приметы? Держи-ка, это, кажется, твой.

Конан, поколебавшись, принял тяжелый кинжал. Он не стал говорить о том, что, очевидно, остался жив один стражник – тот, которого киммериец оглушил ударом алебардой по голове.

Они поспешили прочь от горящего дома, от приближающихся людей, в темноту ремесленных кварталов. Остановились под укрытием небольшого навеса гончарной мастерской. Как и в торговом районе, здесь было безлюдно, не видно ни зги, и царила полная тишина: вызванный пожаром переполох сюда пока не докатился.

– Уф, вроде ушли…- выдохнул рыжий.- Тебя как звать-то?

– Конан.

– Понятно. А меня Вайгалом кличут. Ты всегда такой разговорчивый или только по ночам?

– Ты мне дело сорвал,- хмуро сообщил киммериец.

Вайгал хмыкнул.

– Ты мне тоже, промежду прочим… Вот что я тебе скажу, Конан. Благодари своих богов и меня лично, что я парень незлобливый. Ты, чужой человек, залез в дом, который я обхаживал аж три дня. Ты собирался взять то, что должен был взять я. Ты сорвал мне выгодное дельце. А по нашим воровским законам горло режут и за меньшее. А если дойдет до Аффендоса, то тебе, да и мне, впрочем, выжить будет тяжелее, чем смертнику, на шею которого уже падает топор плача. Усекаешь?

– А кто такой этот Аффендос? – вместо ответа поинтересовался Конан.

Вайгал тихонько присвистнул.

– Ты не знаешь, кто такой Король Теней? – удивленно спросил он.

– Понятия не имею.

– Ну, тогда считай, тебе крупно повезло,- сказал рыжеволосый и рыжеусый. И добавил после некоторой паузы: – Или наоборот. Потому как сразу видно, что ты неместный. А неместных тут не любят. Аффендос – тем более.

Конан действительно не ведал, кто такой Аффендос, но в голосе Вайгала слышалось такие почтение и страх перед этим именем, что он счел за нужное промолчать.

– Но я не в обиде,- продолжал рыжий мошенник.- Будь ты зеленым неуклюжим новичком, я бы с тобой цацкаться не стал. Однако, как я погляжу, из тебя выйдет толк. Поэтому золото поделим пополам, и, считай, мы в расчете.

– Золото? – переспросил киммериец,- Ты успел взять золотишко?

– Я? Нет…

– Стало быть, золото, Вайгал, осталось там, в лавке купца. Если б ты не принялся палить в меня из своей пукалки, мы, быть может, и сумели бы договориться, и действительно поделить поровну…

В темноте видно не было, но Конан почувствовал, что рыжий пройдоха ухмыляется.

– Пока ты валялся под стеллажом, я обыскал твою торбу. Ты два мешочка с монетами успел до стать из тайника, а торба пуста. Где же денежки? И что это у тебя за пазуху засунуто?… Не надо, дружок, не надо за кинжал хвататься. Все равно я выстрелю первым. А ведь мог бы выстрелить раньше, и тогда оба мешочка были бы мои, сечешь?

Конан мгновение раздумывал. Потом полез за пазуху, вытащил золото и подбросил его на ладони.

– Ладно. Уговорил, бестия рыжая. Ты прав, не в тот дом я сунулся. Держи.

Монеты исчезли в кармане Вайгала.

– С тобой приятно дело иметь,- заметил рыжеволосый,- Хочешь, совместно дельце провернем? Я местный, подыщу что-нибудь подходящее для двоих…

– Почему бы и нет? – пожал плечами Конан.

– Ты где остановился?

– В «Червивой груше».

– Знаю этот гадюшник. Нормально. Найду там тебя.

Через некоторое время они расстались почти друзьями. Когда киммериец уже дошел до поворота, за спиной раздался прежний насмешливый голос Вайгала:

– Эй, Конан, хочешь совет напоследок?

Ну? – Конан обернулся.

– Прежде чем в «Грушу» соваться, смени одежку и вымойся как следует. Завтра стража наверняка устроит облаву по всем сомнительным заведениям, и если кто-нибудь из местных вспомнит, что от одного из постояльцев дымом воняло, как от доброго копченого окорока, то, сам понимаешь…

И Вайгал растворился в сером свете начинающегося дня. Несколько минут Конан постоял в задумчивости. Этот рыжий кругом оказался прав… А неплохого напарничка послали ему боги!

Глава III

И вторая их встреча произошла, как полагал киммериец, случайно. Через два дня они едва не налетели друг на друга, когда Вайгал выходил из лавки менялы, а Конан, бродивший без особой цели по городу, как раз поравнялся с дверями той лавки. Ночной конкурент киммерийца замер и выжидающе посмотрел на нежданного встречного; варвар-великан же расплылся в приветливой улыбке, раскинул для объятий руки и громогласно произнес:

– Ба, мой кредитор! Придется отдать должок! Уж кувшинчик не самого плохого вина я точно задолжал.

Вайгал сдержанно кивнул, приветствуя коллегу:

– Услуга была пустячной. Но слегка смочить горло я никогда не против.

– Тогда идем. На этой грязной улочке,- Конан огляделся,- хоть одно подходящее заведение должно быть.

Заведение нашлось через два дома от ювелирной лавки. Отыскался за пару монет кувшинчик отнюдь не дрянного, а даже весьма славного красного винца с немедийских плоскогорий. Также сыскались глиняные кружки и нехитрая сытная снедь. Вайгал, как и говорил, лишь смочил горло – он оказался не ревностным поклонником винопития. Что и подтвердил словами, постучав ногтем по кувшину:

– Мне это работать мешает. А работаю я всегда и везде. Ну? Как прошла ночка после нашего маленького приключения?

Конан пожал плечами и ухмыльнулся.

– Нормально. Спал как убитый. Под утро пожаловали стражники, выпытывали, высматривали… и вынюхивали – в прямом смысле. Так что спасибо за совет насчет помыться.

– Ерунда,- отмахнулся Вайгал.- Вор вора видит издалека. А как вообще дела в нашем городке?

– Да так,- пожал плечами Конан,- на вино и женщин хватает.

Собеседник киммерийца хмыкнул. Отломил кусочек от лепешки с козьим сыром, отправил в рот, запил глотком вина. Потом произнес:

– Если дела пойдут хорошо, то закончиться это может оч-чень плохо,- внимательно глядя Конану в глаза, с расстановкой проговорил рыжеволосый.- По тому что воровской мир «теней» в Конверуме чужаков не любит… особенно удачливых чужаков. А особенно Аффендос их не любит.

Глаза северянина сузились, пальцы покоившихся на столе рук сжались в кулаки, на скулах заходили желваки.

– Ты что это, пугать меня вздумал своим Аффендосом? Угрожаешь мне?! Да кто он такой, Аффендос-то? – Ярость вскипела в Конане, еще немного – и Вайгалу придется делать выбор между позорным бегством или самоотверженной потасовкой с рассвирепевшим варваром.

– Нет, ты меня не понял. Наоборот.- Собеседник киммерийца сохранял невозмутимость и даже снова, как ни в чем не бывало, принялся отламывать кусочки от сырной лепешки, будто вопроса насчет Аффендоса не слыхал.- Хочу предложить провернуть совместное дельце. Крайне выгодное дельце.

Ярость молодого варвара не сумела еще достигнуть той критической черты, перевалив через которую, уже никакая невозмутимость, никакие дипломатические увертки не возымели бы действия. И тогда коринфиец познакомился бы или с кулаками северянина, которыми так удобно сворачивать челюсти набок, или с его мечом – длинным, тяжелым, остро отточенным. Но – гнев киммерийца пошел на убыль.

– Странная у вас, коринфийцев, манера изъясняться.- Конан разжал кулаки.- Впредь, будь любезен, выражайся понятнее, а то в такой чудесный день мне что-то не очень хочется вырывать длинные языки из глоток.

– У вас, киммерийцев, тоже есть свои странности. К примеру, бросаться на человека, не дослушав его до конца.

– А у нас в Киммерии говорят: необязательно жрать весь окорок, чтобы понять, что он тухлый.

– В тех местах, откуда я родом, люди любят повторять: не хватайся за кинжал прежде, чем поймешь, зачем тебе это нужно.

– Я родился в Киммерии, и тебе придется с этим считаться.

– Ладно, варвар. Но и ты выслушай меня до конца, не перебивай ударами кулаков по столу.

– Валяй.- Северянин подлил себе в кружку вина.- Я весь – одно большое ухо. Как говорят у нас в Киммерии.

– Кроме воровского ремесла, я никогда ничем не занимался. За пределами Коринфии не бывал и не собираюсь. В Конверуме живу уже не первый год. И знаю, что говорю. Одно-два удачных дела, Конан из Киммерии, и за тобой будет гоняться не только городская стража, но и все «тени» города. Во главе с Королем Теней. И эти вторые найдут тебя быстрее – так быстро, что и пикнуть не успеешь. Найдут, отберут улов и нож под ребро загонят. Такие уж тут законы. Чужак, что не делится награбленным,- а у тебя ведь и в мыслях не было делиться, верно? – должен быть умерщвлен, а добыча остаться в городе. Выхода два: или вовремя унести отсюда ноги, или примкнуть к какой-нибудь шайке, делиться с ней и проворачивать вместе с ней дела. Я предлагаю тебе поучаствовать в одном дельце. Улов ожидается хороший, надолго хватит… но одному такой не взять. На твою долю никто не посмеет посягнуть, кто посягнет – сам окажется вне воровского закона «теней»… Что скажешь?

– Плевал я на ваши законы,- сказал Конан.- Я живу по своим. Ну а в дельце поучаствовать можно, коли оно мне понравится. Рассказывай что к чему.

– В этой харчевне столы стоят слишком близко друг к другу. Не желаешь ли прогуляться по городу?

Огибая на узких улочках рассевшихся попрошаек, уличных торговцев, снующих туда-сюда горожан, уворачиваясь от всадников и повозок, они вышли к протекающей в центре и разделяющей город надвое реке. Задержались ненадолго – и то лишь из простого любопытства – около крикливого городского глашатая, который на углу двух улиц наизусть выкрикивал последние новости, то и дело замолкая, чтобы набрать побольше воздуха в грудь.

– Переговоры об охране Дороги Королей!… между Коринфией и Немедией!… отложены на неопределенное время!… Сенатор Моравиус собирается!… голосовать против!… совместного патрулирования Дороги!… Вчера ночью в нашем городе произошло нападение!… На лавку небезызвестного купца Хамара!… В этом преступлении обвиняют пособников знаменитого разбойника!… который именует себя!… Аффендосом, Королем Теней!… Сенат повысил сумму награды за сведения о нем на двести золотых!…

При последних словах подельники, не сговариваясь, поспешили прочь.

– Да кто он такой, этот Аффендос? – на ходу поинтересовался Конан.

– Ох, лучше не спрашивай,- откликнулся Вайгал.

Через два квартала они снизили темп. И вскоре вышли к реке.

Облокотясь на деревянные перила широкого моста, повернувшись спиной к воде, источающей ароматы городских нечистот, Конан и Вайгал кололи и ели орехи, купленные по дороге у горластого лоточника. Людей мимо проходило множество, но никто не мог подслушать их разговор.

– Политика – помойная яма, в которой плавают слитки золота.- Вайгал раздавил ладонью очередной орех, положив его на деревянный брус. – И надо уметь их оттуда вылавливать. Сенаторы наши устроили новую грызню из-за патрулирования Дороги Королей. Чего они не поделили, одному Белу известно. Однако – чтобы заправлять делами самому, нужно опорочить другого. Ну, обвинить там в чем-то, поймать на каком-нибудь грязном делишке, доказать причастность к чему-либо. Но не своими же холеными ручонками сенаторы будут ковыряться в чужом дерьме! У них есть деньги заплатить за такую работу, да и желающие выполнить ее найдутся… И как раз сегодня мне предложили одно дельце – я уже дал согласие. Из одного дома нужно украсть письмо – вот и вся работа. Известно, как оно выглядит, где лежит, как охраняется. Остается только прийти и взять. Но одному не управиться. Стерегут писульку, словно ее накарябал сам Митра. Зато знаешь, сколько заказчик обещал выложить?

Вайгал назвал сумму, и Конан присвистнул от удивления.

– Можно поделить и на троих, и на четверых…

– А еще лучше – на двоих. Что возможно. И у меня есть план, как управиться вдвоем. И никакой Аффендос не узнает. Что скажешь?

Ореховая скорлупа лопнула, сдавленная ладонью киммерийца.

– Знаешь, Вайгал, я уже не в первый раз слышу это имя – Аффендос. Да кто он такой, что все прямо трястись начинают, едва его услышат?

Рыжеволосый мрачно сплюнул в реку, поглядел, как плевок исчезает в мелких водоворотах и уносится течением.

– Аффендос,- наконец сообщил он,- это местный король воров. Король Теней, как он себя именует. Ни одно дельце не проворачивается без его ведома. Но кто он? как выглядит? существует ли в действительности? – этого никто не знает. А я так и знать не хочу, вот и все… Ну что, согласен на мое предложение?

Теперь помолчал Конан.

– А почему ты не обратился к одному из своих проверенных дружков?

Коринфиец ухмыльнулся, глянул на варвара одобрительно.

– Правильна спрашиваешь. Но для задуманного ты подходишь лучше всех, кого я знаю. И вот почему…

Глава IV

Подчиненных сенатор Моравиус всегда принимал в Нефритовом зале. Он восседал на массивном деревянном кресле, скорее даже троне, по всей площади и со всех сторон испещренном затейливой резьбой. Ноги сенатора и ножки кресла касались высокого, но не широкого подиума из нефрита, опоясанного витыми колоннами. Колонны эти упирались в потолок, скошенный от сенаторского места ко входу в зал. Освещалось помещение таким образом, что отчетливо была видна фигура сенатора, но лицо его скрывала тень, а пришедшему на аудиенцию приходилось стоять в пятне яркого света. Посетитель ощущал себя в центре Нефритового зала вошью, беседующей с божеством, кроликом на приеме у удава.

– Рассказывай же, о Деливио, начальник… стражи.- Последнее слово Моравиус произнес с нескрываемой иронией.

Больше всего на свете Деливио хотелось сейчас превратиться в почтенных лет старца, доживающего отпущенный богами срок без забот и волнений, вдалеке от всяческих сенаторов и нефритовых залов. А приходилось держать ответ.

– Высокочтимый сенатор, вины моих людей в происшедшем нет, и Митра тому свидетель. Они честно выполняли свой долг, делали, что положено. Видимо, черные колдовские силы помогали…

– Оставь в покое колдовские силы,- оборвал сенатор стражника.- Я тебе приказал рассказывать, а не оправдываться. Начинай. По порядку.

Деливио уже не в первый раз тяжко вздохнул.

– Высокочтимому сенатору известно, что на ночь вокруг дома и внутри выставляются дополнительные посты. Так было и вчера. За два часа до полуночи я обошел своих ребят. Ручаюсь, ни одного пьяного, ни одного спящего. Оболтусов и разгильдяев я давно повышвыривал вон. Так что в своих ребятах…

– Отвлекаешься, Деливио!

– Гм… Так вот. Я совершил обход постов, все было спокойно. Согласно установленным правилам, новую смену нужно было разводить через три часа, поэтому я отправился к себе. Лежал на топчане… Да, хотел подремать до развода. Согласно уставу. Но заснуть не успел. Так как вскорости и началось. Прежде услышал я отчетливо крики, а уж затем условный сигнал опасности, подаваемый голосом. Определил, что звуки доносятся из западного крыла.

Упомянутые крики, стоило им вчера раздаться, встревожили и самого сенатора – не только потому, что ничего подобного не происходило доселе и не должно было происходить в доме одного из первых лиц города, но и потому, что раздавались они со второго этажа, почти прямо над спальными покоями Моравиуса. Как раз в тот момент, когда сенаторская спина ощутила нежность простынь красного кхитайского шелка, на которых он и собирался дождаться прихода молодой жены.

– Я забежал в соседнюю комнату, поднял на ноги отдыхающую смену и приказал ей следовать за мной в западное крыло,- продолжал Деливио.- Около входа в западное крыло лежал оглушенный часовой. Дверь оказалась заперта. Изнутри. Я приказал вышибить ее. В качестве тарана было использовано каменное изваяние из ниши.

«Плебеи, солдатня, чернь»,- мысленно отозвался Моравиус, который уже видел, во что превратилось основание статуи, привезенной из Черных Королевств и изображающей, по-видимому, одну из неизвестных в цивилизованных землях грудастых богинь какого-то тамошнего народа. Статуя эта, между прочим, стоила таких денег, сколько стражнику Деливио и за десять лет не заработать. А удары камня о дерево, сотрясавшие дом, напугали сенатора пуще криков. Дрожащие руки выскочившего из постели Моравиуса совсем перестали подчиняться ему, и он никак не мог справиться с одеждой… Тем более что сенатор одевался самостоятельно не часто.

– Выбив дверь, мы проникли в западное крыло. Коридорные светильники были потушены. Я приказал рассредоточиться по коридору и обнаружить, за какой из дверей скрываются злоумышленники.

На втором этаже западного крыла располагалась библиотека сенатора. Рядом с ней – комната, где Моравиус хранил часть своей коллекции статуй и статуэток, сотворенных руками дикарей и представляющих в камне или дереве их туземных богов. Единственное жилое помещение второго этажа – келья старого, почти совсем глухого библиотекаря Крипса, который, как выяснилось, благополучно проспал всю ночную катавасию.

– Открыть ребята не смогли лишь хранилище изваяний. Значит, кто-то заперся изнутри. Я приказал ломать дверь. В качестве тарана был употреблен вынесенный из комнаты Крипса стол. Дверь разнесли в щепки. В хранилище наблюдалась тьма. Из тьмы в первые ряды атакующих, подсвеченные факелами сзади стоящих, полетели мелкие изваяния, явно пущенные рукой злоумышленника.

Упоминая изваяния, начальник стражи, даже сам того не заметив, брезгливо кривил рот. У честного солдата, у верующего в истинных, светоносных богов, у Деливио вызывало непреодолимое отвращение то, что содержало хранилище: морды, хари, рыла – клыкастые, скалящиеся, сведенные судорогой злобы; немыслимо уродливые тела – многорукие, многоногие, смешавшие человеческое и звериное. Увидев такое, не сразу и вспомнишь, что все это лишь дерево или камень.

– Численность противника была до той поры не установлена, и мы соблюдали осторожность, продвигаясь вперед небольшими шажками и прикрываясь щитами. Лунный свет из окна и факельная подсветка сзади уже позволяли разглядеть кое-что. Но точно определить, где изваяние, а где человек, не представлялось возможным. С правой стороны по ходу движения атакующих раздались звуки, выдающие явно человеческое присутствие. Почти сразу же оттуда в атакующих был брошен предмет. Им оказалось изваяние каменной бабы. Настолько тяжелое, что ребята наутро лишь втроем смогли поднять его с пола.

Сенатор уже устал расстраиваться, слушая, как небрежно все кому не лень обращались прошедшей ночью с его коллекцией.

– Противнику удалось ранить троих моих ребят. У одного из них сломана ключица. Нет, Нергалово семя в печень, без колдовства не обошлось!

Моравиус поморщился – не любил он площадной плебейской брани. Деливио смутился, вспомнив, что сенатор не любит крепкое солдатское словцо.

– Гхм… Значит, продвижение наше было временно приостановлено. Воспользовавшись этим, противник скрылся. Мы увидели его в окне на короткое мгновенье, равное одному удару сердца. Удалось разглядеть вот что: один человек, рослый, с хорошо развитой мускулатурой, длина волос неопределима – те были связаны в пучок; имелась и борода, какую обыкновенно носят туранцы. Ловок и, похоже, не новичок в воровских делах. Выяснилось: перемахнув через окно, вор оказался на карнизе, оттуда прыгнул на дерево, с него – на землю, бегом до ограды и – через нее. Высокочтимый сенатор сказал, что из западного крыла ничего не пропало. Ясно: этот бородатый проводил отвлекающий маневр. И достиг своей цели. Я бросил все резервные силы в западное крыло, оставив без внимания другие объекты. Готов понести наказание.

– Что произошло у моего кабинета?

– Дежурившие у дверей Мальгус и Ормо были убиты попаданием арбалетных стрел: в горло – Мальтусу, Ормо – в сердце. Произошло проникновение посторонних в кабинет. И опять не без колдовства.

– Да?

– Осмотр тел Мальгуса и Ормо у места происшествия показал, что стрелы вошли в обоих одновременно. Значит, стреляли разом из двух арбалетов. Но все прочие следы указывают на то, что убийца, он же вор, действовал у кабинета один. Не в каждой же руке у него было по арбалету!

– Почему нет?

– Не встречал я таких, высокочтимый сенатор, кто так метко палил бы с двух рук. Если б такой объявился поблизости, дошли бы до меня слухи…

– Понятно… Деливио! – Сенатор впервые за весь разговор сменил позу: сцепил руки в замок на коленях, переместил взгляд с подчиненного на мозаичный пол перед ним.- Разумеется, вина за случившееся целиком и полностью лежит на начальнике стражи. На тебе. Твой недосмотр. Колдовство, не колдовство – значения не имеет. Надо выстраивать охрану так, чтобы учитывать и колдовство. Заметь на будущее, если останешься начальником стражи.

Сенатор взглянул на Деливио.

– Да, да, не поднимай удивленно брови. У тебя есть возможность сохранить должность за собой. В конце концов, любой человек может совершить ошибку. Главное – вовремя суметь поправить дело.

Сенатор вновь вперил взгляд в пол.

– Из кабинета похищено несколько пергаментных свитков, представляющих огромную важность для всей Коринфии. Найди похитителей, верни документы – и ты прощен. Я временно отстраняю тебя от обязанностей начальника стражи. Бери кого и сколько хочешь из своих людей и – на поиски. Но запомни: никто не должен прочесть ни строчки из этих документов. Ты тоже. Городскую стражу к этому делу не привлекай. У нее и без того забот хватает с этим Аффендосом, да и содержание украденных документов слишком важно для того, чтобы какая-то солдатня узнала его. И еще: того, кто забрался в хранилище изваяний, можешь убить; того, кто побывал в моем кабинете, желательно доставить живым. Желательно – но необязательно. Ступай, Деливио! Ежедневно утром и вечером докладывать мне, как обстоят дела. Иди.

Сенатор Моравиус остался один. Было над чем подумать.

Например, над следующим: это были не обыкновенные воры. Вор обыкновенный позарился бы на золотые безделушки, коими полон кабинет, – и все. Эти же захватили то, что на базаре не перепродашь. Знающий человек сумеет в украденных документах отыскать ниточку ко второй, тайной стороне деятельности Моравиуса. И тогда сенатору наступит конец. Не-ет, скорее небо упадет на землю, чем я поверю, что то были обыкновенные воры. Но кто? – вот вопрос… И – кроме того: зачем ворам понадобилось красть что-то в хранилище изваяний, если шли они за документами? Может быть, стоило сказать Деливио, что бородатый злоумышленник все-таки прихватил с собой из хранилища изваяний костяную статуэтку, которую Моравиус купил за бешеные деньги у дарфарского путешественника по Черным Королевствам?…

Глава V

Кальвия обожала покупать мужчин. Недостатка в средствах она не испытывала. Супруг ее, сенатор Моравиус, обеднеет не скоро – не так уж просто превратиться из самого влиятельного и богатого человека города в нищего старика, лишившегося связей и накоплений. Правда, не все считали сорокалетнего сенатора стариком. Наоборот, многие его ровесники завидовали сохранившему юношескую стройность, бодрость и пышную шевелюру Моравиусу. Еще полный сил вельможа неутомимо, почти каждую ночь (если не отрывали дела) осыпал двадцатилетнюю жену супружескими нежностями. Почти каждую – если на месте супруги была именно супруга, а не ее сестра. Но Кальвии все ж таки не хватало ласк мужа, скоропреходящих, не рассыпающихся фейерверком разнообразия. Разнообразие – вот чего более всего остального хотелось молодой красавице. Многообразия форм, размеров, темпераментов, фантазий, возрастов, цветов кожи… Да, в конце концов, риска, опасности тоже! Короче говоря, сенатора было мало.

Но зачем покупать мужчин, когда ее тело бесплатно отыскало бы столько ублажителей, сколь пожелало из числа друзей-приятелей мужа, из молодых повес высшего света общества, из солдат и слуг, в конце концов? Ответ на этот вопрос знали двое: сама Кальвия и ее сестра Рохана. В доме последней все самое главное и происходило. В огромном особняке в квартале, где проживала знать Конверума, в родовом гнезде семьи Грассов. Семьи, которая со смертью последней из сестер-близняшек перестанет существовать.

Род Грассов занял прочное положение среди самых уважаемых и богатых аристократических семей Коринфии двести лет назад – как раз тогда, когда началось строительство Дороги Королей, что сейчас тянется от Западного Океана до моря Вилайет. С тех пор, пройдя через годы, а вместе с ними через войны, распри, перевороты, восстания, интриги поколения Грассов не упустили богатства, знатности, заметного положения и влияния в обществе. Видимо, благодаря тому, что семейные традиции предписывали мужчинам не ввязываться в политические дрязги, не забираться слишком высоко, стремиться не править, но служить. И продолжатели фамилии следовали заповедям рода. Редки были случаи отхода от заветов родоначальников, и ослушники, без исключений, заканчивали трагически, что служило поучительным примером для новых поколений Грассов. А женская линия семьи… Впрочем, что женщины? Женщины фамилию не продолжают, в политику не лезут, позорят лишь своих мужей, наставляя им рога, а ежели до замужества бывают замешаны в чем-то непозволительном, то делают хуже только себе, лишая себя возможности стать чьей-нибудь женой…

Кальвия была не из таких. Ну, по крайней мере, никто не смог уличить ее ни в чем таком позорящем семью. А те, кто мог, почему-то исчезали без следа. С недавних пор.

Отец девочек-близнецов, патриций Хогист Грасс, не терял надежды обзавестись наследником. Ему исполнилось всего сорок семь, пять лет назад прокатившаяся по городу эпидемия унесла жизнь его жены, матери девочек, но он собирался жениться во второй раз. Год назад, удачно выдав замуж одну из дочерей за сенатора Моравиуса, он уже было подыскал партию и себе, как вдруг в одночасье рухнуло древо рода Грассов.

Хогист и пятеро сопровождавших его слуг не вернулись с загородной верховой прогулки. Высланный на утро следующего дня отряд городской стражи возвратился ни с чем. Целую неделю старательно прочесывали окрестности Конверума поисковые отряды, Безрезультатно. Ничего, никаких намеков на то, где именно и что именно произошло с Хогистом и его слугами. Решили, что, по всей вероятности, они стали жертвами нападения шайки разбойников, которая тщательно замела все следы преступления. Оставалась надежда, что, может быть, патриция взяли в плен и будут требовать выкуп. Прошел год – о Хогисте никаких известий. И уже никто в городе не сомневался, что его нет в живых. Одна лишь Кальвия знала, что с ним сталось. Знала – но молчала.

Отчим домом и состоянием теперь распоряжалась Рохана, а Кальвия помогала ей. И семейное достояние сестры расходовали весьма своеобразно.

Прихоть родилась в курчавой головке Роханы и со временем для обеих женщин превратилась во всеподчиняющую страсть. Покупать мужчин, властелинов мира, самодовольных, переполненных сознанием собственной значимости, врущих друг другу о своих подвигах и успехах,- было пьяняще, увлекающе, засасывающе прекрасно. Эти петушащиеся создания не хуже распоследних шлюх, за звонкую монету выполняли все сумасбродные капризы молодых патрицианок. У каждого мужчины, конечно, была своя цена, но цена была у каждого. Продавались все. Даже богатые и знатные, которые убеждали себя, что сами от скуки нашли это приключение, брали, в конце концов, щедрую плату.

Поисками новых «игрушек» занималась Рохана, которая, в отличие от сестры, все свое время тратила по собственному усмотрению. Обрядившись в простое платье, незамужняя патрицианка выходила в город «на охоту». За ней, держась чуть поодаль, неотступно следовали два телохранителя, верные слуги, которых Кальвия подарила сестре на последний день рождения. Выбрав очередного самца, Рохана находила случай поговорить наедине. Представлялась служанкой одинокой знатной дамы, покупающей удовольствия, и начинала торг. Обычно – быстро договаривались. После уславливались о свидании. В назначенное время «покупку» встречали те самые слуги и тайно препровождали, обставляя все так, чтоб избранник госпожи никогда не нашел бы дорогу в тот дом, не смог бы даже определить район города, где тот дом стоит. В спальных покоях с глаз приведенного мужчины снимали непроницаемую повязку, и первым, что он видел перед собой после довольно продолжительной тьмы, были черные шелка простынь на необъятных размерах кровати. Незамедлительно появлялась таинственная заказчица; оберегая таинственность, лицо ее закрывала матерчатая маска. Одежда, облегающая соблазнительные формы, каждый раз была различной и зависела от женского настроения в этот день: от полного отсутствия на теле покровов и украшений до платьев самых модных фасонов и парада драгоценностей от шеи до щиколоток.

Кто первой выходит к гостю – заведенного порядка не было. Перед глазами доставленного мужчины возникала одна из стройнотелых сестер, а другая в этот момент устраивалась у смотрового глазка в стене, чтобы из соседней комнаты наблюдать за происходящим. Позже вторая сестра присоединялась к первой в спальне, или они менялись местами… или все заканчивалось довольно быстро. Течение вечера в доме Грассов находилось в руках близняшек и направлялось их капризами. Если же мужская особь вдруг выказывала строптивость, или же, чего доброго, в распаленном страстью самце пробуждалось звериная злоба и он пытался обойтись со своей покупательницей жестоко, то за дверьми спальни дежурили, готовые ворваться внутрь по первому зову, два дюжих вооруженных телохранителя. Да, иногда сестрам приходилось прибегать к их помощи, и тогда зарвавшимся «приобретениям» было уже не до огорчения по поводу неполученной платы, а оставалось лишь радоваться, что сохранили жизнь и не все кости переломаны. Ну а те, кто осмеливался сорвать маску (находились и такие), – те отправлялись прямиком на Серые Равнины.

На черных шелковых простынях отпечатывались очертания мускулистой плоти зрелых мужчин; черный шелк ощущал прикосновения незаматеревших мальчишеских тел, когда сестры вводили еще одно юное создание в мир сладострастных наслаждений; на черных простынях исполняли свою победную песнь старики, берущие если не пылом, то опытом и желанием угодить. Конечно, чаще прочих взбивали черные простыни на широченной кровати неутомимые юноши, которые порой не отказались бы от участия в забавах и третьей столь же прелестной телом чаровницы, буде такая нашлась бы неподалеку.

Обеим сестрам нравились эти ночные забавы. Незамужняя Рохана, предложившая эту игру, находила в ней новые острые ощущения и способ времяпрепровождения, а Кальвия… трудно сказать, зачем рисковала замужняя Кальвия. Ведь были у нее и другие, не менее рискованные и опасные дела! Однако, когда появлялся очередной самец, она забывала обо всех своих проблемах и, не заботясь о репутации, хотя и соблюдая осторожность, с головой бросалась в омут прелюбодеяния. Она же и предложила сестре изредка (когда того требовали от нее обстоятельства) меняться местами – Рохана одевалась в платье Кальвин и играла и подчистую, вплоть до постели, вживалась в роль жены Моравиуса, а Кальвия отправлялась в отчий дом и изображала из себя одинокую патрицианку Рохану… Что характерно, сам сенатор ни разу и не заметил подмены.

Рохана была в восторге от этой затеи. Кальвия тоже радовалась – в качестве верной жены Моравиуса ей было весьма затруднительно заправлять прочими делами.

* * *

Совершая обычную «охотничью» прогулку, Рохана заглянула в заведение, куда не то что патрицианка, а просто порядочная женщина побоялась бы зайти. Однако следом за небогато одетой девушкой, из украшений имеющей лишь дешевый медный браслет да блеклое костяное ожерелье, в трактир ввалились двое хмурых мускулистых молодца. На скособоченной вывеске над входом значилось: «Червивая груша». Обыкновенно в своих поисках мужчин патрицианка старалась избегать слишком уж богатых кварталов – ведь, невзирая на то что она изменяла прическу, накидывала на голову капюшон, а лицо прикрывала полой плаща, ее мог узнать какой-нибудь излишне внимательный представитель местной знати, и тогда все пошло бы прахом…

Троица уселась за один стол, заказала немного вина, немного закуски и больше ела, пила и глядела по сторонам, нежели разговаривала.

Увидев за столом, задвинутым в темный угол, черноволосого гиганта с волевым лицом и пронзительно-голубыми глазами, молодая патрицианка ощутила, как по животу прокатилась горячая волна, а сердце гулко забухало у самого горла. И тут же сделала свой выбор. Да, она хочет именно его. Другие пусть подождут. Сестрице Кальвии этот экземпляр тоже несомненно придется по вкусу – хотя вчерашним вечером, обговаривая предстоящую «покупку», двойняшки сошлись на том, что в этот раз они желают самца пожилого, худощавого и немногословного. (Дело в том, что восемь дней назад сестры «пригласили» в дом чужестранца – щупленького низкорослого старичка с длинными седыми волосами, заплетенными в тонкую косицу, гостя из далекого, загадочного Кхитая. Первоначальные сомнения Кальвии и Роханы в его мужской состоятельности развеялись, как дымок на сильном ветру,- ночь напролет молчаливый и с виду хилый старичок не давал обеим покоя, утомил их чуть ли не до обморока и сам угомонился лишь к полудню; и все последующие восемь дней сестрицы ходили точно во сне, не в силах избавиться от сладостных воспоминаний о волшебно безумной, небывалой ночи.)

Мужчина за столом в углу, лет двадцати на вид, а то и меньше, был всецело поглощен беседой с рыжеволосым приятелем, сидевшим спиной к Рохане и ее телохранителям. Патрицианка, с трудом оторвав от своего избранника полный вожделения взгляд, повернулась к телохранителям и негромко произнесла:

– Черноволосый здоровяк в углу. Что скажешь, Дарк?

Тот, кого назвали Дарком, мельком глянул в сторону беседующих мужчин.

– Нездешний,- сейчас же определил он.- Вроде бы откуда-то с севера. Варвар, короче. Небогатый. Судя по одежке. Либо вор, либо наемник. Раз сидит в этой дыре. За деньги на все пойдет. Я так думаю.

Немногословен он был, этот коренастый крепыш с тяжелой челюстью, скошенным лбом и кустистыми бровями, из-под которых холодно и злобно сверкали маленькие, проницательные глазки.

– А ты что думаешь, Томак? – обратилась Рохана к его коллеге. Тот, в противоположность Дарку, был высок и жилист; бесхитростный, наивный взор его водянисто-голубых глаз наводил стороннего человека на мысль о нерешительности, даже трусоватости их обладателя – что частенько оборачивалось для него, стороннего человека, выбитыми зубами, переломанными костями… или путешествием на Серые Равнины.

Томак искоса посмотрел на парочку мужчин.

– Точно, нездешний. С севера,- медленно проговорил он.- Но живет тут, в «Груше», – комнату, должно быть, снимает. Вишь, как по-хозяйски развалился на лавке. Посетители с улицы себя скромнее ведут, а на того, кто специально нарывается, он не похож. А вот второй – явно местный; пришел, конечно, к черноволосому в гости: сидит на краешке, старается выглядеть неприметно… На встречу старых друзей непохоже. Наверное, о деле пришел поговорить. Скользкий тип. Беседуют спокойно, серьезно, тихо – чтоб никто не услыхал. И вряд ли дело это законное, иначе не стали бы они в этом гадюшнике торчать. Сидят уже давно – шесть пустых кружек на столе. Все.

Рохана удовлетворенно кивнула и приготовилась к ожиданию. Что-что, а караулить лакомую добычу она умела. Молчали и ее телохранители.

Ждать, к счастью, пришлось недолго. Едва она пригубила второй глиняный кубок легкого вина, как мужчины за угловым столом, очевидно о чем-то договорившись, ударили по рукам; рыжий вышел из-за стола и, по привычке прикрывая лицо поднятым воротником потертого кожаного плаща до пят, поспешил к выходу. Оставшись один, гигант заказал еще одну кружку и принялся задумчиво прихлебывать вино.

Рохана не спеша встала и с кубком в руке пересела за стол черноволосого.

Дикарь посмотрел на нее и выжидательно поднял брови.

– Доброго дня тебе, благородный незнакомец,- улыбнулась Рохана как можно более открыто и ласково из-под надвинутого капюшона.

– И тебе того же,- осторожно ответствовал северянин.

– Я вижу, ты человек не местный,- продолжала женщина.- И, как я погляжу, ограничен в средствах. Скажи, права я или нет?

– Это смотря зачем ты спрашиваешь.

– Просто хочу предложить тебе работу. Тыльной стороной ладони черноволосый великан оттер капли вина с губ и усмехнулся.

– Сегодня, однако, урожайный день у меня… Впрочем, не обращай внимания. Так что за работа и сколько платят? Видишь ли, за что попало я не берусь.

– Платят…- Рохана быстро прикинула в уме: здоров, могуч, наверняка неуемен, как молодой бычок, с другой стороны – юный, глупый, нищий…- Ну, скажем, семьдесят золотых за ночь.

– Ага, значит, работа ночная,- тут же смекнул северянин, и Рохана прикусила язык. Этот дикарь не настолько туп, как показался на первый взгляд – не моргнув глазом, проглотил баснословную для него сумму, однако тут же понял, что дело не совсем, мягко говоря, обычное.- И что же я должен буду делать? Понимаешь, красавица, семьдесят золотых за ночь – цена немалая, и за такие деньги простую работенку не предложат…

– Ты чужестранец,- сказала патрицианка.- Молод, Диковат. Привлекателен. Хорошая фигура. Сильные руки. Волевое лицо. Таких трудно сыскать в нашем городе… Понимаешь, о чем я говорю?

Варвар тряхнул гривой иссиня-черных волос.

– Пока что-то не очень, красавица. Ты, никак, в цирке мне предлагаешь выступать? Ночью?…

Рохана вздохнула. При всей притягательности юного северянина, сообразительность его явно оставляла желать большего.

– Никаких цирков, чужеземец,- напрямую сообщила она.- Дела обстоят следующем образом. Моя госпожа, молодая богатая незамужняя женщина, желает побеседовать с тобой завтрашней ночью. И за эту беседу ты получишь семьдесят золотых. Так, я надеюсь, понятно?

Дикарь некоторое время молчал.

– Ага,- наконец произнес он – совершенно спокойным тоном, будто не райское наслаждение предлагала она, а тяжкий труд в каменоломнях.- Так понятно. Иными словами, твоя госпожа желает взять напрокат мое тело. На одну ночь, й за это я получу семьдесят золотых. Правильно?

Поколебавшись мгновение, Рохана кивнула. Нет, вовсе неглуп был этот варвар. Он сразу раскусил намерения сестер… Однако, вместо того чтобы немедля возбудиться от столь соблазнительного предложения и немедля на него согласиться, чертов дикарь еще смеет ухмыляться и таращиться на нее, патрицианку Рохану, самым бесстыжим образом!

– Знаешь, милая,- сказал он наконец.- Я не из тех, кто покупается на столь легкую приманку. Не верю я тебе, хоть ты тресни. Очень уж просто все получается: мне – наслаждение, мне же – награда за него… Нет, деточка, это не для меня. И, кроме того, на завтрашнюю ночь у меня уже запланировано одно дельце…

– Ты ж наемник, ты должен соглашаться на любую работу! – не сдержавшись, воскликнула она.- Тем более на столь приятную!

В глубине души Роханы постепенно поднимался гнев. И даже не фамильярное обращение «деточка» вывело ее из себя. До сих пор в столь соблазнительном и многообещающем предложении сестрам отказывали лишь те, кто, как мужчина, был совершенно беспомощен, или же те, кого женские ласки не интересовали вовсе – в отличие от ласк мужских… И патрицианка уже начала склоняться к какому-нибудь из этих мнений, когда рядом со столом неожиданно возникла пышнотелая девица и капризным голосом проканючила:

– Ну Ко-онан, ну ты же обеща-ал, что недолго! Мы с Карой уже заждались…

– Сейчас, сейчас, милые,- рассеянно ответил варвар.- Обговорю только кое-что с этой дамочкой.

– Противный Конан, ты уже новую девочку нашел! – надула пухлые губки девица. Повернулась к Рохане; глаза ее вдруг превратились в две узкие

щелочки.- Слышь, ты! – прошипела она сквозь зубы.- Здесь наше место. Проваливай из «Груши», а не то…

С каменным лицом служанка таинственной дамы медленно перевела взгляд на девицу, медленно же оглядела ее с ног до головы и тихо, но внятно проговорила:

– Кедляй отсюда, вычка оглатая, пока мои зохи тебя не оттурчили. Кинтарь мой.- Этой фразе (как и многим другим) научила ее сестра Кальвия, которая непонятно откуда знала плебейский язык не хуже общепринятого.

Конан не понял ни слова, но девица, очевидно, поняла прекрасно: щеки ее вспыхнули, она открыла было рот, чтобы достойно ответить… и так, с открытым ртом, исчезла – столь же неожиданно, сколь и появилась.

– Значит, тебя зовут Конан,- как ни в чем не бывало, продолжала Рохана.- И каков же будет твой окончательный ответ?

Киммериец не торопясь допил вино, со стуком поставил кружку на стол. Отер губы и посмотрел патрицианке в глаза. Ироничные искорки плясали в его глазах.

– Ты права,- с расстановкой произнес он.- Меня можно купить. Для выполнения какой-нибудь работы. Может быть, грязной. Сомнительной. Я не гордый. Я наемник. Я соглашусь на любую. Однако – зарабатывать на собственном удовольствии? Вот уж нет. Приятных моментов в этой жизни не так уж много, но оттого они становятся еще притягательнее. И я привык сам находить для себя развлечения. Ведь мясо собственноручно убитого на охоте кабана вкуснее, чем купленное в лавке, не так ли? Я не желаю просто получать наслаждение и просто получать за него плату. Поэтому мой окончательный ответ – нет. И покончим на этом. Загляни-ка лучше в Веселый переулок – там, насколько я знаю, найдутся толпы желающих. Прощай.

Северянин встал из-за стола, кинул на него несколько монет – за вино – и направился к лестнице, ведущей на второй этаж, к спальным комнатам. Оставив кипящую гневом от задетого самолюбия женщину в одиночестве.

* * *

– Н-нет,- в сомнении проговорила Кальвия. Склонила голову набок, задумчиво пощипала нижнюю губу, прищурилась и наконец, решительно тряхнув очаровательной головкой, украшенной нимбом струящихся каштановых волос, повторила: – Нет, ни в коем случае. Слишком ярко. Я бы даже сказала, вызывающе ярко. Давайте-ка вон ту попробуем, синенькую.

Сняв со стены очередную драпировку, безропотные слуги развернули новый рулон материи – темно-синий габардин с вышитыми золотой нитью остроконечными звездами – и приладили его на место прежнего. Купец тканями обреченно топтался неподалеку – судя по всему, уже давно. Сенатора Моравиуса не было, государственные дела задержали его в здании Совета, на первом этаже охрана занималась укреплением дверей и ставень – после недавней кражи, а в это время мающаяся от безделья жена решила развлечь себя сменой драпировки в одной из бесчисленных комнат дома мужа.

– Так лучше,- заметила Кальвия.- Намного лучше, ты не находишь? – Она повернулась к сестре.

– Вот уж не знаю,- нетерпеливо ответила Рохана.- По мне так они все одинаковые. Все равно в эту комнату никто не заглядывает… Слушай, Кальвия, насчет этого варвара…

– Ровнее держите, ровнее! – прикрикнула сестра, вновь повернувшись к слугам. – Да-да. Варвар…

– Право, я сомневаюсь, сестренка. Грязный тупой дикарь; неизвестно еще, не болен ли он какой-нибудь гадостью. И потом, мы же вроде на старичке остановились…

– Да ты ведь не видела его! – страстным шепотом воскликнула Рохана. Зеленые глаза ее горели, бледные губы увлажнились от волнения, обнажив два ряда крупных, снежно-белых зубов.- Поверь мне, сестра: такие самцы рождаются раз в сто лет, и если мы его сейчас упустим, то потом локти себе кусать будем…

– Ладно, не горячись,- примирительно сказала Кальвия.- В конце концов, именно ты покупаешь товар, а я пока что ни разу не была разочарована в твоем вкусе. Коли тебе уж так понравился этот кусок мяса – действуй. Но только помни: время у тебя есть только до завтрашнего вечера. Завтра днем муж уезжает с инспекцией, его не будет до полудня следующего дня, и я сумею вырваться на всю ночь. Понимаешь? Если ты не сможешь уговорить этого дикаря или найти кого-нибудь другого, ночь, считай, пропала. И когда нам выпадет еще один шанс, я не знаю.

– Понимаю, сестра,- Рохана склонила голову.- Не беспокойся. Я тебя никогда не подводила. И сейчас не подведу. Жди весточки от меня завтра рано утром.

– Договорились…- Она не отводила взора от новой драпировки.- И все же этот цвет мне тоже не нравится. Очень уж мрачно. Тут надо что-нибудь спокойное, нейтральное, светлых тонов…

Громко стуча каблучками по тисовому полу, Рохана покинула дом сестры и спустилась во двор. Двое телохранителей поджидали ее у ворот; как всегда, когда рядом нет явной опасности,- неподвижные, точно скульптуры в саду Моравиуса, безмолвные, точно рыбы в фонтанах сада Моравиуса, но излучающие некую затаенную угрозу… точно скрытые ловушки для нежелательных гостей в саду Моравиуса.

Где-то в глубине души, в потаенных уголках сознания, она конечно, завидовала сестре – ее богатству, достатку, роскошным дому и одеждам… но никак не ее выбору. Мужчины, без сомнения, нужны – когда голос плоти заглушает все иные звуки в мире; мужчин можно и должно использовать, брать от них необходимое… но выходить за них замуж? – нет уж, увольте. Рохана презирала весь мужской род. Что ж, грязный варвар, если ты не хочешь просто получать наслаждение за плату, ты получишь его сложно. Так, что сам рад не будешь.

– Дарк, Томак,- обратилась она к своим телохранителям.- Сегодня ночью нас ждет кое-какая работенка. Помните кабак, куда мы днем заглядывали?

Глава VI

Деливио с сомнением поглядел на арестованного, но колебания на лице не выказал. Взятый в момент совершения преступления бойцами начальника стражи Гаркан по кличке Пустое Брюхо ничуть не был испуган или хотя бы растерян. Закинув ногу на ногу, сцепив на коленях закованные в кандалы руки, он горделиво восседал на пыльной скамейке в караульной дома Моравиуса и с не скрываемым вызовом поглядывал на самого Деливио и его помощника – кряжистого, угрюмого, седовласого Россарри.

«Ладно, пес, давай поиграем. Спесь-то я с тебя посбиваю, дело привычное…» – подумалось Деливио. Невысокий, тщедушный, с глупым лицом, обычно одевающийся в простой камзол из дешевой пегой материи и серые штаны грубой кожи, начальник охраны Моравиуса никогда не производил должного впечатления на обитателей воровского мира. А зря: очень скоро последние, будучи застигнутыми врасплох, убеждались, что внешняя глупость Деливио – лишь кажущаяся: на самом деле это хитрый, ловкий и безжалостный волк, с которым лучше не связываться. А вор Гаркан пока этого не знал. Как, впрочем, не знали и многие другие его, Гаркана, «коллеги», поскольку мало кто из них осмелился бы забраться в дом Моравиуса. До сего времени.

Деливио шумно сел за стол. Брезгливо, даже не глянув, отбросил в сторону пергамент с текстом первичного дознания арестованного. Поправил несерьезный кинжал на боку. Облокотился на столешницу и устремил на Гаркана деланно равнодушный взгляд.

– Меня зовут Деливио,- сказал он.- Я – начальник стражи сенатора Моравиуса. А ты – вор, убийца, насильник. «Тень», одним словом. Будем знакомы, милый мой Гаркан по кличке Пустое Брюхо.

Вор, убийца и насильник Гаркан по кличке Пустое Брюхо обнажил в ухмылке гнилые зубы.

– Ты, начальник стражи, сначала докажи, что я и есть честный горожанин,- ответил он сиплым голосом. И добавил: – И что ты имеешь право арестовывать честного гражданина. А я ведь и пожаловаться могу – и не кому-то, а самому Ларго…

Деливио сдвинул брови и устало вздохнул – точно беседовал с маленьким мальчиком. Потом выдави из себя снисходительную улыбку:

– Гаркан, Гаркан, ну что ты говоришь? А я-то считал тебя умным человеком… Что ж, давай с самого сначала. Верно, арестовывать честного человека я права не имею: я всего лишь простой начальник стражи простого сенатора… Но! Я же тебя, Гаркан, ловил с поличным – когда ты вчерашней ночью вынося ворох одежды из лавки уважаемого портного Дограса. Плюс к тому – сопротивление моим людям, членам, кстати, гильдии стражников. Плюс – угрозы моим людям. Плюс – некоторые увечья, нанесенные моим людям… Так неужели ты думаешь, что мой долг, начальник городской стражи Ларго, не скажет мне спасибо, когда я доставлю тебя в его владения и распишусь в факте гражданского ареста, а мои люди, члены, кстати, гильдии стражников, не засвидетельствуют сей факт? Или ты полагаешь, что Ларго, начальник городской стражи и мой друг, тут же отпустит тебя – вора и убийцу, о награде за голову которого давно вещают уличные глашатаи?… Или неизвестно тебе, что начальник городской стражи и мой друг Ларго обещал выложить из собственного кармана сто золотых тому, кто укажет место жительства подлого вора и убийцы Гаркана?

Сделав паузу, Деливио искоса наблюдал за арестованным. Арестованный же, к удовольствию начальника моравиусской стражи, несколько поник головой и приуныл; руки его, против воли, сжались в замок с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Деливио мысленно усмехнулся: с виду крепкий орешек, а на деле такая же мразь, как и все остальные.

Конечно, он несколько лукавил: с Ларго они не общались уже года три – все из-за той дурацкой истории с веселой вдовушкой Алаккией,- поэтому начальник городской стражи, безусловно, примет Пустое Брюхо с распростертыми объятиями, но вряд ли в обмен на арестованного вора выложит столь необходимые Деливио сведения. Права такого нет у начальника городской стражи – делиться сведениями с посторонними. Поэтому препоручать спесивого Гаркана рановато.

– Ладно.- Голос Деливио посуровел.- Хватит. Давай перейдем к делу. Так что ты надумал? Будешь говорить со мной, или ты предпочитаешь подождать, пока за тебя возьмутся ребята Ларго?

Гаркан угрюмо молчал; сальные черные волосы курчавыми завитками пали ему на лицо, скрывая глаза.

– А ведь закон не запрещает мне допросить арестованного до того, как прибудет государственная стража…- продолжал Деливио. – Так что, Россарри, я думаю, можно приступать.

Помощник Деливио сноровисто повернулся к арестованному. Грузная его фигура казалась совершенно излишней в тесной каморке караульной. Как всегда сохраняя на лице выражение полного равнодушия, он медленно занес руку и вдруг отвесил полновесный тумак по уху арестованного. Гаркан, с дробным грохотом ссыпавшись на пол и беспомощно перебирая ногами, попытался отползти в угол – но длины цепи не хватило. Россарри глянул на начальника. Деливио милостиво кивнул. Россарри склонил свое огромное тело в поклоне и ухватил Пустое Брюхо за шиворот.

Когда арестованный вновь оказался на скамье, гонора в нем явно поубавилось, он даже вроде бы стал раза в два меньше ростом.

Деливио откинулся на спинку кресла и посмотрел на Гаркана с не оставляющей надежд жалостью:

– Ну так что, будем говорить? Или позовем моего друга Ларго? Или продолжим развлечения с моим помощником?

Гаркан шмыгнул носом, подбирая кровавые сопли, и бросил на начальника моравиусской стажи исполненный злобы взгляд,

– Пусть Аффендос,- процедил он сквозь зубы,- вынет твои внутренности, намотает их на кулак и засунет в…

Деливио поморщился – он не любил упоминания местного короля воров – и снова кивнул Россарри. Гаркан отшатнулся. Гаркан непроизвольно прикрыл голову закованными в кандалы руками. Гаркан сипло выкрикнул:

– Да что тебе от меня надо, пес ты сенаторский? – Кандалы глухо звякнули.- Зови своего Ларго, пусть лучше он со мной в Пыльном погребе разбирается!…

Деливио снова облокотился на стол. Арестованный почти сломался; это хорошо.

– Гаркан, друг мой,- проникновенно сказал начальник стражи сенатора Моравиус. – Ларго никуда не убежит, Ларго подождет. А вот мне с тобой нужно выяснить пару-тройку вопросов.

– Какие еще вопросы, Сетова отрыжка?! – Самообладание покинуло матерого вора; он понимал, что начальник стражи Моравиуса арестовал его вовсе не затем, чтобы отдать в руки начальника городской стражи, и не затем, чтобы самому провести дознание… Ему, Деливио, нужно что-то совсем другое. Старый хрыч запросто может приказать забить арестованного до смерти, и ему это сойдет с рук – ведь, кроме людей Моравиуса, об аресте никому неизвестно… Поняв это, Пустое Брюхо сипло закричал: – Ты меня поймал чисто! Чего ждешь? Зови своего дружка, вожака стаи шелудивых псов из городской стражи! И чтоб Митра облагодетельствовал тебя кучей собственного дерьма!

Кивок Деливио, взмах руки Россарри, и Гаркан вновь летит в угол.

– Не надо дерзить мне,- нравоучительно сказал старый вояка, когда притихший вор вновь был усажен на скамью. Нос последнего прямо-таки испражнялся кровью, да еще струйка крови показалась из уха.- Я очень прошу тебя: говори только тогда, когда я задаю вопрос. И только правду говори. Иначе мой помощник может обидеться и несколько переусердствовать.

Россарри ухмыльнулся. Он никак не мог взять в толк, почему хозяин церемонится с этим разбойником. Будь его воля, он давно бы вытряс душу из этого слизняка – как хозяйка выбивает пыль из ковра. Но раз Деливио зачем-то понадобился гнусный воришка, значит, так надо. Значит, он, Россарри, будет ждать, пока хозяин не выяснит все, что требуется, и не отдаст подлеца в его руки.

Решай быстрее, Гаркан,- сказал Деливио.- У меня не так много времени, чтобы возиться с тобой.

Что тебе надо? – хрипло спросила сломленный вор.

Деливио ухмыльнулся.

– Вот так-то лучше. Мне надо узнать, кто восьмого дня поджег лавку Хамара в Квартале Купцов.

Пустое Брюхо помотал головой:

– Мне-то почем знать?

Деливио посмотрел на Россарри. Россарри повернулся к Гаркану. Гаркан втянул голову в плечи и затараторил:

– Погоди, Деливио! Да я правда не знаю! Клянусь именем Аффендоса! Подожди, дай мне объяснить!

Деливио жестом остановил своего помощника.

– Ну, говори. И пусть твое объяснение будет правдоподобным,- ледяным тоном произнес он.- И, пожалуйста, больше не упоминай при мне своего Аффендоса.

Гаркан утер нос. Непроизвольные слезы выступили у него на глазах.

– Квартал Купцов – это не моя вотчина. Я работаю неподалеку, на Улице Ремесленников. И не знаюсь ни с кем из других районов… Понимаешь, так легче всего – если тебя поймают стражники, то ты никого выдать не сможешь, потому что сам не знаешь. А кто подпалил купца, мне неизвестно, клянусь Афф… клянусь Митрой, и никому из наших неизвестно, это могут пронюхать только «тени» с ихнего квартала…

– Ладно, хватит.

– …не надо меня бить, пожалуйста, не надо, я ведь все равно ничего не…

– Умолкни, кому говорят! – повысил голос Деливио.- Мне нужно поразмыслить.

Пустое Брюхо замолчал, будто ему грубо сунули кляп в рот, и некоторое время лишь судорожно всхлипывал. Россарри безмолвной горой возвышался рядом с лавкой арестованного. Ждал дальнейших приказов.

Начальник стражи Моравиуса задумчиво барабанил пальцами по столу.

Пять дней назад, получив приказ сенатора начать поиски прокравшихся в дом злоумышленников и украденных документов, он почувствовал полную свою беспомощность. Осведомителей в воровском мире у него не было – не было раньше в них нужды, обращаться к городской страже сенатор запретил, и как поступать, с чего начинать поиски – совершенно непонятно. Деливио уже распрощался было со своей должностью, но тут ему повезло. Чистая ли случайность помогла ему, счастливый поворот судьбы, или же на то была воля Богов, он не знал, да и не хотел знать: просто в его руках неожиданно появилась ниточка.

Позавчера вечером в его дом заглянул на огонек брат жены Пробе, известный в Конверуме лекарь, который врачевал только весьма состоятельных клиентов. Веселый неугомонный толстячок в крикливом костюме, за ужином он рассказывал множество забавных историй из своей практики и, в частности, поведал о том, как его восьмого дня ни свет ни заря подняли на ноги солдаты городской стражи и велели быстренько одеваться и собирать инструменты.

– Моя-то подумала, что меня арестовывают, и заголосила на всю улицу,- похохатывал шурин, отправляя в рот ломоть жареной свинины, запивая мясо добрым глотком розового вина из серебряного фамильного кубка и при этом не переставая говорить.- Но стражники объяснили, что, мол, все в порядке, просто дело очень спешное и скоро он, то есть я, вернусь домой целый и невредимый.

Пробса отвезли на повозке в казармы городской стражи и подвели к постели, на которой метался в забытьи какой-то прыщавый солдатик с перевязанной головой. Вокруг же постели толпились офицеры один другого важнее – поверишь ли, Деливио, сам Ларго присутствовал!

Во время рассказа жена Деливио то и дело вскрикивала и всплескивала руками; сам же начальник сенаторской стражи слушал вполуха – лишь кивал иногда, показывая, что внимает каждому слову родственничка. Шурина он не любил, да и не до него было: карьера на волоске висит, а тут байки какие-то…

Ларго приказал Пробсу немедля привести больного в чувство. А в чем дело? Нападение, объяснили лекарю. Четверо стражников убито, этот – единственный, кто выжил. Только он может опознать преступников. Поэтому, уважаемый врачеватель, примени все свое искусство, и пусть бедняга очнется.

– Дело это, знаете ли, мудреное. Несчастному нанесли очень сильный удар по голове; не исключено, что мозг сдвинулся с места и больной уже никогда не откроет глаза. Но, милый мой Деливио, я же все-таки настоящий лекарь, а не шарлатан там какой-нибудь! Поэтому я смешал две части черного корня, одну часть протертых высушенных листьев костелома и добавил пятьдесят капель жидкости,

которая вырабатывается после трех лет настойки крепкого вина в дубовой бочке. И что ты думаешь? Помогло!…

«Может, все же имеет смысл обратиться к Ларго? – думал Деливио, рассеянно ковыряя гарнир.- Скажу: сенатор-де хочет, чтобы городская стража помогла найти лиходеев… Нет, нельзя. Сенатор как раз-таки этого и не хочет».

– …Его, мол, солдата, громила алебардой ка-ак по голове хрясь! – он, солдат, и отключился. И как остальные погибли, не видел. Зато, говорит, того, второго, он никогда не забудет. Не было, говорит, у него ни чего в руках, стоял себе спокойно на коленях и вдруг – бац, вж-ж! – и арбалетная стрела торчит у командира Битуса аккурат напротив сердца…

«А может, втайне от сенатора, попросить у Ларго помощи? Ведь не должен отказать по старой памяти. Нет, тоже нельзя. Сразу, бестия хитрая, заинтересуется, что, да отчего, да почему втайне…».

Деливио вдруг резко оторвался от своих невеселых мыслей.

– Стой-ка, Пробе. Что ты сказал?

– Я сказал, удар, конечно, сильный, но не смертельный, и к концу месяца…

– Нет-нет. Что ты раньше плел? Про арбалетную стрелу?

– А-а. Солдатик говорил, что никогда в жизни не видел такого мастера стрельбы из самострела. Этот, вор который, стоял себе на коленях, руки пустые, и вдруг – бац! – стреляет из арбалета, да так метко, что командир наповал. Откуда арбалет, говорит, взялся? Прямо колдовство какое-то…

Деливио откинулся на спинку кресла. Сердце билось в ушах, как колокола.

Стараясь не подать виду что его это интересует, он принялся осторожно выспрашивать подробности. «Теней» было двое? Да. И как они выглядели? Один, тот, который арбалетчик, худой, вроде рыжий, хотя в отблесках пожара могло и показаться, а второй, тот, который оглушил солдата, такой чернявый, нездешний, судя по всему. С бородой? Нет, какая там борода. Обыкновенный. Только здоровенный, что твоя башня.

Ну, понятно, борода – дело простое, подумал тогда Деливио. Настриг козлиной шерсти, связал, к подбородку прицепил, и тебя уже собственная жена не узнает. Но что теперь делать? Может, бойцы Ларго уже поймали поджигателей? Убийство четверых солдат – не шутка, тут городская стража город вверх дном перевернет, а отыщет убийц. У них – люди, оружие, осведомители, опыт, а что есть у него, бедного старого Деливио? Только десяток верных воинов, которые, впрочем, за него в огонь и в воду. Пожалуй, с их помощью стоит обзавестись временным помощником в воровских кругах…

– Ну ладно, давай закругляться,- сказал он Гаркану, который с надеждой глядел на него из-под грязных косм.- Поверю, что ты не знаешь, кто поджег лавку купца Хамара. Тогда у меня к тебе будет последний вопрос. Постарайся ответить на него – иначе я просто не знаю, как и быть с тобой. Готов?

Гаркан судорожно кивнул.

– В таком случае скажи-ка мне: знаешь ли ты рыжеволосого парня, который все время таскает с собой самострел и обращается с ним так же ловко, как уличный проповедник со своим языком?

Вот! Пусть Митра покарает его, но в глазах вора промелькнуло понимание. Промелькнуло – и исчезло.

– Итак?

– Нет. Я незнаком с этим человеком,- очень тихо ответил Гаркан.

– Что ж, Пустое Брюхо, ты сам себя наказал,- произнес Деливио голосом, который мог бы заморозить целую бочку воды,- Я-то думал, мы с тобой поняли друг друга. Жаль, что до тебя не дошло,- Он повернулся к помощнику:- Россарри…

– Погоди, Деливио, погоди! – закричал вор,- Я сказал, что незнаком с рыжим. И это правда! Но… Но…

– Что – но? – Деливио наклонился вперед.

– Но… Я…- замялся Гаркан,- Поклянись, что не выдашь меня, если я расскажу, что знаю?…

Деливио рассмеялся.

– Да ты совсем обнаглел, Пустое Брюхо! Ты мне еще будешь условия ставить! Я, начальник стражи сенатора Моравиуса, буду что-то обещать тебе – грязному воришке? Да я скорее съем собственные сапоги, чем стану договариваться с такой отвратительной вошью, как ты!

Мерзко было на душе у Пустого Брюха. Он неоднократно попадал в лапы Ларго, стражники выбили ему половину зубов, палачи отрубили уши и все пальцы на ногах, но раз за разом Гаркан возвращался к любимому воровскому ремеслу – ибо знал, что закон Конверума запрещает казнить пойманных «теней», а без ушей и пальцев прожить-то можно, не так ли?… Однако никогда еще Брюхо не попадал в столь гнусную ситуацию. И выхода пока не видел: старый Деливио не врет, он действительно прикончит его, если Гаркан не расскажет о рыжеволосом. А если расскажет, то Гаркана прикончат собственные дружки. А то и Король Теней самолично.

Вор хлюпнул носом, поерзал на скамье и прогнусавил:

– Когда Аффендос прознает, что я растрепал тебе о ком-то из наших, мне конец. Пощади меня, благородный начальник стражи…

– Хорошо,- поморщился Деливио,- только не скули. Так и быть, услуга за услугу. Ты расскажешь мне о рыжем, а я сделаю так, что твой королек тебя не найдет. Согласен?

Гаркан часто закивал.

– Ну так я слушаю.

Он, Гаркан, никогда встречался с рыжеволосым арбалетчиком. Но вот «тень» Гунст по кличке Рукоять из Квартала Купцов намедни упомянул, что рыжий лис Вайгал последнее время совсем ребят забыл, воровской закон забыл – связался с каким-то дылдой-чужаком и, кажется, свои собственные делишки крутит. Видел его Гунст пару раз в «Червивой груше», так тот даже внимания на закадычного дружка не обратил, болтал о чем-то со своим новым приятелем. Дескать, добром для рыжего арбалетчика это не кончится – «тени» уже роптать начинают. Скоро до Аффендоса дойдет, и тогда рыжему конец. А он, Гаркан, больше ничего не знает, вот клянусь грудями Иштар, господин начальник стражи, но, если ему, господину начальнику стражи, нужно, он может разнюхать еще что-нибудь…

Нетерпеливым жестом Деливио прервал слезный поток слов, поднялся и направился к выходу – на солнечный свет. Он понял, что Гаркан по кличке Пустое Брюхо действительно больше ничего не знает.

– Россарри,- бросил он с порога,- займись-ка нашим гостем. Только смотри, чтоб грязи не было и чтоб эту тварь подольше не нашли.

Гаркан тоненько завизжал, когда над ним нависла ухмыляющаяся громада помощника начальника стражи, но Деливио этого уже не видел.

Итак, клубочек постепенно распутывается. Вайгал, рыжеволосый арбалетчик из «Червивой груши», и его напарник, высокий мускулистый чужестранец. Это они. Вторую такую парочку еще поискать, и совпадения быть не может.

А Гаркана ни отпускать, ни передавать Ларгу было нельзя – либо он дружкам своим расскажет, что Деливио интересуется рыжим и тот затаится, либо Ларго клещами вытянет из вора сведения о Вайгале и найдет его первым… если уже не нашел. Так что надо торопиться.

Он бегом взбежал по ступеням сенаторского дома, уже позабыв о Гаркане Пустое Брюхо: ведь, в конце концов, Деливио вора не обманул – Аффендос этот сказочный не найдет своего подчиненного.

Глава VII

Ночь выдалась лунной, звездной, безветренной. Нетревожимая даже малейшим ветерком вода в бассейне отражала бриллианты звезд, в кустах шебуршала какая-то пичуга, устраиваясь на ночевку. Лунный серебристо-голубой свет окутал фигуру, появившуюся из дверей на ступенях парадного входа; человек в темном, сливающимся с окружающей обстановкой плаще неспешно спустился в садик, остановился возле бассейна. Прислушался. Ничего и никого. За оградой послышалось ленивое цоканье конских копыт – то ночная стража совершала свой еженощный обход богатых кварталов.

Фигура пребывала в недвижимости. Ждала. В отдалении ударил колокол на Центральной башне. Полночь.

Человек в плаще пошевелился, будто услыхал что-то, вновь замер на миг и вдруг скользнул в черную тень, протянувшуюся через садик от мраморной колонны портала. Полностью растворился в темноте.

В этот момент на сцене появилась еще одна фигура – бесплотным призраком она выплыла из зарослей, бесшумно пересекла двор, стараясь держаться затемненных участков богатого поместья, приблизилась к порталу. Остановилась. Нет, не бесплотный призрак это был: под ногой ночного гостя неосторожно треснул сучок.

Первая фигура вышла из тени.

– Дарк.

Второй остановился, медленно повернулся на звук.

– Ты опоздал, Дарк.

Голос говорившего шуршал безжизненно, мертво, как осенняя листва, по которой крадется безжалостный убийца, и невозможно было понять, мужчина произносит эти слова или женщина, юноша или старик…- да и вообще – человек ли, но в тоне его явственно сквозили угроза и холодная жестокость. Дарк, телохранитель Роханы, сестры Кальвии, был из тех немногих посвященных, которые знали, кто именно скрывается под одним из известнейших в городе имен.

Тот, кого назвали Дарком, склонил голову и почтительно ответил:

– Прошу прощения, Аффендос. В последний момент появились новости, которые, я полагаю, тебя заинтересуют. Они-то меня и задержали.

– Да? И что за новости?

– Как мне сообщил верный человек, послезавтра на рассвете в город прибудет караван из Черных Королевств… но не для торговли.

– А для чего же? – Фигура в плаще немного сдвинулась влево, в полосу лунного света, пробивающуюся сквозь ветви деревьев, но лицо по-прежнему оставалось в тени.

– Этого моему человеку выяснить не удалось, зато доподлинно известно, что караванщики везут с собой множество драгоценных камней. Они разобьют лагерь на пустыре у бывшего Южного рынка. Мне думается, Аффендос, что было бы весьма неплохо однажды ночью забраться к ним…

– Нет,- отрезал человек в плаще.- Это слишком рискованно. Черный народ только с виду дикий и бесхитростный… Надо сначала выяснить, нет ли у них, у караванщиков, в запасе каких-нибудь колдовских сюрпризов – на случай появления не званых гостей. Займись-ка этим выяснением, а там поглядим.

– Слушаюсь, Аффендос.

– Дальше.

– Знакомый солдат из городской стражи сообщает, что Туманщика через три дня казнят на городской площади. В принципе для подготовки побега времени достаточно.

– Хорошо. Пусть этим займутся Трехпалый и «тени» Удальца. Им такие дела не впервой проворачивать.

– Слушаюсь.

– Дальше.

– Не знаю, имеет ли это значение и интересно ли тебе…

– В нашем деле, Дарк, все имеет значение; Стало быть, мне все интересно. Выкладывай,

Дарк смущенно кашлянул. Не ведающий страха, жалости и трепета ни перед кем, он отчего-то совершенно терялся рядом со зловещей фигурой Аффендоса… А ведь именно они, Дарк и Томак, и никто иной помогли этому королю конверумских воров взойти на трон, подсказали, что нужно сделать, когда умер король предыдущий. И только они знали тайну нынешнего короля. А точнее… Нет, лучше даже не думать, не вспоминать прошлое. Пусть все останется, как есть. И он, Дарк, пусть останется на своем месте. Как было всегда.

– Дело касается некоей «тени» по имени Вайгал. До меня дошло, что ребята им недовольны. Свои делишки обделывает, а в общий котел ни гроша не приносит. Сошелся с каким-то чужеземцем… А ведь ты знаешь, как у нас к чужакам-то. Так что ребята порешили Вайгала припугнуть, а если не получится – то и на Серые Равнины отправить. Без твоего приказа. А, кроме того, проверил я его историю,- насчет того, что служил он Горбуну Долгоносику в Ианте… Похоже, врет он, Аффендос. Не знает Долгоносик такого. Но ведь парень-то свой, отменный. Так что не ведаю, нужно ли позволять «теням» наказывать его. Ведь Вайгал – один из лучших наших бойцов. Из арбалета палит, что любо-дорого…

– Постой-ка,- встрепенулся человек в черном. – Это не тот ли рыжий арбалетчик, что год назад завалил Мышелова?

Именно он.

– Ага…- Фигура в черном на некоторое время задумалась, затем проговорила все тем же безжизненным голосом: – А что там с ограблением в доме некоей высокопоставленной особы, Дарк?

Дарк замялся.

– Пока мало чего. Никто в городе не знает, кто залез к те…

– Давай-ка без конкретных упоминаний!

– Слушаюсь… Да, так я не смог узнать, кто залез в этот дом и что именно там было украдено. Полагаю, то были пришлые – обчистили… этот дом и испарились, потому что иначе меня бы обязательно поставили в известность…- Он на мгновение запнулся, а потом несмело продолжил: – Вероятно, тебе, Аффендос, было бы проще лично попытаться…

– Что для меня легче, я и без тебя знаю. Теперь помолчи немного.

Он умолк, сохраняя полную неподвижность. Замер и Дарк, телохранитель сестры Кальвии, любительницы покупать мужчин.

Тот, кого называли Аффендосом, погрузился в раздумья. В самом деле, о том, что происходит в доме небезызвестного сенатора, он, человек в темном плаще, знает гораздо больше всех осведомителей вместе взятых. Еще бы не знать – ведь именно некто по имени Аффендос является в этом доме хозя… Впрочем, не будем.

Итак, это Вайгал, который, возможно, вовсе никакой не Вайгал, забрался в сенаторский дом. Зачем? Аффендос ему нужен был или действительно какие- то пергамента? И кто он на самом деле? Неужели этот старый дурак, коринфийский король, опять пытается наложить лапу на его, Аффендоса, владения?

Факт, что тюфяк Деливио никого и ничего не найдет. Полагаться можно только на своих людей…

Аффендос почувствовал угрозу, которую таит в себе имя Вайгал. А угроз король воров не терпел. И всегда старался загодя избавляться от них. Первым наносить удар.

– Вот что, Дарк,- наконец проговорила фигура в темном плаще.- Отыщи «тень» по кличке Кривое Рыло. Передай ему сообщение. Сообщение такое: «Рыжий лис выполз из норы и поднял голову…»

Глава VIII

Ночь, подружка воров и влюбленных, накрыла город своей черной юбкой. Не по-ночному трезвый Конан покинул гостеприимную «Червивую грушу», чтобы очутиться в узких, темных, грязных переулках. Чтобы то и дело оглядываться по сторонам. Чтобы торопливо продвигаться к южной окраине. Чтобы прижиматься к стенам, шепча ругательства всякий раз, когда встретится патруль городской стражи…

И чтобы, так и не дойдя до Южного рынка, где ждет его Вайгал, получить сзади чем-то тяжелым по голове.

* * *

Как и было обговорено в последнюю их встречу в «Червивой груше» (где Конан так некстати принялся хвастаться украденной статуэткой), Вайгал ждал подельника на пепелище сгоревшего месяц назад дома свиданий, окна которого – когда они еще были – выходили аккурат на пустырь Южного рынка. Еще не так давно (не прошло и года) песок рыночной площади ежедневно взрыхливали тысячи лошадей, их хозяева насыщали воздух сотнеязыкой разноголосицей, а из кошельков проливался золотой дождь.

После того как Сенат решил отвести этот участок под строительство казарм для отрядов Стражей Дороги и издал указ о переносе рынка на западную оконечность города, опустевшая, затосковавшая земля стала быстро заполняться мусором. Мусорные кучи множились, а строительство все не начиналось.

Сгоревший публичный дом был последним зданием, примыкавшим вплотную к бывшему рынку. Остальные (гостиницы, игорные дома, трактиры, те же дома терпимости) сразу после переноса торжища опустели и их хозяева тут же, не мешкая разобрали их и распродали по бревнышку.

Почему торговый караван, прибывший вчера на рассвете в Конверум откуда-то из Черных Королевств, выбрал себе для стоянки этот грязный пустырь? Чего вдруг чернокожие дикари надумали соваться в цивилизованный мир? Вайгал не искал ответов. Главное – чернорожие ребята привезли с собой очень много драгоценных камушков, и ему об этом незамедлительно доложил его человек, один из тех стражников, что производили досмотр каравана при въезде в город. Парень получит свою долю, как только товар будет взят и продан. Что ж – ему недолго осталось ждать. Только где же Конан, Нергалова жизнь?!

* * *

Конан почувствовал, что пришел в себя. Теперь следовало распахнуть глаза.

На ум пришла странная мысль: сколько раз его в разных землях самые разнообразные люди и нелюди по различным причинам отправляли в бесчувствие! Использовали для этого весь злодейский арсенал: от пошлых огреваний по затылку и подлого подсовывания отрав до премудрых магических приемчиков. После чего он приходил в себя. И вот что интересно – никогда, ни разу, открыв глаза, ничего хорошего не видел. Одна дрянь. Одно другого хуже. Такая пакость иногда попадалась, что лучше б так и остаться с закрытыми глазами.

Спине было чересчур мягко и удобно. Значит, не тюрьма. Или тюрьма с удобствами.

Слух улавливал слабое потрескивание. Светильники?

Он попробовал пошевелить руками и ногами. Ну так и есть! Кандалы! Опять все то же самое…

Без особого удовольствия Конан размежил веки.

Сверху – волны бардового бархата. Его поддерживают тонкие, витые деревянные колонны. Снизу – отливающий черным шелк.

Вот, значит, куда он угодил – на огромную круглую кровать. Это хорошо. А вот что плохо: запястья и щиколотки обжаты медными браслетами, от которых идут натянутые цепи и скрываются за невысокой кроватной спинкой. Видимо, прикреплены к кольцам, вделанным в пол. Если пол дощатый – можно выдрать, поднатужившись. Коли каменный – дело усложняется.

Легкое дуновение сквозняка, качнулись языки пламени в светильниках, едва слышный хлопок прикрываемой двери.

Ясно. Тюремщики приперлись. Что ж, глянем, кому мы на этот раз обязаны заточением. А Вайгал-то там, на пустыре ждет, чтоб Сет обрушил потолок вам на головы…

* * *

Вайгал уже устал ругать варвара последними словами. Утомился выдумывать для наглого недоноска пытки поизощреннее. Ладно, Бел с ним. Грязным, вонючим, сволочным и гадким ублюдком он займется позже. Скорее всего, натравит на него местных «теней». Ох, и взвоет деревенщина киммерийская! Впрочем, Бел подери, нравится ему варвар. Вот провалиться ему вместе с городом в Мир Демонов, если не нравится. Хотя и придется пожертвовать им, когда дело будет сделано. Жаль… но ничего не попишешь: выполнение задания – прежде всего. Так где же его носит, когда финал его, Вайгала, пребывания в этом грязном, продажном городишке столь близок?…

Ладно, не о том думаешь, Вайгал. Теперь же надлежит думать только о деле. Замечательный, продуманный план нападения на караван предусматривает участие двух человек. Отказаться от плана? Бежать за новым подельником? Перенести все на завтра?

Вчера рано утром, получив известие о прибытии в город черного каравана с уймой драгоценных камушков, Вайгал поспешил посмотреть, где и как размещаются гости их города. Обнаружив чернорожих купцов на пустыре из-под Южного рынка, он пронаблюдал из своего нынешнего укрытия, как чужеземцы, скинув дорожные одеяния, более всего напоминавшие мешки с прорезями для рук и головы, остались в том, что явно привычней им – в одних набедренных повязках. Дикари, кожей чернее твоей смолы, принялись из тонких трубчатых стволов какого-то дикарского дерева, которые им не лень было переть через полмира, мастерить хижины. Построенных домиков Вайгал насчитал пять, а туземцев, прибывших в Конверум, – три десятка да трое сверху. Только у одной из хижин чернорожие ребята выставили охрану в виде двух голых здоровяков с тонюсенькими копьями, тем самым показывая, в какой именно постройке хранятся камушки. За что им огромное спасибо!

* * *

Едва его взгляд поймал фигуру вошедшего в зал человека, как в голове выстроилась цепочка: девка в «Червивой груше», сопровождаемая двумя угрюмыми типами, предложение провести веселую ночь за хорошие бабки, удар по затылку и похищение, кровать в черном шелке и он на ней, а на нем лишь тряпочка, которую надевают первой, а снимают последней, и к нему приближается обнаженная девица.

Проклятия богов, все становится ясным! Вот из-за кого он опаздывает на дело, подводит Вайгала, рискует остаться без большого куша, закован, как каторжник, позорно раздет и растянут. Из-за похотливой сучки, у которой в разгаре течка, из-за богатой, зажравшейся дуры, которая привыкла ублажать все свои капризы, из-за какой-то шлюхи…

Раздражение давно уже у киммерийца заместил гнев, быстро переросший в ярость, незамедлительно разразившуюся бешенством. А когда варвар из Киммерии свирепел…

Рванул Конан так, что точно что-то не выдержало бы: цепи, крепления в полу или руки варвара. Что-то должно было треснуть, лопнуть или выдраться с корнем. Подаренная природой огромная сила, приумноженная годами ее применения, удесятеренная взрывом бешеной ненависти, обрела в это мгновение всесокрушающую мощь.

Пол оказался деревянным. Да будь он хоть из гранита, его ждала бы та же участь – зияние дыр в местах крепления цепей.

* * *

Предстоящее дело нравилось рыжему вору все больше и больше. Обобрать неотесанных дикарей в черте города – работенка даже для начинающих малолеток. И плевал он на Королевский Кодекс: чужеземными камушками Вайгал сможет откупиться от воровского мира «теней». Пусть и ненадолго, но за то короткое время личной свободы он сумеет завершить начатое, убить врага Короля и убраться из треклятого города. А для дельца с черными ребятами понадобится только один напарник. Работать лучше ночью. Лучше – нынешней. Откладывать нечего: вдруг отыщутся умники, которые опередят их.

С южной окраины Вайгал направился в «Червивую грушу». Но по дороге завернул к еще одному своему человеку, занимающему пусть и незначительную должность в Сенате, зато находящемуся в курсе всех городских новостей и дел. За небольшую (особенно, если сравнивать с величиной предстоявшего улова) мзду Вайгал навел справки о прибывшем караване и выяснил, что купцы из Черных Королевств следуют в столицу, в Морнстадинос, везут подарки королю Коринфии (ага, ясно, что за подарки такие, смекнул Вайгал), в Конверуме пробудут дня три-четыре. Зачем – неясно, но факт, что не для торговли. Стало быть, драгоценные камушки в руки купцов не уплывут.

Узнав, что Конан спит после ночной попойки, Вайгал вдруг передумал. Можно, в общем, и не торопиться. Если кто и задумает их обойти – ему донесут об этом. В каждой шайке «теней» у него есть свои люди. Зато этой ночью можно будет все хорошенько разведать, чтобы последующей ночью наверняка избежать любых неожиданностей.

* * *

Оглушающий треск, смешавшийся с коротким звериным рыком, невозможно вздувшиеся на какие-то мгновения мышцы на обнаженном теле гиганта, и вот – гора молодого мужского мяса летит над черной поверхностью к забросившей колено на шелковые простыни, обомлевшей женщине. Она не успевает ни крикнуть, ни пискнуть, ни тем более отбежать, как уже поймана, вдавлена в перины, горло обхвачено рукой, другая рука срывает материю, закрывавшую лицо.

– Это ты, тварь! Ты и тогда обманула! Служанка, она же госпожа! Ты надолго запомнишь меня! Видишь? – Конан потряс перед широко раскрытыми, как у насмерть перепуганной лани, глазами своими украшениями из толстых колец.- Твоими же висюльками помечу твою задницу! Ха, будет…

Топот кованых мужских сапог ни с чем перепутать нельзя, как и не приходится сомневаться, чем он грозит вкупе с грохотом распахнутой двери. Киммериец отшвырнул до поры ненаказанное женское тело в противоположный двери угол комнаты, особо не заботясь, обо что и с какой силой девица может удариться, и повернулся лицом к набегающей опасности.

Ну, конечно, кому это еще быть! Вся шайка тут! Угрюмая парочка из «Червивой груши»!

Ноги Конана все еще оставались прикованными. Драться, стоя, как дерево, на одном месте, мало кому понравится. Варвар-северянин ухватился за цепь, удерживающую правую ногу, потянул, вкладывая в потугу всю молодость и злость. Затрещали доски пола…

Но он не успевал. Цепные псы похотливой сучки были уже в двух шагах. Дав сделать еще один шаг, Конан выбросил им навстречу правую руку и вместе с ней вылетела, выпрямляясь со свистом и лязгом, железная змея оков, снаряженная на свободном конце устрашающего вида креплением с остатками половой доски.

* * *

Ночь сгущалась, а вор все еще терял время на пустыре. Один-одинешенек.

Заполучив вечером согласие Конана на участие в дельце, Вайгал вновь отправился к Южному рынку. Вдыхая запах обгоревших остатков дома терпимости, он пронаблюдал, как около полуночи чернорожие ребята разошлись по своим хижинам, оставив около все того же строения охрану все в том же количестве. Просидев еще часок, Вайгал узнал, что сменяются стражники именно через час. Больше вызнавать вроде было нечего.

Утром следующего дня он договорился с киммерийцем о месте и времени их ночной встречи. И вот он, Вайгал, здесь, а этот недоделанный молокосос где-то прохлаждается. Напился, наверное, и дрыхнет без задних ног. Варвар, что с него возьмешь. С одной стороны, зря он, конечно, выбрал Конана себе в напарники… А с другой – разве без этого северянина ему удалось бы узнать то, что удалось? Никогда.

Да, пора что-то предпринимать. Чернорожие, как и вчера, дружно разбежались по хижинам и самые бессонные из них уже давно должны были захрапеть, а он, как дурень, все сидит и дожидается этого варвара. Итак, что же делать: идти и брать в дело первую подвернувшуюся «тень» или работать в одиночку?

Принять решение Вайгал не успел.

* * *

Двое приближались к кровати, к которой был прикован северянин. И это его вполне устраивало.

Странно был устроен варвар из Киммерии. Нормальный человек обрадовался бы, повстречав врага значительно слабее себя – ведь это сулило бы легкую победу. Конан же наоборот. Его больше устраивали противники равные ему по силе или даже в чем-то превосходившие его. Не исключая неудачный для себя исход схватки, он предпочитал погибнуть от рук достойного соперника. Тогда не стыдно будет предстать перед Кромом. А вот сможет ли он взглянуть Крому в глаза, пропустив по небрежности (всякое случается на свете) смертельный удар малосильного неприятеля?

Эти псы мало походили на новичков в костоломном деле. Несуетливо и ловко увернувшись от конановской цепи, они отказались от лобовой атаки и принялись быстро и слаженно выполнять маневр, суливший не такую скорую, но более верную победу. Один, что пониже, остался на прежнем месте и, находясь на безопасном для себя расстоянии, был готов в любой момент разорвать его и всадить свой тесак в понравившееся место на теле варвара. Другой же, что повыше, начал обходить Конана сзади.

Конечно, со спины, то есть со стороны кровати, он нападать не станет. На мягких перинах не очень-то развоюешься. Очень неустойчивая почва. Значит, высокий обойдет эту лежанку по кругу и нападет сбоку. Один – с одного, другой – с другого бока. Если учесть, что кандалы не дают и шагу ступить по полу, то положеньице гнилое. А может, они просто тянут время, поджидая подмогу? Тогда еще хуже.

Все-таки Конан был не из тех, кто долго рассуждает и строит хитроумные планы, когда надо действовать. И не из тех, кто способен о чем-то долго думать, когда ты наполнен до краев яростью и она уже течет через край.

Варвар, наплевав на все, снова ухватился за цепь на правой ноге. Тот, что караулил киммерийца, не замедлил этим воспользоваться и метнулся к нему с тесаком наперевес. Конану уже не хватало времени на размах, чтоб воспользоваться единственным своим оружием – своими оковами. Ему оставалось или подставить под удар руку или…

Северянин бросил себя спиной на черные шелка и мягкие перины. Тесак, намечавшийся ему в печень, пробил воздух, а Конан с быстротой выскакивающего из засады хищника силой своего могучего пресса взметнулся с кровати, одновременно выстреливая кулаком в челюсть нападавшего. Не посмотрев, насколько удачно попадание, не имея ни мига на какое-то там смотрение, варвар направил цепь, болтающуюся на его левой руке, в полет над простынями. Сцепления железных колец, которому придали ударную мощь, достигли цели и перебили тонкую деревянную колонну, одну из четырех, что удерживали балдахин. Оставшийся без опоры угол бархатного навеса ухнул вниз и на него наткнулся спешащий на выручку второй противник Конана. Метнув взгляд назад и увидев, что у него есть пара секунд, киммериец наконец доделал два раза начатое и брошенное. Освободил правую ногу от привязанности к полу, а пол – еще от одного крепления.

Выход штырей из досок совпал с прыжком расправившегося с бархатной преградой второго телохранителя любительницы приключений.

То, что на него летят и, понятно, выставив перед собой тесак, Конан ощутил благодаря тому чувству, какое заставляло его в бою наклонять голову, и подлетавшая сзади стрела уносилась ни с чем, тому чувству, какое сигналило об опасности, когда все вокруг кричало о полной безмятежности.

Киммериец кинулся лицом вниз на дощатый настил пола и перевернулся на спину. Нападавший сзади противник обрушился на опустевший край кровати и, е удержавшись, скатился вниз, где его руку с тесаком перехватили и вывернули до хруста. Потом его припечатали кулаком в лоб.

* * *

Принять решение Вайгал не успел.

Как по команде, дикари вдруг один за одним стали выбирайся из своих неказистых построек под свет полной луны. Выбравшись, принялись молча и слаженно: го – собирать щепки, дрова и прочий горючий мусор, кто – разводить костер.

«Очень интересно,- подумал Вайгал, глядя на нежданно вспыхнувшую суету,- что бы это все значило? Обычно у них такие или они все разом повредились в уме?»

Запылал костер, разогнав полумрак перед хижинами. Чернокожие полуночники частью выстроились, частью расселись вокруг костра.

«Как им не холодно в одних только тряпочках на чреслах?» – кутаясь в неизменный плащ с подбоем и, тем не менее, пронимаемый ночной прохладой, гадал Вайгал.

Головы туземцев, а равно их туловища повернулись в направлении одной из хижин. Отставив в сторону сплетенную из прутьев дверцу, из хижины наружу выбрался через узкое отверстие входа еще один дикарь. Вайгал видел его впервые – это он мог утверждать э всей определенностью, поскольку такого типа, раз увидев, не забудешь вовек.

То был высоченный старик, такой худой, что, казалось, из-под кожи выпирают не только ребра, но и сердце, печень, почки и прочие внутренности. Прямые, седые волосы доставали до плеч, от подбородка исходила длинная, одинаково узкая по всей длине, окрашенная в бордовый цвет борода.

Тело старика и даже его лицо было испещрено татуировками. Переплетенные туловища чудовищ, скалящиеся морды, шипастые хвосты и когтистые лапы будто оживали на коже, когда старик двигался. Вайгал с трудом сдержал приступ тошноты – настолько омерзительным было зрелище. Но продолжал смотреть. «Костлявое пугало с крашеной бородой у них, видать авторитет»,- предположил Вайгал, увидев, с какой почтительностью расступились дикари, пропуская старика к не на шутку разгоревшемуся костру.

Полная луна нависла над головами обступивших огонь чернокожих чужестранцев. Она словно тревожно ожидала чего-то. Напряжение, растекшееся из освещенного пятачка с замершими внутри него фигурами по мрачному безлюдному пустырю, докатилось и до человека, укрывшегося в развалинах дома, пронзило его и заставило его сердце заколотиться в груди с неистовостью пожарного колокола. Вайгал почувствовал: сейчас что-то произойдет…

И произошло.

Глава IX

Конан сплюнул, выругался, утер пот, поднял с пола тесак и…

– Не убивай его! – властный женский крик донесся от двери.- Я заплачу тебе за его жизнь!

Северянин поднял голову. После перевел взгляд в ту сторону, куда он не так давно отбросил голую девицу. Последняя была на месте: дрожала, забившись под столик с кувшинами и фруктами, поджав колени к подбородку. Варвар вернул взгляд к девице в дверях.

– Нергал вам под почки! Две одинаковые шлюхи! Сестры?

– Сестры,- твердо, даже властно, будто ничего не происходит, сказала та, что появилась в дверях.- Я… я прошу тебя, не убивай Томака, как убил Дарка… пожалуйста.

– Кого я убил? Хватит высовывать язык изо рта, вы мне и без того надоели. Живо тащи ключ от браслетов, а то и Томака, и Хромака – всех поубиваю. А сеструшку твою – первой. Чего стоишь?!!

Рявк Конана подхлестнул девицу в дверях (одетую, в отличие от сестренки), как добрый кнут. Чуть ли не бегом добралась она до того своего охранничка, кто был пониже ростом и кого киммериец поверг первым.

– Ключ у Дарка на поясе,- пояснила она, приседая рядом с Дарком, напоминающим сейчас скорее не Дарка, а мешок с потрохами.

– Вот и тащи его мне, да поживее!

– Он жив, дышит, дышит,- подкупающе искренне обрадовалась девица, обнаружив, что всего какой-то слуга не так уж и мертв, как казалось, глядя на него.

– Плевать! Быстрее мне ключ! – От рыка варвара зашатался балдахин.

Одетая сестра поспешила к несостоявшемуся наложнику и отдела ему ключ.

– Теперь волоки мою одежду и меч,- приказал Конан девице, вставшей рядом и наблюдавшей, как он отпирает замки на браслетах.- И не вздумай притащить за собой каких-нибудь братиков.- Варвар кивнул для полной ясности в сторону валяющихся без сознания телохранителей.- Со мной остается твоя сестра.

– Не волнуйся, никого в доме больше нет,- сказала девица и вышла из комнаты.

– А ты,- киммериец посмотрел на так и сидящую под столиком вторую сестру,- встань, налей вина, оно у тебя над головой, и принеси.

«А сестренки-то аппетитные. И в кроватных сражениях, видать, опытные бойцы. С ними можно было бы провести нескучную ночку… эх, не окажись они такими дурами и дрянями…»

Такие мыслишки гуляли в его голове, когда он отпирал замки на железных обручах, опоясывавших по воле озорных сестренок его руки и ноги. А тем временем одна из виновниц ночных неприятностей северянина наливала ему вино и делала это престранным образом. Рукой, которую уже покинула дрожь, она надавила на оникс, украшавший перстень на мизинце другой ее руки. Щелкнула невидимая пружинка, оникс и пластина, на которой он держался, поднялись, как поднимаются крышки шкатулок, и открылось потайное углубление под камнем. Прежде чем наполнить кубок вином, девица занесла над ним руку с перстнем, повернула ее, и в сосуд для питья высыпался белый порошок.

Конан отшвырнул от себя подальше последнюю цепь с разомкнутым железным обручем на ее конце.

– Отхлестать бы вас ими.- Северянин обернулся. Раздетая сестренка подходила к нему с полным до краев кубком в руках.

– Это будет в самый раз.- Киммериец взял у нее сосуд,- От вашего домика, полного шлюх и идиотов, в глотке суше, чем в пустыне. А, притрюхала, наконец! Бросай все на кровать.

Последнее касалось сестры одетой, принесшей одежду и для Конана, а также меч его. Та исполнила приказание и встала напротив киммерийца, сложив руки на груди. Взгляд ее прищуренных глаз очень варвару не понравился. Не-ет, непроста эта сестричка, клянусь Кромом. Она не боялась – она играла испуг. Отвлекись на мгновение, и тут же получишь кинжал в спину. Держи ухо востро, киммериец, если хочешь живым отсюда уйти…

Сестра раздетая присела на краешек постели, положив руки на колени.

Северянин залпом выпил вино и опорожненный кубок бросил на пол.

– Славное винишко.- Варвар утер губы ладонью и потянулся было за одеждой…

Но рука его повисла в воздухе. Подмешанное в вино зелье начало действовать.

* * *

Открыв рот, Вайгал наблюдал за происходящим. Даже холод перестал донимать его, отступил даже гнев на непутевого варвара.

Татуированный старик шагнул в огонь. Прямо в сердцевину пламени.

И как только это произошло, Вайгал уже не в силах был о чем-то думать, перестал мерзнуть и вообще что-либо чувствовать, забыл и Конане, и о том, зачем он сам здесь. Он – смотрел. Равномерно текшая по его телу жизнь прильнула на время к глазам. Только они жили, только они оказались причастны к тому, что вытворялось перед ними…

Старик шагнул прямо в сердцевину пламени, и пламя обрадовалось ему. Огненные языки накинулись на него с ласками: нежно облизывали морщинистую кожу, терлись о ноги, целовали руки и лицо, гладили бедра и живот. И медленно, с заботливой осторожностью любящего существа проникали, втекали в человечье тело, наполняли его, завоевывали его…

…Вайгал не знал и не мог знать, что начертан круг, за который до завершения ритуала не может шагнуть посторонний, и что он оказался внутри круга гораздо раньте, чем тот обрел свое магическое действие. Повезло или не повезло Вайгалу, но он оказался свидетелем того, что вряд ли до него удавалось узреть непосвященному…

Человек и огонь слились воедино. То соитие высвободило синие линии татуировок из их кожного плена. Отпущенные на свободу, они зашлись в вихревом кружении в пространстве огня. Из неистового вращения и неразличения слипшихся в клубок форм стали образовываться картины – будто бесплотная синь что-то вспоминала, переживала заново, рисуя эти воспоминания на огне.

Сначала было Нечто. Одно-единственное существо. Неописуемо омерзительное и тем самым красивое до великолепия. Любящее и ненавидящее само себя. Поедающее само себя. Разрывающее само себя. И разорвавшее. На две сущности, на два существа. Которые тут же сошлись в смертельном противоборстве. И разлетались в разные стороны выдираемые друг у друга клочья тел, которые тут же превращались в камни, в рыб, в воду, в птиц, в человека, в деревья, в чудовищ и богов. А два существа (в одном из них проступало женское начало, в другом – мужское) не могли прекратить битву, так же как и умертвить друг друга…

…Одно из существ потеряло в схватке глаз, который разлетелся на неисчислимые множества осколков…

Огня не стало. Татуированный старик лежал на остывающих углях. Рисунки располагались на его коже не как прежде. На его груди мерцал неярким зеленым светом то ли изумруд размером с горошину, то ли осколок неизвестно чего. Колдун был жив. Он протянул руку к зеленому камушку, взял его, поднес ко рту и проглотил. Затем приподнялся на локтях, произнес негромко короткое слово. К нему тотчас подскочил и склонился над ним один из дикарей. Старик сказал ему что-то и, обессилев, рухнул без чувств на совсем уже остывшие угли. Подбежавшие соплеменники бережно подняли своего колдуна и унесли на руках в хижину.

* * *

Взгляд Конана задержался на стоящей напротив женщине. Он не спешил его отводить. Он уже не спешил побыстрее одеться, чтобы во всю прыть помчаться… Куда? К кому? Разве он хотел уйти от этой женщины? Разве это ему нужно? Ему нужно другое.

Стали терять свою нужность и значимость, блекли все предметы этого мира, все кроме… Кроме тех, что покрывала прозрачная туника. Светло-коричневая тончайшая ткань, едва не достающая до круглых и пухлых, как подушечки, коленок, облегала широкие, покатые бедра, внутренней стороной соприкасающиеся друг с другом, но расходящиеся и образовывающие просвет, сквозной проход, этакую лазейку как раз под черным треугольником. Под треугольником, к которому, словно лаская его, прижималась туника. Конану почудилось, будто эти курчавые жесткие волосы касаются не нежной материи, а его кожи, чуть покалывая ее, и от каждого чудящегося укола пробегали по спине мурашки.

Мужской взгляд поднимался, словно задирая тунику. Округлый живот обещал податливую мягкость, обещал утопить в себе все, что надавит на него. Талия ждала, когда ее сожмут крепко, до синяков. Пупок, маленькая темная точка, казалось, умолял, как пересохший рот молит о воде, умолял дотронуться до него если не кончиком языка, если не нетерпеливым багровым жезлом страсти, то хотя бы подушечкой пальца.

Ничего, кроме вожделения, уже не существовало в этом мире для варвара. Все остальное растворилось в пришедшем ниоткуда тумане.

Мужской взгляд торопился наверх. Где встречали его выдавленными на тунике темными пупырышками груди. Которые надо, надо было мять, сдавить соски пальцами и губами, покусывать их, проводить ладонью по ложбинке, пролегшей между этими бугорками, небольшими и немаленькими, упругими, не нуждающимися ни в какой поддержке.

Эта женщина создана для того, чтобы он ею овладел.

Тонкая шея, полные губы, длинные волосы, которые хочется увидеть разметавшимися по подушке, в этих глазах хочется, чтоб появились покорность и страх.

Желание бурлило в варваре, как лава в кратере. В ноздри ударил теплой, дурманящей волной аромат этой женщины: благоухание лавандового масла, смешавшееся с запахом пота и еще одним запахом, пряным, сладковатым, чуть серным, тем, по которому самцы отыскивают и преследуют самок. Терпеть долее он не мог и не хотел. В один прыжок варвар оказался около женщины. Сграбастал ее, оттащил к кровати, бросил на черные шелка и навалился сверху, разрывая непрочную тунику.

Он разорвал воздушную ткань одним рывком. Колыхнулась грудь, женщина испуганно вскрикнула, глаза широко раскрылись, в них мелькнул страх.

Варвар, издав клич, похожий на боевой, содрал со своих бедер мешающую тряпицу.

Кальвия испытала испуг, когда оказалась под этим, словно взбесившимся мужланом. Может, он хочет ее убить? Но сорванная им с чресел повязка обнажила его намерения. Они полностью совпадали с ее и сестры первоначальными намерениями. Бояться стало нечего, можно отдаться наслаждению.

Она рванулась к нему всем телом, глаза распахнулись во всю ширь, а с губ сорвался громкий стон, когда он вонзился в нее. Варвар брал ее так, как насилуют солдаты, грабящие побежденный город: неистово, зло, стремясь сделать побыстрее свое дело, утолить голод и уйти, даже не взглянув на оставляемую, растерзанную женщину. И Кальвии это нравилось.

Его ручищи легли ей на груди, накрыв их полностью, сжали их. Из его груди вырвался то ли стон, то ли рев. Он усилил натиск, его бедра задвигались буйно, бешено. Женские ногти вонзились и прошлись, оставляя тонкие борозды, по его предплечьям. Варвар издал оглушающий вопль, победный, торжествующий, вдавился в женщину в последнем яростном напоре, задрожал всем телом и упал на мягкую женскую плоть, тяжело дыша.

Кальвия не без труда выбралась из-под временно лишенного сил мужчины.

– Ну как? – услышала она шепот сестры. Рохана рядом на кровати сидела на коленях. Было заметно, как она дрожит от возбуждения, вызванного увиденным.

– Любопытно. А что это на него нашло, а?

Кальвия вопросительно посмотрела на сестру.

Рохана, игриво улыбнувшись, показала на перстень с ониксом. Кальвия кивнула, она об этом и подумала. Что ж, сегодняшней ночью закончилось их замечательное снадобье. Остаются с ними лишь воспоминания о том, что с ним связано. Воспоминания приятные. В первую очередь о том, каким удивительным образом тот белый порошок попал к ним.

…В один из тусклых осенних дней года полтора назад в гостиную дома Грассов, где в тот момент находились обе сестры, постучался Дарк и передал Кальвии небольшой, свернутый в трубку пергамент, сказав, что получил его от какого-то оборванца, постучавшегося в ворота, который утверждает, дескать, это его просил вручить сенатор Моравиус своей жене. Кальвия удивилась, развернула пергамент и прочитала: «Я знаю о вас все. Я предлагаю вам ночь, равной которой вы не проводили. Я жду ответа у ворот». Почерк, разумеется, не походил на руку Моравиуса. Прочитав, она отдала листок Рохане. Та быстро пробежала его глазами, и на лице ее обозначилась тревога.

– Что это значит? – Рохана даже слегка побледнела.

– Ты понимаешь, что мы обязаны выяснить это. Дарк! Приведи сюда этого посыльного!

Вошедший несказанно удивил сестер своим видом, вернее, несообразностью смелости послания и жалким обличьем автора. Это был совсем молодой человек, одетый в несуразный балахон, чистый, но заношенный. Невысокого росточка, худой, с тонкими, как прутики, руками и ногами, изможденный, бледный да еще, выяснилось, и хромой. Правда, глаза… Да, глаза искупали все остальное. Глаза наглеца и победителя, глаза счастливца, а не страдальца, глаза до краев бесстрашные и мудрые, королевские глаза. Именно из-за этих глаз сестры не рассмеялись, когда он сказал, а сказал он после того, как отослали за дверь Дарка:

– Я – величайший любовник этого мира.

Потом добавил:

– Вам нечего бояться того, что я знаю о ваших невинных развлечениях. Мне некому об этом рассказать. И незачем. Меня не интересуют деньги, я дальше от политики, чем небо от земли, я скоро умру, а завтра покидаю этот город.

Он немного отдохнул, переводя дух, после продолжил:

– Вы услышите сейчас мою историю и вам все станет совершенно понятно.

И он рассказал им свою историю.

* * *

К Конану вернулись силы. Отлив сменился приливом. Он распахнул глаза, увидел по обе стороны от себя сестричек, положивших свои головки ему на плечи и поглаживающих его грудь, и желание вновь пробудилось в нем. С прежней силой, но без прежней необузданности. Он взял за плечи ту из сестер, что пока была обойдена его вниманием – отличить одну от другой позволяли обрывки одежды и отсутствие одежд – положил на себя сверху.

– Я показал, как любят варвары, а тебе покажу, как умеют любить в других краях. Какую любовь ты хочешь, женщина? Назови.

– Может, ты был в Кхитае?

– Я не был в Кхитае, но я знал многих кхитаянок, они показали мне любовь по-кхитайски.

Конан чувствовал себя прекрасно, чувствовал себя в здравом уме и твердой памяти, не подозревая, что в нем сейчас заглушены те звенья рассудка и памяти, какие не имеют отношения к любовным утехам.

– Ляг на живот!

Рохана подчинилась. Перевернулась на живот, уткнулась лицом в простыни. Она почувствовала его руки – они гладили спину. Пробежались по позвоночнику, забрались в волосы, ероша их, размяли шею и, усиливая нажим, стали спускаться ниже. Сильные грубые руки заставляли наполняться кровью и жизнью самые бесстрастные точки на ее теле. Эти руки забирались в самые потаенные уголки и хозяйничали там.

Потом она почувствовала, как бедра коснулся он сам, каменно-твердый, нетерпеливо вздрагивающий, вдавливался в тело, терся об него, переместился к внутренней поверхности бедер, поднялся к ягодицам, к талии, выше…

Возбуждение сотрясало ее. Она, уже не в силах сдержаться, кричала ему:

– Войди же скорей, ну, войди же!

Мужчина шептал ей в ухо, что он хочет ее не меньше, он готов разорваться от желания, но чем дольше они сдерживают себя, тем сильнее…

Сам не вытерпев долее, Конан перевернул женщину на спину. Два полыхающих костра их вожделений слились в одно беснующееся пламя. Оно жило недолго, но когда бушевавший в жилах огонь вырвался наружу, они, показалось им, оторвались от земли, они будто уходят в иные миры, в миры блаженства.

Глава X

Хромой юноша рассказал тогда сестрам свою историю. Он появился на свет в небольшой деревушке на севере Коринфии в семье землепашцев. Ему была уготована обычная, бесхитростная деревенская судьба: работа в поле от рассвета до заката, забота об урожае, женитьба на простой девушке, полный дом детей, игра в «камни» по вечерам за кружкой темного пива, беззубая, немощная старость в чулане рядом с кухней, кладбище на окраине деревни, у леса. Вряд ли что-нибудь изменилось бы в заведенном порядке наследования судеб, не случись с ним, когда от роду ему было всего восемь лет, страшная беда. Он попал под колесо порожней телеги. Оно размолотило неосмотрительному ребенку бедренные и тазовые кости. Он выжил чудом, так как никто не прикладывал особых усилий к его спасению. Для того и плодили детей как можно больше, чтобы отдавать требуемую дань болезням, войнам, несчастным случаям, но после того оставалось бы кому продолжать род. Да и произошло это несчастье в пору сбора урожая – всем было не до обреченного, как думали, мальчика.

Он выжил, но не раз пожалел об этом. Он стал отставать от сверстников в росте, на всю жизнь охромел, рос слабосильным и болезненным. Проку от такого семье было немного: не помощник в мужской работе, с женской и без него было кому справляться в доме, просто лишний рот. Мальчик чувствовал отношение к себе, как к обузе, и очень страдал от этого. Братья и сестры перестали брать его в свои игры, дразнили и мучили. Соседские дети – тем более.

Единственное, что ему поручали, – пасти коз. Он полюбил свое уединение на лугах, вдали от людей. Однажды к нему, сидящему в грустной задумчивости под деревом, вокруг которого выщипывали траву животные, подошел старик из их деревни по имени Васгрольд, живущий бобылем, немного знахарствующий, немного (поговаривали шепотом люди) колдующий. В те недалекие времена почти в каждой деревне встречались такие, в большей или меньшей мере приобщенные к колдовству. Они перевелись потом, после объявленной новым правителем Коринфии борьбы с чернокнижниками.

Васгрольд, собиравший в окрестностях травы, заговорил с мальчиком, и очень скоро, как-то незаметно для себя пастушок признался старику во всех своих детских горестях и печалях. Старик выслушал его очень внимательно, не принялся охать и соболезновать, а сказал:

– У тебя есть только одна возможность закрепиться в этой жизни и заставить других считаться с собой – магия. Я покажу тебе путь в нее.

С тех пор мальчик и старик виделись каждый день. Васгрольд рассказывал – ребенок слушал. Он стал бывать и у знахаря дома. Другого бы отец не отпустил бы из дому неизвестно зачем, да еще к человеку, по слухам, знающемуся с черными силами. Но на калеку давно все махнули рукой и не интересовались, где он, с кем, что делает.

Задатками ребенка боги не обидели, помноженные на усердие, они приносили плоды. Он быстро выучился читать и писать и теперь проглатывал один за одним пергамента Васгрольда, на лету схватывал то, чему учил его старик. Вскоре мальчик начал уже самостоятельно врачевать занедуживших членов семьи, домашний скот. В семье отношение к нему стало меняться к лучшему. Правда, если б в семье узнали, что может он творить помимо врачевания, – его бы непременно посадили навсегда под замок.

Когда ему исполнилось четырнадцать, Васгрольд сказал:

– Ты знаешь столько, сколько и я. Даже больше, потому что я уже начинаю кое-что забывать. В деревне ты останешься тем, кем есть. В деревню ты всегда сможешь вернуться. Уходи отсюда. Ты можешь стать очень сильным магом. Попробуй стать им. Я назову тебе несколько имен тех, кому ты назовешь мое имя и тебе помогут. Ты еще ни разу не слышал от меня про Белый Квадрат. Так слушай.

Оказалось, Васгрольд – один членов тайного сообщества магов под названием Белый Квадрат. Когда-то он сознательно прекратил дальнейшее свое погружение в магию, так как понял, что тогда он неизбежно оказался бы вовлеченным в разгоравшуюся в то время тайную, скрытую от глаз обычных людей, но беспощадную, кровопролитную войну за влияние на территории Коринфии, которую вели сообщества магов, существующие еще со времен Ахерона и издревле именующиеся Квадратами. Белым, Черным и Серым. Васгрольд предпочел отказаться от большего знания и могущества и уединиться в глуши, дабы дожить оставшееся в тишине и спокойствии. Но он считал, что для этого увечного подростка лучшей участью будет попробовать себя в Большой магии, попробовать овладеть могуществом, только так он сможет перестать ощущать себя никчемным калекой.

Подросток ушел из деревни на следующий день. Начались его странствия.

Прежде чем он добрался до первого человека, к которому направил его Васгрольд, прошло несколько месяцев. Он немало претерпел и испытал. Какое-то время провел среди бродяг, нищенствовал и попрошайничал. Именно тогда он влюбился в женщину, она ответила ему взаимностью. И случилась беда. Ему открылось еще одно ужасное последствие того наезда колеса в раннем детстве. Быть может, самое ужасающее, самое непереносимое. Он не мог любить женщину плотью. Для него мир окрасился в черное. Ему было настолько невыносимо, что оставалось либо спиться, либо покончить с собой. Что-нибудь из этого и случилось бы, не доведись ему так много узнать о магии, о ее возможностях, не имеющих границ. Он понял, его спасение в магии, только она, опять она, она одна в силах вернуть ему полноценность. Но теперь его интересовала лишь одна область магии, та, что изучает тайны плотской и духовной привязанности человека к человеку, движение сердец и тел, потаенные законы страсти и любовной силы.

Его одержимость одной идеей не нравилась тем, к кому он обращался от имени Васгрольда. Им оказался не нужен обостренно односторонне озабоченный ученик. Хватая по крупицам у тех и других, юноша странствовал от мага к магу. Наконец он очутился в одной тайной обители сообщества магов Белого квадрата и там нашел огромное количество старинных пергаментов, хранивших мудрость обо всем, и возможность их спокойного изучения. Два года хождения мысли по истлевшим страницам из телячьей и человеческой кожи, два года с тремя часами сна в день, два года Постижения подарили ему нужное Знание.

Человеческой плотью, человеческой душой, вожделением, влечением, страстью, симпатией, любовью можно управлять так же, как и всем остальным в этом мире. Надо только знать – как. Он узнал многое, очень

многое. Он может стать полноценным мужчиной, таким любовником, о каком женщина может только мечтать, но стоит ему это будет очень дорого. Но он готов заплатить цену. Платить ему придется не женщине за ночь любви, а тому, чье имя не произносится, кто наделяет силой и высасывает силы, Благодетелю и Палачу в одном лице, своему добровольно выбранному Идолу.

Он мог многое: заставить любую красавицу, любую королеву влюбиться в него, заставить любую из них выполнять все его прихоти, а также выполнить сам пришедшие в женские головы самые невероятные желания и причуды. Он мог разбудить чувственность в самой холодной из женщин, мог… многое мог, но не всегда хотел делать, что мог.

* * *

Чудесный порошок продолжал действовать. Снова разгорающийся огонь желания вырвал Конана из объятий неги.

– Идите ко мне, девочки. Я покажу вам, как любят в тех странах, где мужчины привыкли проводить ночь не с одной женщиной, покажу, как надо любить так, чтобы ни одна не скучала, дожидаясь своей очереди.

И он показал, заставив каждую из сестер по несколько раз плакать счастливыми слезами…

* * *

…Выслушав его, прямо из гостиной Кальвия и Рохана провели юношу в спальню. Он попросил вина, прежде чем выпить, бросил в бокал темно-синий кристаллик, прошептал что-то. Затем он зажег от светильников две тонкие высокие палочки, и по комнате стал расползаться фиолетовый дым, щекочущий ноздри ароматом спелых дынь. Дым быстро заполнил спальню.

Не стало хромого юноши. К Рохане приблизился светловолосый, длинноногий, одетый в тунику молодой человек, чем-то напоминающий отца, а Кальвия увидела перед собой приземистого, бочкогрудого и бычьешеего мужчину, голого, с редкостно внушительным атрибутом мужской силы.

Началась любовь. Сестры не обращали внимания друг на друга – у каждой был свой мужчина, такой, какой каждой из них и был нужен.

Рохану любили нежно, осыпая ласками, Кальвию – грубо, причиняя боль.

Они потом не могли точно вспомнить, что с ними делали их любовники, но им не забыть то ощущение, будто исполнились все их желания и им теперь вряд ли что-нибудь когда-нибудь захочется.

Дым рассеялся – утомленные любовью женщины увидели виновника их блаженства.

– Да, это был всего лишь я. Один,- предупреждая их вопросы, сказал юноша-маг.- Такое невозможно объяснить непосвященному, но такое, даже и не такое, – возможно.

И продолжил:

– Мне понравились ваши скрытые помыслы и тайные желания. Они не отличаются примитивностью в отличие от большинства. Ваши знания и умения в области любовной игры тоже порадовали меня. Поэтому не вы мне заплатите, как вы привык ли, за часы удовольствия, а я вам сделаю подарок. Вот в этом пузырьке порошок, какой заставляет любого человека почувствовать желание, забыть обо всем, кроме чувственных переживаний, показать все, на что он способен в постели. А теперь закрывайте глаза и засыпайте, а я уйду, я знаю, вы убиваете даже тех, кто увидит ваши лица, а мне известно про вас все. Но вы не успели уже позвать телохранителей, вы уже почти уснули и будете спать до завтрашнего утра, а до завтрашнего утра я покину этот город…

Сестры ничего не слышали больше и проспали до полудня следующего дня.

А порошок действительно оказался таким чудодейственным, каким представил его странный их гость, – не раз сестры убеждались в том и мысленно благодарили хромого юношу за подарок и жалели, что вряд ли он еще когда-нибудь переступит порог их спальни.

* * *

Мир очень тесен, и судьба однажды свела даже Конана и с Васгрольдом, и с этим магом.

Глава XI

Конан уже больше не открывал глаз – он спал.

– Он видел наши лица, его надо убить,- сказала Кальвия.

– Он не сможет нам навредить, какой-то простолюдин,- возразила Рохана.- За сегодняшнюю ночь он, по-моему, заслужил жизнь.

– Мы не можем рисковать, Рохана!

– Мы не можем быть такими жестокосердными! Этот лохмотник никогда не покажется в нашем квартале, его и близко не подпустят к твоему мужу, а если он и объявится, то мы всегда успеем приказать Дарку и Томаку наказать его.

– Уж не влюбилась ли ты в него, милая?

– Считай, что влюбилась, и если ты будешь настаивать на его смерти – мы поссоримся с тобой! – горячо произнесла Рохана.

– Дарк! Томак! – крикнула Кальвия.

Конан не проснулся от крика, телохранители вошли.

– Отнесите его подальше от дома и пускай досыпает где-нибудь на мостовой. Положите ему кошель с обычным вознаграждением, он заработал его.

Телохранители, как обычно, не задавая ни единого лишнего вопроса, приступили к выполнению приказа.

* * *

– Эй, приятель, где ты так нализался, назови мне адрес того кабачка! Я тоже туда хочу.

Конан почувствовал, как его тормошат за плечо и лупят по щекам. Чья-то настойчивость заставила киммерийца прогнать чудовищную сонливость, размежить веки и приподняться.

Где это он? Что это за сизоносый тип, от которого разит кислым вином? Что происходит?

Ах, да… Сестры, безумная ночь, Вайгал ждет, а он, забыв обо всем…

Конан вскочил на ноги. Нергалья задница, уже рассвет!

– Что это за место? – Варвар схватил за грудки разбудившего его пьянчужку.

– Квартал Бочкарей,- испуганно пробормотал тот.

– Квартал Бочкарей! До Южного рынка недалеко… И то ладно. Туда без промедления!

– Эй, приятель, деньги забыл! Рядом с тобой валялись!

Но Конан не слышал, что ему там кричит вдогонку пьянчужка…

* * *

К огромному дубу со спиленными нижними ветвями, стоящему на пересечении дорог, был прибит за руки и за ноги корабельными гвоздями старик. Он был мертв и, видимо, давно. Вокруг дуба витал запах разложения и роились мухи. Почему-то не было заметно рядом стервятников, и Конан, подъехав поближе, понял почему. Под дубом сидел человек, перед ним на земле валялись камни. Ясно, этот маленький, худощавый бедолага не хочет, чтобы птицы растерзали того, кто, похоже, был ему дорог и отгоняет камнями любителей падали. Папаша его, наверное, висит, может, дед.

– Чего старику спокойно помереть не дали? – Конан остановил коня напротив сидящего человечка.

– Как чернокнижника.

Киммериец еле расслышал ответ, стоивший, сразу видно, немало сил этому странному юноше, истощенному настолько, что, казалось, будто он не ел с самого рождения.

– Э, да ты, приятель, сейчас сам концы отдашь.- Конан слез с коня, достал из седельной сумки флягу с вином, краюху хлеба и кусок запеченного мяса.- Мало осталось, да перекусить хватит.

– Я пришел сюда умирать,- без всякого выражения произнес незнакомец.

– Так это пожалуйста.- Варвар пристроился рядом со странным юношей, собираясь с ним на пару перекусить, северянина не смущали запахи, мухи и неприятное соседство.- Помирать, глотнув вина напоследок и полопав чего-нибудь, оно, приятель, приятнее, чем на пустое брюхо, это я тебе говорю, Конан из Киммерии.

Незнакомец попытался улыбнуться и взял протянутую киммерийцем флягу.

– Извини, что не называю своего имени.- Он отхлебнул из фляги и ему стало заметно лучше.- Я его давно и сам забыл.

– Бывает,- не обиделся Конан из Киммерии.

– Это мой учитель,- сказал юноша и было понятно, кого он имеет в виду.

– Действительно чернокнижник?

– Он никому не делал вреда.

– Ты тоже из колдунов?

– Я маг. Последний день. К ночи я умру.

– Ну, если ты так настроился, тебя вряд ли переубедишь.- Варвар с аппетитом молодого, здорового человека уминал краюху и мясо, которые незнакомец все-таки не взял.

– Я давно узнал день своей смерти. Место смерти я узнал недавно, когда ощутил, что с учителем беда, и пришел сюда на зов. В живых я его уже не застал. Но мы встретимся с ним завтра.

Разговор давался назвавшемуся магом все труднее. Голос его слабел.

Конан поднялся.

– Может, тебя отвезти?

В ответ незнакомец сделал отстраняющий жест рукой.

– Ну как знаешь.- Киммериец запихнул флягу обратно в седельную сумку.

– Запомни, Конан из Киммерии,- вдруг довольно громко произнес юноша-маг,- за спиной мужчины всегда стоит женщина. И женщины любят убивать. Тебе это скоро пригодится.

Незнакомец закашлялся. Конан вскочил в седло.

– Спасибо, приятель, я и так это знаю, тоже повидал баб. Легкой тебе смерти!

И Конан из Киммерии умчался по пыльной дороге прочь от дуба с двумя покойниками.

* * *

…Когда к Вайгалу вернулась способность чувствовать и думать, тогда ему сделалось по-настоящему плохо. Он накрылся с головой плащом, чтобы заглушить звуки рвоты.

Ему казалось, что из горла вот-вот полезут кишки и задушат его или что до конца дней не закончится это выворачивание наизнанку. Но отпустило.

Когда Вайгал осознал, что свет и тепло, коснувшиеся его лица, исходят от взошедшего солнца, и значит, уже рассвело – хотя он мог поклясться, что от начала до конца колдовского действа прошли считанные минуты, – тогда ему сделалось страшно. Припомнив все увиденное в эту ночь, он взошел на вершину человеческого испуга. Его затряс страх – от былых встреч со всякого рода магией, в особенности от прошлогодней в предместье Морнстадиноса, оставившей зажившие рубцы на теле и неистребимый холодный ужас в сердце. Еще – от мысли о том, что могло произойти с ним, сунься он все-таки в логово этих чернорожих дикарей. Вот почему они вроде бы небрежно с виду охраняют свои богатства! Вместо людской стражи камни стерегут их демоны! И Вайгал возблагодарил Митру, остановившего где-то как-то этого киммерийского оболтуса и позволившего ему, Вайгалу, не зря возносившему молитвы и приносившему щедрые жертвы, понять, с кем на самом деле он собрался связаться. Ничто человеческое не могло испугать видавшего всякие виды коринфийца, но перед потусторонним члены его немели, воля слабела, и он не помышлял в этом случае ни о чем, кроме бегства.

Надо уносить отсюда ноги, да поскорее! Прийти в себя, отдышаться, отблагодарить Митру богатым пожертвованием. Прочь, вон, хватит!

Вайгал стал выбираться из своего убежища. Бросив прощальный взгляд на пустырь, увидел, что и чернокожие куда-то собираются: обряжаются в свои мешки с прорезями, что-то проделывают с наконечниками своих тонких копий. Да и плевать теперь на них!

Только войдя в жилые кварталы, оставив Южный рынок далеко позади, коринфиец почувствовал облегчение и возвращение привычного ощущения окружающего. Вот теперь можно ненадолго остановиться и решить, как же именно поступить с предавшем его подельником (прощать нельзя, нельзя выходить из роли «тени»), куда направиться именно сейчас и не рано ли он навсегда распрощался с камушками дикарей – с откупом от гильдии местных воришек (может, попробовать взять драгоценности чужими руками?).

Вайгал присел на каменную тумбу, украшавшую, по мнению хозяина, вход в его убогий домишко, и задумался. Почти сразу после этого из-за угла дома вышел Конан и застыл перед Вайгалом, изумленный нежданной встречей не менее коринфийца.

* * *

На мостовой валялись выбитые из рук арбалеты и лежал распластанный человек в черном теплом плаще. Его руки придавливались к булыжникам иссеченными шрамами ручищами. Поверженный издавал злые, неразборчивые хрипы, главным образом из-за того, что на шее его находилось колено победителя.

– Что у вас, у местных, за манера такая – хвататься за самострел, даже не выслушав человека? У нас, в Киммерии, далеко не так,- разглагольствовал победитель.- Я ведь спешил к тебе на помощь. Думаю, может, в плен взяли, так выручу, хоть из самой городской тюрьмы, не говоря про Серые Равнины. А меня дорогой друг встречает стрелой в лоб. Я бы не очень хотел помереть в такое прекрасное утро!

Хрипы под коленом усилились.

– Вот что,- сказал на это Конан Вайгалу,- если хочешь выслушать – не мешай. Не хочешь – я по-быстрому сломаю тебе шею и пойду спать. Устал я. Скакал, понимаешь ли, всю ночь.

Вайгал выдал с мостовой последний залп ругательств, к его сожалению, неразборчивых, и затих.

– Так-то лучше, приятель! Усвой перво-наперво: если я не смог прийти, значит, я не смог дойти. Подельников не подвожу и не подставляю. Если ты усомнишься в этом, я сломаю тебе шею, клянусь Кромом, Белом и Митрой! А теперь послушай, что было…

Глава XII

«Бесподобный Манумба выбрал меня, мне доверил три слова Вудайю, мой род удостоится Высокой хижины в животе Нанги».- Если б воину разрешалось плакать, воин открыл бы клети глаз, чтоб выпустить на волю просящие об этом слезы счастья. Но если четверо идущих сзади его воинов увидят плачущего Главного воина, они убьют его – зачем им нужен вожак-баба?

Избранный сегодня утром Главный воин остановил свой отряд, чтобы вновь произнести три слова Вудайю. Каждый выщелкиваемый звук отдавался жестокой болью в позвоночнике, каждое слово отбирало год из отпущенных ему на жизнь, но это разве плата за великое счастье быть выбранным самим Манумбой для возвращения Великого Пьйонги – мужа Нанги и наказания виновных!

Разлетелось по миру третье слово и зажегся для Главного воина зеленый Светильник Нанги, указующий, где нечестивцы упрятали воплощенного в Каменном дереве Пьйонгу – мужа Нанги.

Тускло горит Светильник Нанги, тускло. Немало еще надо пройти по тропам белых пауков, долго еще петлять среди их пещер в дырявых камнях, в одной из которых белые пауки и держат воплощение Пьйонги – мужа Нанги. Ох, сколь хочется поскорее вонзить боевую палку в печень врага и насладиться тем, как он будет извиваться и корчиться, вздуваться тут же лопающимися пузырями, исходить пеной изо рта, когда яд муараре начнет сгрызать его изнутри! Бесподобный Манумба, добывший ночью в животе Нанги три слова Вудайю, хочет видеть голову похитителя Пьйонги – мужа Нанги с лопнувшими от страданий глазами.

Редкие утренние прохожие улыбками, пожатиями плеч и почесыванием затылков провожали диковатую для Конверума компанию: пятерку чернокожих, напяливших какие-то идиотские мешки, идущих гуськом с такими серьезными рожами, будто выслеживают самого Бела, да еще вооруженных копьями, похожими на прутики. Не знали еще прохожие, что это – лишь небольшая часть каравана из Черных Королевств, остановившегося на Южном пустыре. Время от времени веселая пятерка утыкалась в забор или упиралась в тупик, и тогда те, кому посчастливилось стать очевидцем редкостной потехи, любовались, как один из чудаковатых чужеземцев громко щелкает языком, а другие внимают этому, точно проповедям Верховного жреца. При этом щелкавший трясся, корчился и гримасничал. После чего вся компания устремлялась к одним им ведомой цели с такой прытью, будто только что пропустили не меньше чем по пять кружек эля на брата.

Главный воин еще раз произнес три слова Вудайю. И радость полыхнула в сердце воина: ведь так ярко полыхнул Светильник Нанги. Который совсем близко! Близок час Мстящего Удава! В той стороне, куда показал зеленый свет, стояли четыре дырявых камня белых пауков. Главный воин провел свой отряд мимо них, потом пошел обратно. У второго с конца остановился.

Да, зов Нанги слышен из этого дырявого камня с прикрывающий вход деревяшкой, истыканной ножами! Сейчас он узнает наверняка.

Три слова Вудайю. Три содрогания позвоночника. Три раза останавливалось сердце и три раза начинало биться вновь.

Все. Ему, Главному воину, не придется больше говорить слова Вудайю. Воплощение Пьйонги – мужа Нанги здесь, где-то наверху. Ему, Главному воину, предстоит самое приятное – убивать, а потом нести Манумбе воплощение Пьйонги – мужа Нанги и головы нечестивцев.

Глава XIII

Сорокалетний Руфус, владелец постоялого двора «Червивая груша», он же – трактирщик, он же – главный повар в том же заведении, задремал над подсчетом прибыли. Прибыль, скажем откровенно, была не ахти какой: упала вдвое по сравнению с прошлым месяцем, а прислуге плати исправно, а свежие продукты и вино покупай, а налоги-то растут, как сорняк после дождя. И куда только Сенат смотрит? Эхе-хе…

От дремы его пробудили негромкие, но требовательные удары в дверь.

«Червивая груша» уже была закрыта на ночь; посетители и прислуга разошлись по домам, постояльцы расползлись по комнатам, двери и ставни заперты, светильники притушены. И только ему, бедному Руфусу, почему-то приходится до полуночи торчать в задней комнате опостылевшего заведения и корпеть над дурацкими подсчетами.

Когда раздался стук в дверь, хозяин сонно протер глаза – кого это принесло в такой час? – зевнул во весь рот, грузно поднялся, оглаживая кучерявую бороду, и зашаркал к входу.

В двери на уровне глаз было проделано закрывающееся окошечко. Руфус отодвинул деревянную заслонку и выглянул наружу – без страха, но с любопытством. Грабителей он не боялся: ну какой безумец отважится забраться в трактир, где большинство завсегдатаев – сами выходцы из воровского мира? Не боялся он и представителей закона. Налоги (будь они неладны) платятся исправно, начальнику караульного отряда в квартале, старому сквалыге, ежемесячная мзда платится исправно, запрещенного товара в «Груше» нет (ладно, ладно, три мешочка с высушенными листьями черного лотоса не в счет – тайник не отыскать, будь ты хоть о сто глаз), так что опасаться нечего, разве что ночной караул может пожаловать – проверить, все ли в порядке… а заодно и кувшинчик винца приголубить. На дармовщинку-то чего не приголубить…

– Ну, а я что говорил? – так и есть: стражники. Освещенные колеблющимся светом факелов, на пороге топтались пятеро в форме городской стражи, но все незнакомые, не местные. Не квартальные.

– Трактирщик Руфус? – поинтересовался худощавый, седой, с обвислыми усами и туповатым лицом стражник. Главный, надо понимать.

– Ну? – не подтвердил, не опроверг это заявление хозяин «Червивой груши».

– Открывай.

– А зачем? Утром приходите, мы закрыты.

– Открывай, открывай,- усмехнулся старший.- По нашим сведениям, в твоей харчевне скрывается опасный разбойник. Рыжеволосый, с арбалетом, Вайгалом кличут. Здесь он?

Руфус задумчиво пожевал губами. Соврать – греха с ревнителями закона не оберешься, правду сказать – того хуже: свои же завсегдатаи осерчать могут… Однако завсегдатаи эти далеко, а стражники – вот они, мечами бряцают. Поэтому он решил рискнуть и сообщить все как есть:

– Знаю такого. Но вот только ошиблись вы, не здесь он живет, где-то в другом месте, а сюда просто наведывается частенько, вина попить. Так что нет его. Утром приходите.

Теперь задумчиво пожевал губами главный страж.

– Надеюсь, ты не лжешь мне… Ну хорошо. А приятель его? Нездешний, здоровенный такой, с длинными черными волосами?

Руфус на мгновение замешкался с ответом, и от Деливио (а пятерку стражников возглавлял именно он) эта заминка не укрылась.

– Ну-ка быстро говори,- рявкнул он, и трактирщик от неожиданности вздрогнул,- тут он прячется или нет? И если соврешь, то пеняй на себя!

Остальные стражи нахмурились, и один из них угрожающе вытащил до половины меч из ножен.

– А я и не вру, господин стражник.- Руфус постарался придать голосу как можно больше уверенности. Получилось, но не особенно.- Жить-то он здесь живет, да вот только нет его сейчас. Как вечером ушел куда-то, так до сей поры и не возвращался.

– Куда он ушел?

– А я почем знаю? Он мне не докладывает.

Некоторое время главный стражник молчал, прищурившись и внимательно глядя на Руфуса. Руфус уж было решил, что обошлось, что полуночные гости, несолоно хлебавши, сейчас отправятся восвояси, но тут главный медленно, вкрадчиво, с расстановкой проговорил:

– Мне отчего-то думается, что ты врешь мне. А знаешь ли ты, трактирщик Руфус, какое наказание полагается за укрывательство разбойника?

Хозяин «Груши» непроизвольно сглотнул.

– Я вовсе и не вру, господин начальник стражи. Нет Конана, клянусь всемилостивым Митрой!

– Ага, значит, его зовут Конан,- ухмыльнулся Деливио.- А чем ты можешь доказать, что не врешь?

– Ну… Можете зайти и проверить в его комнате…

– Отлично.- Стражник, казалось, только и ждал этого приглашения.- Ну, тогда открывай, да поживее.

Руфус помялся, в сомнении почесывая в боку. Себе дороже спорить со стражей, но ведь, с другой-то стороны, не дело это – ночью двери открывать кому не попадя; пусть они и в форме, однако рожи незнакомые. Мало ли лихих людей по ночам шляется…

– А это… разрешение от господина Ларго у вас имеется? Касательно, значит, возможности проникновения в это… как его… частное, ну, владение…

Со стремительностью гадюки, бросающейся из засады, худощавая рука командира отряда стражи влетела в узкое окошечко и ухватила трактирщика за бороду. Ухватила – и дернула, да так, что бедный Руфус впечатался лбом в доски двери.

– Правда за правду,- прошипел Деливио, приближая лицо вплотную к двери, но – с другой стороны.- Такого разрешения у меня нет. Я, конечно, могу сейчас вернуться к Ларго, моему начальнику и другу, и взять у него это разрешение. А потом снова прийти к тебе и проникнуть внутрь уже на законных основаниях. Это ясно?

Руфус сдавленно кивнул. От боли показались слезы на его глазах.

– И если твой постоялец по имени Конан окажется у себя в комнате, то все в порядке: мы арестуем его, а ты и дальше будешь спокойненько протирать себе стойку. Это ясно?

Из горла трактирщика вырвался сдавленный стон.

– Пусти… Больно же…

– Это, повторяю, ясно?

Да ясно, ясно… Пусти…

Деливио пропустил его просьбу мимо ушей и прежним тоном продолжал:

– А теперь подумай о том, что случится, если твоего постояльца в комнате не окажется. Что я, что господин Ларго должны будут подумать? Несомненно, что за время, пока мы отсутствовали, ты предупредил негодяя, и он удрал. А известно ли тебе, какое наказание определено нашими законами за укрывательство разбойника и оказание ему помощи? – Он неожиданно отпустил злосчастную бороду.- Подумай, дорогой трактирщик, что тебя ждет в этом случае.

Руфус отшатнулся и испуганно-беспомощно всхлипнул.

– Да я правду говорю, господин командир отряда стражи! Нет Конана, ну нет его, и все, клянусь!…

– Не кричи, постояльцев разбудишь,- уже более мягко проговорил Деливио и ненадолго замолчал.- Поверить-то я тебе могу, не сомневайся… Но вот чем ты можешь доказать, что говоришь правду и что Конана в его комнате нет?

Да сами посмотрите и убедитесь, чтоб Нергал стал мне мужем!…

Деливио довольно ухмыльнулся.

– Ну вот, так бы и сразу. А то – не пущу, не пущу… Открывай-ка ворота, мой гостеприимный Руфус!…

Вполголоса бормоча проклятия себе под нос, хозяин «Червивый груши» клацнул тяжелым засовом и распахнул дверь. Пятеро стражников ввалились в просторный зал трактира. Четверо были вооружены мечами и алебардами, а пятый обладал одним лишь поясным кинжалом.

– А теперь запри выход,- приказал этот пятый – Деливио.- Мы поднимемся наверх и проверим, насколько ты был правдив. В какой комнате живет Конан?

– Пятая налево, справа по коридору. Так ведь нет его, господин ко…

– Кто еще в трактире?

– Никого. Я только. Ну и эти, постояльцы которые. А Конана нет сейчас…

– А жена твоя, дети?

– Вдовец я. Детей Митра не дал. Живу один, в задней комнате.

– Другой выход из твоей харчевни есть?

– Д-да… Вон там, за кухней. Мы продукты носим через него…

– Константинос – кивнул Деливио одному из стражей, и тот поспешил в указанном Руфусом направлении.

Потом господин командир отряда стражников, быстро оглядев полутемное помещение (много ли окон, закрыты ли ставни), вновь повернулся к несчастному трактирщику.

– Вот что, милый мой Руфус. Мы сейчас поднимемся к твоему постояльцу. Если он там, то поначалу будет немного шумно, зато ты в результате окажешься в сенаторском подземелье. Если же его нет, то мы подождем его возвращения… А ты пока можешь спать спокойно. До тех пор, пока не выяснится, что именно ты укрывал опасного разбойника. Это ясно?

– Я… Я…

– Давай-ка покороче, а?

– Я… Ясно.

– Хорошо. Теперь дальше.- Деливио медленно вытащил из ножен кинжал и острие его устремил в рыхлое пузо Руфуса.- Если твой приятель, неожиданно для нас, вернется среди ночи или под утро, то ты, надеюсь, знаешь, что ему сказать?

– Так вы что… вы хотите остаться здесь… до утра?

Деливио хохотнул. Хохотнул в поддержку и один из стражников, но командир бросил на него столь свирепый взгляд, что стражник немедленно умолк. После чего командир снова повернулся к Руфусу:

– Да, хороший мой. Мы намереваемся остаться тут до утра. У тебя есть какие-нибудь возражения?

Руфус рьяно замотал головой.

– Вот и ладненько. Вернемся к последнему вопросу: знаешь ли ты что делать, если он вдруг заявится посреди ночи?

После секундного молчания Руфус быстро ответил:

– Я ничего не скажу, господин командир отряда стражников, о том, что вы ждете Кона… э-э… разбойника в его комнате. Может быть, нужно подать вам какой-нибудь тайный сигнал, когда он вернется?

– Не утруждайся.- Деливио спрятал кинжал обратно в ножны,- Мы сами знаем, что делать. Так где, говоришь, он обитает?

– В пятой комнате налево, справа по коридору, господин командир.

– Чудненько. Запасной ключ у тебя есть?

Руфус часто закивал, отцепил от пояса большое кольцо, на котором висел один-единственный ключ – огромный, бронзовый, потемневший от окисла, с хитрой формы блестящей пластиной на длинном стержне.

– Вот, господин командир отряда стражников. Этот подходит ко всем дверям в «Червивой груше». Я на всякий случай приказал изготовить его знакомому кузнецу – мало ли, потеряется какой, а мне потом дверь вы ламы…

– Ладно, ладно.- Деливио забрал ключ и похлопал трактирщика по плечу.- Ты молодец, Руфус. Если никакой фортель не выкинешь, то, возможно, удостоишься награды из рук нашего уважаемого Ларго – за помощь в поимке опасного разбойника.

– Да я завсегда готов служить Сенату, и городской страже, и…

Более не слушая бормотания хозяина, продолжающего уверять всех и вся в своем полном законопослушии, Деливио и трое стражников поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж и повернули направо. Коридор был освещен толстыми желтыми коптящими свечами, укрепленными вдоль стен на специальных подставках, установленных на уровне плеча. Свечей этих хоть и было много, но в коридоре все равно царил полумрак.

Вот и вторая комната налево. Двигаясь крадучись, стараясь не бряцать оружием, маленький отряд приблизился к двери. Деливио прикоснулся пальцем к губам, прислушался. Вроде тихо. Вроде никого. Он положил ладонь на дверную ручку, легонько нажал. Заперто. Ну что ж, за дело.

Начальник охраны сенатора Моравиуса вставил ключ в замочную скважину и повернул. Мягко щелкнул замок, с едва слышным скрипом дверь отворилась.

Так и есть: никого. Не соврал Руфус. Небольшую, весьма скромно обставленную комнату шагов пять в длину и пять в ширину заливал скупой лунный свет из открытого окошка. У левой стены – широкая, на троих хватит, кровать, застеленная бесцветным покрывалом, на правой – несколько полок, на которых покоились коробка со свечами, кувшин для умывания, кусок мыла, огниво и прочая неопасная мелочь. На нижней полке лежал аккуратно свернутый плащ – старый, вытертый, местами любовно залатанный,- видать, он уже давно служит своему хозяину.

Деливио бесшумно приблизился к колченогому столу, который был придвинут впритык к подоконнику, перегнулся через него, выглянул на улицу. Окно выходило в глухой тупик – напротив него, на расстоянии локтей в десять, возвышалась угрюмая каменная стена, сложенная из серых мшистых блоков. Оттуда опасности ждать не приходилось.

«Умно,- пришло в голову Деливио.- Захоти кто в окошко в это проникнуть, так пока через стол перелезешь, хозяин комнаты из тебя решето успеет сделать. Умно… Ну да мы и не с такими умниками справлялись».

Стол был пуст, если не считать подсвечника с оплывшим почти до самой чашки огарком да небольшой, в ладонь, статуэтки. Деливио недоуменно повертел статуэтку в руках. Та была вырезана из кости, потом выварена в отваре листьев, отчего приобрела неприятно коричневый цвет, и изображала грудастую, брюхастую, наверное – бабу, но почему-то с бородой (на Руфуса похожа,- мимолетно отметил Деливио), которая, ухмыляясь самой что ни на есть гнусной ухмылкой, разрывала себе чресла руками; оттуда, из чресел, выглядывала голова ребенка – с бородавчатой, морщинистой кожей на макушке, лысая тварь, осклабившаяся щербатой пастью. Фу ты, мерзость какая. Впрочем, Конан-то нездешний, должно быть, это какой-нибудь из его мерзких божков…

А ведь, вдруг пришло Деливио в голову, столь же уродливых вещиц полным-полно в хранилище изваяний Моравиуса. Может быть, злоумышленники выкрали не только письма сенатора, но и кое-что из этого хранилища? Да и вор, по описаниям похожий на варвара Конана, как раз-таки и прятался в этом хранилище. Очень, очень может быть! Таких совпадений не бывает.

И начальник сенаторской стражи Деливио брезгливо сунул статуэтку в карман камзола, рассчитывая отдать ее Моравиусу (даже если она не принадлежит сенатору то наверняка понравится, и, стало быть, он, Деливио, за служит благосклонность хозяина) и совершенно не представляя себе, какую опасность навлекает на себя присвоением костяной фигурки… Воровством свой поступок старый воин не счел: кто бы ни являлся хозяином статуэтки, Конану она больше не понадобится.

После чего он повернулся к ожидающим распоряжений солдатам.

– Ты и ты,- шепотом приказал он,- встаньте справа и слева от двери. Ты – займи место у окна, мало ли что… Будьте готовы, ребята, разбойник не трус, вооружен и, судя по всему, может за себя постоять. Так что будем начеку… и будем ждать.

Сам же Деливио уселся на кровать. Что-что, а ждать он умел.

Глава XIV

Трактирщик Руфус проклял тот день и час, когда он пустил на постой северянина-великана. Всю ночь он не сомкнул глаз – о треклятых подсчетах прибыли даже думать не хотелось, – ворочался с боку на бок, вздрагивая от каждого шума с улицы: а вдруг это вернулся Конан? Как быть? Промолчать о засаде? Очень рискованно. Сообщить? Рискованно не меньше. Как же быть-то, помоги Митра?…

Лишь к рассвету бедного Руфуса сморила дрема. Из которой, как и ночью, его вырвал громкий стук в дверь.

Солнце уже показалось над гребнем городской стены, озаряя кварталы желтоватым светом и обещая весьма погожий денек. На улицы высыпали первые горожане; снаружи доносились цокот копыт, зазывные крики лоточников и ругань разносчиков. Все как всегда. В это время года светало рано, и обычно трактирщик торопился открыть свое заведение па заре. Обычно, по не сейчас – сегодня, расстроенный ночным происшествием, Руфус проспал. И, когда раздался требовательный стук в дверь, поторопился отпереть вход «Червивой груши»: негоже держать на пороге ранних посетителей, вероятно желающих опохмелиться после вчерашней гулянки.

– Эй, трактирщик, морда бородатая, спишь еще, что ли? – послышался снаружи хриплый, но веселый голос.- На улице светло давным-давно, и все порядочные люди обязаны приветствовать новый день глотком доброго вина! Или черви окончательно выжрали твою грушу?

– Затем – снова дробный стук в дверь.

– Сейчас, сейчас,- пробормотал Руфус, семеня к входу и на ходу заправляя выбившуюся рубаху в широкие штаны. Он отодвинул засов…

И едва не отлетел в сторону, когда дверь распахнулась от могучего удара сапогом.

Двигаясь по-кошачьи мягко, по-крысиному бесшумно и по-змеиному стремительно, в трактир быстро просочились пятеро людей. Четверо из них, одетые в серое, невысокие, неприметные, но буквально источающие аромат опасности, в мгновение ока прошлись по залу, заглядывая в каждый закуток, в каждую щель, по-видимому, не нашли ничего угрожающего и угомонились за самым дальним, погруженным в сумрак столиком. Замерли неподвижно. Слились с полутенями.

Пятый же повернулся к трактирщику. Увидев его лицо, Руфус непроизвольно икнул и плотно зажмурился.

– Здорово, Руфус, старый ты мешок с дерьмом! – приветствовал его Кривое Рыло.- Как делишки? Все еще разбавляешь шемское водой? Вайгала давно видел? А приятеля евойного, с каланчу ростом?

Вот тут-то трактирщик и проклял тот день и час, когда он пустил на постой северянина-великана.

– Ну, чего надулся, как жаба? – миролюбиво поинтересовался незваный гость.- Или язык откусил со страху?

Руфус невнятно квакнул. Кривое Рыло ткнул его кулаком в брюхо – несильно, но трактирщик охнул и согнулся пополам, будто его ножом пырнули.

– Тише, тише,- проговорил Рыло и дернул бедолагу за волосы, помогая выпрямиться.- Говори-ка живо: Вайгала давно видел?

– Нет его сейчас…

– Да знаю я, что нет. Вчера мои крысята потеряли и его, и этого чужака, а сюда они пока не возвращались. Конечно, не возвращались – на дельце какое-нибудь сучье отправились… Вот что, друг мой Руфус. Мы с ребятками-«тенями» посидим тут у тебя немного, наших друзей подождем. А ты угостишь нас пивком, а потом встанешь за стойку и будешь строить из себя сенатора на отдыхе. В смысле стоять будешь спокойненько и безмятежно, что твоя статуя Иштар в храме на площади. Усек?

– У-усек… Только вы это… пожалуйста… у меня ж приличное заведение… мне неприятности с властями ни к чему…

– Да не дергайся, Руфус. – Кривое Рыло ласково положил лапищу на плечо трактирщика и на мгновение сжал пальцами ключицу. Руфус тоненько взвизгнул,- И не дрожи, как мышь на морозе. Мы же не злодеи какие, чтобы ножиками махать, кровушку пускать в «приличном заведении*. Мы просто хотим побеседовать с нашими приятелями… особенно с нашим лучшим другом Вайгалом. Усек?

Руфус быстро кивнул.

– Ну то-то же. Поэтому принеси-ка нам во-он за тот столик пару-тройку кувшинов стигийского бархатного пивка и марш за стойку. И, кстати, пока огней не зажигай, нам, «теням», яркий свет вреден. Усек?

Руфус опять кивнул, от страха не в силах произнести ни звука.

– Ну, вот и договорились. И учти, дружок, если наши друзья войдут и ты хоть слово вякнешь, то… пеняй на себя. Усек?

Очередной кивок.

– Лады.

Обойдя несчастного трактирщика стороной, словно того и не существовало вовсе, Кривое Рыло присоединился к своим друзьям.

Руфус почувствовал, что еще немного, и он опозорится прямо здесь. И поспешил к отхожему месту.

Правильно старики говорят: беда не ходит одна. Может быть, стоило сказать Кривому Рылу о засаде в комнате проклятущего Конана? А с другой стороны, с какой стати? Ведь убийца ничего о засаде не спрашивал, да и нужен ему Вайгал, а не северянин…

– Кто? – шепотом поинтересовался спрятавшийся за занавеской внутренних комнат стражник Деливио по имени Константинос.

– Посетители,- кратко бросил Руфус и рванул дверь нужника.

Успел.

* * *

Если кто и видел живьем Аффендоса, короля воровского мира Конверума, то молчал об этом до конца своих дней. Поэтому в городе почти никто не знал, существует ли эта фигура в реальности или является всего лишь легендой – легендой жуткой, вселяющей первобытной ужас, но отчего-то притягательной в своем ужасе.

…Рассказывали, будто Аффендос бежал из неприступной замбульской тюрьмы, укрывшись среди груды трупов заключенных, умерших от чумы, – эти трупы должны были на рассвете сжечь за пределами города, и всю ночь он неподвижно пролежал в компании разлагающейся, зловонной, заразной плоти.

…Рассказывали, будто Килрени, предыдущему начальнику стражи Конверума, почти случайно удалось арестовать сына Аффендоса,- таким образом хитрый солдат собирался заманить короля воров в ловушку. Поняв, что вызволить любимого сына не удастся, Аффендос подкупил одного из охранников, и тот подсыпал яд в скудный завтрак арестованного. Сын умер в страшных мучениях, зато не стал приманкой для собственного отца.

…Рассказывали, будто у. Аффендоса везде есть осведомители и даже помощники – и среди городской стражи, и среди гильдий, и даже в Сенате.

…Рассказывали, что Аффендос строг, не терпит непослушания и скор на расправу с ослушниками.

Что именно из множества кошмарных историй про короля воровского мира правда, а что – досужий вымысел, не знал никто. Даже «тень» по кличке Кривое Рыло, хотя среди своих собратьев по ремеслу он считался одним из приближенных Аффендоса. Сам Рыло такое мнение о себе не подтверждал, но и не опровергал. Время от времени он действительно получал приказы непосредственно от второго, потайного правителя города, но своими глазами его никогда не видел и не имел никаких доказательств его существования.

Вчера ночью в окно хибары, где в одиночестве обитал Кривое Рыло, влетел камень, который был обернут в кусок выделанной бараньей кожи.

«Рыжий лис, метко плюющийся стрелами, выполз из норы и поднял голову,- было написано особым шифром на внутренней стороне кожаного «письма».- От стаи отбился. Проучи лиса сегодня же. Рыжую шкуру закопай. Приблудшего лисенка приручи». И все. Но под этим странным посланием алела личная печать Аффендоса, которую ни с чем нельзя было спутать.

Кривое Рыло сразу понял, о чем идет речь. «Теневая» почта донесла ему, что один из многочисленных ночных работников, рыжий арбалетчик но имени Вайгал нашел себе подельника-чужестранца, начал вершить собственные дела и пока не собирается делиться нажитым с коллегами. Такое в их среде не прощалось – Рыло уже начал было недоумевать, почему самовольника до сих пор не проучат. Но, как оказалось, Аффендос не дремлет; в записке недвусмысленно сказано: Вайгала убить, его напарника не трогать, переманить на свою сторону. Что ж, все правильно: Вайгалу известно о воровских законах Конверума и о том, что грозит его нарушителям, поэтому тут уж не обессудь. С другой стороны, чужаку наши правила игры могут быть неизвестны, а он, судя по всему, малый не промах, так зачем же выбрасывать кошелек, в котором еще осталось несколько золотых?… «Письмо» он сжег.

Кривое Рыло не зря вырос до доверенного лица самого Аффендоса и не зря носил такую кличку.

Его и без того не блещущую красотой физиономию пересекал уродливый глубокий шрам, нанесенный, по всей видимости, чьим-то мечом. Начинался он над правым виском, спускался наискосок через правый глаз (глаз давно вытек после этого страшного рубящего удара, но продолжал постоянно сочиться зеленоватым гноем), тянулся через переносицу (нос был свернут набок тем же ударом) и заканчивался на верхней губе. Губа была рассечена до самой десны и зажила неровно: с левой стороны вздернулась аж до самого носа, обнажая гнилые зубы и придавая лицу выражение постоянной кривой ухмылки.

Все тело вора было, как узорами, украшено рубцами. Некоторые из них были оставлены ножами и клинками после многочисленных стычек, некоторыми одарили их носителя экзекуторы и пыточных дел мастера в подвалах и подземельях различных тюрем.

Начавший карьеру «тени» в пятилетнем возрасте, Кривое Рыло (тогда звавшийся Щенок) с тех пор провернул столько дел, что не хватит пальцев на руках у сотни человек, и провел столько лет в тюрьмах и на каторгах, что сам давно сбился со счета. Но ни одно, даже самое тяжелое заключение, ни одна, даже самая жестокая пытка не сломила его. Он был создан для воровской жизни, и никогда, ни при каких обстоятельствах ни на шаг не отступался от своего предназначения. Так что не случайно король конверумских норов выбрал его из массы татей, грабителей и убийц… из массы «теней», одним словом.

И сейчас Кривое Рыло мирно попивал пиво в заведении «Червивая груша», ждал прихода Вайгала и нисколько не сомневался, что, как всегда, исполнит приказание своего таинственного хозяина.

Глава XV

Руфус, выполняя приказ Кривого Рыла, томился за стойкой. Переполнявшее его внутреннее беспокойство не давало покоя рукам. Трактирщик протирал в который раз кружки, тер той же тряпицей стойку, перекладывал с места на место разменную мелочь, подтачивал ножи для разделки мяса. В.голове его ходила по кругу одна и та же фраза, больше смахивающая на заклинание: «Скорей бы все хорошо закончилось… только бы все обошлось… я обязательно выпутаюсь…»

Рыло с дружками поглощали в своем темном углу пиво, набивали брюхо дармовым мясом, вполголоса толковали про всякие дела. Другие посетители еще не появились, но вот-вот – и потянутся один за одним охотники начинать день с кружки чего-нибудь горячительного.

Удар, сотрясший незапертую дверь, заставил Руфуса выронить из рук глиняное блюдо, не упустившее такой случай и разбившееся, а «теней» – замолчать и выжидательно уставиться на вход.

Удар, еще удар, град ударов. Казалось, дверь, открывавшуюся наружу, пытаются завалить внутрь.

– Эй, Руфус,- негромко позвал трактирщика Кривое Рыло,- открой.

Руфус издал короткий хлюпающий звук, зачем-то развел руками и на полусогнутых, придерживаясь за мебель, пошаркал к двери, удары в которую не прекратились и не ослабели.

– Грязная Пятка, Помойный Рот,- произнес Рыло и показал пальцем на вход. Те, кого назвали, соскользнули со стульев, юркнули к содрогающейся двери, обогнав по дороге Руфуса, и встали по обе стороны от проема.

Приковылял трактирщик. С опаской приблизился к дверном доскам, выгибающимся под ударами внутрь, и севшим голосом прохрипел:

– Кто там?

Ожидаемого обстоятельного объяснения, кто пришел, зачем ломает дверь, когда ее можно просто открыть, – не последовало.

– В окошко глянь, бестолочь,- шепотом подсказал Помойный Рот.

Руфус отодвинул деревянную заслонку. В открывшееся смотровое окошко влетела узкая и совершенно черная рука. Трактирщик еле успел отпрянуть – и то благодаря тому, что его уже сегодня раз хватали таким образом за бороду и он теперь был готов к подобным выходкам (а раньше ведь такого никогда не случалось, что за ночь выпала, кто ответит?). Совершенно непроизвольно он воскликнул:

– Да сколько можно?!

За этот маловразумительный и вполне невинный выкрик сразу уцепился Косое Рыло, не веривший никому вокруг и находившийся всегда в состоянии подозрения. В мозгу «тени» за считанные доли мгновения созрела догадка, почти совпавшая с правдой (барыгу били через окно, недавно, наши или стражники, не сказал ничего, значит, предал).

– А ну отвечай, ослиный зад, кто у тебя сегодня был?! – заорал, привставая из-за стола, Кривое Рыло.

Крик в точности совпал по времени с распахиванием двери. И на пороге появились те, кто наконец сообразил, как открывается «Червивая груша». Увидев их, Руфус попятился, и, сделав два шажка, свалился без чувств. Не столько даже от вида новых посетителей, сколько от перенагромождения неприятностей.

В трактир вошли и стали оглядываться по сторонам пятеро чернокожих типов, вооруженных тонкими копьями. Грязная Пятка и Помойный Рот, так и стоя по обе стороны дверного проема, выжидательно уставились на своего вожака. Кривое Рыло изучающе оглядел странных гостей и сказал, обращаясь к ним:

– Ребята, заведение пока закрыто. Загляните-ка позже.

С равным успехом он мог обратиться и к протертой Руфусом стойке. Чернокожие, как ни в чем не бывало, переговариваясь на своем языке, заходили кругами по обеденному залу. При этом поглядывая почему-то на потолок.

– Помойный Рот, Грязная Пятка, выкиньте отсюда этих уродов и заприте дверь. Мне надо спокойно потолковать с Руфусом. Похоже, эта тварь пытается нас провести.

Приказ вожака пронесся через обеденный зал, вошел в уши тех, кому предназначался. Те отошли от двери и приблизились к топчущимся по «Червивой груше» чернокожим.

– Эй, уголек, тебе не ясно сказано? – тронул одного из них за плечо Помойный Рот.- Выметайся!

– Пьйонга! – заорал вдруг, как укушенный, тот чужестранец, что оказался ближе других к лестнице и в эту же лестницу тычущий копьем.

– Пьйонга! – завопили и остальные чернокожие, потряхивая копьями.

– Так, мне этот треп надоел! – шмякнул кулаком по столу Кривое Рыло.- За дверь их!

Жестом он отправил остававшихся за столом «теней» в помощь Пятке и Рту.

А Помойный Рот тем временем с криком: «Пшел отсюда!» – толкнул в направлении двери того чернокожего, которого ранее взял за плечо. Чужестранец не удержался и упал, ударившись лицом об пол.

Пущенное от лестницы копье вонзилось Помойному Рту между лопаток.

* * *

Белые пауки как следует заперли свою пещеру. Деревянная заслонка не сдавалась под натиском самых лучших, самых могучих воинов племени. Но рано или поздно они проникнут в логово мерзких тварей, прячущих святыню. Прародители рода человеческого, Великий Пьйонга и Нанга, чьи имена выкрикивают их сыновья перед каждым ударом, придадут им столько сил, сколько потребуется.

Не зря его выбрали Главным воином. Только орлу еще хватило бы зоркости увидеть щелочку, когда она была размером всего с пальмового червя, лишь быстроногому ягуару еще хватило бы быстроты, чтоб в два прыжка оказаться у цели, одному Манумбе еще хватило бы догадливости просунуть руку в открывшуюся дыру в заслонке, поскольку там должен скрываться белый паук, тот, который подпирает заслонку изнутри.

Но ловок оказался паук. Извернулся и убежал. Главный воин потянул руку обратно и, задев за край открытой дыры, увидел, что шатается заслонка: подействовали их удары. Он вцепился в край той дыры пальцами и рванул затычку белых пауков что есть мочи на себя. Хвала Великому Пьйонге, слава Нанге! Сломана паучья заграда! Главный воин поймал на себе восхищенные взгляды своих людей. Да, да, не зря его выбрали Главным воином.

Они вошли. Вот как выглядит пещера белых пауков! Темно, воняет, как изо рта старого Хвамбимбы, грязно, как в хижине Уединения. А вот и сами пауки!

Главный воин не поторопился приказать убить их немедля. Пьйонге – мужу Нанги может не понравиться, если убьют невиновных. Главный воин знает: в пещерах живет помногу пауков. Может, кто-то и ни при чем. Виновные сами себя выдадут: будут мешать им добраться до воплощения Пьйонги – мужа Нанги. Тогда и умрут. В мучениях.

А приказал Главный воин искать путь в верхнюю пещеру. Зеленый светильник Нанги указал наверх. Главный воин знает: белые пауки строят в одном месте по несколько пещер одна над другой. Его воины стали осматривать все вокруг. Пауки ведут себя пока спокойно. Кричат что-то друг другу на своем языке, похожем на вопли недобитых попугаев, да и только.

Всесильный Пьйонга! Несравненная Нанга! Он, он, Главный воин, нашел путь в верхнюю пещеру! Еще совсем немного, и воплощение Пьйонги – мужа Нанги будет у них в руках. Главный воин закричал от радости и оглянулся.

А-а, мерзкие пауки выдали себя, увидев, что ход наверх обнаружен. Паук схватил его воина, бросил на землю, собирается добить. Не выйдет! Он умрет сам!

Главный воин метнул копье, вошедшее точно между лопаток белого паука.

Глава XVI

– Бей чернопузых! – взревел Кривое Рыло и, выхватив кинжал, бросился к ближайшему от него дикарю. Безумный, рвущий перепонки крик исторгал корчащийся на полу Помойный Рот. Его позвоночник выгибало дугой. Руки и ноги трясло, они выбивали о доски частую, сумасшедшую дробь. Кожа чернела и лопалась. Изо рта вывалился язык. Крик перешел в хрип.

Над умирающим развернулось побоище. Мелькали ножи и кинжалы воров, отравленные наконечники копий дикарей пытались дотянуться до кожи врага…

* * *

Так и есть. Белые пауки выпустили жала. Его воинам придется нелегко. Он, Главный воин, сейчас не сможет прийти на помощь. Ему надо искать воплощение Пьйонги – мужа Нанги. Не дать хитрым паукам унести его из пещеры. Главному воину надо наверх. Он остался без боевой палки, но и безоружным он всегда всех побеждал. Пьйонга – муж Нанги любит его и помогает.

* * *

Часовые Деливио у двери в комнату Конана давно уже не стояли, а сидели на полу. Их подбородки то и дело падали на грудь, а немного погодя из груди начинал вырываться свист и храп. То же самое происходило и со стражником, оставленным у окна. Деливио понимал, как нелегко приходится его людям, он и сам еле справлялся с одолевающей сонливостью. Но – справлялся, хотя это и стоило больших усилий. Заставлять своих людей мучиться, как он и вместе с ним, начальник стражи сенатора Моравиуса не хотел. Они ему нужны как можно более свежие и выспавшиеся. Поэтому он давал им возможность подремать. Единственное – не желая, чтобы парни уходили в слишком глубокий сон, который они не сразу стряхнут с себя, когда потребуется, Деливио иногда будил их свистом, держа в состоянии не сна, а дремы.

За всю ночь ничто не нарушило трактирную тишину.

Но.

На рассвете снизу донесся звук, похожий на хлопок двери. Деливио тотчас разбудил своих людей. Сам он поднялся с кровати, потянулся до хруста в костях, тем самым выгнав из тела расслабленность без остатка, подошел к двери и прислонился к ней ухом.

Вовсе не обязательно, что приперся Конан или его рыжий дружок, но раз бородатый плут открыл свое заведение, сейчас повалят посетители и, значит, ему с солдатами надо быть начеку. Они и будут начеку.

Некоторое время ничего не было слышно. Может быть, внизу что-то и происходило: скажем, заявившиеся спозаранку люди расхаживали по обеденному залу, разговаривали в полный голос, стучали кружками о стол. Но такие негромкие звуки не могли добраться до комнаты Конана. Да не велика беда. Вот что нужно не пропустить: шаги поднявшегося наверх и идущего по коридору человека. И надеяться, что человек окажется тот самый.

Минуты сменялись, как ночная смена – монотонно, равнодушно, в срок…

Опять хлопнула дверь. Или – что это? Стук в дверь? Да. И еще. Кто-то лупит по двери не щадя рук.

Верно, какой-нибудь ранний пьянчужка, у которого нутро полыхает огнем после вчерашнего и он не в состоянии потерпеть еще минуту, подождать, пока Руфус оторвет свою задницу от табурета и… Но что-то долго Руфус дверь открывает. И почему, если уж он открыл трактир, то запер его вновь?

Да, Деливио только и оставалось, что путаться в догадках.

Вдруг снизу раздался крик – крик боли, вопль раненого. Оглушающий даже наверху. Долгий. Очень долгий. А когда он стал стихать, Деливио отчетливо расслышал шаги. Идущего по коридору человека. И вроде бы – кажется ему или нет? – то были шаги босых ног. Начальник стражи сенатора Моравиуса, ступал бесшумно, переместился к стене, которую заслонит дверь, когда откроется, и сделал знак своим людям приготовиться. Что происходило по ту сторону стены, Деливио теперь даже не слышал. Он лишь напряженно ожидал, откроется дверь или не откроется. Дверь открылась.

* * *

Много нор понарыли белые пауки в верхней пещере. И все замурованы. В какой из них они держат Пьйонгу – мужа Нанги? Взламывать каждую? Нет, у него есть три слова Вудайю, они укажут.

Первое слово вылетает птицей, второе выползает удавом, третье ступает слоном. И загорается зеленый светильник. Вот она, та самая пещера!

Мой Пьйонга – муж Нанги, я иду к тебе!

Главный воин толкнул дверь; она, к его удивлению, легко поддалась, полностью растворилась, и он вошел в комнату, в которой поджидали Конана Деливио и его люди.

* * *

Едва вскипела драка, Грязная Пятка пропустил выпад дикаря, и наконечник копья проделал неглубокую царапину на руке вора. На такие пустяки он ни когда не обращал внимания в разгар жарких потасовок. И сейчас он продолжал драться как ни в чем не бывало… Правда, продолжал всего несколько секунд – пока от запястья до локтя раненую руку вдруг не пробила боль, какую Грязная Пятка не испытывал никогда в жизни. Нож выпал из враз ослабевшей ладони. Горло свело судорогой, и крик застрял в нем, так и не вылетев наружу. Грязная Пятка еще успел рассмотреть, как кожа его чернеет с поразительной быстротой, прежде чем ему, ничего уже не слышащему и не видящему, не способному ни к какому сопротивлению, всадили копье прямехонько в печень. Так воровской мир «теней» Конверума потерял одного из лучших своих представителей.

Кривое Рыло видел, как Пятку царапнуло острием по руке, как тот почти сразу стал загибаться. Рыло сопоставил и…

– Бойся, «тени»! У чернопузых травленные жала! – заорал он изо всех сил, с трудом сам успев увернуться от летевшего в переносицу ядовито-колющего оружия.

Дальнейшие действия предупрежденных воров стали напоминать игры факиров с кобрами. Только численный перевес был на стороне «кобр». Трое против четверых. На Кривое Рыло пришлось двое дикарей, они теснили его к лестнице. Убийца Грязной Пятки переключился теперь на него. Кривое Рыло уворачивался и пятился. С кинжалом против двоих копьеносцев воевать нелегко. Открылся и закрылся дверной проем «Червивой груши», мелькнул силуэт выскакивающего наружу человека. Кривое Рыло заметил это. Но его остановившиеся в живых «тени» были на местах. А, Руфус, догадался вор…

* * *

Руфус пришел в себя. Первое, что увидел, – потолок любимой «Червивой груши». Повернул голову. По полу к нему бежал и уже почти добрался ручеек крови. Ручеек этот вытекал из кучи тряпья, имеющей человеческие очертания. Вот только что это за куча? Руки чернее смолы, а на них… на них красные пятна обнаженного мяса. Голову можно распознать только по глазам. Глазам, совсем вылезшим из орбит. На месте рта – сгусток белой пены.

Бедный трактирщик не потерял сознания, хотя ему очень захотелось забыться, а потом очнуться, и чтобы ничего этого не было. Но нет, на сей раз его сознание выдержало. И он продолжал осматриваться, лежа неподвижно, лишь вертя головой.

В его трактире схватились насмерть ночные гости и утренние, воры-«тени» и необъяснимые чернокожие, одетые в дурацкие мешки. Вон справа двое скачут вокруг небольшого стола на четверых едоков. Черный человек пытается дотянуться до белого своим тонким копьем, а «тень» защищается оловянным блюдом из-под хлеба и пытается сблизиться с противником, чтоб достать того коротким кинжалом. Еще одна парочка затеяла похожую возню у стойки. Вор (Руфус даже неожиданно припомнил его кличку – Выдра) швырял в наседающего чернокожего всем, что попадалось под руку: посудой, стульями, тряпкой, горстью медяков. А главарь ночных пришельцев с изувеченной физиономией отбивался на лестнице аж от двух страшил с копьями.

Сейчас про Руфуса забыли, сейчас у него есть шанс ускользнуть из «Груши». Стоит ли дожидаться, что будет, когда о нем вспомнят? Нет уж.

Руфус мысленно попросил Митру посодействовать, после чего проворно вскочил, побежал так, как не бегал с самого детства, и невредимым выскочил за дверь. Он понесся по улице, не разбирая дороги и без всякого представления о том, куда надо сейчас бежать и зачем.

Глава XVII

Главный воин узнавал о ягуаре, изготовившемся среди ветвей для коварного прыжка, за сотню шагов до него. Главный воин слышал дыхание змеи, притаившейся в траве, на дыхание наносил удар боевой палкой и убивал змею. Разве его могли застать врасплох какие-то трусливые белые пауки?

Шагнув за дверь, Главный воин прыгнул головой вперед; коснувшись пола, перекувырнулся и оказался в центре комнаты на корточках. Распрямляясь, он сумел скинуть и отбросить от себя мешкообразное одеяние.

– Стража! – Со стороны захлопнувшейся двери к дикарю подходил Деливио с двумя подчиненными.- Лечь на пол! На пол, я сказал!

Но этот вдруг раздевшийся догола сумасшедший и не думал подчиняться. Стоял и озирался.

«Кто это такой? Почему в комнате Конана? Где Вайгал, где его дружок? Что происходит?» – только и успел подумать Деливио, как все началось.

* * *

Пауки сжимали кольцо. Один из них что-то грозно шипел. Пришла пора их убивать. Настал час Мстящего Удава!

Дикарь задрал голову, закатил глаза, широко открыл белозубый рот, оскалился, замолотил кулаками в грудь и выбросил из себя пронзительный, совершенно звериный вопль. Мгновение спустя он согнул колени, наклонился, коснувшись пальцами пола и вроде бы неловко, кособоко, но с поразительной проворностью побежал к столу, придвинутому к окну. Неожиданно ускорившись, он вскочил на стол и оттуда прыгнул, распрямляясь в полете, на третьего стражника Деливио, стоявшего в трех шагах от того места.

Все началось внезапно и совершилось настолько быстро, что Деливио и его люди осознали происходящее только тогда, когда нагой чернокожий безумец сбил с ног их товарища. Алебарда отлетела в сторону – стражник не успел ею воспользоваться. Меч его остался в ножнах. Сам он упал на пол спиной. Зубы оказавшегося сверху дикаря впились в шею поверженного стражника. Дикарь тут же резко дернул головой, как поступает лев, отдирая куски мяса у убитого полосатого осла, и кровь хлынула из рваной раны на форменную одежду охранника сенатора. Обезумевший убийца выплюнул лоскутья кожи и кровь, отпустил жертву, пытающуюся зажать рану на шее руками, и на четырех конечностях, как настоящее дикое животное, резво метнулся в сторону.

– Алебардами! Насмерть! – закричал Деливио, Он уже подбежал к раненому и опустился рядом на колени.- Чего ждете, убейте его! Живо!

Растерявшихся, промешкавших около дверей стражников приказ начальника привел в состояние действия.

– Ты слева, я справа.- Один из стражников указал другому острием алебарды на дикаря, забившегося в противоположный от двери угол. Второй кивнул, приставил свою алебарду к стене и вытащил из ножен меч.

* * *

Главный воин чувствовал: воплощение Пьйонги – мужа Нанги здесь, в этой пещере. Он сейчас убьет оставшихся пауков и заберет его…

* * *

Деливио пытался остановить кровь у раненого – в то время как его парни приближались к вжавшемуся в угол комнаты дикарю, готовясь растерзать его. В том, что они именно растерзают ублюдка, ранившего их товарища, начальник стражи не сомневался. Лично ему живым этот полоумный не нужен. Если он и связан как-то с Конаном и Вайгалом (хотя маловероятно), то невооруженным глазом видно: добиться от него ничего не удастся.

Дикарь сопел, с места не двигался, то приседал, то выпрямлялся. Его сухощавое, мускулистое тело мелко подрагивало от возбуждения, вызванного одному ему ведомыми причинами. Стражники находились уже совсем рядом. Тот, что предпочел алебарду, не выдержал первым. Он нанес удар точь-в-точь, как учили, как на учебном плацу: левую ногу вперед, пол-оборота туловищем вправо, выброс оружия обеими руками в корпус врага. Но перед ним в этот раз было не соломенное чучело. И случилось то, что никогда не проигрывалось на тренировочных боях: противник выбросил руки в стороны, уперся ими в стены и поднял себя вверх. Острие алебарды прошло под ним, и чернокожий тут же ударил двумя ногами по древку. Стражник не удержал свое грозное оружие – оно оказалось на полу. Некий черный вихрь пронесся перед глазами неудачливого охранника – и его согнуло пополам от дикой боли в паху. Товарищ стражника, тот, что отказался от алебарды и выбрал меч, в этот момент раскроил стальным клинком доски пола в том месте, где только что видел дикаря.

Стражник, получивший удар в пах, с незапамятных времен носил на груди амулет, подарок матери, должный оберегать от насильственной смерти: тигриный клык на серебряной цепочке с вырезанной на нем личной монограммой.

Этот клык ухватила цепкая черная рука и всадила охраннику под кадык. И не успел костяной талисман прорезать столь уязвимую плоть, не успел убиваемый стражник почувствовать в себе инородное тело и боль, как дикарь вновь по-звериному, на четырех конечностях, с непостижимой быстротой отбежал в другой угол, к противоположной стене.

Деливио видел все. Он понял: надо срочно прийти на помощь. Последний дееспособный из оставшихся в комнате его людей сейчас надвигался, размахивая мечом, на забившегося в угол полоумного чужеземца, но начальник стражи боялся, что и того постигнет неудача. Он поднялся с колен и сделал то, что должен был сделать раньше. Сделал то, что всегда приносило ему победу, потому что никто этого не ожидал. Он вытащил из ножен на поясе кинжал и метнул. Правой рукой. Хотя сам был левша. И почти одновременно взмахнул другой рукой, левой, из ладони которой вырвалось нечто маленькое и блестящее. Всегда взгляд того, для кого проводился сей маневр, невольно отслеживал полет первого, более знакомого и крупного предмета; именно от него человек и уворачивался. А главная опасность исходила от предмета второго, брошенного сильнее и прицельнее, от небольшого, легко умещающегося в ладони, стального круга с острейшими зубцами по краям.

Стражник увидел, как мимо него пролетел кинжал, а следом промелькнуло и прожужжало нечто.

* * *

Главный воин не упускал из виду и того паука, что затаился в стороне. Не зря не выпускал. Подлый паук исподтишка кинул в Главного воина острое жало. Плохо кинул,- думал, воин не видит. А воин видит и убережется. Просто присядет, а жало вопьется в стену пещеры. Пьйонга! Что это?! Какая боль!…

Острые зубья бешено вращающегося круга разорвали черный кожный покров и вошли в тело, перерезая кровеносные сосуды и мышцы груди. Завязнув в ими же устроенной кроваво-мясной каше, зубцы не добрались до сердца совсем чуть-чуть, не хватило пол-оборота круга.

* * *

Ну вот, дикарь убит. И что теперь? Один человек умирает, другой, похоже, мертв. Засада провалена. По крайней мере, постояльцев трактира они переполошили. Что ж, надо спускаться вниз, одного послать за лекарем. А пока, первым делом, надо вернуть кинжал и метательный круг. Деливио направился к убитому дикарю.

* * *

Темнеет. Главный воин возвращается в живот Нанги. Пьйонгу – мужа Нанги вернут воины, идущие по его следу. Главный воин убил много пауков. Великий Пьйонга! Три слова! У него есть три слова Вудайю! Он убьет еще одного паука. Надо суметь прошептать, надо успеть прошептать…

У дикаря началась агония: корчи, последние безумные выкрики, кровавая слюна изо рта. Стражник отвернулся. Он не выносил подобные зрелища. А есть любители, знавал он таких. Под Эруком у них в роте был парень, который после сражения ходил на поле брани смотреть на умирающих и возвращался оттуда счастливым, как после свидания с подружкой.

– Сзади!!! – вдруг прогремел крик.

Стражник был хорошо вышколен. Поэтому незамедлительно отреагировал на голос командира и так, как требовалось. А еще ему повезло. Повезло в том, что не поспешил отправить, казалось бы, ненужный уже меч в ножны, держал его по-прежнему в руке.

Благодаря чему успел поднять клинок на уровень груди и остался в живых. А чернокожий дикарь с зажатым в ладони метательным кругом Деливио и с распоротым животом соскользнул на пол, окрасив меч стражника до рукояти в красное. Отряд из Черных Королевств лишился Главного воина.

Он погрузился в какой-то туман цвета крови и сколько в нем пробыл, сказать бы не мог. Почему его так поразило произошедшее в этой комнате побоище? Видимо, сказались последние пять лет, прошедшие с тех пор, как он поучаствовал в единственном в своей жизни сражении, пять лет одних лишь учебных схваток. Он отвык встречаться лицом к лицу со смертельной опасностью, отвык от вида крови. Сквозь звон, неизвестно почему наполнивший его уши, стражник услышал ставший спокойным голос своего начальника:

– Останешься здесь. Я посмотрел ребят. Ферерос мертв, Тогр жив, но очень плох. Постарайся сделать для него все, что в твоих силах. Я вниз, отправлю Константиноса за лекарем.

Деливио вышел в коридор. Из приоткрытых дверей выглядывали разбуженные и осторожно любопытствующие постояльцы. «Эти еще будут тут мешаться», – вскипела злость и он рявкнул:

– Стража! Всем закрыть двери! Брысь отсюда!

Двери тут же закрылись. Деливио слышал, что внизу происходит нечто странное. А разве можно теперь ожидать чего-то другого? Но он все-таки обомлел, выйдя на лестницу и глянув сверху на обеденный зал заведения Руфуса. И выхватил кинжал, потому что на него, вверх по ступенькам мчался еще один чернокожий дикарь. В отличие от первого этот был вооружен копьем. А еще раздался чей-то истошный крик.

– Убью гада!…

* * *

Двое чернокожих дикарей теснили его все выше и выше по ступенькам. Скоро загонят в коридор второго этажа, и оттуда живым вору не уйти. Я Кривое Рыло махнул через перила лестницы – вниз. Подгнившее дерево трактирной стойки не выдержало рухнувшей с высоты тяжести.

Кривое Рыло очутился на полу, засыпаемый сверху трухой. Он больно ушиб колено и, как дурень, напоролся при падении боком на собственный кинжал. На счастье, лезвие прошло по касательной и взрез оказался неглубоким.

Рыло углядел рядом с собой чью-то возню. Вскочил на ноги. Среди обломков и осколков по полу катались Выдра и чернокожий. Выдре приходилось хуже – если никто не поможет, гляди, вот-вот и задушат. Но помогли. Его дружок Кривое Рыло подобрался к борющимся, одной рукой обхватил шею чернокожего дикаря, задрал ему подбородок, другой – полоснул по этой шее кинжальным лезвием.

– За мной должок,- прохрипел Выдра, поднимаясь.

– Можешь отдать прямо сейчас,- Рыло вытер клинок об одежду зарезанного иноземца,- Все. Вытаскиваем Мослака и смываемся. Руфус удрал, скоро нагрянет стража.

– Да лучше уж стража чем эти…- прохрипел Выдра.- Откуда они взялись, а, Рыло?

Тот лишь отмахнулся: не до того сейчас.

Они выбрались из-за стойки, но вытащить Мослака не смогли. Те двое, от которых ловко ушел Кривое Рыло, сбежали вниз и вместе с тем, от кого до той поры успешно уворачивался Мослак, бегая вокруг стола, загнали-таки вора в угол и закололи своими копьями.

Однако Кривое Рыло и Выдра еще успевали добежать до входной двери. Не сговариваясь, они рванули к ней. Кривое Рыло несся первым. Дверь перед его носом открылась сама.

Глава XVIII

Шум они услыхали, когда находились за два дома до «Червивой груши». Сомнений быть не могло: в трактире шла драка. Если бы стычки и потасовки для заведения Руфуса не являлись повседневностью, хотя случались они, как правило, не в такую рань, то Конан и Вайгал обязательно насторожились бы. А так – северянин лишь с ухмылкой произнес:

– Раненько сегодня начали. Видать, нам за столом не посидеть, придется тащить вино в комнату.

Вайгал пожал плечами – мол, ему все равно.

Они достигли входа в «Червивую грушу». Вайгал протянул руку, открыл дверь – и увидел «тень» по кличке Кривое Рыло.

Дверь открылась, и Кривое Рыло увидел Вайгала по кличке Рыжий.

Оба на мгновение опешили от неожиданности, потом:

– Убью гада! – взревел Рыло и замахнулся кинжалом.

Вайгал ногой захлопнул дверь и сделал шаг назад. Его левая рука откинула полу, а правая скользнула под распахиваемый плащ.

От удара дверь чуть не сорвало с петель. Через порог перешагнул Кривое Рыло. Ему оставалось сделать еще один шаг и всадить кинжал Рыжему под ребра…

…когда «тень» увидел перед собой ужасающе близко, нацеленный ему в переносицу арбалет и выталкиваемую тетивой стрелу. И ничего нельзя уже было поделать.

Стрела распорола шрам там, где он пересекал нос, и вошла в мозг. Кривое Рыло умер мгновенно. Банда «теней» лишились вожака.

Вайгал и следом за ним Конан ворвались в трактир.

* * *

Выдра мчался к запасному выходу. Есть такой, вспомнил он вдруг, и находится за кухней.

Вайгал бросился вдогон за Выдрой, на ходу доставая второй заряженный арбалет.

Носящий кличку Рыжий кое о чем успел догадаться. Внезапное нападение именно на него, именно Кривого Рыла и его людей могло означать только одно: Рыжего решили убрать. И даже ясно, кто решил.

Выдра достиг прикухонного выхода из трактира, ухватился за ручку двери, дернул. Дверь раскрылась.

Вайгал остановился и поднял арбалет.

Выдра нырнул в полутемный проход и рванул дверь, захлопывая ее за собой. Дверь захлопнулась, но в щель успела вжикнуть арбалетная стрела.

Вайгал отвернулся, положил арбалеты на находящийся рядом стол, принялся стремительно перезаряжать. Он не гадал, не сомневался, не желал удостовериться, он знал наверняка. Знал, что попал.

* * *

Стражник Константине постоял, посидел, съел все орехи, пожалел, что набил ими один карман, а не шесть… Потом позанимался наклонами вперед с попытками достать пальцами до пола (его беспокоил растущий животик), потом внимательно рассмотрел все пятна на занавеске, выясняя их происхождение, потом попробовал вздремнуть в стоячем положении. Потом, когда не получилось, занял себя размышлениями над тем, не перейти ли ему в отряд Стражей Дороги, куда давно зовет приятель, дослужившийся там за какие-то полгода до десятника. Платят рядовым в отряде немного меньше, но легче взобраться по служебной лестнице, да и жизнь у них повеселее. Вспомнилась совместная служба с тем самым приятелем по охране порядка на Невольничьем рынке Морнстадиноса. Золотые денечки! Попойки до утра с самым дорогим вином и с самыми молоденькими и сочными рабынями, которых сами для себя и отбирали; всегда полный кошель; все пополняющаяся кубышка; заискивающие взгляды купцов, трусливые – рабов. Эх, кабы не в их смену случился тот треклятый побег кушитских рабов… И их с приятелем, как назло, наутро нашли пьяными в хлам. Но, что ни говори, та история научила его уму-разуму. Со всякими развлечениями нужно терпеть до наступления личного времени.

В трактир кто-то зашел – донеслись стуки, неразборчивые голоса. Константинос отстегнул ремешок, которым рукоять его меча крепилась к ножнам, взял в руки приставленную до той поры к стене алебарду. На всякий случай приготовился, хотя вряд ли ему сегодня удастся принять участие в дельце. Если те двое вообще придут, то все начнется и закончится наверху. Кто-кто, а их начальник не допустит…

Раздумья прервал приход, точнее, прибег Руфуса.

– Кто? – шепотом поинтересовался Константинос.

– Посетители,- ответил на бегу трактирщик и скрылся в нужнике.

– Еще ночь? – спросил стражник, когда Руфус возвращался.

– Светает.- И хозяин «Червивой груши» заторопился к своим посетителям.

«Верно, торопится,- подумал Константинос, – а то упрут чего-нибудь и сбегут. Посетители у него еще те».

Минуло еще некоторое время в тоскливом ожидании, и в трактире началось нечто невообразимое.

Вскоре Константинос понял, что недалеко от него идет жестокая драка. Бьются насмерть и убивают. Он заволновался. Если там сражаются его ребята, если им приходится туго, то он должен помочь. А если это схватились друг с другом посетители, то, ворвавшись в обеденный зал, он обнаружит засаду и после ему придется держать ответ перед Деливио, как да почему он нарушил приказ.

Оттуда, где прятался Константинос, невозможно было расслышать, кому принадлежат доносящиеся голоса. И тогда стражник решился: покинул свое укрытие, подобрался почти вплотную к двери, отделяющей запасной выход от обеденного зала трактира. Он встал так, чтобы открывшаяся дверь заслонила его от вошедшего. С этой, новой своей позиции стражник теперь хотя бы мог узнать, если таковой прозвучит, знакомый голос. Голос кого-нибудь из его товарищей. Тогда, отбросив сомнения, он выскочит в зал. А там – будь что будет.

Крики, вопли, стоны, отдельные фразы. Нет, голоса все сплошь незнакомые. Константинос немного успокоился и надумал было вернуться на прежнюю позицию, как вдруг явственно услышал приближающийся к его двери топот ног бегущего человека.

Дверь распахнулась, вбежавший сразу же захлопнул ее вновь и… И Константинос увидел сползающего на пол, пытающегося остановить это сползание, цепляясь руками за стену, человека с пробившей шею насквозь стрелой. Человек по приметам не подходил к тем, кого они здесь дожидаются. Кто же?… Тут стражник Деливио совершенно отчетливо расслышал голос своего командира. Деливио выкрикнул его имя!

Константинос распахнул дверь, влетел в обеденный зал, на миг остановился, оценивая обстановку, и в этот миг ему все стало ясно. Вот почему его позвали! Вот он, кого они ждали, в пяти шагах отсюда, стоит спиной к нему, наклонившись над столом, колдует над арбалетами. Рыжая голова, арбалеты – он! Как его – Вазгил, Варгал… Тьфу, какая разница. Сейчас он получит свое, как бы ни звался.

Константинос перевернул алебарду древком вперед – ведь этот проходимец нужен, к сожалению, живым, поэтому он только оглушит его по рыжей башке, но огреет от души, будьте покойны. Лишь бы не перестараться.

И с этим стражник, стараясь двигаться медленно и бесшумно, пошел на сближение с тем, кого звали Вайгал.

* * *

Вайгал, не оборачиваясь, выстрелил из-за плеча и только после обернулся. Тот, кто подкрадывался к нему из-за спины, лежал на полу с застывшим на лице удивлением и арбалетной стрелой, пробившей кожаный нагрудник.

* * *

Когда Вайгал помчался за каким-то оборванцем, и без того улепетывающим во все лопатки, Конан готовился встретить двух набегающих чернокожих воинов, вооруженных смешными, тонкими и гибкими копьями. «Отравлены, не иначе, а то какой тогда с них толк»,- пришло в голову киммерийцу, несмотря на свою молодость повидавшему уймищу разных вояк, чем только не вооруженных, для которых отравленные наконечники – придумка далеко не самая необычная, скорее даже рядовая. Еще северянину подумалось о том, что при таком вооружении и числе нападающих им выгоднее всего метнуть копья одновременно. Поди увернись от них! А достаточно, наверное, заработать всего лишь царапину – и привет вам, Серые Равнины… Эти мысли пронеслись в голове Конана стремительнее мгновения ока. Они прозвучали как последний приказ самому себе полностью сосредоточиться. Во всем остальном он готов к встрече: меч давно в руках, местечко выпало удобное, есть простор для ухода влево-вправо-назад. Остается только победить. Впрочем, случались заварушки и похлеще, и побезнадежней.

Слаженность действий и взаимопонимание указывали на то, что прием это разучивался, отрабатывался где-то в джунглях, или в песках, или в иных местах, родных для чернокожих воинов. За три шага до поджидающего их черноволосого гиганта с мечом наизготовку дикари безукоризненно одновременно отвели назад руки с копьями и согласованно бросили в полет свои заостренные и ядовитые палки. Один наметил попасть в грудь, другой – в бедро. Близкое расстояние и простота задачи (всего-то – чиркнуть по коже) лишали живую мишень для дикарских копий возможности избежать смерти в поединке…

* * *

Деливио выхватил кинжал, увидев взбегающего по ступенькам дикаря, а другая его рука скользнула к поясу, на котором висел кожаный мешочек; но в нем не деньги ждали своего часа быть истраченными, а хранился метательный круг, сегодня уже показавший себя в деле. Пальцы отогнули клапан, нащупали знакомую тонкую сталь, обрамленную частоколом зубцов, острых настолько, что самая загрубелая кожа протыкалась от одного прикосновения к ним (ох как изрезался в свое время Деливио, прежде чем овладел этим опасным и для его хозяина оружием!). Иссеченные мелкими шрамиками пальцы быстрым, отработанным движением извлекли диск из мешочка, большой и указательный легли в удобные углубления по центру круга с одной и другой стороны.

Дикарь пролетел за это время десяток ступеней, всего пять разделяло их теперь. Провести отвлекающий бросок кинжала Деливио не успевал: он просто метнул круг.

Создалось впечатление, будто невидимые сильные руки толкнули чернокожего воина в плечо – он отлетел в сторону, ударился о стену, вдоль которой тянулась лестница, и, не удержав равновесия, скатился на три ступеньки вниз. Но нет – не таинственные силы и не метательный круг Деливио швырнули дикаря к стене, а отменная реакция и хорошее владение телом. Благодаря им чернокожий воин вовремя увидел летящий к нему предмет и успел убраться с его пути.

Начальник стражи сенатора Моравиуса увидел, что промахнулся. Бой затягивается. Пока дикарь поднимался и подбирал оброненное копье, Деливио бросил взгляд вниз и – в сердцах выругался. Вонючего Вайгала и его грязного дружка принесло в трактир, как назло, именно сейчас.

Пройдет миг-другой, и чернокожий возобновит атаку, сколько продлится их схватка, неизвестно, чем закончится – тем более, оба негодяя могут улизнуть в любое мгновение. Скверно. Услышит ли Константинос? Попробовать надо. Нет – так нет.

Деливио выкрикнул имя стражника, которого поставил стеречь запасной выход из трактира, так громко, как только мог. Выкрикнул один раз, на другой не хватило времени.

* * *

Конан повернулся боком к нападающим в тот момент, когда те замахивались для броска. А когда копья были брошены, киммериец, оттолкнувшись двумя ногами, отпрыгнул назад.

Он остался в живых, а дикари лишились единственного своего оружия. Дальнейшее не представляло вовсе никакого труда. Правда, припомнив, как однажды судьба свела его тоже с дикарями из так и не выясненного племени, у которого и ногти были смочены ядом (что, впрочем, дикарю не помогло), северянин действовал, сообразуясь с этим воспоминанием. Еще он сообразовывался со своим нежеланием убивать этих людей, не выяснив, зачем им потребовалось убивать его. Поэтому Конан одного оглушил, огрев мечом плашмя по плечу, отчего тот осел на пол. Другого, собравшегося было бежать в направлении лестницы, догнал и влепил такой размашистый удар кулаком в затылок, что неизвестно, как у того голову не снесло с плеч. Нечего говорить, что дикарь свалился, как подрубленный. Конан обернулся к первому и увидел, что тот ползет по полу к одному из упавших копий. Усмехнувшись, киммериец неторопливо двинулся помешать несдающемуся противнику воссоединиться с оружием. Просвистевшая арбалетная стрела пробила ползущему дикарю шею и воткнулась в пол.

– Ну и зачем? – повернулся Конан к натягивающему уже новую стрелу Вайгалу.

– Тебе помогаю,- объяснил Вайгал.

Глава XIX

Деливио отступал по коридору. Его преследователь пытался достать его копьем, размахивая им, как пастух хлыстом. Такое обращение с этим оружием, догадался начальник сенаторской стражи, допустимо, только если наконечник пропитан ядом. Что ставило Деливио, вооруженного теперь одним лишь кинжалом, в крайне тяжелое положение. Пока ему удается уворачиваться, пока…

Один шанс у него остается, им и надо воспользоваться: заманить дикаря в комнату Конана, где ему поможет его человек. Шаг назад, наконечник копья мелькнул перед самыми глазами, еще шаг. Вот она, дверь! Рывок ручки на себя, нырок внутрь комнаты. Деливио не успел захлопнуть дверь перед чернокожим, тот проскочил в комнату следом. Стражник стоял совсем близко от входа.

– Алебарду! – прокричал Деливио, подлетая к нему. Тот, оторопело хлопая глазами, протянул командиру свое оружие.

– Меч доставай! – скомандовал начальник стражи сенатора Моравиуса, разворачиваясь и отражая полученным оружием хлесткий удар, наносимый гибким тонким копьем.

Как так получилось, Деливио сказать не мог. Вроде бы он очень быстро управился с дикарем, всадив алебарду по самый насаженный на древко топор в живот врага, вроде бы чернокожий не оказывался слишком близко к стражнику, и стражник не успел еще сблизиться с ним, как все было кончено. Но – как-то, видно, достал этот ублюдок своей отравленной палкой рядового Соварта. И второй его человек отправился на Серые Равнины по вине каких-то чернокожих уродов.

Спустя некоторое время Деливио узнает, что и раненый, для которого собирались привести лекаря, умер. А еще немного попозже узнает, что не стало и последнего из приведенных им в трактир людей, стражника Константиноса.

Впрочем, это произойдет некоторое время спустя. А сейчас же начальника сенаторской стражи одолевали другие тревоги. Он пока не ломал голову над тем, откуда и зачем так невовремя явились чернокожие дикари в дурацких одеяниях. Другое заботило Деливио: там, внизу находятся (если еще не убежали) те, на кого он устроил засаду. И даже оставшись один, старый вояка не мог позволить им уйти. Поэтому Деливио, бесцеремонно перевернув почерневший труп соратника на спину, вынул меч у него из ножен и поспешил к лестнице, ведущей в обеденную залу. Никто из перепуганных криками и шумом постояльцев носа не высунул: себе дороже – под клинки лезть.

* * *

– А ведь я его убил,- не очень сильно огорчился Конан, определив, что тот чужеземец, кому он врезал кулаком, вовсе не без сознания лежит, а мертв.- Да уж, не рассчитал.

– Ба, ребята-то знакомые! – Носком сапога брезгливо переворачивая труп чернокожего на спину, с некоторым удивлением заметил Вайгал.- Мы ж их мешочки с камушками давеча облегчить хотели…

– Вот и облегчили. Сами чуть костьми не легли. Здорово ты, видать, их обидел.

– Да они меня даже не заметили! Я их пальцем не тронул!

– Это ты им объясни… Ладно, с черненькими понятно. А эти вторые – что за звери? Кредиторы твои, что ль?

Вайгал скривился и тем же носком сапога пнул труп Кривого Рыла.

– Так и есть. Кредиторы, с-сучье племя.- Откинув полу своего неизменного плаща, он привычным жестом повесил заряженный арбалет на пояс – в компанию второго самострела. Конан успел заметить и небольшой, туго набитый колчан с короткими толстыми арбалетными стрелами, прилаженный к левому бедру вора.- Предупреждали ведь меня – «тени» зуб на Рыжего заточили за то, что я с тобой, дураком, связался. Однако я ж не думал, что они сразу убивать полезут – без разговоров, уговоров, угроз и предупреждений… Ладно, Бел им судья. Ну, дружище Конан, что делать-то будем?

Конан мрачно сплюнул на пол.

– Ноги делать надо из этого городишки вонючего, вот что. Всех денег не украдешь. Скоро не только воры и стражники за нами бегать будут, но и простые горожане. Мне почему-то так кажется… Кром, никогда еще мне так не везло в сем милом воровском ремесле!

– Да уж,- вздохнул подельник.- И, главное, как не вовремя… Ладно, друг мой Конан, ты прав. Бежим отсюда. И чем раньше, тем лучше. Эх, не все дела я тут переделал, ну да ладно. Слишком уж жарко тут становится. Пора и в Морнстадинос…

– Да хоть куда. Только вот коня мне купить надо – своего-то я продал. Купим, и тут же сваливаем.

– Никому не двигаться,- вдруг раздался с лестницы чуть хрипловатый голос. По ступеням, держа недлинный широкий меч в наступательной позиции, медленно спускался невысокий пожилой человек в форме городской стражи.- Вы оба арестованы за воровство, разбой и убийства.

– Эт-то еще кто такой? – недоуменно спросил киммериец.- Откуда взялся?

Вайгал разглядывал новое действующее лицо на этой сцене и хмурился, точно пытаясь что-то припомнить. Его левая рука взялась за полу плаща, готовая в любую секунду откинуть ее и открыть правой доступ к арбалетам. Но пока «тень» по кличке Рыжий не двигался.

– Я – Деливио, начальник стражи,- ответил Деливио, в очередной раз благоразумно опустив «сенатора Моравиуса».- И арестовываю вас именем коринфийского Короля.

– Ну, это мы еще посмотрим, кто кого арестовывает,- ответил варвар и потянул меч из заплечных ножен.- Именем нергальей задницы!

– Погоди, Конан…- начал было рыжеволосый, но киммериец не дал ему продолжить:

– Да чего тут годить-то?! Мы, честные граждане Конверума, зашли в этот тихий трактирчик позавтракать, а тут какие-то мордовороты принялись убивать Друг друга за милую душу… А когда поубивали, какой-то старый пень собирается нас арестовывать! За что? Или честные граждане Конверума теперь на улицу выйти не моги?! Пусть бумагу покажет, что он начальник стражи!

– За старого пня ты ответишь, сосунок беззубой свиньи,- скрипнул зубами «начальник стражи».- Я сейчас тебе штаны-то сниму и мечом плашмя задницу-то надеру…

– Ну вот, старый пень еще и ругается! – почти радостно заявил киммериец. В недавней драке он, к сожалению, поучаствовал мало, а невостребованная энергия молодого организма требовала выхода. Поэтому Конан сейчас скрестил бы клинок даже с самим Повелителем Мира демонов.- Ну, давай, давай, помойный ты обитатель, покажи, на что твой прутик ржавый способен…

Деливио уже достиг подножия лестницы и теперь медленно обходил воров слева.

– Конан, не убивай его,- попытался еще раз утихомирить приятеля Вайгал.- У нас времени мало. Неровен час, стражники нагрянут.

– Да кто его убивать собирается-то? – Не оборачиваясь, варвар поудобнее перехватил рукоять меча и двинулся в сторону начальника сенаторской стражи.- Плюнь, он и развалится, нужник старый. Я просто покажу ему, кто он есть, а потом мы быстренько отсюда смоемся…

Вайгал вздохнул и махнул рукой.

Деливио промолчал, хотя ему очень хотелось ответить дерзкому сопляку не менее крепким словцом. Он всего лишь поднял меч повыше, показывая сопернику, что готов ответить на вызов.

* * *

Куда и зачем он бежит, трактирщик Руфус не знал. И даже не думал об этом. От «Червивой груши» он отдалился уже на шесть кварталов; сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди через рот и отвратительным комком бухнется на мостовую; ног он не чувствовал; живот больно колыхался при каждом шаге.

Не помня себя от страха, расталкивая редких утренних прохожих, Руфус бежал прочь от «Груши», а в самой «Груше» бились Деливио и Конан.

Попутно он опрокинул лоток с орехами и, осыпаемый вслед многоэтажной бранью торговца, был остановлен.

Остановили его трое стражников, возвращающихся после ночного обхода в казармы.

– Куда это ты столь стремительно мчишься, добрый горожанин? – с наигранной вежливостью осведомился главный.

Другой – тот, что ухватил пробегавшего мимо них трактирщика за шиворот – легонько встряхнул бородача. Третий же, будто ненароком, держал алебарду, острием направленную аккурат в живот Руфуса.

Несильная встряска помогла: Руфус перестал беспомощно разевать рот, загоняя порции воздуха в измученные легкие, перестал тупо таращиться на охранников. Взгляд его сделался более осмысленным, он схватил главного за кожаный доспех и просипел:

– Убивают…

– Кого? Где? – Брови главного стражника сдвинулись к переносице.

– Там… – вяло махнул рукой трактирщик.- «Червивая Груша»… Какие-то черные… И Кривое Рыло… А Конана нет… Я же не врал… Я завсегда готов Сенату служить… и городской страже… и…

– Ну вот, накаркал ты,- вздохнул третий стражник, обращаясь к сотоварищу – тому, что все еще держал Руфуса за шиворот. Говорил – «Смена кончилась, смена кончилась».

– Ну-ка показывай, где это убивают,- властно велел трактирщику главный в крошечном отряде.

Глава XX

Обнаженные мечи остриями указывали друг на друга.

– Зря ты, мальчик, не хочешь сдаться по-хорошему,- с укоризной молвил Деливио.

«Мальчик» киммерийца взбесил.

– Старый вислорогий козел! Нергалья отрыжка! Да я тебя сейчас нашинкую, как капусту! – рявкнул он и, перенеся тяжесть на левую ногу, провел стремительный выпад в грудь начальнику сенаторской стражи.

«Неплохо сказано»,- порадовался за врага Деливио, который всегда любил крепкое солдатское словцо. Радуясь, он отразил колющий удар, известный к Коринфии как «плевок Сета», о чем Конан, разумеется, и не подозревал, и отскочил в сторону.

– Кто тебя обучал? Не иначе, беззубые старухи в приюте для детей базарных шлюх! Откуда ж еще берутся выродки с кашей вместо мозгов, граблями вместо рук и орехом вместо…

Произнося слово «вместо», Деливио швырнул себя вперед и пустил меч в стелющийся над полом полет. Подрубить варвара по голени не удалось – тот подпрыгнул, пропустил сталь под собой, да еще и обрушил свой клинок на незащищенный локоть противника. Но старый воин тоже был не промах: вовремя выдернул локоть, и грозное оружие киммерийца вместо него вонзилось в доски пола. Могучим рывком варвар тут же выдернул клинок, а Деливио с ловкостью акробата отскочил на безопасное расстояние. Они кружили по разгромленному усилиями местных «теней» и пришлых неизвестно откуда и неизвестно зачем чернокожих обеденному залу «Червивой груши».

– Смотри, чтоб от таких прыжков у тебя ничего не отвалилось, старое ты полено, кусочек верблюжьего дерьма, присыпанный ишачьим дерьмом, политым лошадиной мочой.

Начальник стражи Моравиуса довольно чмокнул губами, словно слушал дивные песнопения волшебных птиц. Нет, что ни говори, а негодяй не дурак. Язык подвешен как надо…

Удовольствие от речей варвара было прервано атакой варвара. В бесхитростный, из-за головы двумя руками удар киммериец вложил столько мощи, что попробуй Деливио в качестве защиты выставить над собой меч, этот меч и вошел бы в голову старого служаки.

Однако он и не пробовал. Он сделал шаг в сторону, одновременно отклоняясь и разворачиваясь корпусом. Безукоризненной заточки сталь разнесла в щепы могучий стол из прочнейшего тиса. Деливио мог бы попытаться и достать ответным выпадом на миг лишившийся защиты и соблазнительно близкий корпус врага, но почему-то не стал этого делать. Он предпочел проговорить:

– Сто задниц Нергала, давно я не встречал настолько безмозглых ублюдков! Таким и навоз разгребать нельзя доверить, и стадо трехногих коров на такого не оставишь, паралитикам пятки чесать и то не сможешь. Хвост ты ослиный, бревно с ушами, попа ты козлиная.

Конан осклабился. Сия милая беседа ему тоже приносила удовольствие. Бой, начавшийся как настоящий, незаметно перешел в почти что дружеский поединок.

– Однако болтлив ты, как баба с двумя языками.- И киммериец попробовал два ложных выпада. Пи на один противник не купился.- Труслив ты, как беременный заяц. Тысячу вонючих демонских хвостов тебе в рот! Петуши…

Не закончив фразу, киммериец произвел стремительный выпад. Серебристой молнией мелькнул конановский меч; Деливио понял, что не успеет отразить его. И, дабы уберечься от разящей стали, он отпрыгнул за стойку трактира.

Нет, понял он вдруг. Если это и воры, то воры крайне необычные. Конверумские «тени», эта грязь под ногами, это дерьмо, воняющее из сточных канав города, никогда бы не стали так драться. В лучшем случае они напали бы вдвоем или пустили стрелу исподтишка, а в худшем – постарались бы улизнуть, спрятаться, затаиться, как крысы, в своих норах.

Однако сейчас Деливио имел дело с настоящими солдатами. С настоящими воинами. Один внимательно, но безучастно наблюдает за ходом поединка, второй же и не пытается использовать никаких запрещенных в честном сражении приемчиков… Неужели Деливио ошибся? Неужели он подозревает в воровстве сенаторских документов ни в чем не повинных людей? Но тогда как объяснить всю эту бойню, все эти трупы?…

Начальник стражи Моравиуса был немолод. Недавняя драка с «тенями» и чернокожими бродягами вымотала его. Конан же, хоть и устал после ночных «скачек», но был по-прежнему ловок и быстр; юный организм быстро справлялся с усталостью. Поэтому нет ничего удивительного, что спустя некоторое время Деливио пропустил молниеносный круговой выпад киммерийца, и его оружие, описав широкую дугу, упало в дальнем углу трактира.

Рукоятью меча оттолкнув начальника сенаторской стражи к стене, Конан приставил клинок к его горлу.

– Стой, Конан! – закричал Вайгал. – Нет, ради Митры, не надо! Не убивай!

– Да нужен он мне,- с толикой брезгливости проговорил киммериец.- Пусть живет, пень старый. Пошли отсюда.

Начальник моравиусской стражи глядел на киммерийца исподлобья, в глазах его смешивались самые противоречивые чувства. Присутствовали тут и злость к победителям, и недоумение по поводу того, что его не прирежут на месте, и усталость, и беспомощность перед тем, что враг беспрепятственно покинет поле боя.

Конан вполголоса выругался и отшвырнул от себя Деливио. Старый вояка отлетел в угол, но не упал.

– Лучше бы вам, псы бродячие, убить меня прямо здесь и сейчас,- прохрипел он.- Потому что сегодня же я доложу городской страже, и к вечеру вы уже будете прохлаждаться в Пыльном подвале у Ларго…

– А ведь действительно, Вайгал,- начал было Конан.- Как мы из города выберемся? Давай привяжем его к кровати в какой-нибудь комнате наверху, пасть кляпом заткнем…

Вайгал отлепился от косяка и медленно двинулся к стражнику. Остановился около него, несколько мгновений внимательно разглядывал. Потом негромко произнес:

– Ты ведь Деливио из рода Маркусов, не так ли? Начальник охраны сенатора Моравиуса…

– Именно.- Деливио сплюнул рыжеволосому под ноги.- А ты – вор и убийца по имени Вайгал, который шестого дня вместе со своим подельником – этим самым, надо понимать,- кивок в сторону Конана, – забрался в дом моего хозяина и украл важный документ. Только вот у дружка твоего борода тогда росла, как у козла бродячего…

Киммериец хохотнул.

– …Деливио, который отличился в бою под Вагараном, который был награжден Орденом Золотого Быка из рук самого короля Коринфии, но который не любит говорить об этом…- задумчиво продолжал Вайгал, пропуская слова служаки мимо ушей.

– Мы что, знакомы? – Деливио казался несколько озадаченным.

Вместо ответа Вайгал повернулся к Конану, на миг скривился от боли в руке.

– Вот что, друг мой варвар. Скоренько поднимайся к себе и собирай манатки. Надо уносить отсюда ноги, и чем раньше, тем лучше – пока стража не пожаловала…- Он хлопнул себя по бедру и в сердцах воскликнул: – Но как не вовремя, Бел, Сет, Нергал и парочку демонов им в печень, как не вовремя!

Киммериец отыскал среди трактирной утвари сравнительно чистый фартук, бережно вытер клинок и сунул меч в заплечные ножны. Подтянул ремни ножен. Потом хмуро оглядел поле боя, тела темнокожих чужеземцев.

– Что-то, Вайгал, я все равно ничего не понимаю. Ну, дружки твои тупоголовые – это ясно, деньжат захотели. А этим, черным, что надо было?

– Понятия не имею,- вполне искренне ответил Вайгал. Ему и вправду сейчас было не до того.- Торопись, Конан, торопись.

– Ясное дело, я тут чужой, мое дело сторона.- Невесело ухмыляясь, северянин направился к лестнице, ведущей на второй этаж, к комнатам постояльцев, но на полпути оглянулся: – Так а с этим воякой что делать будем?

– С этим воякой я сам разберусь.

Конан пожал плечами.

* * *

Огниво, мыло, фляга с легким вином (кстати, уже полупустая, надо бы не забыть наполнить), чистая рубаха, кошель с последними монетами, точильный камень, кой-какая прочая мелочь – весь свой нехитрый скарб киммериец покидал в торбу, перекинул через локоть взятый с полки плащ, напоследок оглядел комнатенку. Вайгал прав: надо побыстрее убираться из «Груши»… да и вообще из этого городишки: дальнейшее пребывание тут может плохо сказаться на здоровье.

Пропажи статуэтки он не заметил.

Конан запер дверь и бегом спустился вниз. Ни один из постояльцев носа за дверь не высунул – шум драки распугает кого угодно.

Вайгал сидел за столом, выжидающе глядя на Деливио, расположившегося напротив. Начальник сенаторской стражи с высшей степени серьезным видом рассматривал невесть откуда взявшийся дорогой золотой перстень с замысловатой печаткой. Ни один, ни второй на киммерийца внимания не обратили, и варвар нетерпеливо кашлянул.

– Ну так что? Идем мы или нет?

Деливио перевел взгляд на Конана, и Конан неожиданно увидел, что страха перед смертью не было по-прежнему, но злость и усталость исчезли из глаз вояки, уступив место растерянности, удивлению, озабоченности. Вопроса киммерийца он, кажется, даже не услышал… Что-то такое произошло между Вайгалом и начальником стражи, о чем-то они успели договориться, пока северянин собирал свои вещи, и это «что-то» очень Конану не понравилось – он пропустил какой-то важный момент, а неясностей не любил. И еще: северянин заметил, что меч Деливио лежит на его коленях. Рука варвара незаметно легла на рукоять своего клинка.

– Приятель твой знает? – спросил Деливио у Вайгала.

Тот покачал головой. Начальник сенаторской стражи вздохнул, вернул перстень рыжеволосому вору и устало потер лицо,

– Да, дела-а… И все равно, Вайгал, не верю я тебе.

– Согласен, поверить трудно. Однако это так. Перстень-то ты узнаешь? Узнаешь символ?

– Узнавать-то узнаю, но… ох и дела-а…

– Эй, что происходит? – сердито напомнил о своем существовании киммериец.- Что именно «его приятель» знать должен?

Вайгал задумчиво поглядел в потолок. Наконец решился и резко встал из-за стола.

– Идем отсюда. Все вместе. Не хватает мне сейчас только к Ларго вашему загреметь – по обвинению в воровстве и убийствах. Я все расскажу, когда доберемся.

– Стоит ли рассказывать этому? – поморщился Деливио, кивнув на Конана.- Он же вор…

– Стоит,- отрезал Вайгал.- Без него я бы не знал то, что знаю.

К выходу рыжеволосый вор подошел первым. Следом понуро двинулся начальник сенаторской стражи, Конан, мрачно и недоверчиво косясь на Деливио, совершенно ничего не понимая в происходящем, замыкал шествие. Вайгал открыл дверь. Однако шаг за порог не сделал.

Вместо этого он медленно отступил вбок и медленно же развел руки в стороны, показывая кому-то, кто стоит снаружи, что они пусты,

Конан в бессильной злобе сжал зубы: в «Червивую грушу», сторожко, но быстро и грамотно рассредоточившись по зале, чтобы видеть всю обстановку и не мешать друг другу в случае чего, вошли трое стражников с алебардами наизготовку. За их спинами маячил насмерть перепуганный трактирщик Руфус.

– О Митра всесильный, Иштар милостивая, святые боги и черные демоны…- вцепился в собственную бороду несчастный хозяин заведения, узрев, во что превратилась его любимая «Груша», и мертвецов, в разнообразных позах буквально устилавших пол. Сознание, не выдержав сего зрелища и груза утренних треволнений, покинуло его, и он грузно повалился в компанию к трупам.

Стражники не обратили на это никакого внимания, сосредоточившись исключительно на троице единственных живых посетителей «Червивой груши».

– Да уж,- шепотом протянул тот, что вошел последним.- Не врал трактирщик. Кровищи-то, кровищи…

– Городская стража,- ровным голосом произнес другой, по-видимому главный, цепким взглядом окинув поле боя.- Оружие на пол. Вы арестованы, согласно законам Коринфии, нормам Конверума и приказам нашего Короля.

Конан быстро прикинул: выхватить меч, с лету полоснуть ближайшего стражника по груди, потом – уход влево, от возможной атаки второго, разворот на месте, удар с разворота под горло… Вообще-то, успеть можно, если Вайгал подсобит… от Деливио помощи вряд ли дождешься.

– И даже не думай об этом,- повысил голос главный стражник, увидев, как прищурились и вспыхнули глаза черноволосого великана, как напряглось готовое к рывку тело.- Снаружи еще семеро моих людей ждут. Пикни только, и тебе конец. Оружие на пол, я сказал!

«Врет? Или действительно солдаты снаружи? Кром, ну почему в этом городишке я то и дело влипаю в дурацкие истории?…»

Сбоку что-то глухо брякнулось об пол: то Деливио выпустил меч из рук.

«Трусливый пес! Впрочем, чего еще ждать от него… Ну, Вайгал, не подведи…»

Вайгал осторожно распахнул полы плаща. Кто-то из стражников присвистнул, увидев заряженные арбалеты на поясе рыжеволосого.

– Очень медленно сними свои игрушки и передай их мне,- распорядился главный.- Только очень тебя прошу, не делай ненужных движений.

Конан изготовился. Вот сейчас щелкнет тетива, и тогда прыжок в сторону, меч уже будет в руке…

Но, к величайшему удивлению киммерийца, подельник безропотно выполнил приказ. Стражник передал самострелы напарнику. Тот, удобно прислонив алебарду к собственному плечу, тут же направил их на цели – один на Вайгала, другой на Конана. Видно было, что с этим оружием он обращаться умеет.

Киммериец почувствовал ярость. Вероятность успеха стычки уменьшилась неимоверно. Но что же задумал Рыжий?…

Тем временем главный стражник повернулся к северянину:

– Теперь ты.

Конан все медлил.

– Делай, как они говорят,- раздался негромкий голос Вайгала. – Доверься мне, друг варвар. Я все объясню позже. Мы ведь ни в чем не виноваты.

Конан мысленно сплюнул.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Знаю.

Киммериец отстегнул пряжку на груди, удерживающую заплечные ножны. Аккуратно положил меч на стол. И с вызовом поинтересовался:

– И дальше что?

– Дальше мы все вместе отправимся на ближайший караульный пост, и вы расскажете обо всем, что здесь произошло. Первым идет старик, потом ты, потом рыжий. Вперед.

– А я ведь тебя знаю,- вдруг подал голос Деливио.- Ты Ставро, второй помощник заместителя командира караульного отряда Мучного переулка.

Названный Ставро озадаченно глянул на старого воина.

– Твое лицо мне тоже почему-то знакомо,- наконец проговорил он.- Но вот только не припомню, где…

– Я – Деливио,- гордо перебил солдата Деливио.- Начальник стражи сенатора Моравиуса. Прошлым месяцем, вместе с Ларго, твоим командиром и моим другом, мы проводили инспекцию в твоем отряде. Вспоминаешь?

– Вот те на, и вправду! Задери демоны мою душу…- Главный стражник сдвинул шлем на затылок и в замешательстве почесал лоб.- Но» господин Деливио, как… почему… что здесь…

Деливио бросил мимолетный взгляд на Вайгала. Рыжеволосый вор едва заметно кивнул и вкрадчиво произнес:

– Господин Ставро, мне очень жаль, однако произошла ошибка. Меня зовут Вайгал, а это – мой помощник, Конан. Мы – подчиненные высокородного господина Деливио и здесь выполняли задание, разглашать суть которого без приказа самого господина Моравиуса не имеем права. Могу сказать только, что к драке в этой… в этом заведении мы никакого отношения не имеем.

Ставро вопросительно посмотрел на Деливио. Деливио мрачно посмотрел на Вайгала. Вайгал прищурился, твердо глядя в глаза старого служаки. Потом Деливио неохотно кивнул,

– Да. Все так и есть, капитан Ставро.

– А… А…-Стражник все еще чесал лоб.- А эти… убитые… эти-то кто такие?

– Вот уж не знаем, господин Ставро,- пожал плечами Вайгал.- Эти, черные которые, о чем-то повздорили с другими, и давай друг дружку бить-полосовать! Не поделили, видать, чего-то…

– Как видишь, Ставро,- продолжал Деливио,- помимо прочих, здесь находятся трупы в одежде стражников. На груди у каждого – знак сенатора Моравиуса. Это мои люди… Были мои люди. Их убили.

– Задери демоны мою душу,- вздохнул стражник и вернул наконец шлем на исходное место. Еще раз оглядел разгром в обеденной зале.- А вы, стало быть, ничего не знаете, что тут произошло, из-за чего смертоубийство приключилось?

– Ни сном ни духом! – горячо заверил капитана Ставро Конан, смекнувший, куда ветер дует.- Уважаемый Руфус – это вот тот, что бдительно привел вас, а сейчас лежит среди осколков посуды – так вот он подтвердил бы вам, что мы совершенно, абсолютно и несомненно ни при чем.

– Скажу тебе по секрету, мы должны были арестовать одного очень опасного преступника,- закончил Вайгал.- Из тех, кто называет себя «тенью». Да, кстати, уважаемый Ставро, взгляни на того, кто лежит возле самой двери.

Ставро взглянул. Пригляделся внимательнее. И вдруг, ударив древком алебарды об пол, заорал:

– Задери демоны мою душу! Кривое Рыло! Сто золотых за его голову!… Кто ж это его, а?

– Я,- скромно потупился Вайгал. Из того арбалета, что твой человек забрал.

– Ну, приятель, ты и… Ну ты даешь! Кривое Рыло положил! – восхищенно протянул главный стражник.- Чего встал, дубина?! – вдруг накинулся он на одного из своих бойцов – того, что все еще целился из самострелов в Рыжего и Конана, правда уже не столь рьяно.- Отдай благородному Вайгалу его оружие. А ты,- повернулся он ко второму подчиненному,- помоги менее, но все же благородному трактирщику прийти в себя.- После чего Ставро обратился к арестованным.- Прощения просим, благородные господа. В самом деле, ошибка вышла. Надеюсь, вы не…

– Значит ли это, что мы свободны? – надменно перебил его Деливио.

– Мы должны торопиться,- добавил Конан.- Пока более крупная рыба не ушла.

Ставро на мгновение разинул рот.

– Более круп…- наконец выдавил он.- О Митра, правильно ли я понимаю, добрые господа, что вы охотитесь за самим Аффен…

– Т-с-с! – приложил палец к губам Вайгал.- Об этом никто знать не должен.- И, проходя мимо опешившего, вор отечески похлопал его по плечу.- А о тебе, храбрый капитан Ставро, я доложу лично начальнику городской стражи Ларго. Думаю, к исходу месяца ты уже будешь командиром караульного отряда Мучного переулка.

– Задери демоны мою душу…- только и смог прошептать Ставро.

– И будь поаккуратней с копьями этих чернокожих,- уже с порога добавил рыжий.- Мой тебе совет.

Последнее, что слышала покидающая разгромленную «Грушу» троица, были звонкие шлепки: то стражник пытался привести трактирщика в чувство.

Никаких стражников снаружи не оказалось. Эх, подумал Конан, надо было все же попытаться и вырваться силой. Теперь из города выйти будет ох как непросто…

– Давайте-ка побыстрее,- предложил Вайгал, вешая арбалеты на пояс и запахивая полы плаща.- С минуты на минуту болван Руфус очухается и раззвонит, кто мы есть на самом деле… Что ж, еще удачно отделались…

– Погоди.- Деливио остановился, повернулся к Рыжему, взял того за грудки, приблизил свое лицо почти вплотную к вайгаловскому и произнес – тихо, твердо, с расстановкой: – Не знаю, что за демон заставил меня вступиться за вас перед этими тупоголовыми недоумками, но запомни одно: если хоть слово из того, что ты наплел мне, ложь, то ты пожалеешь, что не родился мертвым. Ясно?

– Ясно,- тем же тоном ответил Вайгал.- Поэтому я и прошу тебя поторопиться, чтобы побыстрее попасть к доказательствам моей правоты.

– Эй! – взорвался вконец сбитый с толку Конан.- Да что здесь происходит, Кром вас всех побери? Как мы теперь выберемся из города? Почему мы не убили этих стражников?

– Потому что я уже не могу убивать стражников,- негромко и очень серьезно ответил Вайгал.- Потому что я уже не вор.

Глава XXI

Неслышно ступая по богатому туранскому ковру, подошел Рольд, положил голову Моравиусу на колени. Сенатор отложил манускрипт, стал гладить пса. Рольд довольно вздохнул. Моравиус никак не мог сосредоточиться на чтении. Мысли его то и дело возвращались к похищенным документам. Кто?… Зачем?… Где Деливио?… И не попали ли эти документы в руки тех, кто сможет использовать их в игре против него? Если попали, то сенатору конец. Дрожали огни в настенных светильниках, поднимался ароматный дымок над только что внесенными слугами и теперь остывающими чашами с пуншем. Кальвия тоже отложила в сторону вышиваемую подушечку.

– Дорогой, ты уже поймал тех воришек, которые забрались в наш дом и убили двух наших охранников?

Сенатор вздрогнул, с удивлением и испугом посмотрел на свою жену. Кальвия будто мысли его читает. С чего это она вдруг интересуется той историей, ей-то что до этого?! Удерживая в себе появившееся раздражение, Моравиус сказал:

– Нет, дорогая, их не нашли пока. Не беспокой себя мужскими заботами.

Кальвия пожала плечами.

– Я думала, тебе будет приятно, что мне не безразлично происходящее в доме.- Жена вернула по душечку на колени.

– Да, дорогая, мне это приятно. Ты выбрала, кстати, подарок для дочери Лизорга? Ты ведь не забыла, что мы приглашены на ее помолвку с этим… как его… ну…

– Не беспокой себя женскими заботами, дорогой,- рассмеялась Кальвия.

Рассмеялся и Моравиус. Да, что-то в последние дни он сделался нервным и раздражительным по пустякам. Ничего, скоро все утрясется, успокоится. Сенатор потянулся к чаше с пуншем.

Он не обратил внимания, что Кальвия не шьет, а в задумчивости смотрит ему в затылок. Лоб жены сенатора прорезала глубокая морщинка.

Глава XXII

– Меня зовут Вайгал. И это, пожалуй, единственный правдивый факт из того, что ты знаешь обо мне, Конан.

– Меня зовут Вайгал. Я – тайный личный посланник короля Коринфии в Конверуме. Так что, Конан, прости: я не вор. Я лишь выдаю себя за вора. На самом же деле – я охотник за ворами. А точнее, за одним вором… Но он стоит сотни самых отъявленных негодяев. Коринфийский двор давно обеспокоен положением дел в этом городе. Такое ощущение, что власть здесь принадлежит не Сенату, а другому, тайному правительству. Которым руководит один человек.

И имя ему – Аффендос, Король Теней.

Улицы Конверума быстро наводнялись прохожими. Спешили куда-то гонцы, волокли корзины со снедью поварята, покрикивали на пеших всадники на разномастных лошадях, призывно выкрикивали достоинства своего товара лавочники и хаяли товар соседский, чинно ступали по наиболее чистой части тротуара вельможи и купцы в окружении слуг и помощников… И никому не было дела до странной троицы людей, которые, казалось, уж никак не могли найти общих тем для разговора. Однако они разговаривали. Точнее, неспешно двигаясь к одной им ведомой цели, двое внимали одному – высокому худощавому человеку с копной рыжих волос. Рыжеволосый говорил спокойно, медленно, негромко, но его спутники слушали внимательно, не перебивая.

– До короля доходят сведения, которые настораживают двор все больше и больше,- продолжал Вайгал, – что, дескать, городская стража чуть ли не на корню куплена этим Аффендосом; что его люди пробрались даже в Сенат; что ни одно мало-мальски важное событие, будь то Праздник Охоты или повышение налогов на торговлю тканями, не обходится без его на то согласия; что люди Аффендоса уже проникают в другие города Коринфии – налаживать связи с тамошним воровским миром и нечистоплотными чиновниками; что… В общем, сведения поступают более чем неприятные.

Короче говоря, король не намерен терпеть в своем государстве еще одного короля, пусть и в одном только городе. Поэтому он четырежды посылал в Конверум своих тайных посланников. Но ни один не вернулся… Аффендос – это страшный человек, Конан. Такое ощущение, будто он всемогущ и вездесущ. И, что самое интересное, никто никогда его не видел.

Одно время поговаривали, что Аффендоса не существует вовсе. Это не так. Кто-то руководит всеми ограблениями, грабежами и убийствами в Конверуме. Один-единственный человек. И распускает о себе подобные слухи. Потом прокатилась молва, будто Аффендос умер; в городе среди воров тут же началась борьба за потайную власть. Оказалось, что и это неправда: спустя месяц Аффендос вновь заявил о себе, причем так, что от числа трупов тех, кто пытался посягнуть на трон Короля Теней, река чуть не вышла из берегов. Затем пошли толки, будто Аффендос и кое-кто из конверумских сенаторов – одно и то же лицо. Проверить не удалось: все, кто мог чем-либо подтвердить или даже опровергнуть сей факт, оказались убиты – самым жестоким образом.

Троица подошла к дому – неприметному, не богатому, но и не бедному двухэтажному особнячку в Квартале Бочкарей. Прохожих на улице не было – лишь из соседней мастерской доносились мерные, глухие удары деревянного молотка. Особнячок этот, судя по всему, пустовал, и пустовал уже давно: дверь заколочена, грязь на пороге, почти все окна заперты на ставни. Вывеска над покосившимся карнизом гласила:

«Недорого и уютно. Постоялый двор «Три звезды».

Ниже была прицеплена другая: «Закрыто».

Вайгал трижды ударил в дверной молоток, сделал паузу и ударил еще два раза. Спустя некоторое время за заколоченной дверью послышались шаркающие шаги и раздался тихий гнусавый голос:

– Стучится тот, кто хочет войти.

– А спрашивает тот, кто должен пустить,- негромко ответил Вайгал.

После этого странного обмена репликами дверь со скрипом отворилась (доски, которыми она была заколочена, оказались поддельными), и на пороге, в свете уже взошедшего солнца появился угрюмый карлик с длинными патлами, свисавшими аж до самых плеч, с жидкой нечесаной бороденкой и слюнявой пастью под длинным бородавчатым носом.

Карла подслеповато оглядел гостей, Вайгала узнал, зевнул, продемонстрировав щербатый рот, и протянул:

– А, это ты, Вайгал. Милости просим. А это что, с тобой, что ль?

– Со мной, со мной, Гнус. – Вайгал небрежно отпихнул карлу в сторону и вошел в полутемное помещение. Деливио и Конан последовали за ним.

Гнус за их спинами невозмутимо запер дверь на два засова и, почесывая бок, отправился к себе в каморку. Кроме него, а теперь еще и троих пришедших, в «Трех звездах» не было никого.

* * *

«Джабута был глуп, как Нелетучий Птах, и неповоротлив, как Толстокожий-Лежебока-В-Болоте. И почему это Великий шаман Манумба именно Джабуту выбрал Главным воином? Ведь сильнее и умнее его я! И почему пышногрудая Кхи выбрала его в мужья? Ведь победил на Соревновании Женихов я… Но Нанга и муж ее, Великий Пьйонга, все видят! Джабута мертв, и теперь я – Главный воин! Справедливость торжествует!»

Так думал второй Главный воин по имени Бванга, который совсем недавно был избран Великим шаманом Манумбой, одарен тремя словами Вудайю и теперь вел очередной отряд из четырех вторых лучших чернокожих воинов.

– Белые пауки оказались не столь беспомощными,- сказал ему шаман Манумба.- Первый Главный воин и четверо наших собратьев вернулись в живот Нанги. Они не смогли отобрать воплощение Великого Пьйонги. Белые пауки помешали им. Теперь Бванга – Главный воин. Пусть он наклонится поближе: я дам ему три слова Вудайю. И пусть он отыщет Пьйонгу.

Но теперь враги предупреждены, и действовать надо очень осторожно, Он, Бванга, не поступит, как глупый Джабута, и не поведет собратьев хожеными тропами белых пауков. Нет, к месту, где пауки прячут Воплощение Великого Пьйонги, он пойдет окраиной, проберется задами камней, изрытых пещерами, где живут пауки, и нападет неожиданно, как орел неожиданно падает на Длинноухого Зверя. И пусть дорога окажется длиннее, зато исход будет верным…

Детеныши белых пауков, копошащиеся в песке на задворках окраинных улиц Конверума, отрывались от своих игр и, сунув палец в рот, с интересом провожали взглядами отряд храбрецов из дальних земель, одетых в священные одежды.

* * *

– Эй, Гердус, долго ты там?

– Щас, щас… Иду.

Стражник Гердус завязал гульфик и, немного покачиваясь, отошел от кучи гнилой соломы, что скучала на задворках пустующего строения уже не первый месяц.

Напарник, топтавшийся неподалеку, вернул ему меч.

– Ага, спасибо,- поблагодарил Гердус и непроизвольно икнул,- Просто пиво у Ностраса что-то уж слишком жидким оказалось… Ну и дальше чего было?

Ну и все. Короче, гора трупов в том трактире.- Пошатываясь, его спутник поправил на бедре ножны с мечом.- Ставро сказал, что ему наш лекарь сказал, что копья у этих чернорожих какой-то отравой намазаны. И если встретим по дороге хоть одно такое чучело в мешке вместо нормальной одежды, то надо арестовать его, но осторожно: яд, дескать, мгновенный. И за каждого арестованного десять золотых положено. А к вечеру, Ставро говорит, отряд снарядим и двинемся на Южный рынок – надо поглядеть, что это за типы в наш город пожаловали. А пиво у Ностраса и впрямь крепкое. Надо бы патруль снарядить, проверить. Вдруг брагой, скотина, разбавляет…

– Слушай-ка, Дос,- вдруг схватил напарника за локоть Гербус. – Говоришь, они черные?

– Кто? – не понял тот.- Пивы?

– Да нет. Эти, Про которых ты только что рассказывал. Чужеземцы, что всех в «Червивой груше» поубивали.

– А… Ну да. Говорят, черные.

– В мешки одеты и с копьями?

– Ну.

– Как эти, что ль?

– Где?! – Стражник стремительно обернулся.

* * *

Хитры, хитры белые пауки! Знают, должно быть, что нос у настоящего воина чуткий, как у лесной собаки, вот и пытаются сбить всякими вонями. То едой сгнившей несет, то мочой, то такой гадостью, которой и названия-то нет…

Но не сбить с пути настоящего воина, коли Светильник Нанги ведет его. Правильную дорогу выбрал Бванга, второй Главный воин, хоть и окружную, зато ни одного белого паука на тропе. Он беспрепятственно дойдет до места.

Однако рано радовался Бванга: на их пути показались два белых паука: с железными полосами на бедре, одетые в мерзкие костюмы из кожи мертвых зверей. Слегка покачивающиеся, как кобра перед броском. Глупцы, неужели они не понимают, что воины примут их за домашних животных и не заметят подвоха? Нет-нет, Главный воин хитрее пауков.

– Пусть воины не обращают на них внимания,- сказал Бванга своему отряду,- Пусть пройдут мимо, точно их и нет вовсе. Бванга не должен сейчас драться. Бванга должен сейчас найти воплощение Великого Пьйонги.

* * *

– Ой-ой-ой,- прошептал Дос, хватаясь за меч.- Те самые! А нас всего двое-то…

Пятерка чернокожих типов в одеяниях-мешках приближалась. Тот, который шел впереди, прощелкал что-то своим соплеменникам, и те принялись старательно вертеть головами, глядя куда угодно, только не на стражников.

– За подмогой надо бежать! – предложил хмельной Дос.

– Поздно, уйдут,- возразил хмельной Гердус. – Давай их сами арестуем, а?

– Ты что! А копья, яд?

– Да какие это копья?! Прутики несерьезные. Смех один. Они ж дикари, Дос, мы их щас быстренько скрутим.

– Их пятеро! Нас двое! Нет, надо за подмогой бежать…

– А подмога тут же учует, что мы навеселе… Кстати, Дос, а десять золотых за арест этих «угольков» как выдаются – за каждого в отдельности или за всю компанию скопом?

– За каждого…

А на скольких делить придется, если мы подмогу приведем?

Глаза Доса загорелись; он тут же вытянул меч из ножен и заступил дорогу иноземцам.

– Эй, господа хорошие, вы арестованы.

* * *

Один из белых пауков в звериных одеждах загородил путь отважным воинам и простонал что-то неразборчивое. Бванга решил не обращать внимания на его потуги и повел свой отряд в обход паука. К несчастью, один из его воинов (молодой Трелга) случайно коснулся обнаженным боком железной полосы, выставленной пауком поперек дороги воинов, и немедленно, но неосмотрительно ткнул в горло наглецу боевой палкой: касание Холодным Железом считалось среди жителей Черных Королевств кровным оскорблением. Однако удар воина не достиг цели – белый паук оказался проворнее.

* * *

Едва чернорожий дикарь коснулся клинка Доса телом и, вздрогнув, точно его укусила змея, отвел руку для удара своим ребячьим копьем, стражник ловким взмахом меча обезглавил оружие противника; наконечник копья беспомощно упал в лужу, а Дос, памятуя о статье Правил Конверума «Действия охранника в угрожающих его жизни обстоятельствах», ничтоже сумняшеся, вонзил острие клинка в черную грудь. Противник, не издав ни единого звука, разбрызгивая кровь, хлещущую изо рта, упал на грязный песок.

– Сволочи, они еще не желают подчиняться приказам городской стражи! – вскричал Дос. – Эй, Гердус, руби им наконечники копий к Сету и бей плашмя! Нам бы их живыми взять!…

Тут воздух прорезал душераздирающий вопль.

* * *

Воин Трелга упал, ужаленный железной полосой белого паука, захлебываясь собственной кровью. Их заманили в ловушку! Но настоящие воины не сдаются! Бванга издал боевой клич соплеменников. Четверо против двоих: паукам не устоять! Воины ощетинилась боевыми палками. Проклятые белые пауки, вам не удержать в своих мерзких лапах украденное воплощение Великого Пьйонги!

И отряд второго Главного воина бросился на белых пауков.

* * *

– Дос, сзади!…- истошно закричал мигом протрезвевший Гердус. Сам он круговым взмахом меча отрубил руку у очередного чернорожего – ту, что держала копье, и выставил клинок навстречу разящему сверху копью другого дикаря.

Что происходило с его другом, он не видел.

А жаль: неприметно зашедший сзади чужак вонзил свой «прутик» точно между лопаток Доса. Стражник повалился без стона и крика.

Черные ребята оказались все же не такими тупыми дикарями, как представляли их себе подвыпившие солдаты. Они действовали слаженно и быстро: пока двое отвлекали врага грозными выкриками и угрожающими взмахами боевыми палками, один быстро и точно наносил удар.

Бой закончился скоро.

Глава XXIII

Было жарко: солнце лупило в распахнутое единственное окно комнаты на втором этаже постоялого двора «Три звезды», выходящее на задний двор. Но никто из присутствующих жары, казалось, не замечал: двое слушали третьего.

– …И очень быстро я понял, что даже если втереться в доверие к местным ворам, даже если стать одним из ближайших соратников Короля Теней, все равно увидеть его мне не удастся,- рассказывал Вайгал, прислонившись спиной к высокому подоконнику. Плащ он так и не снимал, хотя солнце било ему прямо в спину.- Потому что он очень хитер, этот Аффендос. А я должен был найти неопровержимые доказательства не только его существования, но и узнать, кем он является на самом деле.

«Крутит, ох крутит этот «посланник Короля», Нергалово семя ему в глотку,- такие мысли кружились, как пчелы над медом, в голове мрачно молчащего Деливио, начальника стражи сенатора Моравиуса. Он сидел на табурете возле самой двери, опершись на поставленный между ног меч.- Опять, как и тогда, в трактире. При чем тут Аффендос, вонючий королишка вонючих «теней»? Рыжий ведь про Моравиуса говорил…»

– Не вызывало сомнений, что в Конверуме Аффендос занимает далеко не последнее место – иначе как объяснить полную его осведомленность во всех городских делах? – говорил между тем Вайгал.- Нет, кое-что мне удалось выведать, но я быстро уперся в тупик; я понял, что действовать дальше в одиночку бесполезно. Иными словами, мне понадобился помощник.

– Ах, Кром порази меня молнией…- изумленно прошептал Конан. Он расположился на скромной постели, подогнув одну ногу под себя и опершись на колено. Только теперь кусочки мозаики стали складываться для него в цельную картину.

Вайгал ухмыльнулся.

– Да-да, друг мой, ты угадал. В помощники я выбрал киммерийца Конана – чужака в этих краях и, стало быть, с миром «теней» не связанного; вора, но не по природе, а в силу обстоятельств; ловкого, хитрого, толкового и в меру безрассудного сорвиголову. Так что, Конан, сами боги послали мне тебя. Вот я и решил познакомиться с тобой поближе, подружиться… и использовать в своих делах.

– Но – как ты смог… ведь я…- Конан вдруг хлопнул себя по лбу,- Пожар в лавке этого купца, как его… что торгует зерном и крупой… Хамара! В ту ночь, когда мы с тобой познакомились!… Бел, ты специально забрался туда, специально поджег лавку, чтобы мы вместе…

Вайгал кивнул.

– Я же говорил, что ты толковый парнишка. Верно, таким образом я сошелся с тобой и уговорил стать моим подельником в воровском ремесле. Но ты работал не на «теней». Ты работал на правительство Коринфии…

– Ладно, хватит языком молоть,- вдруг резко перебил его до сих пор молчавший Деливио.- Какой такой Аффендос? При чем здесь Аффендос? Ты же мне про Немедию что-то плел! И про документы, тобой украденные, что-то говорил! Так где они?!

Вайгал хмуро глянул на начальника сенаторской стражи, потом снова обратился к Конану.

– Деливио прав. Моравиус тут ни при чем. Я ошибся, решив забраться в дом сенатора. Я… то есть мы искали не там… Однако, как говорится среди «теней», порой ищешь вошь, а находишь брошь. Вот что мы… то есть я украл в кабинете Моравиуса.

С этими словами Вайгал отлепился от подоконника, подошел к стене рядом с дверью и провел ладонью по деревянной обшивке.

– Со щелчком открылась неприметная потайная дверца, откуда «вор» достал скатанный в свиток пергамент. Передал его Деливио.

Деливио недоверчиво взял его. Развернул. Вчитался.

– А Вайгал тем временем обернулся к Конану.

– Да, я ошибся. Дом Моравиуса не имеет отношения к деятельности Аффендоса. Я искал там одно… а нашел нечто совсем другое. Однако не менее важное для всей страны.- Он вернулся к открытому окну, вновь оперся спиной о подоконник.- Не знаю, известно ли тебе, Конан, что вокруг Дороги Королей, которая тянется через Коринфию, давно идет тайная, глазу простого обывателя незаметная, но упорная война. Многие страны желают разместить свои отряды вдоль ее участков. А особенно старается в этом Немедия – она давно ищет лазейку, через которую могла бы протащить своих людей в оборону коринфского отрезка Дороги. Представляешь, какие блага ей это принесет?… И, похоже, Немедия нашла такую лазейку. В лице сенатора Моравиуса.

– Этого быть не может,- сказал Деливио…

* * *

Две жизни настоящих воинов за две жизни белых пауков – слишком большая цена. Но за вызволение Великого Пьйонги из гнета он, Главный воин Бванга, готов заплатить и не такую цену.

Их осталось трое – выходцев из дальних земель, чужаков в этих нечестивых местах, отважных искателей украденного бога. Воину, которому белый паук отрубил руку, пришлось помочь вернуться в живот Нанги, чтобы он своими криками не привлек других пауков, а труп его и труп Трелга спрятать в груде гнилой соломы, от которой несло недавно пролитой мочой. По законам племени, вместе с телом положено хоронить и жену павшего воина, и его оружие. Но Бванга пошел наперекор законам: жена была далеко, а оружие еще может пригодиться. Подобрал он и из лужи отрубленный наконечник боевой палки убитого пауками Трелга. Яд муараре – он и в пещерах белых пауков яд муараре.

Близка, близка цель: Светильник Нанги разгорается все ярче… И – вот он, изрытый пещерами камень белых пауков. Да-да, именно здесь томится в плене Великий Пьйонга!

* * *

– Этого быть не может,- сказал Деливио, наконец оторвавшись от чтения пергамента.- Я не верю. Это фальшивка. Сенатор Моравиус – достойный и честный гражданин Конверума…

– …однако это не мешает ему получать деньги от немедийского двора,- спокойно возразил Вайгал.- Или тебе не знакома личная печать твоего хозяина на этих письмах – письмах, в которых он обещает Немедии отдать свой голос в поддержку совместной охраны коринфского участка Дороги Королей? Или тебе не известно, к чему приведет подобная уступка Немедии?…

– К тому, что очень скоро Немедия полностью возьмет в свои руки патрулирование на нашем отрезке,- прошептал Деливио.- Но я не могу поверить, что именно Моравиус…

– Ты своим глазам не можешь поверить,- жестко сказал Вайгал.- Эти письма…

– А если я сейчас порву эти письма? – гаркнул Деливио. В его голоса звучало столько беспомощной злости, что Конан напрягся: не приведи Кром, еще от волнения за меч схватится.

– Рви,- тем же жестким тоном ответил Вайгал.- Но что от этого изменится? Я все равно доложу королю об измене, а, поскольку при дворе мне доверяют, то Моравиусу твоему и так, и этак не выкрутиться – найдутся и другие доказательства… Послушай, Деливио, ты не веришь в возможность предательства со стороны собственного хозяина или в неопровержимую подлинность документов?

Деливио промолчал.

«Допустим, все, что он говорит, правда. Или не все, но главное – Моравиус продался немедийцам. Очень возможно. Немедийский двор всегда искал, а сейчас тем более ищет подходы к влиятельным лицам Коринфии. Ему позарез необходимо активно противодействовать аквилонским проискам. Да, на коринфской земле давно ведется скрытое и очень упорное противоборство двух могущественных держав за то, чтобы подчинить Коринфию своей воле, а впоследствии сделать из нее аквилонскую или немедийскую провинцию. Вайгал сообщил, что у него имеются доказательства того, что Моравиус дал согласие немедийскому двору оказать помощь в размещении их войск вдоль коринфского отрезка Дороги Королей. Если это произойдет, то не за горами будет ввод в страну немедийской армии и установление в Коринфии немедийского правления. Иначе как предательством подобное не назовешь. Если это правда.

Способен Моравиус на предательство? Да, если быть честным, да. Ловил ты себя, Деливио, на подозрениях в том, что твой хозяин занимается тайной, тщательно укрываемой им деятельностью? Да. И не случайно ты, Деливио, разыгрывал перед ним простачка, а ради того, чтобы он не подумал, что ты способен пронюхать о его делишках, и тогда ты стал бы ему опасен.

Все так, все так. Но что же мне делать?…»

И тут снизу донесся полный невыразимого страдания вопль:

– Вайга-а-а-ал!!1

* * *

Карлик по кличке Гнус, тот, что открыл дверь Вайгалу на условный стук, отличался двумя положительными качествами, благодаря которым тайные посланники Короля Коринфии иногда прибегали к его услугам: он жил один в заброшенном доме и умел молчать. Привычку не трепать языком Гнус приобрел после многочисленных уроков, которые преподносила уродцу его тяжелая жизнь, задолго до того, как обосновался в Конверуме, в услужении стареющей тетки Огассы, хозяйки постоялого двора «Три звезды». А жил он один-одинешенек в просторном пустующем здании и не был выселяем чиновничьей братией Конверума благодаря той же тетке Огассе, которая завещала постоялый двор своему любимому слуге на сто лет после ее смерти с правом распоряжаться им, как тому вздумается. Гнус никак не распоряжался своими владениями – он просто там жил. Как бы ни скрипели зубами законники, как бы ни пытались выселить единственного жильца из дома – завещание вставало у них на пути. Тем и воспользовалась тайная служба коринфского двора – за небольшое вознаграждение Гнус иногда пускал к себе ее, службы, людей и вопросов не задавал. Лишь бы платили. Хотя порой его так и подмывало подсмотреть да подслушать, о чем это шепчутся гости. А гости заглядывали один другого интереснее: то чинное семейство ювелира переночует, то девчушка какая-нибудь – от горшка два вершка поживет, то компания мрачных, здоровенных воинов откуда-то из северо-восточных стран заглянет… то вор здесь свою временную берлогу устроит – как этот вот, например, рыжий который.

Но Гнус не лазил в чужие дела. Знают условный стук, знают заветное слово – и ладно. Живите на здоровье сколько душе угодно. Плати только вовремя – и все.

Закрыв за Вайгалом тяжелую дверь на крепкий дубовый засов, Гнус опять зевнул и отправился досматривать прерванный сон, в котором он и дочка сенатора Лизорга занимались такими штучками, о которых Гнус наяву даже не мечтал.

Однако посмотреть до конца столь увлекательное сновидение ему опять помешали: под дверью, с той стороны вдруг раздалось жалобное козлиное блеяние.

* * *

Ярко, жарко пылает Светильник Нанги. Здесь, именно здесь, в этом квадратном камне мерзкие пауки прячут Пьйонгу. Но вход в пещеру закрыт деревянными, плотно скрепленными друг с другом палками. Как проникнуть туда? Бванга колебался недолго. Недаром он был не только отличным, но и очень умным воином.

Бванга обойдет этот камень с другой стороны,- сказал он своим собратьям.- И отвлечет белых пауков. А вы войдете отсюда. Пусть Пта поговорит на языке Рогатого Зверя,- он хорошо умеет это делать,- и тогда пауки отопрут вход в пещеру, и тогда вы войдете. Мы убьем всех пауков и вернем Великого Пьйонгу.

– Пта не понимает,- подал голос один из воинов, крепко сжимая боевую палку в смуглой, жилистой руке.- А почему пауки отопрут пещеру, если Пта будет говорить на языке Рогатого Зверя.

Бванга поморщился: его соплеменник оказался таким же глупым, как и белые пауки.

– Если охотник хочешь поймать Хитрого Полосатого Зверя,- терпеливо разъяснил он,- то он должен привязать Рогатого Зверя к дереву и спрятаться неподалеку. Рогатый Зверь начнет громко плакать на своем языке. Хитрый Полосатый Зверь услышит его. Придет к дереву. Съест Рогатого Зверя. И тогда охотник поймает Хитрого Полосатого Зверя. Белые пауки такие же любопытные, как Хитрый Полосатый Зверь. Но они еще и глупы. Откуда здесь взялся Рогатый Зверь? – подумают они. Надо бы посмотреть, что здесь делает Рогатый Зверь! – подумают они. И откроют вход. Пта понял? Смуглый воин кивнул.

– Пта все понял, о Главный воин. И он сделает все, как велел Главный воин. Он поговорит на языке Рогатого Зверя.

– Да воссияет над настоящими воинами свет Нанги и мужа ее, Великого Пьйонги!

С этими словами Бванга вручил Пта вторую боевую палку и, крадучись, двинулся в обход квадратного камня, в котором белые пауки прячут воплощение Великого Пьйонги.

Поворачивая за угол, он услышал, как Пта принялся жаловаться на языке Рогатого Зверя.

Глава XXIV

Услышав козлиное блеяние, карлик по кличке Гнус сначала подумал, что это ему снится. Что в интересном приключении с дочкой сенатора Лизорга появилось новое действующее лицо.

Гнус прислушался.

Нет, вот еще раз, точно, наяву послышалось тихое, жалобное «бе-е-е… бе-е-е…».

Гнус скинул ноги с лежака. Что же это, козел в нашем квартале? Быть не может. Откуда? Тут и собаки-то бродячей не встретишь, крысы одни, да и то тощие – жрать в Квартале Бочкарей нечего.

«Бе-е-е… бе-е-е…»

Жалобно-то как блеет… Голодный поди. Заблудился… А что, не мясо, что ль? Да на одной ляжке козлиной неделю прожить можно, даром что козлик голодный да тощий.

«Бе-е-е… бе-е-е…»

Гнус крадучись подошел к двери. Все тихо. Нет – шебуршится кто-то. А потом опять тихое блеяние.

Во рту Гнуса скопилась слюна. Он уже представлял себе, как разделает бедное животное, как зажарит аппетитный ломоть мяса, а остальное спрячет на ледник, как вопьется зубами…

Гнус сглотнул и приоткрыл дверь. Никого. Медленно, боясь спугнуть козленка, приоткрыл еще немного…

И увидел нацеленное ему в лицо острие копья.

* * *

Глупые белые пауки, неужели они думают, что такой ограды достаточно, дабы уберечь за ней воплощение Великого Пьйонги? Нет, настоящему воину это не помеха.

Бванга легко перепрыгнул через невысокий заборчик и оказался на захламленном заднем дворе «Трех звезд». Присел на корточки, выставив перед собой боевую палку, внимательно огляделся. Огненная Черепаха добралась уже до самого верха Синей Крыши, скоро начнет свой неспешный путь к закату. А пока ее лучи ярко освещают эту сторону квадратного камня.

Ярко горит и Светильник Нанги, указывая, что воплощение Великого Пьйонги спрятано вон там, на высоте двух ростов настоящего воина, в квадратном отверстии в стене.

Бванга сунул отрубленный белым пауком наконечник боевой палки в складки священной одежды, взял собственную боевую палку в зубы и полез по гладкой стене. Глупые, глупые белые пауки! Неужели они думают, что настоящий воин не сможет преодолеть это препятствие – настоящий воин, который ловко, как Хвостатый Полулюдь – макакука, забирается на самую вершину пальмы, чтобы сорвать сочные Молочные Плоды!

* * *

Жизнь одарила карлика Гнуса не только умением молчать, но и молниеносной реакцией. Едва завидев копье в руке почти голого человека, с ног до головы будто бы вымазанного коричневым конским навозом, он пригнулся, и отравленный наконечник не задел его – копье просвистело всего в двух пальцах над его макушкой и вонзилось в стену. Следующим движением Гнус попытался захлопнуть дверь, но противник сунул в щель ногу. Гнус нажал, одновременно нащупывая в кармане кинжал. Если б в «Три звезды» сейчас пытался проникнуть всего один человек, карлик, обладающий недюжинной силой, совладал бы с ним.

Но врагов оказалось двое: разом ударив в дверь, они отшвырнули Гнуса в сторону.

Гнус упал.

Дверь распахнулась.

* * *

Хитры оказались белые пауки! Воин по имени Пта держал боевую палку так, чтобы поразить рослого паука в грудь. Но паук оказался недоростком – боевая палка пролетела мимо цели.

Зашипев от огорчения за свой промах, Пта сунул ногу в образовавшуюся щель. И зашипел во второй раз – от боли: деревянные палки, закрывавшие вход в пещеру, больно прищемили голень.

Но его соплеменник не дремал. Слаженно ударив в скрепленные воедино доски, настоящие воины ворвались внутрь.

Недоросток лежал на полу. Соплеменник Пта метнул боевую палку.

Ловок был белый паук – он сумел откатиться в сторону! Но в руках Пта сжимал и вторую палку, данную ему самим вторым Главным воином.

И эта палка принесла ему удачу.

* * *

Незваный гость метнул копье, но Гнус, сжимая в правой руке кинжал, успел отклониться от разящего оружия; с тупым стуком копье воткнулось в пол рядом с его головой. Однако у нападающих оказалось в запасе еще одно копье.

Вымазанный в конском навозе метнул его; Гнус метнул кинжал.

Оба движения совпали: серебристой рыбкой сверкнул в полутьме коридора метательный кинжал; черным угрем мелькнуло в полутьме коридора копье. Кинжал вонзился в грудь грязнорожего пришельца, отшвырнув того к порогу; копье вонзилось в живот карлика Гнуса, пригвоздив того к полу.

Чувствуя, как по телу разливается обжигающе горячая волна, Гнус набрал в разрывающиеся от боли легкие воздуха и на последнем издыхании заорал:

– Вайга-а-а-ал!!!

* * *

Услышав этот крик, вскочили все трое. Все трое непроизвольно ухватились за свое оружие: Деливио поднял меч в наступательной позиции, Конан выдернул свой клинок из заплечных ножен… а арбалет к этому времени уже удобно лежал в ладони Вайгала.

Дробный топот по ступеням возвестил о приближении неизвестного. Шаги достигли вершины лестницы, замерли, осторожно двинулись вдоль по коридору.

Друзья? Враги? – одними губами шепнул Конан, обращаясь к рыжему. Он уже не знал, кто в этом городе друг ему, кто случайный знакомый, а кто смертельный враг.

Не друзья,- столь же тихо бросил Вайгал.- У меня тут друзей нет… кроме тебя.

Шаги остановились возле комнаты, где сидела троица.

* * *

Пта вернулся в живот Нанги по вине грязного недоростка! Теперь настоящих воинов оставалось только двое. Главный воин отвлекает внимание, а что должен делать я, Дапуту? Дапуту должен отыскать воплощение Великого Пьйонга и вернуть его шаману Манумбе,.

Выдернуть боевую палку из деревянной земли пауков и – вверх, вверх по уступам в пещере белых пауков. Ах, почему Манумба не одарил и меня тремя священными словами Вудайю? Без них как найти Пьйонгу?

О Нанга, помоги мне…

Что это? Шорох в одной из пещерок?

Там ли, там прячут белые пауки Пьйонгу? Надо проверить. Хлипка заслонка, прикрывающая вход в пещерку, ей не выдержать удара.

* * *

Деливио и Вайгал не отрывали взгляда от двери, за которым притаился некто. О чьем, приближении предупреждал своим криком карлик? Стралса ли пожаловала? Местные «тени»? Соратники Вайгала или Деливио? Или еще кто-нибудь?…

Деливио и Вайгал смотрели на дверь. И только Конан повернулся так, чтобы держать в поле зрения и окно. Он не знал, но инстинктивно чувствовал, что опасность грозит не только из коридора.

Дверь распахнулась под могучим ударом.

* * *

Гладкие, очень гладкие стены у этого квадратного камня! Сильные, как Носатые Горы, цепкие, как Змея-с-Ногами, пальцы находили малейшую выщерблинку, едва заметную щелочку в теле камня, чтобы подтянуть, довести тело второго Главного воина до цели. Но почему – второго? Ведь Джабута вернулся в живот Нанги. Значит, он, Бванга, теперь первый Главный воин! И о нем, именно о нем, о герое, который вернул воплощение Пьйонги, будет слагать песни и легенды слепой Кваргх…

Вот и отверстие в камне, за которым скрываются грязные похитители Пьйонги.

Бванга уцепился пальцами за выступ, подтянулся, взял боевую палку в правую руку, наконечник боевой палки в левую и перекинул свое тело внутрь каменной пещеры.

* * *

Увидев, что на пороге возник точно такой же чернорожий оборванец, товарищи которого донимали его и «Червивой груше», Деливио не мешкал ни мига:

его меч, подобно живому существу, метнулся вперед и вонзился в прикрытый мешковиной живот дикаря. Но начальник сенаторской стражи все же опоздал; его опередила арбалетная стрела, угодившая незваному гостю точно в правый глаз. Не успев издать ни звука, дикарь повалился назад, на спину – сверкнув на прощание светлыми по сравнению с прочими частями тела голыми пятками.

И Вайгал, и Деливио были заняты только возможностью вторжения через дверь. Киммериец же, понимая, что в эту дверь нападающие, сколько бы их ни было, смогут протиснуться только по одному, следил и за открытым окном. И он единственный увидел кучерявую голову, внезапно появившуюся над подоконником. Все произошло в мгновение ока: от удара распахивается дверь, сверкает меч Деливио, щелкает тетива Вайгала и – в комнату через окно впрыгивает очередной «уголек».

* * *

Маленькая пещера. Трое белых пауков охраняют Пьйонгу. Пьйонга в кармане у самого старого из пауков, как подсказывает Светильник Нанги. Второй – большой, как Носатая Гора, смотрит на Бвангу. Но ему не успеть, не успеть нанести удар своей металлической палкой. Ближе всех к Бванге – паук в длинном нелепом одеянии из кожи мертвого животного, с колдовским жезлом в руках, с волосами цвета Огненной Черепахи. Ему и достанется яд муараре, а потом Бванга займется прочими.

Он отвел руку для броска боевой палки.

Глава XXV

Чернокожий воин замахнулся копьем, целясь в спину Вайгалу; Конан понял, что предупредить подельника он не успеет, и бросил свое тело на рыжего «вора», выдергивая того из-под смертоносного полета копья. Оба упали на прикрытый лоскутным одеялом лежак, а оружие влезшего в окно неприятеля исчезло в дверном проеме, пролетев над трупом того, кто пытался ворваться через порог. Киммериец вскочил раньше Вайгала. Поняв, что промахнулся, чернокожий в длинном прыжке метнулся к Деливио (почему?), зажав в левой руке нечто, напоминающее каменный кинжал.

Пути чернокожего и конановского меча пересеклись на середине комнаты. Свой прыжок чернокожий не завершил – клинок северянина помешал ему в этом, распоров живот поперек, на линии пупка. Не достигло своей цели и зажатое в левой руке нападающего то, что киммериец принял за каменный кинжал. Вместо того чтобы вонзиться в спину Деливио, «кинжал» этот полоснул по ноге поднимающегося с лежака Вайгала.

* * *

Прости меня, Великий Пьйонга, я не смог освободить тебя из плена белых пауков. Белые пауки победили твоего сына Бвангу.

Прости меня, Нанга, и прими своего сына Бвангу во чрево свое, и выпусти назад через несколько лун – с новым именем и новым лицом. Прими своего сына, о Нанга, жена Великого Пьйон…

* * *

Наконечник копья, которым чернокожий ранил Вайгала, некоторое время до того пролежал в луже, а потом пребывал в потной ладони Бванги. Таким образом, яд муараре несколько утратил свою силу, но ни Конан, ни Деливио, ни Рыжий об этом не знали.

«Того, кто забрался в хранилище изваяний, можешь убить; того, кто побывал в моем кабинете, желательно доставить живым»,- вспомнил Деливио слова своего хозяина, сенатора Моравиуса. А теперь тот, кого желательно было доставить живым, умирал от яда никому неизвестных, неизвестно зачем пришедших чернорожих бродяг.

И теперь, глядя на лежащего неподвижно на лежаке рыжего пройдоху, старый воин запаниковал. Ведь именно он, этот рыжий, виноват во всем происшедшем! И именно он, рыжий, должен выжить! Выжить, чтобы ответить за все. За свои слова касательно сенатора Моравиуса. Даже если он прав и сенатор действительно продался Немедии, он, рыжий, должен жить. Потому что, кроме него, никто не сможет держать ответ.

«До отставки осталось три года. Каких-то три года – и на желанный покой. Откладывая от того жалованья, весьма приличного, надо сказать, что я получаю на службе у сенатора и неизвестно, где еще смогу получать столько, я сумею-таки скопить на собственный домик на Пастушьих прудах. И буду доживать себе спокойно с супругой… а то и с Алаккией оставшиеся дни в тишине. Лишившись службы у Моравиуса, можно остаться и без домика…»

Пока Конан стоял к Деливио спиной, склонившись над телом рыжеволосого, начальник сенаторской стражи тайком спрятал за пазуху пергамент, который все еще держал в левой руке, и со всей возможной для его возраста прытью метнулся к двери.

– Тут неподалеку живет лекарь Пробе. Он мой шурин,- кратко бросил он на ходу. Он лекарь. Очень хороший лекарь. Он должен, он может помочь. Я сейчас, Конан. Я скоро. Мы поможем ему…

И Деливио исчез за дверью.

Конан не слышал его: он смотрел в лицо Вайгалу, с ужасом ожидая начала действия яда. Он не знал, что делать, что нужно предпринять…

Но едва Деливио покинул комнату, Вайгал поднял голову, открыл глаза и устремил пронзительно ясный взор в глаза киммерийцу.

– Конан,- сказал он отчетливо. Вдруг его рука метнулась вверх и крепко ухватила киммерийца за шиворот.

– Я здесь,- тут же откликнулся варвар. Он чувствовал полную свою беспомощность: единственный человек, которому он, казалось бы, мог доверять в этом городишке, смертельно ранен!

– Слушай меня внимательно, варвар из Киммерии…

Очевидно, резкое движение истощило быстро утекающие силы лже-вора: он закашлялся, изо рта выплеснулась струйка крови и побежала по щеке.

– Тихо, Вайгал, тихо, друг,- успокаивающе проговорил северянин и попытался освободиться от железной хватки подельника. Не тут-то было: сведенная судорогой рука сжимала его шею, точно ошейник раба.- Полежи спокойно. Скоро вернется Деливио…

– Пока он вернется, я… должен сказать тебе кое-что… очень важное… Слушай…

Вайгал вдруг издал хлюпающий звук, будто ребенок, который собирается заплакать, и кровь пошла не ТОЛЬКО горлом – две кровавые дорожки потянулись из ноздрей. Кровоточили, как заметил Конан, и уши. Медленно, но неумолимо яд делал свое дело.

– Вайгал…

– Я сказал – молчи и слушай! У меня очень мало времени… Конан. Я не сказал Деливио о самом главном…

Тело его скрутила судорога, дыхание прервалось, и киммериец испугался, что сотоварищ умер. Нет: спустя несколько мгновений спазм закончился, и Вайгал вновь задышал – часто, прерывисто, неровно.

– Я… умолчал о самом главном… Потому что Деливио слишком… Я не мог сказать… Потому что я выяснил, кто такой Аффендос. Я знаю, кто он. Но у меня нет прямых доказательств. Немедийские документы… это… ерунда… Но с их помощью можно связать Афф… Афф… как сенатора… по рукам, но… Потому что король не простит предательств сенатора… Я знаю, кто Аффендос, Запомни, Конан… Ты должен запомнить… И завершить начатое… Возьми мой перстень… Королевский знак… По… покажи его, и власти всюду будут помогать тебе… Сообщи королю… Я знаю, кто такой Аффендос…

Некоторое время Вайгал не мог говорить: кровь из горла текла алым пенящимся ручьем. Фальшивый вор несколько раз непроизвольно отхаркнул, чтоб не захлебнуться. Голос его становился все тише невнятнее; Конан наклонился поближе, чтобы н упустить ни слова. Сильные пальцы Вайгала вдавил ему в ладонь, перстень.

– Мне известно, кто такой Аффендос… О Боги, как не вовремя я умираю… О Боги, как больно.

– Вайгал, Вайгал,- от бессилия чуть ли не простонал киммериец, крепко сжимая руку Вайгала, горячую, как печка.- Потерпи немного… Помолчи, тебе нельзя разговаривать.

– Я… Я знаю, кто такой… Ты должен доложить Королю…

– Кто? Так кто же он такой, Вайгал? – Конан наклонился еще ниже.

– Обещай мне, варвар из Кимм… Киммерии… Ты должен… доложить королю…

По глазным яблокам умирающего вдруг побежали ярко-красные прожилки, множась, ширясь, разветвляясь… и глаза Вайгала вдруг взорвались, как гнилые сливы, едва не обдав северянина тучей кровавых брызг. Тело Вайгала выгнулось дугой, ноги дробно заколотили по полу. Лопнула артерия на шее. Из горла вместе с предсмертным хрипом вырвалось:

– Обещай…

– Хорошо, хорошо, я обещаю передать Королю, будь он проклят! – в отчаянии закричал Конан.- Но кто, кто, Бел забери меня, этот Аффендос?!

Лицо Вайгала стало пепельно-серым. Его тело неожиданно расслабилось, обмякло как тряпичная кукла. Рука, которую все еще сжимал Конан, из горячей превратилась в ледышку.

Однако тайный посланник был еще жив.

Он приподнял мокрую от крови голову, приблизил ее к уху северянина и на последнем в своей жизни выдохе произнес два слова – два коротких, два тихих слова, но таких явственных и отчетливых, что ослышаться Конан не мог.

– Аффендос – это… сенатор… Моравиус…- сказал Вайгал.

И умер.

* * *

Конан выпрямился. Огляделся. Все было тихо, мирно и спокойно – если не считать трех трупов на полу комнаты.

Киммериец плотно сжал губы. Да, он воровал. Убивал. Грабил. Но был он вором, который лишь облегчает чересчур набитые кошельки и сундуки – чтобы прокормиться самому и не дать умереть с голоду друзьям. И никогда он не стал бы воровать ради самого воровства, ради лишней наживы; никогда бы не стал убивать ради убийства и уж тем более не стал возводить свое ремесло в ранг смысла жизни.

Тогда как местный королек по имени Аффендос считает себя именно Королем воров. Он ворует потому, что ворует. Убивает потому, что убивает. Потому что ему нравится воровать и убивать, ничего боле. Мало ему места в Сенате!

Таких людей Конан ненавидел.

А кроме того, он дал слово Вайгалу.

И должен слово это сдержать.

Тем более, что Деливио, судя но всему, пергамент унес с собой. А значит, и ему доверять нельзя.

Что ж, придется двигаться в Морнстадинос… Глядишь, король и отсыплет несколько золотых из своих закромов в горсть нищего скитальца.

Глава XXVI

Манумба был стар. Очень стар. Так стар, что помнил времена, когда деревня НКарргну была богатой и процветающей и с легкостью урагана, вырывающего с корнем деревья, побеждала окрестные племена; он даже помнил, как однажды на рассвете, едва Огненная Черепаха начала свой неспешный путь по Синей Крыше, вдруг зашевелилась Черная Гора, задрожала и отрыгнула в небо красно-черную тучу пламени, дыма и пепла. Все жители НКарргну в ужасе бежали, точно трусливые древесные мыши, попрятались в лесу, во весь голос возвещая о гневе Нанги и мужа ее – Великого Пьйонги; и только он, шаман Манумба, остался на своем месте – он и дряхлый ЛЛгвага, который просто не мог выползти из хижины. Пока весь мир трясся и разваливался на куски, Манумба храбро бил в барабан из обезьяньей кожи длинными прямыми выбеленными костями священного длинношея и громко, стараясь заглушить рев разъяренной Черной Горы, выкрикивал заклинания. Шаман знал, что только таким образом можно умилостивить Нангу и мужа ее – Великого Пьйонгу и отвести беду от деревни. И он победил: огненная блевотина Черной Горы протекла мимо, так и не коснувшись деревни НКарргну.

Теперь на том месте, где прошла горячая, как десять Огненных Черепах, река, снова рос густой лес, и никто в НКарргну уже не помнил гнева Нанги и мужа ее – Великого Пьйонги.

А Манумба помнил. Потому что был стар.

Старее его в племени был только вождь ЛЛгвага, но ЛЛгвага теперь почти не выходил из Хижины Совета: он почти ослеп, едва двигался и говорил с большим трудом.

И однажды, когда Время Дождей подходило к концу и наступала Пора Новой Жизни, вождь ЛЛгвага призвал к себе шамана Манумбу.

Свет Огненной Черепахи пробивался сквозь тонкие прутики, из которой была построена Хижина Совета, под босыми ступнями Манумбы похрустывали прелые стебли тростника, которым был устлан пол. Множество мух вились вокруг головы Большого Человека, но он не отгонял докучливых насекомых: милость его ко всем созданиям Нанги и мужа ее, Великого Пьйонги была безграничной, как Синяя Крыша. Непереносимо воняло старческим потом и застарелыми испражнениями, однако шаман вдыхал этот аромат с благоговением, ибо, как известно, все, что выходит из тела Большого Человека, есть святое.

Вождь ЛЛгвага лежал, до самой шеи укрытый шкурой ягуара; длинные, узловатые пальцы с обломанными, грязными ногтями, непрестанно теребили, перебирали ворсинки теплого, пятнистого покрывала.

– Низменный Манумба пришел к тебе, о Большой ЛЛгвага,- с почтением прошептал шаман.

Слезящиеся глаза дряхлого вождя, похожего на высохший в объятиях Огненной Черепахи труп крокодила, с трудом обратились в сторону вошедшего; Манумба почувствовал, как влага выступает и у него на глазах.

Ведь не кто иной, как сам ЛЛгвага воспитывал его, обучал тайнам шаманства, провел с ним Обряд Посвящения в Мужчины… А теперь старый вождь умирал.

– Очень скоро ЛЛгвага отправится в живот Нанги, – очень тихо прошамкал вождь.- Духи давно зовут его. И ему на смену придет новый Большой Человек… Кого выберет племя, ЛЛгвага не знает. Ему нет до этого дела… Но ЛЛгвага не может уйти, пока не будет уверен, что НКарргну снова станет великим и сильным племенем… Помочь ему должен шаман Манумба.

ЛЛгвага надолго закашлялся. Манумба ждал терпеливо и благоговейно.

Отхаркнув густую слизь себе на бороду, вождь продолжил:

– Несколько дождей тому назад проклятые белые пауки похитили из сокровенной Хижины Почтения воплощение Великого Пьйонги – мужа Нанги. Коварные и глупые порождения змеи и мухи! Они не знают, какую мощь таит в себе Великий Пьйонга – муж Нанги! Великий Пьйонга – муж Нанги охраняет нас и дарит нам силу и богатство… Но белые науки украли его. И теперь мы, дети Нанги и мужа ее – Великого Пьйонги, беззащитны и слабы, как едва вылупившаяся ящерица. Теперь другие деревни вонючих выкормышей старой водяной крысы – Танх-да, Иигнлии, и даже гнусные Оуаша – могут разорить нашу деревню так же легко, как Дыхание Рургха срывает семена бальоки…

При последних словах ЛЛгваги шаман зарычал и непроизвольно сжал кулаки. О, премерзкие отродья, поклоняющиеся своим премерзким божкам, только и ждущие, чтобы трусливо напасть на НКарргну, отмеченную светом Нанги и мужа ее – Великого Пьйонги! Манумбе захотелось немедленно броситься в бой с этими пожирателями падали. Но он сдержался – ведь Большой Человек ЛЛгвага еще не закончил.

– Шаман Манумба смелый и сильный воин,- вновь заговорил вождь – еще более тихо.- Тело его покрыто волшебным рисунком Вудайю, ему ведомо тайное знание отцов наших, и отцов наших отцов, и отцов отцов наших отцов. ЛЛгвага повелевает: пусть Манумба отправится в земли, где ткут свои паутины белые пауки, отыщет воплощение Великого Пьйонги – мужа Нанги и вернет его племени. Только так НКарргну вновь станет сильным и непобедимым.

– Но как Манумба найдет Великого Пьйонгу – мужа Нанги? – негромко спросил шаман.

Огонь в чреве Нанги, которая осталась одна, будет вести Манумбу,- совсем тихо ответил вождь: долгая беседа утомила его.- Пусть Манумба возьмет с собой столько самых лучших воинов, сколько пальцев на руках и ногах у трех здоровых людей. Смажет их боевые палки соком муараре. Пусть возьмет свою мудрость. Возьмет цветные камушки, которые любят собирать белые пауки. И встанет так, чтобы Огненная Черепаха просыпалась со стороны той руки, которой настоящий воин держит боевую палку. И двинется вперед. Огонь в чреве Нанги будет вести его. Пусть Манумба вернет воплощение Великого Пьйонги – мужа Нанги, в НКарргну…

Шаману осталось лишь коснуться рукой лба, что означало полное подчинение. Ему очень не хотелось покидать родные леса, бросать родную деревню… но и ослушаться Большого Человека он не мог.

* * *

Огненная Черепаха просыпалась и засыпала столько раз, что сосчитать не хватит пальцев и у пятижды по пять воинов. Отряд двигался медленно, стараясь обходить стороной поселения белых пауков, но верно и неуклонно он двигался к цели. Огонь в чреве Нанги вел Манумбу вперед. И, ведомые этим незримым простому человеку светом, воины из Черных Королевств шли вперед.

Трое из них умерли в страшных мучениях, когда испили воды из колодца, умышленно отравленного белыми пауками.

Девять утонуло во время переправы через Живую Воду (наверняка созданную белыми пауками), поскольку в милом, далеком НКарргну никто не знал, что такое река, и плавать никто не умел.

Но Манумба уверенно вел свой отряд к цели.

Шестеро были убиты в стычке у стен большого скопления изрытых пещерами камней белых пауков, когда юный Хвашд, изнывающий от отсутствия женщины в походе, решил попользоваться какой-то паучихой (на взгляд Манумбы, красивой, как кучка помета древогрыза). И только сок муараре, которым Манумба щедро смазал наконечники боевых палок, спасли их в той неравной битве.

Несмотря ни на что, они шли и шли на север, и Огонь в чреве Нанги разгорался все ярче.

Тринадцать воинов замерзли среди белого, скрипящего под ногами песка в Белых Горах (которые были похожи на Черную Гору, но несравненно выше, и которые, несомненно, были возведены белыми пауками на пути храброго отряда), а пятеро умерли от голода там же.

На четверых воинов белые пауки наслали чары, и они сошли с ума, когда в одном из поселений узрели обилие еды, познали доступных паучих и мягкие постели, а также отведали колдовской воды, от которой становится весело в душе и легко в голове. Эти четверо решили бросить своих братьев, предать Великого Пьйонгу – мужа Нанги и навсегда остаться в мерзком паучьем селении… Не сумев снять с них заклятие, Манумба приказал убить всех четверых: он не хотел бросать несчастных в оковах проклятого колдовства.

Огненная Черепаха неустанно засыпала и просыпалась, и неустанно Манумба и воины продвигались вперед. Огонь в чреве Нанги разгорался все ярче. Еще немного, и они достигнут воплощения Пьйонги – мужа Нанги.

В отряде осталось столько человек, сколько пальцев на руках и ногах у всего одного здорового мужчины, когда, поздно ночью, они подошли к стене очередного поселения белых пауков. И старый шаман с трепетом в сердце понял: здесь. Вот он, конец долгого пути. Здесь глупые пауки, не знающие ни одного слова Священного Языка Га, прячут воплощение Великого Пьйонги – мужа Нанги. Высоки эти стены, крепки доски, прикрывающие проход внутрь, много пауков с боевыми палками охраняют его. Но ничего. Завтра Манумба проникнет в это сборище камней с пещерами. Завтра отнимет Великого Пьйонгу – мужа Нанги, у пауков. И вскоре Нанга воссоединиться со своим возлюбленным. Со своим мужем. И их свет снова воссияет над деревней НКарргну.

Подождем, пока не проснется Огненная Черепаха.

Поначалу все складывалось как нельзя лучше, хвала Великому Пьйонгу – мужу Нанги. Они беспрепятственно проникли за стену, остановились на лысом месте, куда пауки почему-то не решались прикатывать свои камни для жилья; когда Огненная Черепаха уснула, Манумба воззвал к силе Вудайю, и та одарила его Светильником Нанги. Ведомые его светом, пятеро лучших из оставшихся воинов отправились за священной статуэткой.

Они не вернулись. Сила Вудайю позволила Манумбе увидеть, как их души возвращаются в живот Нанги… Да, белые пауки оказались не так тупы и неповоротливы, как полагал шаман. Ну ничего, перед Светом в чреве Нанги, и мужем ее – Великим Пьйонгой, и соком муараре на наконечниках боевых палок ничто не устоит.

И он отправил еще пятерых воинов на поиски воплощения святыни. Эти пятеро тоже не вернулись.

Впервые в душе старого Манумбы родилась и зашевелила ножками холодная, скользкая гусеница страха. Неужели белые пауки сильнее воли Великого Пьйонга – мужа Нанги, сильнее непобедимых воинов НКарргну? Не может быть. Или у них есть свой шаман, который охраняет украденное воплощение Великого Пьйонги – мужа Нанги?…

Людей в отряде осталось столько, сколько пальцев на руках одного здорового человека, й рисковать Манумба больше не смел. Теперь он сам поведет воинов в бой за освобождение Великого Пьйонги – мужа Нанги. И пусть Сила Вудайю поможет им. А если все же ему суждено раньше времени вернуться в живот Нанги, что ж… стало быть, на то воля Великого Пьйонги – мужа Нанги.

Глава XXVII

– Деливио, говоришь, пожаловал? Просит срочно принять его, говоришь? – Ларго потер подбородок, эта примета – знал дежуривший сегодня стражник, который и доложил о приходе Деливио, – указывает на хорошее настроение его начальника.

Начальник городской стражи Ларго с утра пребывал в прекрасном расположении духа, предвкушая этот приход начальника стражи сенатора Моравиуса с той минуты, как ему доложили о бойне, устроенной в «Червивой груше». В которой замазался этот коровий шлепок Деливио. Гора трупов, разгромленный трактир и, главное, самозванство. По показаниям трактирщика наглец выдавал себя со своими людьми за городскую стражу. Ох, повертится он на этом табурете, попотеет, отвечая на вопросы, а их будет много, очень много. Не раз он сюда придет. И покровитель его, сенатор Моравиус, не поможет, закон – есть закон. А если попробует вмешаться в расследование, то… не один сенатор в Сенате. И еще есть столица, куда можно направить жалобу. В столице о Ларго слышали, да и не смогут там не считаться с начальником стражи Конверума. Нет, не будет слишком рьяно заступаться осторожный Моравиус за какого-то солдафона,

А может, его сразу отправить в Пыльный подвал? Пускай поваляется на холодном полу, отморозит себе кое-что, небось не до пышных вдовушек опосля будет. Или все-таки гонять его на допросы – каждый день, изводить неизвестностью, страхом потерять свободу? Нервные переживания тоже, говорят, отбивают охоту гоняться за юбками.

Утром Ларго остановился на том, что, если Деливио до вечера придет сам, то сажать его пока не станет, а если не явится, то послать за ним отряд, доставить в тюрьму – и до полного выяснения. Но в любом случае за ту историю с этой шлюхой Алаккией он отыграется.

Вечера ждать не пришлось – храбрый только перед бабами Деливио прибежал очень быстро. Наверное, поплакался шлюхе Алаккии в подол, посидел в нужнике и сразу после потрусил сюда. Сейчас будет пускать сопли, напоминая о прежней дружбе.

– Пускай обождет в приемной,- распорядился начальник городской стражи, и дежурный стражник, кивнув, удалился.

Ларго решил начать с того, что сгонит последнюю спесь с этого выскочки, подержав его в приемной вместе с рядовыми просителями.

Дверь распахнулась и на пороге объявился улыбающийся Деливио. Позади него в глубине приемной Ларго разглядел корчащегося на полу, держась за живот, своего дежурного стражника.

Ларго был настолько ошеломлен, что бездействовал. Деливио шагнул в кабинет и, прикрыв за собой дверь, запер ее на защелку. Предстоящий разговор должен пройти втайне и без помех. И не так, усмехнулся про себя начальник стражи сенатора Моравиуса, как предполагал этот жирный увалень Ларго…

* * *

Конные ряды были, разумеется, самыми шумными и грязными на рынке. Здесь к гвалту человеческих голосов примешивались лошадиные топот и ржание, а к обыкновенной базарной грязи – навоз, солома и овсяная шелуха.

Конан поймал себя на мысли, что, покупая лошадей, а доводилось ему проделывать это нередко, как, впрочем, и продавать их, он почти никогда не мог позволить себе выбирать, не прикидывая, хватит денег – не хватит. Обычно, как вот и сейчас, он высматривал лучшее из того, что подешевле.

Киммериец продирался сквозь толпу из продавцов, покупателей, праздных любителей поглазеть на лошадок, карманников, побирушек, сквозь толпу, которая, как известно, хороша тем, что в ней легко затеряться, скрыться от кого-нибудь… но также в ней без труда за тобой могут следить и следовать, оставаясь незамеченными.

Походив, посмотрев, поспрашивав о цене, северянин, наконец остановил свой выбор на буланом немедийском жеребце, немного грузноватом, но без видимых изъянов, не молодом, но на пути к Морнстадиносу от старости помереть не должен. Да и вообще, все немедийские породы известны своей выносливостью и покладистым нравом. Теперь оставалось сбить запрашиваемую барышником цену где-то так на треть, хотя он, подлец, наверняка загнул где-то вдвое против настоящей.

Начали торговаться. Барышник, схожий ростом и подвижностью с жеребенком, с боем сбавлял цену, цепляясь за каждый медяк, а, расхваливая коня, так приукрашивал его достоинства, будто он продавал собственного сына.

Как и обычно в таких случаях, вокруг собралась толпа советчиков и помощников. У бедного жеребца рот не закрывался, потому что каждый норовил посмотреть зубы, чтобы после выдать свое заключение.

Конан уже приближался к своей цели, оставалось выторговать пару серебряных и можно будет ударить по рукам.

– Ты куда глаза подевал,- киммерийца схватили за руку,- чего берешь, растяпа, глянь правую заднюю. Знаю я эту клячу, люди, он и мне ее всучить пытался! Нога у ней правая задняя не сгибается, люди!

– Зверь! – завизжал барышник.- Это зверь, а не жеребчик! Не слушай его, уважаемый! Врет, мерзавец! Пойдем, поглядишь на ногу!

– И он тоже ухватил Конана за руку.

А вот идем, вот посмотрим,- горячился и доброхот из толпы и тянул северянина к безучастно жующему коню.

– Сейчас глянем, сейчас разберемся,- вторили голоса сзади.

Конан дал себя увлечь, нагнулся вместе с барышником к лошадиной ноге…

Глаза ослепила яркая вспышка, и он полетел в бездонную черную пропасть.

* * *

– Чистая работа! – сказавший это «доброхот из толпы» перехватил занесенную для повторного удара руку напарника, в которой был зажат продолговатый мешок, набитый песком.- Ему уже достаточно. Убьешь еще, а он нам заказан живым.

После этого «доброхот» повернулся к опешившим людям и – куда только подевалось его былая придурковатость, в голосе зазвучала властность и жесткость:

– Городская стража! Посторонним разойтись! Ты – связать его! Ты – бегом за людьми! Ты – смотри вокруг, чтоб никто не приближался!

Посторонних не стало вмиг, как и не было. Не посторонних оказалось помимо «доброхота» еще трое, одетых, как и их начальник, под обыкновенных горожан. Они бросились выполнять приказания старшего.

Глава XXVIII

Конан пришел в себя, но некоторое время пребывал в неподвижности, с закрытыми глазами. Никогда не следует торопиться, если не знаешь, кто вокруг – свои или враги. Тем более что своих в этом городишке у него поди и не осталось.

Но, Кром, сколько же можно получать по голове и валяться в беспамятстве!… Теряем бдительность, киммериец, теряем. К тому же (это он узнал, пошевелив руками), опять связанный, опять обездвиженный…

Неподалеку бубнил голос – а помещение, надо понимать, большое, ишь как эхо разносится. И голос почему-то знакомый… Киммериец с трудом сдержал гримасу: напряжение вызвало в его голове тупую, пульсирующую боль.

– …вернувшись со своим шурином, лекарем Пробсом, и не застав подозреваемого в комнате,- бубнил голос,- я поначалу растерялся. Однако потом вспомнил, как он говорил в трактире «Червивая груша» своему сообщнику о том, будто у него нет лошади, чтобы выбраться из города. Значит, решил я, прежде всего он отправится на городской базар. Поскольку людей у меня оставалось мало, я, каюсь, вопреки твоему, сенатор, приказанию, связался с людьми начальника городской стражи Ларго и убедил их помочь мне в розыске подозреваемого…

– Да? – прервал его другой голос – уверенный, звучный, властный.- И как же тебе, о начальник стражи, удалось убедить Ларго содействовать тебе?

Пауза. Затем:

– Дело в том, почтенный сенатор, что на некоторых чиновников, занимающих достаточно высокий пост в охране Конверума, я в свое время отыскал несколько порочащих их сведений… на всякий случай… Ну, с тем, чтобы, если возникнет такая необходимость…

– Можешь не продолжать, Деливио, я понял. И что же дальше?

– Дальше, уважаемый сенатор, при посредстве выделенных в мое распоряжение городских стражников я отыскал на базаре подозреваемого и произвел гражданский арест. На этом мой доклад заканчивается. Похищенные документы, а также некая отвра… странная статуэтка, вероятно украденная злоумышленниками из хранилища изваяний, перед тобой. Кроме того, в кармане арестованного был найден вот этот перстень. Очень дорогой перстень, который не может принадлежать бедняку. Что подтверждает: этот человек – вор. Я выполнил твой приказ.

– Да-да, я вижу…- задумчиво продолжал второй собеседник.- Однако я также вижу, что наш друг пришел в себя. Не так ли? Открой глаза, вор, я хочу заглянуть в них.

Поняв, что таиться дальше смысла нет, Конан поднял веки.

Он находился в обширном зале со скошенным потолком и со стенами, облицованными зелеными каменными плитами. Находился тут со связанными за спиной руками. Сидя в небольшом, но удобном кресле. Веревка, опутывающая его кисти, была заодно обмотана и вокруг спинки кресла – наверное, для пущей страховки. Связаны были и ноги.

Два человека стояли рядом. В одном он узнал Деливио, другой же бы Конану незнаком. Но, судя по всему, это и был Моравиус.

Сенатор.

Он же – Аффендос, Король Теней.

– Деливио, ах ты пес трусливый, предатель! Все-таки предпочел верность хозяину присяге перед своей страной!…

Холодная волна ярости захлестнула северянина, но он тут же подавил ее: не время сейчас впадать в неистовство – надо думать, как выбраться из этого положения. Будь проклят Деливио, будь проклят Конверум, будь проклят тот миг, когда я въехал в ворота этого городишки…

– Деливио, друг мой,- мягко произнес Моравиус, внимательно глядя на плененного гиганта,- оставь нас на некоторое время один на один. У меня есть о чем побеседовать с этим… вором.

– Но, милостивый сенатор, этот человек…

– Все в порядке, Деливио. Он связан и едва пошевелиться не может. Ты отлично выполнил свою задачу. Я горжусь тобой. Не зря все-таки я назначил тебя начальником своей стражи… и в свое время не снял с этой должности. А теперь иди, Деливио. Я позову тебя позже.

Отвесив поклон, начальник стражи покинул Нефритовый зал.

Моравиус молчал, глядя на пленника. Так вот он каков, человек, который едва не поставил крест на карьере сенатора. Странно, но вор не боится – как боялся бы на его месте любой человек, схваченный за совершенное преступление. Значит, он или глупец, или…

Молчал и пленник, по возможности незаметно старающийся испытать на крепость узлы сковывающей руки веревки. Нельзя торопиться, но и бездействовать нельзя: как северянин уже знал, Аффендос не оставляет в живых тех, кому известно о нем слишком много. А уж тем более тех, кто видел его лицо.

– Ты странный человек,- наконец заговорил Моравиус. Он возвышался над пленным, заложив, так же, как и пленный, руки за спину.- Я не могу попять тебя. Ты не похож на обыкновенного вора – ты похож скорее на воина. Ты не похож на человека, который по своей воле крадет важные документы из запертого стола – ты похож скорее на человека, которого заставили украсть эти документы. Так кто же ты? Кто те люди, что заставили тебя украсть?

Конан хранил молчание, незаметно для Моравиуса напрягая и расслабляя мышцы рук и пытаясь перетереть толстую веревку. Веревка медленно нагревалась.

– Молчишь,- с некоторым вроде бы удовлетворением заметил Моравиус. А потом, несильно размахнувшись, врезал киммерийцу по скуле.

Варвар не ожидал удара; зубы его лязгнули, нижняя челюсть тут же онемела. И ему вновь пришлось подавить в себе волну гнева: потом, потом, сейчас главное освободить руки, а уж дальше посмотрим, кто кого. Перетираемая веревка уже обжигала запястья, но пока ни одно волокно не лопнуло. Однако Конан упорно продолжал двигать кистями рук.

Моравиус наклонился поближе к пленному и едва слышно произнес:

– Я могу убить тебя прямо сейчас. Я могу запытать тебя до смерти в своем подземелье. И никто не вспомнит, что когда-то жил такой вор по имени Конан. Тебя ведь Конаном кличут, да? Документы вернулись ко мне, теперь я спрячу их так, что ни одна крыса уже не отыщет. Ты проиграл, Конан, и, думаю, сам понимаешь это… Но я пока не хочу тебя пытать. Может быть, я убью тебя быстро. Может быть, я оставлю тебя в живых. Это будет зависеть от того, насколько разговорчивым ты окажешься… Ну так как, Конан? Мы договорились? Скажи мне, кто приказал тебе украсть эти документы. Кто еще, кроме тебя, знает их содержание. Где находятся эти люди. Сколько их и кому они служат.

Киммериец молчал. На лбу его истово билась лиловая жилка. Сжав зубы, он незаметно, но энергично двигал кистями рук. Пусть Аффендос поговорит еще немного, пусть поугрожает. Сейчас главное для Конана – время. Не свили еще такую веревку, которая удержала бы его достаточно долго. Поэтому – тяни время, северянин, тяни время.

– Молчишь,- огорченно повторил сенатор.- Я думал, ты окажешься умнее.

Взмах руки – и в мозгу киммерийца вспыхнуло солнце: на этот раз удар Моравиуса пришелся ему в глаз. Время, Конан, время…

* * *

Деливио вышел на балкон, облокотился на перила. День клонился к вечеру, повеял легкий ветерок. Ох и денек выдался!

Его вновь обуяли прежние терзания. Прав ли он в своем решении? Прав ли он, что дает мучить себя сомнениям? Воин не должен сомневаться, воин должен служить и сражаться. Служить он поклялся своему хозяину, сенатору Моравиусу. А предал ли сенатор Коринфию или нет – это не его, Деливио, дело. Пусть в этом разбираются те, кто за это деньги получает. Он всего лишь выполнял свой долг. Он нашел документы, он нашел одного из похитителей документов… Откуда ему знать, не врал ли рыжий пройдоха насчет предательства Моравиуса? А если Вайгал просто хотел задурить старому воину голову, выторговать свободу, сбежать из города?…

Послышались легкие шаги, и на балкон впорхнула Кальвия, жена сенатора.

– Деливио, милый, что происходит? Что это за оборванца ты притащил в дом? Почему мой муж снисходит до бесед со всяким сбродом? Он же хочет его допросить, да? А почему он сам, а не Ларго? Почему в нашем доме, а не в Пыльном подвале? Деливио!

Начальник сенаторской стражи улыбнулся.

– Госпожа задала столько вопросов, и ни на один я не могу ответить. Я или не знаю ответа, или не имею права говорить.

Кальвия надула губки.

– Ох уж эти противные мужчины! Вечно делают тайны из пустяков. А я тоже знаю одну тайну. Раз ты такой нехороший, ничего тебе не скажу… Нет, скажу, я же не мужчина, чтоб изображать из себя невесть что.- Молодая жена сенатора шагнула к Деливио, приблизила свои губки к его уху и произнесла игриво-таинственным шепотом: – Я совершенно точно знаю, что некая симпатичная женщина по имени Алаккия страшно тоскует по одному покинувшему ее другу и все удивляется, чем она ему не угодила? И она очень, очень хотела бы снова встретиться с ним, хотя бы разочек… только самой ему об этом сказать как-то неудобно.

Начальник стражи сенатора Моравиуса почувствовал, что начинает краснеть, и ничего не мог с этим поделать. Лишь бы госпожа не заметила. Но та заметила. И радостно хлопнула в ладоши.

– Ой, смотрите-ка, старый вояка зарделся, как новобранец! И окаменел, точно статуя. – Деливио, посмотри на меня! Ха-ха, когда совращал бедную вдовушку, наверное, не краснел.

– Я не знаю о чем вы, госпожа. У меня есть жена,- сказал Деливио, и ему стало противно.

Каков! Влюбил в себя женщину, бросил ее, заставил мучиться, а теперь – не знаю». А Ларго знаешь, с которым навсегда рассорился из-за прелестной Алаккии? Видишь, мне все известно. Деливио, Деливио, ну скажи, что за страшилу ты притащил в дом? Это не оборванец, да? Он выдает себя за другого?

Он и сам сегодня вспоминал их ночи с Алаккией – воспоминания пробудило дневное посещение Ларго. И грешным делом мелькнула мысль: а не зайти ли к ней как-нибудь вечерком? И вот теперь выясняется, что и Алаккия его ждет… Деливио захотелось остаться одному, но жена сенатора и не думала уходить, все трещала, мучила расспросами о пленнике. Какие, однако, любопытные существа, эти женщины! Как же от нее отвязаться?

Деливио вдруг вспомнил, как Вайгал сказал ему: дескать, прибыл в Конверум за головой Аффендоса и только случайно напал на политический заговор. Выдать, что ли, этой красивой, но, увы, недалекой женщине какую-нибудь ерунду про легендарного Короля Теней да про охотников на него? Глядишь, и отстанет от меня…

– Так и быть, госпожа, скажу, кто таков этот верзила. Да, он не оборванец, а тайный посланец нашего короля, прислан сюда разыскать нашего Аффендоса. К вашему мужу обратился, как к человеку, которому можно полностью довериться, а в веревках его привели, чтоб никто ничего не заподозрил. Разумеется, мне больше ничего не известно. Только это между нами, хорошо?

– Конечно, милый Деливио, ты мне ничего не говорил. Он страшный, этот Аффендос, я его очень боюсь,- И действительно, на хорошеньком личике Кальвии мелькнуло что-то вроде испуга. Но испуг мгновенно улетучился.- Не забудь проведать Алаккию! Приятнейшая женщина! – произнесла игриво напоследок Кальвия и вышла с балкона.

Деливио облегченно вздохнул. Он даже не подумал о том, откуда Кальвия знает о его связи с вдовушкой Алаккией.

На смену Кальвии в дверном проеме показалась фигура стражника; в руках он держал посверкивающий в лучах предзакатного солнца обнаженный меч.

– Господин Деливио,- сказал он встревоженным голосом.- Стражники северного крыла заметили в саду какое-то движение. Похоже, среди деревьев кто-то прячется. Числом не меньше пяти. Я приказал прочесать сад.

– Иду.- Деливио застегнул верхнюю пуговицу мундира и отбросил прочь все сомнения насчет своего поступка. Кого это еще принесло? Нет, клянусь Митрой, ну и денек сегодня выдался!…

* * *

Шаман Маиумба сидел, укрытый ветвями, на дереве, откуда хорошо была видна каменная гора, изрытая пещерами и набитая белыми пауками. В ней презренные твари упрятали Пьйонгу. Гнусные животные очень постарались, чтобы никто не добрался до украденного ими воплощения Великого. Они наводнили подходы к Большой пещере отрядами охотников. На один из отрядов наткнулся он со своими воинами по пути сюда. Конечно, паучки не смогли одолеть прославленных сынов Нанги и мужа ее – Великого Пьйонги, чья храбрость превыше храбрости Хитрого Полосатого Зверя, а ловкость сравнима лишь с проворством Хвостатых Полулюдей – макакук. Но злобным белым насекомым удалось-таки коварными ударами глупых, тяжелых палок отправить обратно в живот Нанги весельчака Махабу и Уйдотрнга-младшего.

Саму Большую пещеру отвратные бестии обнесли завалом из камней – навроде того, каким однажды огородили поганые выйошэучи, сыновья мордорога и падалееда, водопой у Кривой тропы. Но как тогда неудержимые дети Нанги с легкостью Длинношея, перешагивающего труп пальмового червя, преодолели завал выйошэуч, так и сейчас – завал белых пауков. Вокруг большой горы с пещерами глупые паучишки не вырубили деревья. Ха-ха, тем легче его воинам подобраться незамеченными к подножию горы. А сам Манумба взобрался на ветвистое дерево, откуда он с помощью сил Вудайю будет незримо следить за своими бесстрашными воинами. Он готов, если потребуется, вступить в Великую битву. Если паучья стая одолеет его небольшой отряд, в котором каждый воин стоит целого племени пауков.

* * *

– Поверь, Конан, мне очень жаль, что так получилось,- проговорил Моравиус. – Но я не могу поступить иначе. Я не люблю убивать людей, даже если они преступники. (Ну-ну,- мысленно засмеялся Конан, сохраняя каменное выражение лица: Аффендос не должен заподозрить, что он старается перетереть веревку.) Однако важность украденных тобой документов столь велика, что с лихвой искупает смерть любого человека… а особенного такого, как ты. Преступника, иными словами.

Сенатор повернулся к дверям, намереваясь кликнуть стражу. Киммериец отбросил со лба непослушную прядь волос и тихо, но явственно произнес:

– Аффендос.

Моравиус круто повернулся к пленному; на его лице застыло изумление. Или то был испуг?

– Что? Что ты сказал?…

* * *

Проклятый варвар! Так вот зачем ты пробрался в мой дом! Ты узнал об Аффендосе! Похищение документов было лишь отвлекающим маневром! Но как тебе это удалось? И кто еще знает об этом? Надо что-то делать… Надо… Но что? Если варвар начнет говорить… Нет. Он должен замолчать. Навсегда.

Глава XXIX

Кальвия стремительно, почти бегом подошла к дверям, ведущим в Бирюзовую гостиную, где дожидалась ее возвращения сестра. Они с Роханой редко в последнее время расставались. Если Кальвия не гостила в отчем доме, то Рохана приходила в дом Моравиуса. И Рохану непременно сопровождали Дарк и Томак. Сейчас они тоже дежурили у входа в Бирюзовую гостиную,

– Вы мне нужны. Оба. Возьмите оружие. Возможно, оно нам понадобится,- сказала им, приблизившись, Кальвия. Повернулась и, так и не войдя в гостиную, направилась туда, откуда пришла.

Телохранители послушно, молча последовали за сестрой своей хозяйки. Томак, помимо неизменного меча, захватил с собой и арбалет, а Дарк ограничился одним лишь кинжалом на поясе.

Кальвия шла быстро, не оглядываясь. Она прекрасно знала, что Дарк и Томак идут за ней по пятам.

Рохана очень удивится, когда, вскоре выйдя из гостиной, не увидит ожидающих ее обычно таких дисциплинированных Дарка и Томака.

Возле громадных, отделанных бронзовыми украшениями дверей, ведущих в Нефритовый зал, она остановилась. Двери охранял стражник Деливио, и Кальвия даже помнила его имя.

– Тротт,- сказала она, улыбаясь несколько вымученно, но так, чтобы стражник не заметил натянутости этой улыбки,- господин Деливио приказал тебе явиться в его кабинет. Срочно. Кажется, он хочет поручить тебе какое-то важное дело. А охранять зал останутся телохранители моей сестры.

– Да? – обеспокоенно спросил стражник.- А почему он сам не распорядился?

Кальвия пожала плечами.

– Не знаю. Деливио просто просил передать тебе его приказ. Последнее время у него столько дел, он такой расстроенный ходит. Наверное, все из-за этих противных воришек.

– Ага,- осклабился Тротт.- Ну, теперь-то все будет в порядке. Деливио поймал одного из них.

– Знаю. Торопись, дорогой Тротт, Деливио ждет.

– Бегу. А эти телохранители вооружены?

– Конечно, как же иначе?

Спустя совсем немного времени Тротт погибнет от руки таинственных нападающих. А пока…

Кальвия и двое людей Роханы остались одни возле дверей Нефритового зала, за которыми Моравиус допрашивал пойманного вора.

«Аффендос»,- услышала она приглушенный деревянной панелью чуть хрипловатый голос с той стороны.

* * *

– Ты не ослышался,- продолжал Конан.- Я так и сказал: Аффендос. Тебе это имя что-нибудь говорит?

Киммериец почувствовал, как лопнуло, не выдержав нагрузки одно из волокон веревки. Ну наконец-то. А сколько их всего? Ага, Моравиус заинтригован. Откуда, дескать, этот варвар знает мое второе имя? Тяни время, Конан, тяни время, говори что-нибудь, заинтересуй сенатора, пусть он будет слушать тебя, задавать глупые вопросы… Веревка обжигала кисти рук, но он продолжал упорно перетирать ее.

Моравиус медленно кивнул, не отрывая взора от лица пленного, на котором выступили бисеринки пота.

– Знакомо,- сказал сенатор.- И что дальше?

Киммериец перевел дух. А хорошо держится этот Король Теней. По нему и не скажешь, что он взволнован, испуган или разозлен – просто интересно человеку, что такое с этим Аффендосом.

Говори, Конан, плети паутину, путай правду с вымыслом.

– Я приехал сюда из Заморы, из города Ларши, что лежит неподалеку от Шадизара, города воров – слышал о таком? Да, сенатор, я вор, но одновременно

я – посланник из Шадизара. Я прибыл в Конверум по приказу тамошнего короля воров, чтобы встретиться с тобой и обговорить, не найдутся ли у нас

какие-нибудь общие интересы. Ведь расширение влияния – это и твоя цель, не так ли?

Перетерлось еще одно волокно веревки.

* * *

– Нападение! Нападение! – неслось по этажам дома сенатора Моравиуса.- Всей страже собраться в северном крыле! Сообщить городской страже! Вызвать подмогу!…

Какие-то оборванцы, казалось, лезли из всех щелей – темнокожие, в странных мешковатых одеяниях, с тонкими прутиками в руках.

– Нергалью печень в рот Сету, те самые! – взревел Деливио.- Стража, занимай оборону! Соблюдать осторожность, у них отравленные копья!…

* * *

Мимо Кальвии пронеслось несколько охранников, но она почти не обратила на них внимания, уловив лишь, что кто-то неизвестный забрался в дом. Она всецело была поглощена подслушиванием. Слышно было плохо, тяжелые дубовые двери скрадывали звуки, однако отдельные слова долетали до ее ушей. И слова эти пугали ее. Пугали до смерти. В конце концов, она была лишь женщиной, а женский разум не всегда выдерживает сильные переживания.

* * *

Помаявшись некоторое время по Бирюзовой гостиной, погадав, куда подевались ее телохранители, Рохана решила пройтись по дому – поискать сестру и заодно выяснить, почему все шумят и суетятся.

* * *

– Продолжай, Конан, продолжай. Это очень интересно,- осторожно произнес Моравиус. – Итак, король воров Шадизара послал тебя сюда, чтобы ты встретился с местным Королем Теней?

– Именно так, благородный сенатор.- Киммериец сделал ударение на последних словах, но сенатор сделал вид, что не заметил подтекста.

– И как? Удалось ли тебе встретиться с Аффендосом?

– Полагаю, да.

Мерзавец, он все еще делает вид, что не имеет никакого отношения к воровскому миру Конверума! Осторожничает. Ну и пусть, мне это только на руку. Он сам тянет время, не понимая, что уже начал плясать под мою дудку… Погоди, Аффендос, дай только с этой веревкой разобраться, а уж потом поговорим по душам…

И ни один, ни второй не слышали, что немногочисленная (зачем держать целый полк в доме одного из самых уважаемых людей города?) охрана дома из последних сил сдерживает наступление дикарей из Черных Королевств, что несколько чернокожих уже проникли в залы первого этажа.

* * *

– Удалось тебе встретиться с Аффендосом?», «Полагаю, да»,- услышала Кальвия из-за двери. И сжала кулачки. Ужас охватил ее разум колючими лапками.

* * *

Шаман Манумба слышал биение сердец своих воинов, доносящееся с разных сторон Большой пещеры.

Одно заколотилось часто-часто – то воин Грогру вступил в схватку с пауками. Вот сердце воина радостно трепыхнулось – значит, убит белый гаденыш. Сердце екнуло – Грогру ранен? Опять вздрогнуло от восторга – ага, не стало еще одного паука. А! Сердце Грогру стало биться тише, все тише… Остановилось. Возвращайся, Грогру, в живот Нанги, чтобы снова выйти оттуда через много лун с новым лицом и именем.

Скоро все сердца, кроме сердца воина Папчуу, дали знать Манумбе, что все его воины, кроме Папчуу, сражаются с пауками.

Вот не стало воина, не стало паука, еще паука и еще. Еще, еще, еще, еще паука. Ах, воин Стрр Хйох ушел, воин Ыйы ушел. Ага, паук убит!…

…Много пауков убили его воины, очень много, но все, кроме Папчуу, один за другим вернулись в живот Нанги. Но жив Папчуу, сын Уучпапа, и пока он жив, шаман Манумба останется на дереве. Не станет Папчуу – шаман Манумба слезет с дерева и пойдет на пауков. Один. И освободит Пьйонгу.

По неизменяющемуся биению сердца Папчуу Манумба догадался, что воин пока обходит паучьи ловушки и засады. Молодец Папчуу! Как и его отец, он – величайший воин мира!

* * *

Папчуу не обходил никакие ловушки и засаду. Поняв, что пауков неизмеримо больше, чем настоящих воинов, он предпочел спрятаться – до поры до времени – в маленькой темной пещере. Он не знал, что пауки называют ее чуланом. Во мраке ему удалось разглядеть странные паучьи штучки, среди которых он не заметил ни одного знакомого. Папчуу сидел в пещерке долго, он боялся выйти из нее, эти пауки слишком хорошо воюют, они убьют его. Вот отец его, Уучпап, тот бы справился с белыми насекомыми, но Папчуу не настолько великий воин. Зато он великий подражатель крикам Хвостатых Полулюдей – макакук.

Вход в пещерку неожиданно открылся, на пороге возник белый паук. Папчуу бросился на него и ткнул отравленным копьем. Паук что-то бросил, что-то, проткнувшее Папчуу сердце.

* * *

Подобно коричневым тараканам, коричневокожие нападающие разбредались по всему дому, залезали в каждую щель, неожиданно набрасывались на стражников. Конечно, их тонкие копья-палочки не могли противостоять остро отточенным мечам охранников, к тому же предупрежденных о коварных свойствах их оружия, но если уж темнокожему вторженцу удавалось царапнуть наконечником копья кожу стражника…

Деливио медленно продвигался ПО тускло оспе щенному коридору. Опять эти черные! Почему они преследуют его? Или это пособники Конана и дохлого Вайгала? Пришли сюда, чтобы освободить своего подельника?…

Из каморки под лестницей, что вела на второй этаж, донесся неясный, едва слышный шум, но чуткое ухо начальника сенаторской стражи уловило его. Выхватив из кармана металлический кружок с заточенными зубцами, он распахнул дверцу и метнул в темноту. В ответ из темноты вылетело тонкое копье, и, зажатый тесным пространством, Деливио не смог увернуться. Начальник стражи Моравиуса и темнокожий воин Папчуу умерли одновременно.

* * *

Рохана почувствовала страх. В доме царил переполох – бегали туда-сюда слуги, выкрикивали какие-то команды стражники, а снизу доносились звуки битвы. Ну где же Дарк и Томак? Почему их нет рядом,- когда их хозяйка в опасности?! Ох и задаст она им! Когда найдет…

Протяженными коридорами Рохана приближалась к Нефритовому залу – и к развязке всей этой истории.

Глава XXX

Шаман услышал волнение сердца Папчуу – потом оно отозвалось радостью победы над белым пауком – и тут же перестало биться. Последний настоящий воин вернулся в живот Нанги.

Манумба слез с дерева: что ж, настал его час. Сейчас силой Вудайю он расправится с белыми пауками. Сейчас… Хорошо было бы, конечно, наслать на паучков стада Носатых Гор, они бы в миг разворотили пещеру и перетоптали бы всех белых гадин. Но не встречались во владениях белых пауков Носатые Горы, а ждать, пока они придут из родных земель, шаман не мог.

Он обойдется и без Носатых Гор.

Шаман закусил конец бардовой бороды, выплюнул его и произнес заклятие Вудайю Хохочущего.

Вытатуированные на его теле звери зашевелились: зашипели, оскалились, задвигали лапами, завертели головами, забили хвостами, потом вдруг соскочили с кожи и завертелись вокруг улыбающегося встрече с ними Манумбы. Шаман сказал:

– Вофым!

И звери, обретшие плоть, подхватили его, понесли по воздуху. Приблизили к одной из дыр в Большом камне, пронесли внутрь, опустили на землю, сделанную из дерева. Но не было у шамана времени разглядывать ухищрения белых пауков. Ему, пока рядом нет трусливых и жестоких тварей, надо успеть произнести три слова Вудайю… Произнес. Зажегся Светильник Нанги. О Пьйонга! Твое воплощение совсем близко.

Шаман заторопился на свет Нанги; рядом с ним, как собаки, сопровождающие охотника, бежали его звери, забегая вперед, заглядывая ему в глаза, преданно виляя шипастыми хвостами.

* * *

В Нефритовом зале по-прежнему царила тишина: строитель дома Моравиуса специально позаботился о том, чтобы внутрь не долетало ни звука и чтобы ничто не отвлекало сенатора от важных дел.

– То есть, Конан, ты хочешь сказать, что тебе известно, кто такой Аффендос? – проникновенно спросил Моравиус, наклоняясь поближе к киммерийцу.

«Ну не убьет же он меня сразу, не выяснив, кто еще, кроме меня, знает о нем? И не выслушав «предложение» короля воров Шадизара?…»

Конан набрал полную грудь воздуха и сказал, твердо глядя в глаза сенатора. Точно в воду нырнул:

– Да, сенатор. Мне известно, кто он, Король Теней.

Сенатор выпрямился. Помолчал немного задумчиво, покачиваясь с пятки на носок. И наконец изрек:

– Хорошо. Это хорошо. Но об этом мы поговорим позже. А теперь я все же хотел вернуться к вопросу об украденных документах…

Ослабло очередное волокно веревки, которой были связаны руки Конана.

В этот момент дверь позади Моравиуса отворилась.

* * *

«Да, сенатор. Мне известно, кто он, Король Теней»,- услышала Кальвия голос пленного. И мгновенно обернулась к телохранителям сестры.

– Томак, останешься тут. Никто в зал войти не должен, пока я не позову. Дарк, ты идешь со мной. Будь готов действовать.

Томак кивнул и взял арбалет на изготовку.

* * *

Сенатор обернулся на звук открываемой двери.

– Кальвия!

Конан едва не вскрикнул от удивления: это же одна из тех шлюх-близняшек, что заманили его и заставили скакать ночь напролет! Она-то что тут делает?… Да с ней еще и тот боец, которого Конан поколотил в спальне, где кровать с черными простынями!

Шлюха мельком глянула на пленного варвара, но если и узнала его, то ничем не выдала своих чувств. Телохранитель, вытащив кинжал, переместился влево, выйдя из поля зрения киммерийца. Конан еще яростнее заработал кистями руки. Ну же, когда же эта треклятая веревка наконец поймет, что ей не совладать с северянином!…

– Дорогой, мне так страшно! – воскликнула жена Моравиуса, заламывая руки,- Какие-то люди забрались в дом, стражники носятся туда-сюда. Мне пришлось попросить телохранителей Роханы оберегать меня. Я сижу там совсем одна, ты меня бросил… Л внизу идет настоящее сражение!

– Не сейчас, Кальвия, не сейчас,- отмахнулся сенатор. – Я уверен, что Деливио справится со всеми неприятностями. Этот пленный говорит такие интересные вещи…- И Моравиус вновь склонился над Конаном.- Так я жду ответа, варвар.

– Наверное, это мои люди из Шадизара – пришли вызволить меня,- как можно безмятежнее сообщил Конан, используя любую возможность, чтобы еще немного, еще чуть-чуть потянуть время.- Тебе не удержать меня, сена…

Он вдруг запнулся, только сейчас уловив некую странность во всем происходящем. Разум опытного воина забил тревогу, Конан почти ощущал, как в воздухе скопились раскаленные добела опасность и угроза смерти. Но от кого они исходят? Он не мог больше произнести ни звука. Мысли метались в мозгу, как лошади в охваченной пожаром конюшне. Сенатор, Кальвия, охранник за спиной… Почему – так? Неужели… Не может быть!

…Телохранитель обнажил кинжал. Он готов напасть. – На кого? Пленный же связан…

…Аффендос, как сказал Вайгал, это Моравиус. Но почему сам сенатор не выказывает ни толики беспокойства, лишь любопытство?…

…Зачем шлюха явилась сюда, ведь она не должна лезть в дела своего мужа?…

…Зачем она спряталась у сенатора за спиной? Не меня же она боится…

«…За спиной мужчины всегда стоит женщина,- сказал когда-то Конану хромоногий юноша-маг, что сидел возле трупа своего учителя.- И женщины любят убивать…»

Истина открылась перед киммерийцем, подобно тому, как солнце выходит из-за туч, и ослепила его.

– Сенатор, сзади! – гаркнул Конан и рванулся изо всех сил. Веревка затрещала, однако не пустила.

Вайгал ошибся в своих подозрениях, только сейчас понял северянин… Но было уже поздно.

Моравиус вздрогнул, резко выпрямился. В глазах его застыло неимоверное изумление… а потом оно исчезло – равно как и все прочие чувства: глаза сенатора остекленели. Рот приоткрылся, оттуда на грудь выплеснулся сгусток крови. Он издал хриплый звук и шумно повалился ничком к ногам связанного варвара.

Из его спины торчала рукоять изящного дамского кинжала.

А над телом сенатора стояла Кальвия – его жена.

Шлюха.

Король Теней по имени Аффендос.

И она улыбалась. И безумием веяло от этой улыбки.

* * *

Из пещеры, в которой не было пауков, шаман шагнул, отодвинув деревянную паучью заграду, в пещеру с пауками. Пришло время его зверушкам, истосковавшимся по свежей крови, испить кровь паучью.

– Атумг! - произнес шаман, отпуская зверей на вольную охоту.

Манумба, прислонившись к пещерной стене, стал ждать, когда его верные слуги, в которых вложена сейчас вся его колдовская мощь, расчистят для него дорогу, освободят путь от надоедливых пауков.

Однако звери, вместо того чтобы послушно двигаться немного впереди шамана, оберегая хозяина от всевозможных напастей, разбежались по дому.

Манумба звал их, но не мог вернуть. Происходило страшное: им пришлась по вкусу паучья кровь, они обезумели от нее; пока они не насытятся ею или пока не погибнут – не вернутся. А пока не вернется хотя бы один из зверей – не вернется к шаману хотя бы толика его колдовской силы. А без нее он просто старик. Уставший, больной старик. Манумба едва не плакал от досады.

Звери гибли один за одним. Где и как – он не знал, но слышал Невидимым Ухом их смерть.

* * *

Томак обернулся на звук. Дверь, закрывавшая проход в соседний зал, рассыпалась в щепки под чудовищным ударом извне, и тут же в раскрывшийся проем впрыгнул зверь, словно вышедший из страшных бабушкиных преданий, слышанных в детстве.

Пугаться и размышлять над тем, что бы это значило, не было времени. Томак обнажил меч и занес его, собираясь отделить приближающуюся клыкастую башку от чешуйчатого тела.

И он отсек эту башку, однако выстрелить из арбалета, чтобы завершить начатое, не успел: когти чудовищного зверя нашли тело человека и принялись рвать его на части. Обезглавленная тварь еще жила!

Она жила до тех пор, пока человек не испустил дух.

Томак не успел крикнуть, его быстротечная схватка с чудовищем промелькнула в полной тишине, если не считать грохота выбиваемой двери. А тварь, дождавшаяся смерти своей жертвы, и сама перестала быть, исчезнув бесследно, как исчезает вода, вылитая на песок.

Манумба вскричал от злости и бессилия. Погиб его последний зверь! Погибли все настоящие воины! Теперь он один, теперь он просто слабый старик. Но он пойдет на все еще мерцающий для него свет Нанги… и умрет, вырывая Пьйонгу из паучьих лап. А может, вырвет и не умрет?…

* * *

– Бедный, бедный Моравиус! – продолжая улыбаться, Кальвия выдернула кинжал из тела супруга.- А ведь мог бы еще жить и жить…

Она неспешно поднялась на невысокий подиум, спрятала свое миниатюрное оружие в складках просторного одеяния, подошла к пустующему сенаторскому креслу, куда Деливио поместил украденный Вайгалом свиток и украденную Конаном уродливую статуэтку. Взяла пергамент, бегло проглядела его, небрежно отбросила в сторону. Свиток с тихим шорохом упал на пол.

Дарк стоял за спиной Конана и мог, невзирая на высокую спинку кресла, заметить, как киммериец шевелит кистями рук. Поэтому варвар, закусив губу, оставил свои попытки освободиться – хотя чувствовал, что до освобождения осталось совсем немного. Кальвия вновь спустилась к пленному. – Так я и думала, – сообщила она киммерийцу. В глазах ее мерцали два зловещих огонька.- Старик решил продаться Немедии. Дурак! Я бы позволила ему продаться хоть самому Сету, лишь бы он не мешал мне и моему делу. И он бы не мешал, не появись ты, грязный варвар, и не реши сообщить обо мне мужу… Одного не могу понять, как ты сумел вычислить меня? Как узнал, кто скрывается под именем Аффендос? Ты ведь специально подстроил все так, чтобы Рохана тогда обратила на тебя внимание и пригласила на наш маленький праздник, да? Ты хотел увидеть меня в деле, правда ведь?

Конан молчал, лихорадочно соображая, что предпринять. Шлюха уверена, что он знал о ее второй личине… То есть, тьфу, третьей – если считать личину шлюхи. Можно ли это как-то использовать? О Кром, она же безумна, совершенно безумна… Нельзя выводить ее из себя. И еще этот громила за спиной…

– Я всегда восхищался тобой – женщиной, сумевшей подчинить себе целый город,- осторожно произнес он.

Кальвия рассмеялась.

– А хочешь знать, как женщина смогла стать не уловимым Аффендосом, при этом оставаясь женой одного из влиятельных мужей Конверума? Как могла управлять огромной армией головорезов и подонков всех мастей вроде тебя? Как, царствуя на воровском троне, оставалась неизвестной своим подданным? Я расскажу тебе. Мне интересно говорить с покойником, это, знаешь ли, возбуждает. Тем более, я еще ни одному человеку не рассказывала о себе – а иногда так хочется выговориться. Я же женщина, а мы, как известно, существа болтливые. Да и спешить нам особо некуда. В эту комнату никто без приказа сенатора не посмеет войти. А сенатор мертв. И убил его, кстати, ты. Несчастный Моравиус! Мы чуть-чуть не успели спасти его… зато убили вырвавшегося на свободу убийцу. Тебя. Мои мальчики будут ходить в героях, а я – безутешной вдовой.

Она прошлась туда-сюда – пять шагов налево, пять направо, возбужденно пощипывая себя за нижнюю губу.

На Конана она не смотрела. Она разговаривала сама с собой. Темная сторона ее личности, до сих пор удачно скрываемая в глубине души, наконец прорвалась наружу и затопила разум женщины беспросветной чернотой.

– Но мы отвлеклись. Да, когда-то я была простой любящей супругой сенатора. Из всех развлечений, могущих разнообразить тоскливые будни сенаторской половины, мне доставляли кое-какое удовольствие только наши с Роханой шалости, хорошо тебе известные. Мы держали наши похождения в строжайшей тайне, но от того человека утаить что-либо было невозможно. Потому что его звали – Аффендос. Ты, я вижу, удивлен. Да, существовал настоящий, вернее, первый Аффендос. Мужчина. Жестокий, умный, с непомерной гордыней. Он прибыл к нам издалека, будучи никем, и за короткое время сумел, расправляясь беспощадно со своими противниками и щедро одаривая сторонников, стать тем самым Королем Теней, легенды о котором давно гуляют не только по Коринфии, но и по сопредельным землям. Многое в этих вымыслах – правда. Но не о них речь.

Кальвия говорила все быстрее и быстрее, брызги слюны вылетали из ее рта при каждом слове. Конан напряженно следил за женщиной. Она безумна, в этом киммериец не сомневался. Клянусь Кромом, воистину в таких местах я еще не бывал – сумасшедшая шлюха управляет воровским миром целого города!… – Так вот. Аффендос узнал о нас с Роханой все, все о наших невинных ночных забавах. Он захотел, пугая разоблачением, выуживать из нас – в первую очередь, из меня – деньги. Его люди похитили меня и привезли к нему на разговор. Разумеется, мне не снимали повязку с глаз, и он, конечно, по своему обыкновению, прятал лицо.

* * *

Рохана подошла к дверям, ведущим в Нефритовый зал, и едва не закричала, увидев изуродованный труп своего телохранителя, непобедимого, верного Томака. Его меч был покрыт какой-то черной мерзостью, заряженный арбалет валялся поблизости. Телохранитель, обладающий молниеносной реакцией, выстрелить не успел. В кого? Кто напал на него, а потом скрылся? И куда скрылся?…

Ее охватил такой страх, что она едва не бросилась бежать куда глаза глядят. Она осталась одна! Совсем одна в пустом доме! Кто рыщет по особняку, кто-то ищет ее, Рохану, хочет ее убить – точно так же, как убил милого Томака!…

Она бы и побежала, если б вдруг не услышала из-за двери приглушенный, но такой знакомый голос.

Кальвия! Сестричка Кальвия! Она здесь! Скорее к ней!

Рохана бросилась к дверям, но на пороге замерла, прислушавшись. Что там происходит? Неужели это говорит Кальвия – ее родная сестра?…

* * *

– В тот вечер вместо дойной коровы Аффендоса я стала любовницей Аффендоса. Как? Посмотри на меня еще раз. Разве может настоящий мужчина устоять передо мной, если я захочу увидеть его в своей постели? – Кальвия повернулась, красуясь перед связанным киммерийцем. Ее влажные, похотливые губы маняще приоткрылись, обнажив крупные, белые зубы. Говорила она таким тоном, словно кокетничала перед гостями на званом вечере, а не рассказывала свою гнусную историю тому, которого собирается вскорости убить.- Настоящий мужчина не сможет, а Аффендос был именно таким. Он был по-настоящему влюблен в меня. Да и я в него… И жил бы, и царствовал он до сих пор, если бы не стал со временем остывать ко мне. Еще немного – и он бросил бы меня. А ты догадываешься, как Король Теней бросает женщин, видевших его лицо… и не только лицо? Он бросает их в сточную канаву. И знаешь, как я поступила?

– Как? – подыграл ей северянин и пошевелился в кресле – сделав вид, будто у него затекла спина, а на самом деле проверяя прочность веревки. Веревка заметно ослабла… но все же недостаточно. Он напряг мышцы. Тщетно. Да и этот, как его, Дарк, что ли, стоит за спиной – неизвестно, кто успеет нанести удар первым. Тем более что ноги-то у Конана связаны…

– Я опередила Аффендоса,- засмеялась Кальвия, точно ребенок, радующийся новой игрушке.- Я перерезала ему горло после последний нашей с ним ночи любви. На его предсмертные хрипы в спальню ворвались его личные телохранители, единственные кроме меня знавшие его в лицо люди, его порученцы, через которых он отдавал приказы своим «теням». Дарк у тебя за спиной, а Томак… где же Томак, а, Дарк?… Ах да, я оставила его сторожить дверь. Да. Так вот. Дарк и Томак. Они увидели, что их хозяин мертв, но не убили меня. Потому что они умные. Потому что они без Аффендоса – ничто, не грозные «тени», а так – рядовые, никому не нужные людишки с кинжалами на поясе, каких множество. Они и предложили мне занять опустевший трон. Если бы я не согласилась, они бы выпустили из меня кровь и были бы правы… Но я согласилась, и не только из страха. Жизнь женщины, чьей-то там жены, пресна, мой милый, почти мертвый варвар!

Откинув голову, она зашлась смехом – чистым, радостным, довольным… Искренним смехом. И продолжала, отсмеявшись:

– Кто мог узнать, что король умер и на трон взошла королева? Ведь все, кто, кроме Дарка и Томака видел когда-нибудь Аффендоса, еще при нем отправились на Серые Равнины!

Кальвия присела на рукоять кресла, в котором находился Конан, прижалась горячим даже сквозь одежды бедром к предплечью варвара. Потерлась о него, наклонилась к уху пленного и возбужденно прошептала:

– Знаешь, править оказалось не так уж сложно. Ведь королевство содержалось в образцовом порядке. А как поддерживать порядок, мне объяснили Дарк и Томак. Когда я совершенно вошла в роль, то выяснилось, что способностей к царствованию у меня не меньше, чем у предшественника. И по тому, какие приказы получали от меня «тени» через Дарка и Томака, никто ничего не заметил…

– Даже муж?…- выдохнул северянин.

Кальвия опять засмеялась.

– Муж? Да он не замечал, кто лежит с ним на супружеском ложе – я или Рохана! – Потом на лицо ее набежала тень.- Единственный, кто заподозрил, что я веду двойную жизнь, был мой бедный, глупый папочка, патриций Грасс. Жаль его. Но что прикажешь было делать? Он взял и не вернулся с охоты. Мои «тени» помогли ему исчезнуть навсегда…

Быстрым жестом взъерошив Конану волосы, Кальвия соскочила с подлокотника, закружилась по залу в безумном танце.

– Ла-ла-ла! Как это приятно, мой любимый, быть той, кто сильнее всех в этом городе, сильнее всего Сената! Одно только плохо.- Остановив танец столь же неожиданно, сколь и начав, она повернулась к пленнику и скорчила обиженную гримаску.- Никто не должен был знать об Аффендосе. А это, понимаешь ли, очень сложно для женщины – женщины, понимаешь ли, любят хвастаться своими победами…

– Довольно. – Голос се неожиданно стал холодным, как губы покойника. Она посмотрела на Конана, и Конан увидел в ее глазах окончательный свой приговор.- Я устала. Теперь ты знаешь обо мне все. Я рада. Увы, это знание ты вынести за стены Нефритового зала не сможешь… Ну и не надо.

Кальвия достала из складок платья испачканный в крови сенатора Моравиуса кинжал и сделала шаг в сторону привязанного к креслу варвара, заслонив собой вход в Нефритовый зал.

Конан задергался в кресле, изображая испуг, а на деле разрывая последние волокна веревки. А что же телохранитель этот тупой застыл столбом? Или он не видит, что его хозяйка спятила?… Да, конечно, не видит. Точнее, не хочет видеть. Сумасшедший или нет, Аффендос должен править миром Теней…

Так. Ударить, отбросить ее связанными ногами, опрокинуть кресло набок… Нет» Дарк, эта гора мяса, прикончит меня со спины раньше, чем я успею сказать «Кром». Руки, надо освободить руки…

Кальвия приближалась – медленно, однако, вовсе не наслаждаясь тем, что оттягивает решающий момент. Просто ей предстояло завершить не столь уж приятную, несколько обременительную, но необходимую работу, и она не торопилась, дабы не испортить результат.

– У тебя красивое тело, Конан.

Кинжал поднялся на уровень его груди. Киммериец из последних сил напряг мышцы рук. Он молчал; все его существо сосредоточилось на одном: совладать с путами. И путы поддавались… Но слишком медленно. Хорошие веревки вьют в Конверуме. Пожалуй, это единственное, что здесь умеют делать хорошо…

– Мне жаль портить столь совершенный экземпляр.

Кинжал отодвинулся немного назад в замахе. Киммериец почувствовал, как трещат его суставы в неимоверном напряжении. С едва слышными звуками рвались нити, из которых была свита веревка. Но все равно было поздно.

– Ты хороший любовник. Но я, Король Теней по имени Аффендос, должна…

Кинжал на миг замер в верхней точке замаха и метнулся вперед – точно в сердце северянина.

Глава XXXI

Что-то едва слышно щелкнуло, вжикнуло в воздухе… и Кальвию отбросило в сторону, будто невидимый великан обрушил на ее спину удар своего могучего кулака.

Женщину швырнуло на пол, и ее тело покатилось по вощеным доскам Нефритового зала.

Спустя миг невозмутимый телохранитель за спиной Конана впервые за это время издал хоть какой то звук. Он зарычал совсем по-звериному и бросился к дверям.

Спустя миг (этого мига заминки как раз и не доставало Конану, чтобы окончательно победить путы) киммериец метнул свое тело вдогонку Дарку, вытянув вперед освобожденные наконец-то руки.

Огромное тело варвара обрушилось на огромное тело телохранителя; последний никак не ожидал атаки со спины – до сего момента он пребывал в полной уверенности, что пленному вырваться не удастся.

Воины покатились по полу.

Конан чудом избежал удара кинжалом, вжал Дарка лицом в пахнущее мастикой дерево, обхватил за шею.

Затекшие руки не слушались его… но обрывки треклятой веревки все еще свисали с кистей. Молниеносным движением он обернул один из таких обрывков вокруг шеи врага, дернул, и…

Хрустнули шейные позвонки, и тело охранника Роханы и подчиненного Аффендоса обмякло.

Конан перекатился набок. Отдышался, успокаивая мышцы и нервы.

Свобода. Быть не может. Молчаливый телохранитель мертв. Аффендос…

Он поднял голову.

Аффендос лежал чуть в стороне, разметав свои великолепные волосы по полу. И не шевелился. Потому что из спины, аккурат напротив сердца, уродливым полипом торчала арбалетная стрела. Вайгал?!.

Конан оперся на локоть и посмотрел на выход из Нефритового зала. Тело его вновь непроизвольно напряглось. Нет, то был не Вайгал.

В дверном проеме застыла стройная женская фигура – с разряженным, но нацеленном на Конана арбалетом в дрожащих руках там стояла Кальвия – Аффендос, Король Теней.

Конан помотал головой.

Да нет же, тьфу. Какой Аффендос, какая Кальвия? Оба этих человека, слившихся воедино в одном теле, мертвы. И убила их сестра-двойник Кальвии-Аффендоса… как ее… Только тут Конан понял, что не знает ее имени.

– Эй…- тихо позвал он.

Сестра Кальвин вздрогнула и нажала на пусковую скобу арбалета, направленного на киммерийца. Ничего не произошло: стрела уже нашла свою цель. Тогда двойняшка тихонько всхлипнула.

– Успокойся, девочка,- как можно ласковее сказал киммериец и как можно медленнее поднялся на колени, показывая ей свои пустые ладони.- Все в порядке. Я тебе вреда не причиню.

Арбалет Томака выпал из вмиг ослабевших пальцев сестрицы и с тупым стуком упал на пол.

– Она… она…- заплакала девушка, даже не пытаясь остановить слезы, увлажнившие ее щеки.- Она убила нашего папу…

– Но теперь все закончилось. Успокойся.- Конан размотал веревки на ногах и шумно перевел дух.- Да, дела…

– А я убила… Я убила свою сестру!!! Сотрясаемая рыданиями, близняшка Кальвии опустилась на колени.

– Твоя сестра, милая, умерла давным-давно,- прежним тоном продолжал северянин.- Ты просто не заметила, что вместо нее рядом с тобой живет другой человек.

Он поднялся на ноги, растер затекшие мышцы. Неторопливо подошел к плачущей женщине, вновь опустился на колени – уже рядом с ней.

Кальвия всадила нож в спину своего мужа. Эта женщина всадила арбалетную стрелу в спину своей сестры. Р-родственнички, Бел бы их побрал.

– Я тебя помню,- вдруг подняла заплаканное лицо сестрица и неожиданно вцепилась пальцами в воротник куртки Конана – будто это была единственная надежная вещь во вставшем с ног на голосу мире.- Ты тот, с кем мы… с кем мы…- И она вновь зарыдала.

– Да,- вздохнул Конан.- Наверное, это я.

– Я же ничего, ничего не знала. Мы были так близки… Мы… Мы…

Конан обнял ее за плечи, и молодим женщина уткнулась лицом ему в грудь, не разжимая кулачкой, держащих его за воротник.

– Мы иногда менялись – я выдавала себя за К… Кальвию, а она забирала моих телохранителей и жила в моем доме… В доме нашего отца… Как это страшно… как страшно…- Вдруг она подняла заплаканное личико и жарко прошептала: – Ты ведь не оставишь меня сейчас? Обещай мне, варвар, ведь не оставишь?

«А ведь безумие по наследству передается. Что, если и у этой плутовки тоже свои демоны в голове живут?…» – всплыла в мозгу Конана непрошеная мысль. Но северянин взмахом гривы черных волос отогнал ее: перед ним была лишь испуганная, потерянная, заблудившаяся девочка.

– Конечно не оставлю,- ласково ответил варвар.- Все кончилось, милая. Все кончилось…

Их губы нашли друг друга.

* * *

Шаман Манумба отодвинул еще одну деревянную заслонку и вошел в еще одну пещеру. Посреди пещеры чем-то непонятным занимались паук с паучихой. А за ними у какой-то паучьей поделки из дерева – о всемилостивый Пьйонга! о несравненная Нанга! о безграничные милости их! – вот он!!!

Манумба, позабыв о пауке с паучихой, о их непременной злобе и коварстве, бросился к замеченному им воплощению Пьйонги.

Не вставая с колен, Конан метнулся, перехватил чернокожего старика, уложил на пол, вывернул руки, завел их ему за спину, сцепил у запястий одной ладонью, как железным браслетом.

– Это еще кто? – воскликнула Рохана.

– Если б я знал,- выдохнул северянин.- Но эти словно дегтем вымазанные дикари целый день сегодня путаются у меня под ногами. И все норовят убить. Меня и тех, кто рядом… Эй, старик, ты кто будешь?

Плененный старик выворачивал голову, почему-то напряженно вглядываясь в сенаторское троноподобное кресло, и не переставая бубнил: «Пьйонга… Пьйонга…».

– Тебя зовут так – Понга? – Киммериец встряхнул худого, как скелет, старого дикаря.

– Пьйонга! – радостно взвизгнул пленник и часто-часто задергал подбородком, указывая опять-таки на моравиусское кресло.

– Он вроде на что-то показывает,- заметила Рохана. Напоследок всхлипнула и добавила: – А разве нельзя его отпустить? Он, по-моему, не может причинить вреда…

– Х-ха, как же, не может! Повидал я их сегодня! Они таскают с собой всякие отравленные штучки…

– Пьйонга, Пьйонга,- уже почти плакал старик.

– Ну, тогда что мы с ним будем делать? – спросила женщина.- Я уже ничего не понимаю, что происходит…

– Поговорить с ним, я вижу, не удастся. Да и обойдусь я без этого. Правильно было бы отправить его на Серые Равнины, но, из уважения к преклонным годам, я думаю ограничиться крепкой затрещиной, которая уложит его на пару-тройку часиков в беспамятство.

– Посмотри, посмотри! Он все показывает на подиум! Неужели тебе неинтересно узнать, в чем тут дело?

– Ну и любопытные вы создания, женщины! Ведь только что, на твоих глазах… Ладно-ладно, молчу. Отпущу его. Погляжу, чем он будет заниматься. Но если вдруг что-то мне не понравится или насторожит – вот эта штучка сразу летит в него.- И Конан кивнул на кинжал, вывалившийся из ладони мертвого Дарка и ждавшего своего часа неподалеку. После чего отпустил руки старика и отполз на шаг, не вставая с колен.

* * *

А, белый паук напугался гнева Пьйонги, спасает свою никчемную жизнь, убегает! Так и должно быть! Скорее к Пьйонге! Скорее!

* * *

– Рохана и Конан увидели, как пленник подбежал к подиуму, наклонился над креслом-троном Моравиуса, что-то поднял и повернулся к ним.

– Ба, да это та штуковина, которую я стащил когда-то у вашего сенатора! Подожди…

Киммерийца вдруг осенило. Где появлялись чернокожие? В «Червивой груше», у Вайгала и здесь.

Ах, Деливио, старый ты нужник, значит, эту статуэтку, которую я спер у сенатора, ты спер в моей комнате в «Червивой груше»? А чернокожие за ней и охотились. Везде, где находился ты! Они охотились за ней! Им всего-то нужна была эта уродина! О Кром, если б знать раньше, Вайгал был бы жив…

Старик держал костяную фигурку с нежностью матери, нянчащей ребенка, качал ее, поглаживал, что-то шептал, прижимал ее к сердцу. По его морщинистому лицу текли слезы.

* * *

Дети Нанги и Пьйонги спасены, их хижины вновь будут защищены, дети детей Нанги и Пьйонги не будут страдать от насылаемых соседями болезней! Ждите, шаман Манумба возвращается домой!

И Манумба рванулся к дверям с такой прытью, словно за ним гнались все окрестные вражеские племена вкупе с белыми пауками, Хитрыми Полосатыми Зверями и Носатыми Горами.

* * *

Когда старик исчез в дверях, Конан некоторое время молчал, потом перевел взгляд на сидящую рядом женщину. После странного появления и исчезновения чернокожего слезы сами собой высохли на ее щеках. Она смотрела на киммерийца с надеждой и тревогой.

Киммериец пожал плечами:

– Стало быть, старикашка получил назад свое добро… Что ж, девочка, я ухожу. Пешком. Плевать на коня. Очень уж мне не терпится покинуть ваш веселый Конверум. И чем раньше, тем лучше, пока им кто-нибудь не пожаловал. Например, Ларго – с ним я еще почему-то не познакомился.

– Я с тобой! – запальчиво выкрикнула сестра мертвой… мертвого Аффендоса.

– Куда?

– Куда угодно!

– Да ты что, а дом? А богатство, к которому ты привыкла? Или бродяжничать потянуло?

– Мне ничего не нужно после того, как… как… Я люблю тебя!

– Когда ж ты успела?! Ты имя-то мое успела узнать? Я ведь твое так и не знаю.

Молодая женщина вымученно улыбнулась.

– Меня зовут Рохана… А как твое имя?

Конан рассмеялся.

– А я Конан. Конан из Киммерии.

Они смеялись долго, очень долго – стоя на коленях посреди смерти, разрушений и сгущающегося вечернего мрака.

Грегори Арчер

Король воров

(«Северо-Запад», 1998, том 48 «Конан и король воров»)

Пролог

У подножия пологого, поросшего вереском холма бил родник. Прозрачная, как горный хрусталь, холодная, как северные красавицы, вода, выбиваясь из нагромождения мшистых валунов в царство солнечных лучей и не теряя ни капли своей, попадала на сооруженный когда-то кем-то из цельного дерева желоб, установленный на высоте человеческого роста. Текла по нему и журчащей струей ниспадала в еще один такой же желоб, лежащий на земле. Всадник спешился, привязал коня к дереву – как остынет, тогда и напьется. А человеку можно и сразу. На земле, на заметном месте стояла незамысловатая деревянная кружка. Остановившийся у родника два раза наполнял ее – два раза пустела кружка. Напившись, человек скинул с себя пропыленную, в двух-трех местах порванную рубаху и подставил под струю обнаженный мускулистый торс. Он фыркал и покряхтывал от холода и наслаждения. Вместе с потом и грязью смывалась усталость. Ну, теперь он и не заметит, как доскачет до города, который видел с вершины холма.

Человек вдруг резко обернулся на треск сучьев позади себя. По тропинке, ведущей из леса, к роднику подходила старуха с глиняным кувшином в руке.

– С хорошим днем, сынок! – улыбнулась она, обнажив беззубые десны.

– Здорово, мать! Денек и впрямь хороший! – Молодой человек подошел к коню, отвязал его, повел к водопою.

– В Конверум путь держишь, сынок?

– Значит, городишко Конверумом называется! Тогда выходит, в Конверум путь держу. Богатый городишко?

– И бедных людей там тоже хватает. Как и везде.- Старуха подвела горлышко своего кувшина под стекающую с верхнего желоба на нижний родниковую воду.- Как и везде, богатые гребут под себя тремя руками, добром своим неохотно делятся.

– Ничего,- хохотнул молодой человек,- я попрошу – поделятся.

– Зато будь славен светоносный Митра, война и мор давно уже стороной обходят здешние места. И чернокнижников, чума им в сердце, вроде извели всех.

– И правильно. Должно же быть хоть одно место на белом свете, где можно отдохнуть от колдунов.- Незнакомец надел рубашку, закинул за спину меч в потертых ножнах из лошадиной кожи, запрыгнул на коня.- Ну прощай, мать, поеду.

– Езжай, сынок. На воина ты, гляжу, похож. Таким в Конверуме дело сыщется. Есть что охранять. Наймешься к купцу какому-нибудь. Голодать-то не будешь.- Старуха поставила наполненный кувшин на плечо, собираясь отправиться туда, откуда пришла.

– Как получится! – Всадник ударил стоптанными каблуками сапог по бокам лошади и умчался по дороге, ведущей в Конверум.

Он не знал, что его ждет в городе с таким красивым названием, сколько он в нем пробудет, как все там у него сложится.

Не знал и город, что к нему приближается человек, которому суждено стать одной из главных фигур в событиях большой важности и для Конверума, и для всей Коринфии, на чьей земле отпечатывались сейчас копыта лошади уставшего от долгой дороги всадника.

Глава I

Того, кого искал, Вайгал увидел на обычном месте – в самом дальнем углу, за столом, удаленном от других ровно настолько, чтоб случайно произнесенное в полный голос слово не ухватили бы чужие уши. Не лишняя предосторожность для людей их профессии! Да и вообще, те из них, для кого осторожность не становилась постоянной спутницей, вроде плаща и кинжала, недолго веселили мир своими подвигами.

(Утром Вайгал уже заходил в этот трактир с подходящим названием «Червивая груша» и узнал, что тот, кого он ищет, дрыхнет без задних ног после вчерашней попойки. Тогда Вайгал наказал хозяину заведения передать тому, кто когда-нибудь выйдет из занимаемой им комнаты на втором этаже и спустится вниз, что, мол, его ищет Вайгал; зайдет, мол, сегодня ближе к вечеру.)

Его ждут – это Вайгал увидел сразу. Правда, нужный ему человек не скучал в одиночестве, уныло дожидаясь, когда заявится инициатор встречи; наоборот, он обзавелся двумя подружками и одним другом. Две развеселые девицы, хорошо знакомые завсегдатаям «Червивой груши», расположились на его могучих коленях. Разудалая троица потягивала вино, которого на столе наблюдалось в количестве достаточном, чтобы ублажить роту отъявленных пропойц, и похохатывала, слушая разглагольствования четвертого гуляки. Затрапезно одетый тип с сизым носом, опрокидывая кружку за кружкой и, видимо, отрабатывая угощение, развлекал остальных потешными историями – одну из которых прервал своим появлением Вайгал.

– Конан, дело есть.- Пришедший протянул через стол руку для приветствия.

Названный Конаном освободил талию одной из девиц от могучей ладони, чем вызвал гримасу неудовольствия на хорошеньком глупеньком личике, и крепко пожал протянутую длань.

– Все, девочки.- Сверкнув бездонной синевой глаз в обрамлении черных спутанных косм, широкоплечий варвар легко, будто те вовсе не имели веса, снял с коленей расстроившихся жриц свободной любви.- Я вас позову немедля, как освобожусь.

– Ко-онан,- надув губки, протянула одна из девиц.- Ты обещаешь взять нас наверх и сегодня?

– Еще бы! Куда же я без вас!

Сизоносый тип тоже поднялся из-за стола и тоже без удовольствия.

– Можешь прихватить пару кувшинов, приятель,- не забыл про него Конан.- Потом подойдешь и дорасскажешь свою историю про копченых крыс.

Наконец Вайгал и Конан остались наедине.

– Еще не все деньжата из своей доли истратил?

Искавший встречи с варваром сел за стол, налил себе в свободную кружку вина, пододвинул блюдо с остывшим жарким. Мигом появившаяся служанка споро убрала грязную посуду и опустевшие кружки, поставила новый кувшины, до краев наполненные розовым вином.

– Сейчас узнаем.- Конан похлопал по кожаному кошелю на поясе.- Звенят пока. Правда, уже не так громко.

– При твоей бережливости надолго не хватит,- заметил Вайгал.

– Ерунда,- хохотнул киммериец.- Я давеча у этого сенатора одну штуковину прихватил. Если кошель совсем уж опустеет, продам ее.

– Что ты еще прихватил? – опешил Вайгал.

– Да статуэтку одну. Сейчас покажу, редкого уродства штучка…

Он полез было за пазуху, но Вайгал быстро схватил его за руку и зло прошипел:

– Ты что, рехнулся? Тут же народу полно! Неровен час, увидит кто, узнает – и Пыльный Подвал нам обеспечен!

Конан резко освободился от хватки подельника.

– Ладно, ладно. Нечего меня за руки хватать. Не люблю.

– Нет, Конан, ну ты как ребенок, клянусь Королем Теней! – продолжал бушевать, хотя и шепотом, Вайгал.- Из-за тебя мы оба с плахой познакомимся! Выброси ее, лучше выброси от греха подальше…

– Не шуми,- спокойно сказал Конан, отхлебывая из кружки.- Там, у сенатора, таких вещиц полным-полно, и эта еще не самая противная. Так что он даже не заметит пропажи. Давай-ка к делу. Зачем искал меня?

Вайгал покачал головой, глядя на варвара, как на шаловливого ребенка, потом перевел дух и негромко сообщил:

– Появилась возможность, не дожидаясь, пока твой кошель опустеет, хорошо заработать. Очень хорошо.

– Рассказывай.- Легкомысленность варвара пропала в мгновение ока. Посерьезнев, он перегнулся через стол, понимая: то, что ему доведется услышать, будет произноситься вполголоса или даже шепотом. И еще: за короткое, но насыщенное время их знакомства Конан уяснил, что этот тридцатилетний, рыжеволосый и рыжеусый коринфиец заслуживает того, чтобы сообщаемое им слушалось со всем вниманием.

– Короче, как мне сообщил доверенный человек,- вполголоса начал Вайгал,- сегодня на рассвете в город пришел караван из Черных Королевств. И вовсе не пустой пришел. И вот что я предлагаю…

* * *

Уроженец гористой Киммерии очутился в Конверуме три недели назад. Из представлявшего хоть какую-то ценность имущества при нем имелись лишь гнедой жеребец да двуручный меч старинной ковки в заплечных потертых ножнах лошадиной кожи. Благодарить за свое появление на коринфской земле молодой киммериец должен был свою беспокойную, полную энергии натуру и ветер странствий – ветер, не стихающий для него с младых лет, ветер, который он сам постоянно искал.

Отправиться в Коринфию Конан собирался давно, но воровское ремесло в заморийском городе Ларши неожиданно принесло ему деньги, и немалые, и северянин задержался дольше, чем следовало… А ведь говорили старики в Киммерии: «Большие деньги – большие неприятности» и «Удача и смерть всегда рядом». Увы, забыл юный Конан эти наставления. И вместе с деньгами едва не расстался с жизнью. Еле ноги унес – и вот он здесь, в Коринфии, в Конверуме, без гроша за душой…

Чтобы поесть, снять комнату в захудалой харчевне и, наконец, выспаться никем не беспокоимым, киммерийцу пришлось продать коня – последнее, с чем он еще мог расстаться. Конечно, барышник недодал пару-тройку монет за сильного, выносливого гнедого, но варвар не стал торговаться или выколачивать из базарного жулика настоящую цену – настолько он устал. На грош больше, на грош меньше – разницы нет, решил Конан.

Целые сутки он проспал мертвецким сном. Проснулся отдохнувшим, вновь готовым встретить жизненные перипетии лицом к лицу… но по-прежнему бедным и в плохом настроении. Опять в незнакомом городе, опять без денег. Впрочем, он осмотрится и быстро выяснит, что к чему. Лежат же здесь где-нибудь плохо деньги, гнев Крома им под ребра! Хотя бы такие, чтоб уплатить за еще один ночлег, вино, незамысловатый обед и женскую любовь перед сном. Немного-то их и нужно на первый раз…

Быстро раздобыть монету возможно только воровством. Нет, вероятно, существуют какие-то честные способы, но – вот жалость! – он им не обучен. Зато не первый день он изымает излишки у тех, у кого деньжата водятся и кто хотел бы поделиться, да стесняется предложить. И в ремесле изъятия он, Конан, кое-что смыслит – Бел не даст соврать.

Утро. Конверум. По улицам вовсю ползают горожане, гремя туго набитыми кошелями. Вперед!

* * *

Редкостное невезение преследовало Конана на первых порах в треклятом коринфском городишке. Вроде бы сразу наклюнулась подходящая возможность: прогуливаясь мимо не страдающего от бедности дома, киммериец приметил выходившего из ворот человека с огромной пустой корзиной. Человек взял курс на базарную площадь. Слуга или повар, посланный за продуктами, решил северянин. Стало быть, не только корзинку, но и с десяток серебряных монет тот тащит с собой.

В не очень людном месте Конан догнал человека, обнял его за плечи и прошагал с ним впритирочку полквартала. Со стороны могло показаться, что два неразлучных друга совершают утреннюю прогулку по любимому городу. Правда, тот из этой парочки, кто на голову пониже и поуже раза три в плечах, ну никак не хотел обнявшего его проходимца признавать за друга. Опять же и отказаться от непрошеного сопровождения не мог: уж больно тяжела рука на плечах, а пальцы, разок сжавшие ключицу,- так прям кузнечные клещи.

Навязавшийся приятель искал вовсе не взаимопонимания, а денег. Но денег у поваренка богатого ремесленника-кожедела при себе не было. Да, он послан за продуктами, но раз в месяц со всеми торговцами расплачивается самолично кожедел… Проходимец оказался недоверчив: отстал только после того, как потряс корзину и ощупал бедного поваренка с ног до головы, заставив того раскраснеться, что твой маков цвет (сколь двусмысленно это выглядит в глазах прохожих, ай-ай, век потом не оправдаешься, если вдруг знакомые увидят…)

Еще одна неудача подстерегала в этот день киммерийца, заброшенного рукой судьбы в Конверум. Пустой оказалась шкатулка, замеченная в открытом окне одного из жилых домов. Зря только обдирал пальцы и колени, карабкаясь по шероховатой стене на второй этаж, напрасно рисковал быть увиденным случайными прохожими. А сама по себе шкатулка – громоздкая, рассохшаяся от старости, дешевая. Брать ее – глупо, бессмысленно и позорно.

Наконец, под вечер улыбнулось скромное счастье. Натолкнувшись в узком переулке на трех подвыпивших солдат-наемников, уставший от бесплодных скитаний Конан грубой шуткой вызвал неудовольствие пьяной компании.

Схватились тут же. Замелькали клинки. Три раза удачно приложился трезвый варвар мечом плашмя, и трое пьянчужек оказались на мостовой без чувств. Северянин наскреб из кошелей и карманов наемников горсть медяков и три серебряные монеты. Трудовыми получились денежки! На них киммериец продержался два дня, и то лишь потому, что сразу же оплатил трактирщику-«червивогрушечнику» двухдневный постой и стол.

Мелочиться, как в первый день, Конану уже боле не хотелось. В первый день – ну куда ни шло: позарез нужны хоть какие-то деньжата. Но не тащить же и дальше из окон шкатулки, не грабить же прилюдно, ясным днем жалких поварят и прочую прислугу, и уж точно никуда не годится из-за поганенькой горстки медяков как-нибудь пропустить случайный удар от пьяных идиотов.

Необходимо подыскать хорошенькое дельце, с которого можно набить карманы деньжатами, чтобы хватило и на неделю полноценного отдыха (а он заслужил ее, эту неделю, Кром – свидетель), и на доброго коня в придачу, и чтобы убраться из дыры под названием Конверум, где, чувствуется, не зарывали для него счастья.

Дельце подыскалось. Добрые люди подсказали, что в окраинной харчевне «Мутный глаз» на следующий вечер состоится продажа партии черного лотоса. Те же добрые люди уверили его, что продавца обычно сопровождают всего трое мордоворотов.

Черный лотос стоит дорого. И стоит рискнуть.

* * *

Днем Конан прохаживался в окрестностях харчевни. Осматривался. Выбрал место для засады. Ближе к вечеру спрятал свое чересчур заметное тело за мусорной кучей и взял «Мутный глаз» под наблюдение. Описанная доброхотами компания действительно объявилась: тщедушный человечек с неприметной сумой на плече и трое крепышей-сопровождающих с кинжалами на поясах. Человек скрылся за дверью «Мутного глаза», его люди остались скучать у порога. Скучали они, да и Конан за кучей недолго. Человек вышел с той же сумкой на плече. Четверка пустилась в обратный путь.

Когда они проходили мимо груды мусора, из-за нее выскочил здоровяк, размахивающий огромным двуручным мечом.

Человека с сумой, оказывается, сопровождали отнюдь не ротозеи и неумехи. Если б не внезапность нападения, Конану прошлось бы скверно. Да и без того схватка получилась непозволительно долгой и упорной. Киммерийцу не хотелось никого убивать, но одного, кажется, он отправил-таки на Серые Равнины. Двоих других оставил с серьезными ранами. И бросился вдогонку за улепетывающим во все лопатки человечком.

Конан сорвал беглеца с какого-то забора, отобрал ношу и утихомирил на часок-другой кулаком по макушке.

Заглянув в сумку, варвар в сердцах сплюнул. Видно, что-то там сорвалось у продавца, наверное, не договорились о цене. Не мешочки с золотыми монетами лежали внутри, а сушеные листья черного лотоса.

Опять неудача! Хотя, если разобраться, не такая уж катастрофическая. Лотос все ж таки дорого стоит.

Но очень скоро выяснилось: надо еще знать, кому сбыть товар, чтобы получить хорошую цену. Тем более такой опасный товар, за которым тянется дурно пахнущий, кровавый след. Вдогон этому лотосу запросто и незамедлительно могут нагрянуть неприятности.

Лотос пришлось сбросить по дешевке.

Вырученных денег хватит опять дня на два. Опять надо срочно подыскивать дельце.

Глава II

Пара пустяков – не для каждого, конечно. Конан вставил лезвие длинного кинжала в щель между дверью и косяком и потянул вверх, пока клинок не уперся в препятствие. Тогда киммериец поднатужился, вздулись оплетенные венами бицепсы, и препятствие поддалось: с тихим скрипом тяжелый тисовый засов поднялся над скобой. Дверь открыта, милости просим.

Так и есть, пара пустяков. Разумеется, купец Хамар, запирая главный вход в лавку всего лишь на один засов, и не предполагал, что этот самый засов под силу поднять снаружи, да еще одному человеку, – но купец никак не мог знать, что к нему в гости пожалует сам варвар Конан.

Вдалеке прозвучал глухой удар колокола – полночь. Горожане спокойно спят, на работе лишь стражники да воры.

Северянин бесшумно вошел, замер на пороге, прислушался.

Запах пряностей. Темнота. Тишина. Никого. Отлично.

Он прикрыл за собой дверь, запер на засов, осторожно двинулся налево, к стойке.

Черным-черно вокруг, как в душе распоследнего демона, не видно ни зги, но он уверенно продвигался вперед – ведь сегодня под вечер, незадолго до закрытия, варвар под видом простого покупателя уже наведывался в лавку Хамара, приобрел пакетик заморской сласти – перца, а попутно изучил обстановку. Где-то тут аккуратно сложены мешки с крупой, большие, в половину человеческого роста… ага, вот они… а за ними – стойка.

На всякий случай Конан захватил с собой огниво и свечку, но пока зажигать огонь не решался – неровен час, увидит ночная стража свет в щелях ставен, и тогда пиши пропало. Да и зачем свет, если и в кромешной тьме киммериец ориентируется, как кошка… Вот он, прилавок. Откидная доска. Осторожно, здесь, кажется, колокольчик для посетителей, не задеть бы… Хм, странно, почему-то пахнет маслом для ламп. Хамар разлил, что ли… А если разлил, то почему не вытер?…

Совершенно бесшумно Конан проник за стойку и присел на корточки. Нуте-с, где тут Хамар прячет денежки…

* * *

Вчера в «Червивой груше» Конану наконец-таки улыбнулось счастье: приказчик Хамара Зурремс напился в хлам – с горя. И слезно рассказывал всем желающим (а особенно тем, кто подносил ему кружечку осветленного) о своей беде. Дескать, Хамар, этот старый сквалыга, чтоб ему пусто было, не заплатил ему, Зурремсу, причитающиеся за неделю десять золотых. Он, скаредный Хамар, дескать, ждет караван из Асгарда, который должен был прийти еще два дня назад и привезти ему, жадному Хамару, сорок мешков риса, поэтому все деньги отложены на закупку товара. Но как только караван придет и едва продастся первый мешок, он, сволочной Хамар, немедля расплатится с работниками. Да, а пока чем я буду кормить семью? Дети орут, жена орет, хозяин орет – за дом еще не выплачено, и вообще все эти купцы – подлецы и негодяи.

Конан щедро подливал безутешному Зурремсу и осторожно выпытывал подробности.

– Когда ожидается караван?

– Со дня на день, буря в пустыне задержала его.

– Много ли денег отложено подлым Хамаром?

– Точно неизвестно, но рис нынче дорог.

– Где гнусный Хамар хранит деньги, дома или в лавке?

– В лавке, в тайнике; боится, пес трусливый, ходить с такими суммами по городу, а охрану нанимать – дорого для него, скупердяя.

– А в лавке что, охраны нет?

– Нет, на задней двери замок такой, что сам Бел не войдет, а на передней засов – вшестером не поднять. Окна на дубовых ставнях, крыша прочная, подвала нет… Мерзавец Хамар, гад, раскалья…

На следующий день Конан заглянул к Хамару, а потом дождался закрытия лавки на углу – убедиться, что купец действительно деньги домой не понесет. Убедился: когда солнце, завершая свой дневной путь, склонялось к западу, толстый плешивый Хамар вышел из парадной двери порожним и направился в сторону дома, а трое дюжих его помощников заперли изнутри вход на тяжеленный засов, закрыли окна прочными ставнями, замкнули заднюю дверь на хитрый замок и отправились восвояси.

Конан ухмыльнулся. Завтра Хамара ждет большое разочарование. И в полночь он уже стоял перед опустевшей лавкой.

* * *

В абсолютной темноте киммериец принялся ощупывать доски, из которых была сложена внутренняя стенка прилавка. Одну за другой, медленно, тщательно, стараясь не пропустить ни одной мелочи. Ощупывал, стараясь найти отличие одной планки от других, надавливал, тянул на себя, пытался подцепить ногтем едва заметные выступы… Минуты ползли, точно сонные мухи.

Конан сам не понял, как, каким образом ему удалось отыскать скрытую пружину. Просто одна из досочек вдруг поддалась его усилиям, с тихим щелчком отскочила невидимая защелка, приоткрылась дверца тайника.

Штук десять длинных цилиндрических мешочков из холста, туго набитых какими-то кругляшами. Что ж, придется рискнуть и зажечь свет – мало ли что Хамар может хранить в потайном месте…

Северянин достал свечной огарок, осторожно чиркнул огнивом. Желто сверкнула искра, и на кончике фитиля расцвел крошечный оранжевый цветок. Он поставил свечу на пол, развязал один из мешочков, высыпал на ладонь несколько монет. Так и есть: золото. Чистейшее золото. Всего пятнадцать мешочков – монет по двадцать в каждом. Это получается…

Конан мысленно присвистнул: да он богач! Теперь не только неделя отдыха, не только конь ждут его… Затушил свечку и в кромешной тьме принялся неторопливо складывать мешочки в предусмотрительно захваченную с собой торбу. Один, два…

Эт-то еще что такое?! Киммериец замер как изваяние, весь обратившись в слух. Ему показалось, или действительно слева послышался шорох? Он затаил дыхание, до звона в ушах прислушиваясь к тишине… Точно: вот опять, на этот раз отчетливее, послышалось шебуршание, как раз со стороны аккуратно расставленных у стены мешков с крупой, которые он недавно огибал. Мыши, что ли?… Конан быстро сунул два мешочка за пазуху и бесшумно потянул из-за пояса кинжал.

– У меня в руках самострелы,- раздался тихий, спокойный голос.- Когда ты зажег свечку, я увидел, где именно ты сидишь и в какой позе. Поэтому, дружок» лучше не делай резких движений – вдруг у меня палец на спусковом крючке дрогнет…

Конан молчал и не шевелился, лихорадочно соображая, что предпринять. Ясное дело, это не стражник: ни один королевский солдат не стал бы прятаться и угрожать оружием неизвестно зачем. Поднял бы тревогу, сбежались бы его соратники, и все дела. Может быть, ночной сторож, которого предусмотрительно оставил Хамар? Но Зурремс ничего об этом варианте не говорил…

– Пожалуйста, не стреляй,- проговорил Конан как можно более испуганным голосом и тихонько взял кинжал за холодящее ладонь лезвие.-Я без оружия. Я здесь случайно.

Таинственный незнакомец хмыкнул.

– Ага, так я тебе и поверил. Случайно набрел на лавку купца, случайно залез в тайник, а денежки сами собой прыгнули тебе в суму, да?

Киммериец ухмыльнулся. Незнакомец оказался излишне болтливым, и по звуку его голоса Конан точно определил, где он прячется – именно слева, около мешков с крупой.

– Добрый господин, я никого не хотел грабить…- плаксиво продолжал Конан и немного развернулся влево.- Я голоден, а денег у меня нет…- Поднялась рука с зажатым в ней кинжалом, нацелилась в ту сторону, где, окутанные мглой, стояли мешки,- Я собирался взять немного крупы и муки…- В замахе он отвел руку за голову.- У меня жена больна, дети три дня не ели… Пожалуйста, не стреляй, добрый…- Он задержал дыхание. Пущенный могучей рукой, кинжал незримой молнией метнулся вперед, в темноту, и, судя по звуку, вонзился во что-то мягкое.-…господин,- закончил Конан на выдохе и прислушался.

Надо понимать, остро отточенная сталь достигла цели… но шума упавшего тела отчего-то не последовало. Киммериец, нахмурившись, некоторое время не шевелился.

– А теперь, когда ты лишился своего ножика,- послышался все тот же спокойный голос,- зажги свечку, и очень медленно встань. И руки держи так, чтобы я их видел.

Конан сжал зубы. Невидимый собеседник каким-то образом перехитрил его! Проклятие, если действительно у него самострел, то дело плохо… Впрочем, требование зажечь огонь на руку и самому киммерийцу: при свете оба противника окажутся в равном положении – даже если один из них и в самом деле вооружен арбалетом… или арбалетами. Конан, по крайней мере, будет видеть своего врага, и пока неизвестно, кто потом выйдет из лавки, а кто останется. Поэтому северянин нашарил огниво, вновь зажег свечу и выпрямился во весь рост, держа ее над головой, чтобы отсвет пламени не бил в глаза.

Лавка тускло осветилась; по стенам заметались причудливые тени. И в неровном оранжевом свете Конан узрел своего таинственного собеседника. Высокий худощавый человек с беспорядочной копной огненно-рыжих волос, в длинном кожаном плаще слегка усмехался в медного цвета усы и действительно целился в варвара из небольших арбалетов с взведенной тетивой. Рукоять кинжала Конана торчала из пресловутого мешка с крупой, за которым и скрывался незнакомец.

– Вот так-то лучше,- одобрительно заметил он.- Ты меня видишь, я – тебя… Так, говоришь, кушать нечего? Голодаешь, говоришь? Ну-ну. Что-то не верится.

Конан угрюмо молчал.

– Так что ж мне с тобой делать? – задумчиво продолжал усач.- Пристрелить, что ли, и дело с концом…

Не охранник. И уж точно не сторож: тот бы не стал церемониться, засадил бы неудачливому вору стрелу в спину, пока преимущество на его стороне, и побежал бы к купцу – в предвкушении награды за бдительность. Значит, что получается… Значит, перед ним…

– Да ты, друг мой, обыкновенный вор,- презрительно объявил киммериец, добавив в голос толику брезгливого раздражения.- Наглый пройдоха, забравшийся в лавку честного купца! Негодяй, мерзавец, висельник проклятый. А если я сейчас закричу и сбегутся стражники…

Если он и собирался вывести пройдоху из себя, то это ему не удалось: рыжеволосый лишь засмеялся и с прежним ироничным спокойствием ответил:

– Точно подмечено: вор я. Такой же, как и ты. «Тень», как называют нас здесь. С одной лишь небольшой разницей – я вооружен, а ты нет. А кричать ты не станешь, тебя же стража первым и повяжет. А ежели ты настолько глуп, чтобы орать, то знай: едва пасть свою раззявишь, как я влеплю по стреле тебе…

Нет, все же пройдоха оказался непростительно болтлив. Пока он объяснял, что именно он сделает, захоти Конан закричать, наконечник нацеленной в грудь северянина стрелы немного отклонился в сторону, и киммериец не замедлил этим воспользоваться.

Свечка – предмет легкий и как оружие непригодный, но может сгодиться, чтобы отвлечь внимание. Не дав рыжеволосому закончить тираду, варвар швырнул в него свечу и в тот же миг бросил свое тело через стойку. Запоздало вжикнула арбалетная стрела, чиркнула по поверхности стойки и рикошетом ушла в угол. Вторая со звоном ударилась о медную чашку развеса. Лавка вновь погрузилась в темноту.

Конан упал набок, перекатился подальше от рыжего пройдохи, замер под прикрытием стеллажа с мелким товаром.

– Ах ты…- раздалось из мглы злобное шипение незнакомца.

Конан замер, не издавая ни звука. Теперь они пребывали в равных условиях: ни один, ни второй не знали, где именно притаился соперник.

Два вора, как две мыши, попали в одну мышеловку.

Конан бесшумно пошарил ладонью левой руки по полке с товаром. Он безоружен, его противник – вооружен; однако в кромешной тьме любой предмет в умелых руках может перевесить чашу весов в ту или иную сторону. Пальцы киммерийца нашарили какие-то мешочки, пакетики, сверточки. При нажатии в них что-то тихонько шуршало. Приправы, не иначе. Сойдет: при свете врага можно ослепить, а в темноте – получить над ним преимущество, заставив кашлять и чихать.

Со стороны незнакомца послышались щелчок и едва слышное шевеление; чуткий слух варвара подсказал, что арбалетчик перезарядил свои самострелы и переместился влево, на то место, где недавно пребывал сам Конан – к тайнику.

Киммериец чуть зубами не заскрежетал от досады: до денежек добрался и враг… Впрочем, еще посмотрим, кто выйдет отсюда с отягощенной монетами торбой. Великие боги, торба-то осталась там, за прилавком. Пустая, правда, но все же… Надо торопиться: в эту пору и в здешних краях светает рано…

Раздался подозрительно знакомый звук – похоже, огнивом чиркнули, и, точно подтверждая опасения киммерийца насчет скорого рассвета, лавка осветилась тусклым желтоватым светом; свет этот постепенно набирал силу… колеблющиеся тени поползли по стенам и потолку… потянуло горелой материей… послышалось удивленное проклятие арбалетчика… и вдруг над давешними мешками с крупой, за которыми ранее прятался рыжий ворюга, взметнулся язык гудящего пламени!

– Свечка! – выдохнул арбалетчик. На Конана он не смотрел, потеряв всякую бдительность, – его полный бессильного гнева взгляд был устремлен на разгорающийся огонь; в глазах плясали отблески пламени.- Это твоя проклятая свечка, грязный вор!

Напрочь забыв О существовании конкурента, он бросился у угол и принялся яростно отбрасывать дымящиеся мешки, затаптывать огонь. Куда арбалеты-то делись? – успел еще подумать варвар.

Он колебался недолго. Возможно, со стороны нежданного соперника его и поджидала какая-нибудь подлость… однако угроза сгореть заживо была реальной, тогда так опасность получить подлый удар от арбалетчика – всего лишь вероятной. Поэтому он выскочил из своего укрытия и присоединился к рыжему. Скинул кожаную куртку без рукавов и начал сбивать пламя.

Вдвоем, плечом к плечу, недавние противники боролись с огнем. Но стихия была сильнее: жадные языки уже лизали драпировку стен, бестелесные пальцы обнимали полки и стеллажи, медленные пламенные вихри кружились под самым потолком… Злобный гул наполнил тесное помещение, мрачные оранжевые сполохи метались меж стен, превращая скромную лавку в обитель демонов; от дыма слезились глаза, першило в горле.

Рыжеволосый обратил к киммерийцу перемазанное гарью лицо.

– Нам не справиться! – прохрипел он, стараясь перекрыть гудение разбушевавшегося огня.- Поздно!… Надо выбираться отсюда подобру-поздорову!… Скорее, через задний выход!

– Нет! – ответил Конан. С потолка посыпалась копоть, тут же завертевшаяся водоворотами в потоках горячего воздуха; потом сверху раздался угрожающий треск, и, подняв тучу огненных мух, на пол рухнула обугленная дымящаяся балка.- Нет, туда уже не пробиться!… Давай через главный вход… на улицу!

– Нас заметят!

– Огонь уже наверняка заметили!… Быстрей, пока все стражники города… сюда не… сбежались!

Накинув на головы куртки, воры стали пробираться к выходу. Позади с грохотом обрушились полки. Что-то из запасов Хамара, очевидно, особенно приглянулось прожорливому пламени, ибо откуда-то справа, с протяжным воем неожиданно вырвался длинный ослепительно яркий хвост огня и попытался схватить людей; те едва успели увернуться.

Вот и заветная дверь. Толстый тисовый засов уже потемнел от жара, от него поднимались ленивые клубы дыма. Конан, не обращая внимания на обожженные ладони, ухватил горячее дерево и напрягся. Сзади накатила волна раскаленного воздуха; одежда на беглецах задымилась, начала тлеть.

Засов не поддавался: металлические скобы распухли от жара и намертво придавили брус к косяку.

– Что стоишь… пособи…- выдавил сквозь зубы киммериец, напрягая мышцы изо всех сил.

Рыжий локтем немного отодвинул варвара, пристроился рядом. Поднатужился в унисон с Конаном, крякнул… И металл не выдержал, сдался: с протяжным скрипом скобы выпустили засов из своих горячих объятий; тисовый брус взлетел вверх и с гулким стуком упал под ноги двух воришек. Путь на свободу был открыт.

Люди распахнули дверь, вывалились под ласковые дуновения упоительно холодного ночного ветерка и рухнули на колени, жадно разевая рты в глубоких вздохах. Клубы сизого дыма вырвались вслед за ними, а внутрь хлынул свежий воздух, и огонь возликовал: его победная песнь усилилось до оглушительного гула, из дверного проема высунулись извивающиеся багряные языки и взялись за притолоку с наружной стороны.

Но радоваться скорому освобождению рыжеволосому и черногривому ворам долго не пришлось: в их сторону спешили пятеро стражников с алебардами наперевес, а со стороны центра города уже раздавались частые удары пожарного колокола. Скоро здесь будет половина Конверума…

– Плохо дело, варвар,- просипел арбалетчик. Капли пота прочертили белые дорожки через черное поле копоти, как маска, покрывшей его лицо.- Эти орлы разбираться не будут, кто виноват, кто нет. Хорошо, если на месте не порешат…

– Ну, это мы еще посмотрим…- Пошатываясь, Конан встал на ноги и плаксиво прокричал: – Скорее, любезные стражники, пожалуйста, скорее! Пожар, пожар!

– Пожа-а-ар!!! – подхватил смекалистый рыжеволосый.

Стражники окружили стоящего в полный рост варвара и по-прежнему пребывающего на коленях коринфийца, прикрывая лица от жара и изредка бросая встревоженные взгляды на разбушевавшееся пламя.

– Кто такие? Что здесь происходит? – рявкнул один из них – седоусый, по-видимому главный.

– Мы сторожа купца Хамара, которому принадлежит лавка,- быстро проговорил рыжий.- Мы в кости играли, а я нечаянно задел лампу, лампа упала, масло разлилось, и…

– У Хамара нет сторожей! – грозно перебил капитан отряда охранников.- Взять их!…

Все дальнейшее произошло за считанные мгновенья.

Звонко щелкнула тетива самострела, и последнее слово застряло у стражника в горле. Седоусый захрипел и повалился назад – с короткой толстой арбалетной стрелой, торчащей у него из груди. Бросил оружие, заорал, заметался один из его коллег – пригоршня перца, брошенная меткой рукой варвара, попала тому в глаза.

Одним прыжком вскочив на ноги и выдернув из-за пояса кинжал Конана, который не так давно торчал из мешка с крупой, рыжеволосый сделал неуловимое движение, и еще один стражник выбыл из игры, со вспоротым животом.

Увернувшись от летящей в голову алебарды, киммериец нырнул под руку солдата, перехватил древко, резко дернул с проворотом – и алебарда оказалась у него в руках. Не давая противнику времени опомниться, он плашмя обрушил ее на темя стражника; тот беззвучно повалился ничком. Конан обернулся. Рыжеволосый как раз выдергивал кинжал из горла последнего поверженного охранника. В лучах пожара окровавленное лезвие казалось черным. Арбалет, чудесным образом возникший в его руке минуту назад, снова исчез.

– Ну, все? – как ни в чем не бывало спросил он.- Тогда быстрее отсюда. Слышишь, уже бегут.

Действительно, со стороны центра города доносились приближающиеся крики – обитатели Конверума спешили на пожар, кто поглазеть, кто тушить. Хорошо, что лавка купца Хамара располагалась в торговых кварталах – шумных и людных днем, но совершенно пустых по ночам. Лишь бедные купцы и торговцы жили в собственных лавках, не имея возможности купить или снять дом… А уж соседей Хамара назвать бедными было никак нельзя.

– Погоди, еще одно дельце.- Рыжий не торопясь приблизился к упавшему на колени, рычащему бессвязные проклятия и яростно трущему горящие от перца глаза стражнику и деловито погрузил клинок тому под лопатку.

Варвар содрогнулся.

– Зачем, Кром тебя побери? – зло прошипел он.- Он же безоружный!

Вор удивленно обернулся, медленно вытер кинжал о рукав и протянул его северянину.

– А ты что, хочешь, чтобы нас завтра искал весь город – после того, как этот малый опишет им наши приметы? Держи-ка, это, кажется, твой.

Конан, поколебавшись, принял тяжелый кинжал. Он не стал говорить о том, что, очевидно, остался жив один стражник – тот, которого киммериец оглушил ударом алебардой по голове.

Они поспешили прочь от горящего дома, от приближающихся людей, в темноту ремесленных кварталов. Остановились под укрытием небольшого навеса гончарной мастерской. Как и в торговом районе, здесь было безлюдно, не видно ни зги, и царила полная тишина: вызванный пожаром переполох сюда пока не докатился.

– Уф, вроде ушли…- выдохнул рыжий.- Тебя как звать-то?

– Конан.

– Понятно. А меня Вайгалом кличут. Ты всегда такой разговорчивый или только по ночам?

– Ты мне дело сорвал,- хмуро сообщил киммериец.

Вайгал хмыкнул.

– Ты мне тоже, промежду прочим… Вот что я тебе скажу, Конан. Благодари своих богов и меня лично, что я парень незлобливый. Ты, чужой человек, залез в дом, который я обхаживал аж три дня. Ты собирался взять то, что должен был взять я. Ты сорвал мне выгодное дельце. А по нашим воровским законам горло режут и за меньшее. А если дойдет до Аффендоса, то тебе, да и мне, впрочем, выжить будет тяжелее, чем смертнику, на шею которого уже падает топор плача. Усекаешь?

– А кто такой этот Аффендос? – вместо ответа поинтересовался Конан.

Вайгал тихонько присвистнул.

– Ты не знаешь, кто такой Король Теней? – удивленно спросил он.

– Понятия не имею.

– Ну, тогда считай, тебе крупно повезло,- сказал рыжеволосый и рыжеусый. И добавил после некоторой паузы: – Или наоборот. Потому как сразу видно, что ты неместный. А неместных тут не любят. Аффендос – тем более.

Конан действительно не ведал, кто такой Аффендос, но в голосе Вайгала слышалось такие почтение и страх перед этим именем, что он счел за нужное промолчать.

– Но я не в обиде,- продолжал рыжий мошенник.- Будь ты зеленым неуклюжим новичком, я бы с тобой цацкаться не стал. Однако, как я погляжу, из тебя выйдет толк. Поэтому золото поделим пополам, и, считай, мы в расчете.

– Золото? – переспросил киммериец,- Ты успел взять золотишко?

– Я? Нет…

– Стало быть, золото, Вайгал, осталось там, в лавке купца. Если б ты не принялся палить в меня из своей пукалки, мы, быть может, и сумели бы договориться, и действительно поделить поровну…

В темноте видно не было, но Конан почувствовал, что рыжий пройдоха ухмыляется.

– Пока ты валялся под стеллажом, я обыскал твою торбу. Ты два мешочка с монетами успел до стать из тайника, а торба пуста. Где же денежки? И что это у тебя за пазуху засунуто?… Не надо, дружок, не надо за кинжал хвататься. Все равно я выстрелю первым. А ведь мог бы выстрелить раньше, и тогда оба мешочка были бы мои, сечешь?

Конан мгновение раздумывал. Потом полез за пазуху, вытащил золото и подбросил его на ладони.

– Ладно. Уговорил, бестия рыжая. Ты прав, не в тот дом я сунулся. Держи.

Монеты исчезли в кармане Вайгала.

– С тобой приятно дело иметь,- заметил рыжеволосый,- Хочешь, совместно дельце провернем? Я местный, подыщу что-нибудь подходящее для двоих…

– Почему бы и нет? – пожал плечами Конан.

– Ты где остановился?

– В «Червивой груше».

– Знаю этот гадюшник. Нормально. Найду там тебя.

Через некоторое время они расстались почти друзьями. Когда киммериец уже дошел до поворота, за спиной раздался прежний насмешливый голос Вайгала:

– Эй, Конан, хочешь совет напоследок?

Ну? – Конан обернулся.

– Прежде чем в «Грушу» соваться, смени одежку и вымойся как следует. Завтра стража наверняка устроит облаву по всем сомнительным заведениям, и если кто-нибудь из местных вспомнит, что от одного из постояльцев дымом воняло, как от доброго копченого окорока, то, сам понимаешь…

И Вайгал растворился в сером свете начинающегося дня. Несколько минут Конан постоял в задумчивости. Этот рыжий кругом оказался прав… А неплохого напарничка послали ему боги!

Глава III

И вторая их встреча произошла, как полагал киммериец, случайно. Через два дня они едва не налетели друг на друга, когда Вайгал выходил из лавки менялы, а Конан, бродивший без особой цели по городу, как раз поравнялся с дверями той лавки. Ночной конкурент киммерийца замер и выжидающе посмотрел на нежданного встречного; варвар-великан же расплылся в приветливой улыбке, раскинул для объятий руки и громогласно произнес:

– Ба, мой кредитор! Придется отдать должок! Уж кувшинчик не самого плохого вина я точно задолжал.

Вайгал сдержанно кивнул, приветствуя коллегу:

– Услуга была пустячной. Но слегка смочить горло я никогда не против.

– Тогда идем. На этой грязной улочке,- Конан огляделся,- хоть одно подходящее заведение должно быть.

Заведение нашлось через два дома от ювелирной лавки. Отыскался за пару монет кувшинчик отнюдь не дрянного, а даже весьма славного красного винца с немедийских плоскогорий. Также сыскались глиняные кружки и нехитрая сытная снедь. Вайгал, как и говорил, лишь смочил горло – он оказался не ревностным поклонником винопития. Что и подтвердил словами, постучав ногтем по кувшину:

– Мне это работать мешает. А работаю я всегда и везде. Ну? Как прошла ночка после нашего маленького приключения?

Конан пожал плечами и ухмыльнулся.

– Нормально. Спал как убитый. Под утро пожаловали стражники, выпытывали, высматривали… и вынюхивали – в прямом смысле. Так что спасибо за совет насчет помыться.

– Ерунда,- отмахнулся Вайгал.- Вор вора видит издалека. А как вообще дела в нашем городке?

– Да так,- пожал плечами Конан,- на вино и женщин хватает.

Собеседник киммерийца хмыкнул. Отломил кусочек от лепешки с козьим сыром, отправил в рот, запил глотком вина. Потом произнес:

– Если дела пойдут хорошо, то закончиться это может оч-чень плохо,- внимательно глядя Конану в глаза, с расстановкой проговорил рыжеволосый.- По тому что воровской мир «теней» в Конверуме чужаков не любит… особенно удачливых чужаков. А особенно Аффендос их не любит.

Глаза северянина сузились, пальцы покоившихся на столе рук сжались в кулаки, на скулах заходили желваки.

– Ты что это, пугать меня вздумал своим Аффендосом? Угрожаешь мне?! Да кто он такой, Аффендос-то? – Ярость вскипела в Конане, еще немного – и Вайгалу придется делать выбор между позорным бегством или самоотверженной потасовкой с рассвирепевшим варваром.

– Нет, ты меня не понял. Наоборот.- Собеседник киммерийца сохранял невозмутимость и даже снова, как ни в чем не бывало, принялся отламывать кусочки от сырной лепешки, будто вопроса насчет Аффендоса не слыхал.- Хочу предложить провернуть совместное дельце. Крайне выгодное дельце.

Ярость молодого варвара не сумела еще достигнуть той критической черты, перевалив через которую, уже никакая невозмутимость, никакие дипломатические увертки не возымели бы действия. И тогда коринфиец познакомился бы или с кулаками северянина, которыми так удобно сворачивать челюсти набок, или с его мечом – длинным, тяжелым, остро отточенным. Но – гнев киммерийца пошел на убыль.

– Странная у вас, коринфийцев, манера изъясняться.- Конан разжал кулаки.- Впредь, будь любезен, выражайся понятнее, а то в такой чудесный день мне что-то не очень хочется вырывать длинные языки из глоток.

– У вас, киммерийцев, тоже есть свои странности. К примеру, бросаться на человека, не дослушав его до конца.

– А у нас в Киммерии говорят: необязательно жрать весь окорок, чтобы понять, что он тухлый.

– В тех местах, откуда я родом, люди любят повторять: не хватайся за кинжал прежде, чем поймешь, зачем тебе это нужно.

– Я родился в Киммерии, и тебе придется с этим считаться.

– Ладно, варвар. Но и ты выслушай меня до конца, не перебивай ударами кулаков по столу.

– Валяй.- Северянин подлил себе в кружку вина.- Я весь – одно большое ухо. Как говорят у нас в Киммерии.

– Кроме воровского ремесла, я никогда ничем не занимался. За пределами Коринфии не бывал и не собираюсь. В Конверуме живу уже не первый год. И знаю, что говорю. Одно-два удачных дела, Конан из Киммерии, и за тобой будет гоняться не только городская стража, но и все «тени» города. Во главе с Королем Теней. И эти вторые найдут тебя быстрее – так быстро, что и пикнуть не успеешь. Найдут, отберут улов и нож под ребро загонят. Такие уж тут законы. Чужак, что не делится награбленным,- а у тебя ведь и в мыслях не было делиться, верно? – должен быть умерщвлен, а добыча остаться в городе. Выхода два: или вовремя унести отсюда ноги, или примкнуть к какой-нибудь шайке, делиться с ней и проворачивать вместе с ней дела. Я предлагаю тебе поучаствовать в одном дельце. Улов ожидается хороший, надолго хватит… но одному такой не взять. На твою долю никто не посмеет посягнуть, кто посягнет – сам окажется вне воровского закона «теней»… Что скажешь?

– Плевал я на ваши законы,- сказал Конан.- Я живу по своим. Ну а в дельце поучаствовать можно, коли оно мне понравится. Рассказывай что к чему.

– В этой харчевне столы стоят слишком близко друг к другу. Не желаешь ли прогуляться по городу?

Огибая на узких улочках рассевшихся попрошаек, уличных торговцев, снующих туда-сюда горожан, уворачиваясь от всадников и повозок, они вышли к протекающей в центре и разделяющей город надвое реке. Задержались ненадолго – и то лишь из простого любопытства – около крикливого городского глашатая, который на углу двух улиц наизусть выкрикивал последние новости, то и дело замолкая, чтобы набрать побольше воздуха в грудь.

– Переговоры об охране Дороги Королей!… между Коринфией и Немедией!… отложены на неопределенное время!… Сенатор Моравиус собирается!… голосовать против!… совместного патрулирования Дороги!… Вчера ночью в нашем городе произошло нападение!… На лавку небезызвестного купца Хамара!… В этом преступлении обвиняют пособников знаменитого разбойника!… который именует себя!… Аффендосом, Королем Теней!… Сенат повысил сумму награды за сведения о нем на двести золотых!…

При последних словах подельники, не сговариваясь, поспешили прочь.

– Да кто он такой, этот Аффендос? – на ходу поинтересовался Конан.

– Ох, лучше не спрашивай,- откликнулся Вайгал.

Через два квартала они снизили темп. И вскоре вышли к реке.

Облокотясь на деревянные перила широкого моста, повернувшись спиной к воде, источающей ароматы городских нечистот, Конан и Вайгал кололи и ели орехи, купленные по дороге у горластого лоточника. Людей мимо проходило множество, но никто не мог подслушать их разговор.

– Политика – помойная яма, в которой плавают слитки золота.- Вайгал раздавил ладонью очередной орех, положив его на деревянный брус. – И надо уметь их оттуда вылавливать. Сенаторы наши устроили новую грызню из-за патрулирования Дороги Королей. Чего они не поделили, одному Белу известно. Однако – чтобы заправлять делами самому, нужно опорочить другого. Ну, обвинить там в чем-то, поймать на каком-нибудь грязном делишке, доказать причастность к чему-либо. Но не своими же холеными ручонками сенаторы будут ковыряться в чужом дерьме! У них есть деньги заплатить за такую работу, да и желающие выполнить ее найдутся… И как раз сегодня мне предложили одно дельце – я уже дал согласие. Из одного дома нужно украсть письмо – вот и вся работа. Известно, как оно выглядит, где лежит, как охраняется. Остается только прийти и взять. Но одному не управиться. Стерегут писульку, словно ее накарябал сам Митра. Зато знаешь, сколько заказчик обещал выложить?

Вайгал назвал сумму, и Конан присвистнул от удивления.

– Можно поделить и на троих, и на четверых…

– А еще лучше – на двоих. Что возможно. И у меня есть план, как управиться вдвоем. И никакой Аффендос не узнает. Что скажешь?

Ореховая скорлупа лопнула, сдавленная ладонью киммерийца.

– Знаешь, Вайгал, я уже не в первый раз слышу это имя – Аффендос. Да кто он такой, что все прямо трястись начинают, едва его услышат?

Рыжеволосый мрачно сплюнул в реку, поглядел, как плевок исчезает в мелких водоворотах и уносится течением.

– Аффендос,- наконец сообщил он,- это местный король воров. Король Теней, как он себя именует. Ни одно дельце не проворачивается без его ведома. Но кто он? как выглядит? существует ли в действительности? – этого никто не знает. А я так и знать не хочу, вот и все… Ну что, согласен на мое предложение?

Теперь помолчал Конан.

– А почему ты не обратился к одному из своих проверенных дружков?

Коринфиец ухмыльнулся, глянул на варвара одобрительно.

– Правильна спрашиваешь. Но для задуманного ты подходишь лучше всех, кого я знаю. И вот почему…

Глава IV

Подчиненных сенатор Моравиус всегда принимал в Нефритовом зале. Он восседал на массивном деревянном кресле, скорее даже троне, по всей площади и со всех сторон испещренном затейливой резьбой. Ноги сенатора и ножки кресла касались высокого, но не широкого подиума из нефрита, опоясанного витыми колоннами. Колонны эти упирались в потолок, скошенный от сенаторского места ко входу в зал. Освещалось помещение таким образом, что отчетливо была видна фигура сенатора, но лицо его скрывала тень, а пришедшему на аудиенцию приходилось стоять в пятне яркого света. Посетитель ощущал себя в центре Нефритового зала вошью, беседующей с божеством, кроликом на приеме у удава.

– Рассказывай же, о Деливио, начальник… стражи.- Последнее слово Моравиус произнес с нескрываемой иронией.

Больше всего на свете Деливио хотелось сейчас превратиться в почтенных лет старца, доживающего отпущенный богами срок без забот и волнений, вдалеке от всяческих сенаторов и нефритовых залов. А приходилось держать ответ.

– Высокочтимый сенатор, вины моих людей в происшедшем нет, и Митра тому свидетель. Они честно выполняли свой долг, делали, что положено. Видимо, черные колдовские силы помогали…

– Оставь в покое колдовские силы,- оборвал сенатор стражника.- Я тебе приказал рассказывать, а не оправдываться. Начинай. По порядку.

Деливио уже не в первый раз тяжко вздохнул.

– Высокочтимому сенатору известно, что на ночь вокруг дома и внутри выставляются дополнительные посты. Так было и вчера. За два часа до полуночи я обошел своих ребят. Ручаюсь, ни одного пьяного, ни одного спящего. Оболтусов и разгильдяев я давно повышвыривал вон. Так что в своих ребятах…

– Отвлекаешься, Деливио!

– Гм… Так вот. Я совершил обход постов, все было спокойно. Согласно установленным правилам, новую смену нужно было разводить через три часа, поэтому я отправился к себе. Лежал на топчане… Да, хотел подремать до развода. Согласно уставу. Но заснуть не успел. Так как вскорости и началось. Прежде услышал я отчетливо крики, а уж затем условный сигнал опасности, подаваемый голосом. Определил, что звуки доносятся из западного крыла.

Упомянутые крики, стоило им вчера раздаться, встревожили и самого сенатора – не только потому, что ничего подобного не происходило доселе и не должно было происходить в доме одного из первых лиц города, но и потому, что раздавались они со второго этажа, почти прямо над спальными покоями Моравиуса. Как раз в тот момент, когда сенаторская спина ощутила нежность простынь красного кхитайского шелка, на которых он и собирался дождаться прихода молодой жены.

– Я забежал в соседнюю комнату, поднял на ноги отдыхающую смену и приказал ей следовать за мной в западное крыло,- продолжал Деливио.- Около входа в западное крыло лежал оглушенный часовой. Дверь оказалась заперта. Изнутри. Я приказал вышибить ее. В качестве тарана было использовано каменное изваяние из ниши.

«Плебеи, солдатня, чернь»,- мысленно отозвался Моравиус, который уже видел, во что превратилось основание статуи, привезенной из Черных Королевств и изображающей, по-видимому, одну из неизвестных в цивилизованных землях грудастых богинь какого-то тамошнего народа. Статуя эта, между прочим, стоила таких денег, сколько стражнику Деливио и за десять лет не заработать. А удары камня о дерево, сотрясавшие дом, напугали сенатора пуще криков. Дрожащие руки выскочившего из постели Моравиуса совсем перестали подчиняться ему, и он никак не мог справиться с одеждой… Тем более что сенатор одевался самостоятельно не часто.

– Выбив дверь, мы проникли в западное крыло. Коридорные светильники были потушены. Я приказал рассредоточиться по коридору и обнаружить, за какой из дверей скрываются злоумышленники.

На втором этаже западного крыла располагалась библиотека сенатора. Рядом с ней – комната, где Моравиус хранил часть своей коллекции статуй и статуэток, сотворенных руками дикарей и представляющих в камне или дереве их туземных богов. Единственное жилое помещение второго этажа – келья старого, почти совсем глухого библиотекаря Крипса, который, как выяснилось, благополучно проспал всю ночную катавасию.

– Открыть ребята не смогли лишь хранилище изваяний. Значит, кто-то заперся изнутри. Я приказал ломать дверь. В качестве тарана был употреблен вынесенный из комнаты Крипса стол. Дверь разнесли в щепки. В хранилище наблюдалась тьма. Из тьмы в первые ряды атакующих, подсвеченные факелами сзади стоящих, полетели мелкие изваяния, явно пущенные рукой злоумышленника.

Упоминая изваяния, начальник стражи, даже сам того не заметив, брезгливо кривил рот. У честного солдата, у верующего в истинных, светоносных богов, у Деливио вызывало непреодолимое отвращение то, что содержало хранилище: морды, хари, рыла – клыкастые, скалящиеся, сведенные судорогой злобы; немыслимо уродливые тела – многорукие, многоногие, смешавшие человеческое и звериное. Увидев такое, не сразу и вспомнишь, что все это лишь дерево или камень.

– Численность противника была до той поры не установлена, и мы соблюдали осторожность, продвигаясь вперед небольшими шажками и прикрываясь щитами. Лунный свет из окна и факельная подсветка сзади уже позволяли разглядеть кое-что. Но точно определить, где изваяние, а где человек, не представлялось возможным. С правой стороны по ходу движения атакующих раздались звуки, выдающие явно человеческое присутствие. Почти сразу же оттуда в атакующих был брошен предмет. Им оказалось изваяние каменной бабы. Настолько тяжелое, что ребята наутро лишь втроем смогли поднять его с пола.

Сенатор уже устал расстраиваться, слушая, как небрежно все кому не лень обращались прошедшей ночью с его коллекцией.

– Противнику удалось ранить троих моих ребят. У одного из них сломана ключица. Нет, Нергалово семя в печень, без колдовства не обошлось!

Моравиус поморщился – не любил он площадной плебейской брани. Деливио смутился, вспомнив, что сенатор не любит крепкое солдатское словцо.

– Гхм… Значит, продвижение наше было временно приостановлено. Воспользовавшись этим, противник скрылся. Мы увидели его в окне на короткое мгновенье, равное одному удару сердца. Удалось разглядеть вот что: один человек, рослый, с хорошо развитой мускулатурой, длина волос неопределима – те были связаны в пучок; имелась и борода, какую обыкновенно носят туранцы. Ловок и, похоже, не новичок в воровских делах. Выяснилось: перемахнув через окно, вор оказался на карнизе, оттуда прыгнул на дерево, с него – на землю, бегом до ограды и – через нее. Высокочтимый сенатор сказал, что из западного крыла ничего не пропало. Ясно: этот бородатый проводил отвлекающий маневр. И достиг своей цели. Я бросил все резервные силы в западное крыло, оставив без внимания другие объекты. Готов понести наказание.

– Что произошло у моего кабинета?

– Дежурившие у дверей Мальгус и Ормо были убиты попаданием арбалетных стрел: в горло – Мальтусу, Ормо – в сердце. Произошло проникновение посторонних в кабинет. И опять не без колдовства.

– Да?

– Осмотр тел Мальгуса и Ормо у места происшествия показал, что стрелы вошли в обоих одновременно. Значит, стреляли разом из двух арбалетов. Но все прочие следы указывают на то, что убийца, он же вор, действовал у кабинета один. Не в каждой же руке у него было по арбалету!

– Почему нет?

– Не встречал я таких, высокочтимый сенатор, кто так метко палил бы с двух рук. Если б такой объявился поблизости, дошли бы до меня слухи…

– Понятно… Деливио! – Сенатор впервые за весь разговор сменил позу: сцепил руки в замок на коленях, переместил взгляд с подчиненного на мозаичный пол перед ним.- Разумеется, вина за случившееся целиком и полностью лежит на начальнике стражи. На тебе. Твой недосмотр. Колдовство, не колдовство – значения не имеет. Надо выстраивать охрану так, чтобы учитывать и колдовство. Заметь на будущее, если останешься начальником стражи.

Сенатор взглянул на Деливио.

– Да, да, не поднимай удивленно брови. У тебя есть возможность сохранить должность за собой. В конце концов, любой человек может совершить ошибку. Главное – вовремя суметь поправить дело.

Сенатор вновь вперил взгляд в пол.

– Из кабинета похищено несколько пергаментных свитков, представляющих огромную важность для всей Коринфии. Найди похитителей, верни документы – и ты прощен. Я временно отстраняю тебя от обязанностей начальника стражи. Бери кого и сколько хочешь из своих людей и – на поиски. Но запомни: никто не должен прочесть ни строчки из этих документов. Ты тоже. Городскую стражу к этому делу не привлекай. У нее и без того забот хватает с этим Аффендосом, да и содержание украденных документов слишком важно для того, чтобы какая-то солдатня узнала его. И еще: того, кто забрался в хранилище изваяний, можешь убить; того, кто побывал в моем кабинете, желательно доставить живым. Желательно – но необязательно. Ступай, Деливио! Ежедневно утром и вечером докладывать мне, как обстоят дела. Иди.

Сенатор Моравиус остался один. Было над чем подумать.

Например, над следующим: это были не обыкновенные воры. Вор обыкновенный позарился бы на золотые безделушки, коими полон кабинет, – и все. Эти же захватили то, что на базаре не перепродашь. Знающий человек сумеет в украденных документах отыскать ниточку ко второй, тайной стороне деятельности Моравиуса. И тогда сенатору наступит конец. Не-ет, скорее небо упадет на землю, чем я поверю, что то были обыкновенные воры. Но кто? – вот вопрос… И – кроме того: зачем ворам понадобилось красть что-то в хранилище изваяний, если шли они за документами? Может быть, стоило сказать Деливио, что бородатый злоумышленник все-таки прихватил с собой из хранилища изваяний костяную статуэтку, которую Моравиус купил за бешеные деньги у дарфарского путешественника по Черным Королевствам?…

Глава V

Кальвия обожала покупать мужчин. Недостатка в средствах она не испытывала. Супруг ее, сенатор Моравиус, обеднеет не скоро – не так уж просто превратиться из самого влиятельного и богатого человека города в нищего старика, лишившегося связей и накоплений. Правда, не все считали сорокалетнего сенатора стариком. Наоборот, многие его ровесники завидовали сохранившему юношескую стройность, бодрость и пышную шевелюру Моравиусу. Еще полный сил вельможа неутомимо, почти каждую ночь (если не отрывали дела) осыпал двадцатилетнюю жену супружескими нежностями. Почти каждую – если на месте супруги была именно супруга, а не ее сестра. Но Кальвии все ж таки не хватало ласк мужа, скоропреходящих, не рассыпающихся фейерверком разнообразия. Разнообразие – вот чего более всего остального хотелось молодой красавице. Многообразия форм, размеров, темпераментов, фантазий, возрастов, цветов кожи… Да, в конце концов, риска, опасности тоже! Короче говоря, сенатора было мало.

Но зачем покупать мужчин, когда ее тело бесплатно отыскало бы столько ублажителей, сколь пожелало из числа друзей-приятелей мужа, из молодых повес высшего света общества, из солдат и слуг, в конце концов? Ответ на этот вопрос знали двое: сама Кальвия и ее сестра Рохана. В доме последней все самое главное и происходило. В огромном особняке в квартале, где проживала знать Конверума, в родовом гнезде семьи Грассов. Семьи, которая со смертью последней из сестер-близняшек перестанет существовать.

Род Грассов занял прочное положение среди самых уважаемых и богатых аристократических семей Коринфии двести лет назад – как раз тогда, когда началось строительство Дороги Королей, что сейчас тянется от Западного Океана до моря Вилайет. С тех пор, пройдя через годы, а вместе с ними через войны, распри, перевороты, восстания, интриги поколения Грассов не упустили богатства, знатности, заметного положения и влияния в обществе. Видимо, благодаря тому, что семейные традиции предписывали мужчинам не ввязываться в политические дрязги, не забираться слишком высоко, стремиться не править, но служить. И продолжатели фамилии следовали заповедям рода. Редки были случаи отхода от заветов родоначальников, и ослушники, без исключений, заканчивали трагически, что служило поучительным примером для новых поколений Грассов. А женская линия семьи… Впрочем, что женщины? Женщины фамилию не продолжают, в политику не лезут, позорят лишь своих мужей, наставляя им рога, а ежели до замужества бывают замешаны в чем-то непозволительном, то делают хуже только себе, лишая себя возможности стать чьей-нибудь женой…

Кальвия была не из таких. Ну, по крайней мере, никто не смог уличить ее ни в чем таком позорящем семью. А те, кто мог, почему-то исчезали без следа. С недавних пор.

Отец девочек-близнецов, патриций Хогист Грасс, не терял надежды обзавестись наследником. Ему исполнилось всего сорок семь, пять лет назад прокатившаяся по городу эпидемия унесла жизнь его жены, матери девочек, но он собирался жениться во второй раз. Год назад, удачно выдав замуж одну из дочерей за сенатора Моравиуса, он уже было подыскал партию и себе, как вдруг в одночасье рухнуло древо рода Грассов.

Хогист и пятеро сопровождавших его слуг не вернулись с загородной верховой прогулки. Высланный на утро следующего дня отряд городской стражи возвратился ни с чем. Целую неделю старательно прочесывали окрестности Конверума поисковые отряды, Безрезультатно. Ничего, никаких намеков на то, где именно и что именно произошло с Хогистом и его слугами. Решили, что, по всей вероятности, они стали жертвами нападения шайки разбойников, которая тщательно замела все следы преступления. Оставалась надежда, что, может быть, патриция взяли в плен и будут требовать выкуп. Прошел год – о Хогисте никаких известий. И уже никто в городе не сомневался, что его нет в живых. Одна лишь Кальвия знала, что с ним сталось. Знала – но молчала.

Отчим домом и состоянием теперь распоряжалась Рохана, а Кальвия помогала ей. И семейное достояние сестры расходовали весьма своеобразно.

Прихоть родилась в курчавой головке Роханы и со временем для обеих женщин превратилась во всеподчиняющую страсть. Покупать мужчин, властелинов мира, самодовольных, переполненных сознанием собственной значимости, врущих друг другу о своих подвигах и успехах,- было пьяняще, увлекающе, засасывающе прекрасно. Эти петушащиеся создания не хуже распоследних шлюх, за звонкую монету выполняли все сумасбродные капризы молодых патрицианок. У каждого мужчины, конечно, была своя цена, но цена была у каждого. Продавались все. Даже богатые и знатные, которые убеждали себя, что сами от скуки нашли это приключение, брали, в конце концов, щедрую плату.

Поисками новых «игрушек» занималась Рохана, которая, в отличие от сестры, все свое время тратила по собственному усмотрению. Обрядившись в простое платье, незамужняя патрицианка выходила в город «на охоту». За ней, держась чуть поодаль, неотступно следовали два телохранителя, верные слуги, которых Кальвия подарила сестре на последний день рождения. Выбрав очередного самца, Рохана находила случай поговорить наедине. Представлялась служанкой одинокой знатной дамы, покупающей удовольствия, и начинала торг. Обычно – быстро договаривались. После уславливались о свидании. В назначенное время «покупку» встречали те самые слуги и тайно препровождали, обставляя все так, чтоб избранник госпожи никогда не нашел бы дорогу в тот дом, не смог бы даже определить район города, где тот дом стоит. В спальных покоях с глаз приведенного мужчины снимали непроницаемую повязку, и первым, что он видел перед собой после довольно продолжительной тьмы, были черные шелка простынь на необъятных размерах кровати. Незамедлительно появлялась таинственная заказчица; оберегая таинственность, лицо ее закрывала матерчатая маска. Одежда, облегающая соблазнительные формы, каждый раз была различной и зависела от женского настроения в этот день: от полного отсутствия на теле покровов и украшений до платьев самых модных фасонов и парада драгоценностей от шеи до щиколоток.

Кто первой выходит к гостю – заведенного порядка не было. Перед глазами доставленного мужчины возникала одна из стройнотелых сестер, а другая в этот момент устраивалась у смотрового глазка в стене, чтобы из соседней комнаты наблюдать за происходящим. Позже вторая сестра присоединялась к первой в спальне, или они менялись местами… или все заканчивалось довольно быстро. Течение вечера в доме Грассов находилось в руках близняшек и направлялось их капризами. Если же мужская особь вдруг выказывала строптивость, или же, чего доброго, в распаленном страстью самце пробуждалось звериная злоба и он пытался обойтись со своей покупательницей жестоко, то за дверьми спальни дежурили, готовые ворваться внутрь по первому зову, два дюжих вооруженных телохранителя. Да, иногда сестрам приходилось прибегать к их помощи, и тогда зарвавшимся «приобретениям» было уже не до огорчения по поводу неполученной платы, а оставалось лишь радоваться, что сохранили жизнь и не все кости переломаны. Ну а те, кто осмеливался сорвать маску (находились и такие), – те отправлялись прямиком на Серые Равнины.

На черных шелковых простынях отпечатывались очертания мускулистой плоти зрелых мужчин; черный шелк ощущал прикосновения незаматеревших мальчишеских тел, когда сестры вводили еще одно юное создание в мир сладострастных наслаждений; на черных простынях исполняли свою победную песнь старики, берущие если не пылом, то опытом и желанием угодить. Конечно, чаще прочих взбивали черные простыни на широченной кровати неутомимые юноши, которые порой не отказались бы от участия в забавах и третьей столь же прелестной телом чаровницы, буде такая нашлась бы неподалеку.

Обеим сестрам нравились эти ночные забавы. Незамужняя Рохана, предложившая эту игру, находила в ней новые острые ощущения и способ времяпрепровождения, а Кальвия… трудно сказать, зачем рисковала замужняя Кальвия. Ведь были у нее и другие, не менее рискованные и опасные дела! Однако, когда появлялся очередной самец, она забывала обо всех своих проблемах и, не заботясь о репутации, хотя и соблюдая осторожность, с головой бросалась в омут прелюбодеяния. Она же и предложила сестре изредка (когда того требовали от нее обстоятельства) меняться местами – Рохана одевалась в платье Кальвин и играла и подчистую, вплоть до постели, вживалась в роль жены Моравиуса, а Кальвия отправлялась в отчий дом и изображала из себя одинокую патрицианку Рохану… Что характерно, сам сенатор ни разу и не заметил подмены.

Рохана была в восторге от этой затеи. Кальвия тоже радовалась – в качестве верной жены Моравиуса ей было весьма затруднительно заправлять прочими делами.

* * *

Совершая обычную «охотничью» прогулку, Рохана заглянула в заведение, куда не то что патрицианка, а просто порядочная женщина побоялась бы зайти. Однако следом за небогато одетой девушкой, из украшений имеющей лишь дешевый медный браслет да блеклое костяное ожерелье, в трактир ввалились двое хмурых мускулистых молодца. На скособоченной вывеске над входом значилось: «Червивая груша». Обыкновенно в своих поисках мужчин патрицианка старалась избегать слишком уж богатых кварталов – ведь, невзирая на то что она изменяла прическу, накидывала на голову капюшон, а лицо прикрывала полой плаща, ее мог узнать какой-нибудь излишне внимательный представитель местной знати, и тогда все пошло бы прахом…

Троица уселась за один стол, заказала немного вина, немного закуски и больше ела, пила и глядела по сторонам, нежели разговаривала.

Увидев за столом, задвинутым в темный угол, черноволосого гиганта с волевым лицом и пронзительно-голубыми глазами, молодая патрицианка ощутила, как по животу прокатилась горячая волна, а сердце гулко забухало у самого горла. И тут же сделала свой выбор. Да, она хочет именно его. Другие пусть подождут. Сестрице Кальвии этот экземпляр тоже несомненно придется по вкусу – хотя вчерашним вечером, обговаривая предстоящую «покупку», двойняшки сошлись на том, что в этот раз они желают самца пожилого, худощавого и немногословного. (Дело в том, что восемь дней назад сестры «пригласили» в дом чужестранца – щупленького низкорослого старичка с длинными седыми волосами, заплетенными в тонкую косицу, гостя из далекого, загадочного Кхитая. Первоначальные сомнения Кальвии и Роханы в его мужской состоятельности развеялись, как дымок на сильном ветру,- ночь напролет молчаливый и с виду хилый старичок не давал обеим покоя, утомил их чуть ли не до обморока и сам угомонился лишь к полудню; и все последующие восемь дней сестрицы ходили точно во сне, не в силах избавиться от сладостных воспоминаний о волшебно безумной, небывалой ночи.)

Мужчина за столом в углу, лет двадцати на вид, а то и меньше, был всецело поглощен беседой с рыжеволосым приятелем, сидевшим спиной к Рохане и ее телохранителям. Патрицианка, с трудом оторвав от своего избранника полный вожделения взгляд, повернулась к телохранителям и негромко произнесла:

– Черноволосый здоровяк в углу. Что скажешь, Дарк?

Тот, кого назвали Дарком, мельком глянул в сторону беседующих мужчин.

– Нездешний,- сейчас же определил он.- Вроде бы откуда-то с севера. Варвар, короче. Небогатый. Судя по одежке. Либо вор, либо наемник. Раз сидит в этой дыре. За деньги на все пойдет. Я так думаю.

Немногословен он был, этот коренастый крепыш с тяжелой челюстью, скошенным лбом и кустистыми бровями, из-под которых холодно и злобно сверкали маленькие, проницательные глазки.

– А ты что думаешь, Томак? – обратилась Рохана к его коллеге. Тот, в противоположность Дарку, был высок и жилист; бесхитростный, наивный взор его водянисто-голубых глаз наводил стороннего человека на мысль о нерешительности, даже трусоватости их обладателя – что частенько оборачивалось для него, стороннего человека, выбитыми зубами, переломанными костями… или путешествием на Серые Равнины.

Томак искоса посмотрел на парочку мужчин.

– Точно, нездешний. С севера,- медленно проговорил он.- Но живет тут, в «Груше», – комнату, должно быть, снимает. Вишь, как по-хозяйски развалился на лавке. Посетители с улицы себя скромнее ведут, а на того, кто специально нарывается, он не похож. А вот второй – явно местный; пришел, конечно, к черноволосому в гости: сидит на краешке, старается выглядеть неприметно… На встречу старых друзей непохоже. Наверное, о деле пришел поговорить. Скользкий тип. Беседуют спокойно, серьезно, тихо – чтоб никто не услыхал. И вряд ли дело это законное, иначе не стали бы они в этом гадюшнике торчать. Сидят уже давно – шесть пустых кружек на столе. Все.

Рохана удовлетворенно кивнула и приготовилась к ожиданию. Что-что, а караулить лакомую добычу она умела. Молчали и ее телохранители.

Ждать, к счастью, пришлось недолго. Едва она пригубила второй глиняный кубок легкого вина, как мужчины за угловым столом, очевидно о чем-то договорившись, ударили по рукам; рыжий вышел из-за стола и, по привычке прикрывая лицо поднятым воротником потертого кожаного плаща до пят, поспешил к выходу. Оставшись один, гигант заказал еще одну кружку и принялся задумчиво прихлебывать вино.

Рохана не спеша встала и с кубком в руке пересела за стол черноволосого.

Дикарь посмотрел на нее и выжидательно поднял брови.

– Доброго дня тебе, благородный незнакомец,- улыбнулась Рохана как можно более открыто и ласково из-под надвинутого капюшона.

– И тебе того же,- осторожно ответствовал северянин.

– Я вижу, ты человек не местный,- продолжала женщина.- И, как я погляжу, ограничен в средствах. Скажи, права я или нет?

– Это смотря зачем ты спрашиваешь.

– Просто хочу предложить тебе работу. Тыльной стороной ладони черноволосый великан оттер капли вина с губ и усмехнулся.

– Сегодня, однако, урожайный день у меня… Впрочем, не обращай внимания. Так что за работа и сколько платят? Видишь ли, за что попало я не берусь.

– Платят…- Рохана быстро прикинула в уме: здоров, могуч, наверняка неуемен, как молодой бычок, с другой стороны – юный, глупый, нищий…- Ну, скажем, семьдесят золотых за ночь.

– Ага, значит, работа ночная,- тут же смекнул северянин, и Рохана прикусила язык. Этот дикарь не настолько туп, как показался на первый взгляд – не моргнув глазом, проглотил баснословную для него сумму, однако тут же понял, что дело не совсем, мягко говоря, обычное.- И что же я должен буду делать? Понимаешь, красавица, семьдесят золотых за ночь – цена немалая, и за такие деньги простую работенку не предложат…

– Ты чужестранец,- сказала патрицианка.- Молод, Диковат. Привлекателен. Хорошая фигура. Сильные руки. Волевое лицо. Таких трудно сыскать в нашем городе… Понимаешь, о чем я говорю?

Варвар тряхнул гривой иссиня-черных волос.

– Пока что-то не очень, красавица. Ты, никак, в цирке мне предлагаешь выступать? Ночью?…

Рохана вздохнула. При всей притягательности юного северянина, сообразительность его явно оставляла желать большего.

– Никаких цирков, чужеземец,- напрямую сообщила она.- Дела обстоят следующем образом. Моя госпожа, молодая богатая незамужняя женщина, желает побеседовать с тобой завтрашней ночью. И за эту беседу ты получишь семьдесят золотых. Так, я надеюсь, понятно?

Дикарь некоторое время молчал.

– Ага,- наконец произнес он – совершенно спокойным тоном, будто не райское наслаждение предлагала она, а тяжкий труд в каменоломнях.- Так понятно. Иными словами, твоя госпожа желает взять напрокат мое тело. На одну ночь, й за это я получу семьдесят золотых. Правильно?

Поколебавшись мгновение, Рохана кивнула. Нет, вовсе неглуп был этот варвар. Он сразу раскусил намерения сестер… Однако, вместо того чтобы немедля возбудиться от столь соблазнительного предложения и немедля на него согласиться, чертов дикарь еще смеет ухмыляться и таращиться на нее, патрицианку Рохану, самым бесстыжим образом!

– Знаешь, милая,- сказал он наконец.- Я не из тех, кто покупается на столь легкую приманку. Не верю я тебе, хоть ты тресни. Очень уж просто все получается: мне – наслаждение, мне же – награда за него… Нет, деточка, это не для меня. И, кроме того, на завтрашнюю ночь у меня уже запланировано одно дельце…

– Ты ж наемник, ты должен соглашаться на любую работу! – не сдержавшись, воскликнула она.- Тем более на столь приятную!

В глубине души Роханы постепенно поднимался гнев. И даже не фамильярное обращение «деточка» вывело ее из себя. До сих пор в столь соблазнительном и многообещающем предложении сестрам отказывали лишь те, кто, как мужчина, был совершенно беспомощен, или же те, кого женские ласки не интересовали вовсе – в отличие от ласк мужских… И патрицианка уже начала склоняться к какому-нибудь из этих мнений, когда рядом со столом неожиданно возникла пышнотелая девица и капризным голосом проканючила:

– Ну Ко-онан, ну ты же обеща-ал, что недолго! Мы с Карой уже заждались…

– Сейчас, сейчас, милые,- рассеянно ответил варвар.- Обговорю только кое-что с этой дамочкой.

– Противный Конан, ты уже новую девочку нашел! – надула пухлые губки девица. Повернулась к Рохане; глаза ее вдруг превратились в две узкие

щелочки.- Слышь, ты! – прошипела она сквозь зубы.- Здесь наше место. Проваливай из «Груши», а не то…

С каменным лицом служанка таинственной дамы медленно перевела взгляд на девицу, медленно же оглядела ее с ног до головы и тихо, но внятно проговорила:

– Кедляй отсюда, вычка оглатая, пока мои зохи тебя не оттурчили. Кинтарь мой.- Этой фразе (как и многим другим) научила ее сестра Кальвия, которая непонятно откуда знала плебейский язык не хуже общепринятого.

Конан не понял ни слова, но девица, очевидно, поняла прекрасно: щеки ее вспыхнули, она открыла было рот, чтобы достойно ответить… и так, с открытым ртом, исчезла – столь же неожиданно, сколь и появилась.

– Значит, тебя зовут Конан,- как ни в чем не бывало, продолжала Рохана.- И каков же будет твой окончательный ответ?

Киммериец не торопясь допил вино, со стуком поставил кружку на стол. Отер губы и посмотрел патрицианке в глаза. Ироничные искорки плясали в его глазах.

– Ты права,- с расстановкой произнес он.- Меня можно купить. Для выполнения какой-нибудь работы. Может быть, грязной. Сомнительной. Я не гордый. Я наемник. Я соглашусь на любую. Однако – зарабатывать на собственном удовольствии? Вот уж нет. Приятных моментов в этой жизни не так уж много, но оттого они становятся еще притягательнее. И я привык сам находить для себя развлечения. Ведь мясо собственноручно убитого на охоте кабана вкуснее, чем купленное в лавке, не так ли? Я не желаю просто получать наслаждение и просто получать за него плату. Поэтому мой окончательный ответ – нет. И покончим на этом. Загляни-ка лучше в Веселый переулок – там, насколько я знаю, найдутся толпы желающих. Прощай.

Северянин встал из-за стола, кинул на него несколько монет – за вино – и направился к лестнице, ведущей на второй этаж, к спальным комнатам. Оставив кипящую гневом от задетого самолюбия женщину в одиночестве.

* * *

– Н-нет,- в сомнении проговорила Кальвия. Склонила голову набок, задумчиво пощипала нижнюю губу, прищурилась и наконец, решительно тряхнув очаровательной головкой, украшенной нимбом струящихся каштановых волос, повторила: – Нет, ни в коем случае. Слишком ярко. Я бы даже сказала, вызывающе ярко. Давайте-ка вон ту попробуем, синенькую.

Сняв со стены очередную драпировку, безропотные слуги развернули новый рулон материи – темно-синий габардин с вышитыми золотой нитью остроконечными звездами – и приладили его на место прежнего. Купец тканями обреченно топтался неподалеку – судя по всему, уже давно. Сенатора Моравиуса не было, государственные дела задержали его в здании Совета, на первом этаже охрана занималась укреплением дверей и ставень – после недавней кражи, а в это время мающаяся от безделья жена решила развлечь себя сменой драпировки в одной из бесчисленных комнат дома мужа.

– Так лучше,- заметила Кальвия.- Намного лучше, ты не находишь? – Она повернулась к сестре.

– Вот уж не знаю,- нетерпеливо ответила Рохана.- По мне так они все одинаковые. Все равно в эту комнату никто не заглядывает… Слушай, Кальвия, насчет этого варвара…

– Ровнее держите, ровнее! – прикрикнула сестра, вновь повернувшись к слугам. – Да-да. Варвар…

– Право, я сомневаюсь, сестренка. Грязный тупой дикарь; неизвестно еще, не болен ли он какой-нибудь гадостью. И потом, мы же вроде на старичке остановились…

– Да ты ведь не видела его! – страстным шепотом воскликнула Рохана. Зеленые глаза ее горели, бледные губы увлажнились от волнения, обнажив два ряда крупных, снежно-белых зубов.- Поверь мне, сестра: такие самцы рождаются раз в сто лет, и если мы его сейчас упустим, то потом локти себе кусать будем…

– Ладно, не горячись,- примирительно сказала Кальвия.- В конце концов, именно ты покупаешь товар, а я пока что ни разу не была разочарована в твоем вкусе. Коли тебе уж так понравился этот кусок мяса – действуй. Но только помни: время у тебя есть только до завтрашнего вечера. Завтра днем муж уезжает с инспекцией, его не будет до полудня следующего дня, и я сумею вырваться на всю ночь. Понимаешь? Если ты не сможешь уговорить этого дикаря или найти кого-нибудь другого, ночь, считай, пропала. И когда нам выпадет еще один шанс, я не знаю.

– Понимаю, сестра,- Рохана склонила голову.- Не беспокойся. Я тебя никогда не подводила. И сейчас не подведу. Жди весточки от меня завтра рано утром.

– Договорились…- Она не отводила взора от новой драпировки.- И все же этот цвет мне тоже не нравится. Очень уж мрачно. Тут надо что-нибудь спокойное, нейтральное, светлых тонов…

Громко стуча каблучками по тисовому полу, Рохана покинула дом сестры и спустилась во двор. Двое телохранителей поджидали ее у ворот; как всегда, когда рядом нет явной опасности,- неподвижные, точно скульптуры в саду Моравиуса, безмолвные, точно рыбы в фонтанах сада Моравиуса, но излучающие некую затаенную угрозу… точно скрытые ловушки для нежелательных гостей в саду Моравиуса.

Где-то в глубине души, в потаенных уголках сознания, она конечно, завидовала сестре – ее богатству, достатку, роскошным дому и одеждам… но никак не ее выбору. Мужчины, без сомнения, нужны – когда голос плоти заглушает все иные звуки в мире; мужчин можно и должно использовать, брать от них необходимое… но выходить за них замуж? – нет уж, увольте. Рохана презирала весь мужской род. Что ж, грязный варвар, если ты не хочешь просто получать наслаждение за плату, ты получишь его сложно. Так, что сам рад не будешь.

– Дарк, Томак,- обратилась она к своим телохранителям.- Сегодня ночью нас ждет кое-какая работенка. Помните кабак, куда мы днем заглядывали?

Глава VI

Деливио с сомнением поглядел на арестованного, но колебания на лице не выказал. Взятый в момент совершения преступления бойцами начальника стражи Гаркан по кличке Пустое Брюхо ничуть не был испуган или хотя бы растерян. Закинув ногу на ногу, сцепив на коленях закованные в кандалы руки, он горделиво восседал на пыльной скамейке в караульной дома Моравиуса и с не скрываемым вызовом поглядывал на самого Деливио и его помощника – кряжистого, угрюмого, седовласого Россарри.

«Ладно, пес, давай поиграем. Спесь-то я с тебя посбиваю, дело привычное…» – подумалось Деливио. Невысокий, тщедушный, с глупым лицом, обычно одевающийся в простой камзол из дешевой пегой материи и серые штаны грубой кожи, начальник охраны Моравиуса никогда не производил должного впечатления на обитателей воровского мира. А зря: очень скоро последние, будучи застигнутыми врасплох, убеждались, что внешняя глупость Деливио – лишь кажущаяся: на самом деле это хитрый, ловкий и безжалостный волк, с которым лучше не связываться. А вор Гаркан пока этого не знал. Как, впрочем, не знали и многие другие его, Гаркана, «коллеги», поскольку мало кто из них осмелился бы забраться в дом Моравиуса. До сего времени.

Деливио шумно сел за стол. Брезгливо, даже не глянув, отбросил в сторону пергамент с текстом первичного дознания арестованного. Поправил несерьезный кинжал на боку. Облокотился на столешницу и устремил на Гаркана деланно равнодушный взгляд.

– Меня зовут Деливио,- сказал он.- Я – начальник стражи сенатора Моравиуса. А ты – вор, убийца, насильник. «Тень», одним словом. Будем знакомы, милый мой Гаркан по кличке Пустое Брюхо.

Вор, убийца и насильник Гаркан по кличке Пустое Брюхо обнажил в ухмылке гнилые зубы.

– Ты, начальник стражи, сначала докажи, что я и есть честный горожанин,- ответил он сиплым голосом. И добавил: – И что ты имеешь право арестовывать честного гражданина. А я ведь и пожаловаться могу – и не кому-то, а самому Ларго…

Деливио сдвинул брови и устало вздохнул – точно беседовал с маленьким мальчиком. Потом выдави из себя снисходительную улыбку:

– Гаркан, Гаркан, ну что ты говоришь? А я-то считал тебя умным человеком… Что ж, давай с самого сначала. Верно, арестовывать честного человека я права не имею: я всего лишь простой начальник стражи простого сенатора… Но! Я же тебя, Гаркан, ловил с поличным – когда ты вчерашней ночью вынося ворох одежды из лавки уважаемого портного Дограса. Плюс к тому – сопротивление моим людям, членам, кстати, гильдии стражников. Плюс – угрозы моим людям. Плюс – некоторые увечья, нанесенные моим людям… Так неужели ты думаешь, что мой долг, начальник городской стражи Ларго, не скажет мне спасибо, когда я доставлю тебя в его владения и распишусь в факте гражданского ареста, а мои люди, члены, кстати, гильдии стражников, не засвидетельствуют сей факт? Или ты полагаешь, что Ларго, начальник городской стражи и мой друг, тут же отпустит тебя – вора и убийцу, о награде за голову которого давно вещают уличные глашатаи?… Или неизвестно тебе, что начальник городской стражи и мой друг Ларго обещал выложить из собственного кармана сто золотых тому, кто укажет место жительства подлого вора и убийцы Гаркана?

Сделав паузу, Деливио искоса наблюдал за арестованным. Арестованный же, к удовольствию начальника моравиусской стражи, несколько поник головой и приуныл; руки его, против воли, сжались в замок с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Деливио мысленно усмехнулся: с виду крепкий орешек, а на деле такая же мразь, как и все остальные.

Конечно, он несколько лукавил: с Ларго они не общались уже года три – все из-за той дурацкой истории с веселой вдовушкой Алаккией,- поэтому начальник городской стражи, безусловно, примет Пустое Брюхо с распростертыми объятиями, но вряд ли в обмен на арестованного вора выложит столь необходимые Деливио сведения. Права такого нет у начальника городской стражи – делиться сведениями с посторонними. Поэтому препоручать спесивого Гаркана рановато.

– Ладно.- Голос Деливио посуровел.- Хватит. Давай перейдем к делу. Так что ты надумал? Будешь говорить со мной, или ты предпочитаешь подождать, пока за тебя возьмутся ребята Ларго?

Гаркан угрюмо молчал; сальные черные волосы курчавыми завитками пали ему на лицо, скрывая глаза.

– А ведь закон не запрещает мне допросить арестованного до того, как прибудет государственная стража…- продолжал Деливио. – Так что, Россарри, я думаю, можно приступать.

Помощник Деливио сноровисто повернулся к арестованному. Грузная его фигура казалась совершенно излишней в тесной каморке караульной. Как всегда сохраняя на лице выражение полного равнодушия, он медленно занес руку и вдруг отвесил полновесный тумак по уху арестованного. Гаркан, с дробным грохотом ссыпавшись на пол и беспомощно перебирая ногами, попытался отползти в угол – но длины цепи не хватило. Россарри глянул на начальника. Деливио милостиво кивнул. Россарри склонил свое огромное тело в поклоне и ухватил Пустое Брюхо за шиворот.

Когда арестованный вновь оказался на скамье, гонора в нем явно поубавилось, он даже вроде бы стал раза в два меньше ростом.

Деливио откинулся на спинку кресла и посмотрел на Гаркана с не оставляющей надежд жалостью:

– Ну так что, будем говорить? Или позовем моего друга Ларго? Или продолжим развлечения с моим помощником?

Гаркан шмыгнул носом, подбирая кровавые сопли, и бросил на начальника моравиусской стажи исполненный злобы взгляд,

– Пусть Аффендос,- процедил он сквозь зубы,- вынет твои внутренности, намотает их на кулак и засунет в…

Деливио поморщился – он не любил упоминания местного короля воров – и снова кивнул Россарри. Гаркан отшатнулся. Гаркан непроизвольно прикрыл голову закованными в кандалы руками. Гаркан сипло выкрикнул:

– Да что тебе от меня надо, пес ты сенаторский? – Кандалы глухо звякнули.- Зови своего Ларго, пусть лучше он со мной в Пыльном погребе разбирается!…

Деливио снова облокотился на стол. Арестованный почти сломался; это хорошо.

– Гаркан, друг мой,- проникновенно сказал начальник стражи сенатора Моравиус. – Ларго никуда не убежит, Ларго подождет. А вот мне с тобой нужно выяснить пару-тройку вопросов.

– Какие еще вопросы, Сетова отрыжка?! – Самообладание покинуло матерого вора; он понимал, что начальник стражи Моравиуса арестовал его вовсе не затем, чтобы отдать в руки начальника городской стражи, и не затем, чтобы самому провести дознание… Ему, Деливио, нужно что-то совсем другое. Старый хрыч запросто может приказать забить арестованного до смерти, и ему это сойдет с рук – ведь, кроме людей Моравиуса, об аресте никому неизвестно… Поняв это, Пустое Брюхо сипло закричал: – Ты меня поймал чисто! Чего ждешь? Зови своего дружка, вожака стаи шелудивых псов из городской стражи! И чтоб Митра облагодетельствовал тебя кучей собственного дерьма!

Кивок Деливио, взмах руки Россарри, и Гаркан вновь летит в угол.

– Не надо дерзить мне,- нравоучительно сказал старый вояка, когда притихший вор вновь был усажен на скамью. Нос последнего прямо-таки испражнялся кровью, да еще струйка крови показалась из уха.- Я очень прошу тебя: говори только тогда, когда я задаю вопрос. И только правду говори. Иначе мой помощник может обидеться и несколько переусердствовать.

Россарри ухмыльнулся. Он никак не мог взять в толк, почему хозяин церемонится с этим разбойником. Будь его воля, он давно бы вытряс душу из этого слизняка – как хозяйка выбивает пыль из ковра. Но раз Деливио зачем-то понадобился гнусный воришка, значит, так надо. Значит, он, Россарри, будет ждать, пока хозяин не выяснит все, что требуется, и не отдаст подлеца в его руки.

Решай быстрее, Гаркан,- сказал Деливио.- У меня не так много времени, чтобы возиться с тобой.

Что тебе надо? – хрипло спросила сломленный вор.

Деливио ухмыльнулся.

– Вот так-то лучше. Мне надо узнать, кто восьмого дня поджег лавку Хамара в Квартале Купцов.

Пустое Брюхо помотал головой:

– Мне-то почем знать?

Деливио посмотрел на Россарри. Россарри повернулся к Гаркану. Гаркан втянул голову в плечи и затараторил:

– Погоди, Деливио! Да я правда не знаю! Клянусь именем Аффендоса! Подожди, дай мне объяснить!

Деливио жестом остановил своего помощника.

– Ну, говори. И пусть твое объяснение будет правдоподобным,- ледяным тоном произнес он.- И, пожалуйста, больше не упоминай при мне своего Аффендоса.

Гаркан утер нос. Непроизвольные слезы выступили у него на глазах.

– Квартал Купцов – это не моя вотчина. Я работаю неподалеку, на Улице Ремесленников. И не знаюсь ни с кем из других районов… Понимаешь, так легче всего – если тебя поймают стражники, то ты никого выдать не сможешь, потому что сам не знаешь. А кто подпалил купца, мне неизвестно, клянусь Афф… клянусь Митрой, и никому из наших неизвестно, это могут пронюхать только «тени» с ихнего квартала…

– Ладно, хватит.

– …не надо меня бить, пожалуйста, не надо, я ведь все равно ничего не…

– Умолкни, кому говорят! – повысил голос Деливио.- Мне нужно поразмыслить.

Пустое Брюхо замолчал, будто ему грубо сунули кляп в рот, и некоторое время лишь судорожно всхлипывал. Россарри безмолвной горой возвышался рядом с лавкой арестованного. Ждал дальнейших приказов.

Начальник стражи Моравиуса задумчиво барабанил пальцами по столу.

Пять дней назад, получив приказ сенатора начать поиски прокравшихся в дом злоумышленников и украденных документов, он почувствовал полную свою беспомощность. Осведомителей в воровском мире у него не было – не было раньше в них нужды, обращаться к городской страже сенатор запретил, и как поступать, с чего начинать поиски – совершенно непонятно. Деливио уже распрощался было со своей должностью, но тут ему повезло. Чистая ли случайность помогла ему, счастливый поворот судьбы, или же на то была воля Богов, он не знал, да и не хотел знать: просто в его руках неожиданно появилась ниточка.

Позавчера вечером в его дом заглянул на огонек брат жены Пробе, известный в Конверуме лекарь, который врачевал только весьма состоятельных клиентов. Веселый неугомонный толстячок в крикливом костюме, за ужином он рассказывал множество забавных историй из своей практики и, в частности, поведал о том, как его восьмого дня ни свет ни заря подняли на ноги солдаты городской стражи и велели быстренько одеваться и собирать инструменты.

– Моя-то подумала, что меня арестовывают, и заголосила на всю улицу,- похохатывал шурин, отправляя в рот ломоть жареной свинины, запивая мясо добрым глотком розового вина из серебряного фамильного кубка и при этом не переставая говорить.- Но стражники объяснили, что, мол, все в порядке, просто дело очень спешное и скоро он, то есть я, вернусь домой целый и невредимый.

Пробса отвезли на повозке в казармы городской стражи и подвели к постели, на которой метался в забытьи какой-то прыщавый солдатик с перевязанной головой. Вокруг же постели толпились офицеры один другого важнее – поверишь ли, Деливио, сам Ларго присутствовал!

Во время рассказа жена Деливио то и дело вскрикивала и всплескивала руками; сам же начальник сенаторской стражи слушал вполуха – лишь кивал иногда, показывая, что внимает каждому слову родственничка. Шурина он не любил, да и не до него было: карьера на волоске висит, а тут байки какие-то…

Ларго приказал Пробсу немедля привести больного в чувство. А в чем дело? Нападение, объяснили лекарю. Четверо стражников убито, этот – единственный, кто выжил. Только он может опознать преступников. Поэтому, уважаемый врачеватель, примени все свое искусство, и пусть бедняга очнется.

– Дело это, знаете ли, мудреное. Несчастному нанесли очень сильный удар по голове; не исключено, что мозг сдвинулся с места и больной уже никогда не откроет глаза. Но, милый мой Деливио, я же все-таки настоящий лекарь, а не шарлатан там какой-нибудь! Поэтому я смешал две части черного корня, одну часть протертых высушенных листьев костелома и добавил пятьдесят капель жидкости,

которая вырабатывается после трех лет настойки крепкого вина в дубовой бочке. И что ты думаешь? Помогло!…

«Может, все же имеет смысл обратиться к Ларго? – думал Деливио, рассеянно ковыряя гарнир.- Скажу: сенатор-де хочет, чтобы городская стража помогла найти лиходеев… Нет, нельзя. Сенатор как раз-таки этого и не хочет».

– …Его, мол, солдата, громила алебардой ка-ак по голове хрясь! – он, солдат, и отключился. И как остальные погибли, не видел. Зато, говорит, того, второго, он никогда не забудет. Не было, говорит, у него ни чего в руках, стоял себе спокойно на коленях и вдруг – бац, вж-ж! – и арбалетная стрела торчит у командира Битуса аккурат напротив сердца…

«А может, втайне от сенатора, попросить у Ларго помощи? Ведь не должен отказать по старой памяти. Нет, тоже нельзя. Сразу, бестия хитрая, заинтересуется, что, да отчего, да почему втайне…».

Деливио вдруг резко оторвался от своих невеселых мыслей.

– Стой-ка, Пробе. Что ты сказал?

– Я сказал, удар, конечно, сильный, но не смертельный, и к концу месяца…

– Нет-нет. Что ты раньше плел? Про арбалетную стрелу?

– А-а. Солдатик говорил, что никогда в жизни не видел такого мастера стрельбы из самострела. Этот, вор который, стоял себе на коленях, руки пустые, и вдруг – бац! – стреляет из арбалета, да так метко, что командир наповал. Откуда арбалет, говорит, взялся? Прямо колдовство какое-то…

Деливио откинулся на спинку кресла. Сердце билось в ушах, как колокола.

Стараясь не подать виду что его это интересует, он принялся осторожно выспрашивать подробности. «Теней» было двое? Да. И как они выглядели? Один, тот, который арбалетчик, худой, вроде рыжий, хотя в отблесках пожара могло и показаться, а второй, тот, который оглушил солдата, такой чернявый, нездешний, судя по всему. С бородой? Нет, какая там борода. Обыкновенный. Только здоровенный, что твоя башня.

Ну, понятно, борода – дело простое, подумал тогда Деливио. Настриг козлиной шерсти, связал, к подбородку прицепил, и тебя уже собственная жена не узнает. Но что теперь делать? Может, бойцы Ларго уже поймали поджигателей? Убийство четверых солдат – не шутка, тут городская стража город вверх дном перевернет, а отыщет убийц. У них – люди, оружие, осведомители, опыт, а что есть у него, бедного старого Деливио? Только десяток верных воинов, которые, впрочем, за него в огонь и в воду. Пожалуй, с их помощью стоит обзавестись временным помощником в воровских кругах…

– Ну ладно, давай закругляться,- сказал он Гаркану, который с надеждой глядел на него из-под грязных косм.- Поверю, что ты не знаешь, кто поджег лавку купца Хамара. Тогда у меня к тебе будет последний вопрос. Постарайся ответить на него – иначе я просто не знаю, как и быть с тобой. Готов?

Гаркан судорожно кивнул.

– В таком случае скажи-ка мне: знаешь ли ты рыжеволосого парня, который все время таскает с собой самострел и обращается с ним так же ловко, как уличный проповедник со своим языком?

Вот! Пусть Митра покарает его, но в глазах вора промелькнуло понимание. Промелькнуло – и исчезло.

– Итак?

– Нет. Я незнаком с этим человеком,- очень тихо ответил Гаркан.

– Что ж, Пустое Брюхо, ты сам себя наказал,- произнес Деливио голосом, который мог бы заморозить целую бочку воды,- Я-то думал, мы с тобой поняли друг друга. Жаль, что до тебя не дошло,- Он повернулся к помощнику:- Россарри…

– Погоди, Деливио, погоди! – закричал вор,- Я сказал, что незнаком с рыжим. И это правда! Но… Но…

– Что – но? – Деливио наклонился вперед.

– Но… Я…- замялся Гаркан,- Поклянись, что не выдашь меня, если я расскажу, что знаю?…

Деливио рассмеялся.

– Да ты совсем обнаглел, Пустое Брюхо! Ты мне еще будешь условия ставить! Я, начальник стражи сенатора Моравиуса, буду что-то обещать тебе – грязному воришке? Да я скорее съем собственные сапоги, чем стану договариваться с такой отвратительной вошью, как ты!

Мерзко было на душе у Пустого Брюха. Он неоднократно попадал в лапы Ларго, стражники выбили ему половину зубов, палачи отрубили уши и все пальцы на ногах, но раз за разом Гаркан возвращался к любимому воровскому ремеслу – ибо знал, что закон Конверума запрещает казнить пойманных «теней», а без ушей и пальцев прожить-то можно, не так ли?… Однако никогда еще Брюхо не попадал в столь гнусную ситуацию. И выхода пока не видел: старый Деливио не врет, он действительно прикончит его, если Гаркан не расскажет о рыжеволосом. А если расскажет, то Гаркана прикончат собственные дружки. А то и Король Теней самолично.

Вор хлюпнул носом, поерзал на скамье и прогнусавил:

– Когда Аффендос прознает, что я растрепал тебе о ком-то из наших, мне конец. Пощади меня, благородный начальник стражи…

– Хорошо,- поморщился Деливио,- только не скули. Так и быть, услуга за услугу. Ты расскажешь мне о рыжем, а я сделаю так, что твой королек тебя не найдет. Согласен?

Гаркан часто закивал.

– Ну так я слушаю.

Он, Гаркан, никогда встречался с рыжеволосым арбалетчиком. Но вот «тень» Гунст по кличке Рукоять из Квартала Купцов намедни упомянул, что рыжий лис Вайгал последнее время совсем ребят забыл, воровской закон забыл – связался с каким-то дылдой-чужаком и, кажется, свои собственные делишки крутит. Видел его Гунст пару раз в «Червивой груше», так тот даже внимания на закадычного дружка не обратил, болтал о чем-то со своим новым приятелем. Дескать, добром для рыжего арбалетчика это не кончится – «тени» уже роптать начинают. Скоро до Аффендоса дойдет, и тогда рыжему конец. А он, Гаркан, больше ничего не знает, вот клянусь грудями Иштар, господин начальник стражи, но, если ему, господину начальнику стражи, нужно, он может разнюхать еще что-нибудь…

Нетерпеливым жестом Деливио прервал слезный поток слов, поднялся и направился к выходу – на солнечный свет. Он понял, что Гаркан по кличке Пустое Брюхо действительно больше ничего не знает.

– Россарри,- бросил он с порога,- займись-ка нашим гостем. Только смотри, чтоб грязи не было и чтоб эту тварь подольше не нашли.

Гаркан тоненько завизжал, когда над ним нависла ухмыляющаяся громада помощника начальника стражи, но Деливио этого уже не видел.

Итак, клубочек постепенно распутывается. Вайгал, рыжеволосый арбалетчик из «Червивой груши», и его напарник, высокий мускулистый чужестранец. Это они. Вторую такую парочку еще поискать, и совпадения быть не может.

А Гаркана ни отпускать, ни передавать Ларгу было нельзя – либо он дружкам своим расскажет, что Деливио интересуется рыжим и тот затаится, либо Ларго клещами вытянет из вора сведения о Вайгале и найдет его первым… если уже не нашел. Так что надо торопиться.

Он бегом взбежал по ступеням сенаторского дома, уже позабыв о Гаркане Пустое Брюхо: ведь, в конце концов, Деливио вора не обманул – Аффендос этот сказочный не найдет своего подчиненного.

Глава VII

Ночь выдалась лунной, звездной, безветренной. Нетревожимая даже малейшим ветерком вода в бассейне отражала бриллианты звезд, в кустах шебуршала какая-то пичуга, устраиваясь на ночевку. Лунный серебристо-голубой свет окутал фигуру, появившуюся из дверей на ступенях парадного входа; человек в темном, сливающимся с окружающей обстановкой плаще неспешно спустился в садик, остановился возле бассейна. Прислушался. Ничего и никого. За оградой послышалось ленивое цоканье конских копыт – то ночная стража совершала свой еженощный обход богатых кварталов.

Фигура пребывала в недвижимости. Ждала. В отдалении ударил колокол на Центральной башне. Полночь.

Человек в плаще пошевелился, будто услыхал что-то, вновь замер на миг и вдруг скользнул в черную тень, протянувшуюся через садик от мраморной колонны портала. Полностью растворился в темноте.

В этот момент на сцене появилась еще одна фигура – бесплотным призраком она выплыла из зарослей, бесшумно пересекла двор, стараясь держаться затемненных участков богатого поместья, приблизилась к порталу. Остановилась. Нет, не бесплотный призрак это был: под ногой ночного гостя неосторожно треснул сучок.

Первая фигура вышла из тени.

– Дарк.

Второй остановился, медленно повернулся на звук.

– Ты опоздал, Дарк.

Голос говорившего шуршал безжизненно, мертво, как осенняя листва, по которой крадется безжалостный убийца, и невозможно было понять, мужчина произносит эти слова или женщина, юноша или старик…- да и вообще – человек ли, но в тоне его явственно сквозили угроза и холодная жестокость. Дарк, телохранитель Роханы, сестры Кальвии, был из тех немногих посвященных, которые знали, кто именно скрывается под одним из известнейших в городе имен.

Тот, кого назвали Дарком, склонил голову и почтительно ответил:

– Прошу прощения, Аффендос. В последний момент появились новости, которые, я полагаю, тебя заинтересуют. Они-то меня и задержали.

– Да? И что за новости?

– Как мне сообщил верный человек, послезавтра на рассвете в город прибудет караван из Черных Королевств… но не для торговли.

– А для чего же? – Фигура в плаще немного сдвинулась влево, в полосу лунного света, пробивающуюся сквозь ветви деревьев, но лицо по-прежнему оставалось в тени.

– Этого моему человеку выяснить не удалось, зато доподлинно известно, что караванщики везут с собой множество драгоценных камней. Они разобьют лагерь на пустыре у бывшего Южного рынка. Мне думается, Аффендос, что было бы весьма неплохо однажды ночью забраться к ним…

– Нет,- отрезал человек в плаще.- Это слишком рискованно. Черный народ только с виду дикий и бесхитростный… Надо сначала выяснить, нет ли у них, у караванщиков, в запасе каких-нибудь колдовских сюрпризов – на случай появления не званых гостей. Займись-ка этим выяснением, а там поглядим.

– Слушаюсь, Аффендос.

– Дальше.

– Знакомый солдат из городской стражи сообщает, что Туманщика через три дня казнят на городской площади. В принципе для подготовки побега времени достаточно.

– Хорошо. Пусть этим займутся Трехпалый и «тени» Удальца. Им такие дела не впервой проворачивать.

– Слушаюсь.

– Дальше.

– Не знаю, имеет ли это значение и интересно ли тебе…

– В нашем деле, Дарк, все имеет значение; Стало быть, мне все интересно. Выкладывай,

Дарк смущенно кашлянул. Не ведающий страха, жалости и трепета ни перед кем, он отчего-то совершенно терялся рядом со зловещей фигурой Аффендоса… А ведь именно они, Дарк и Томак, и никто иной помогли этому королю конверумских воров взойти на трон, подсказали, что нужно сделать, когда умер король предыдущий. И только они знали тайну нынешнего короля. А точнее… Нет, лучше даже не думать, не вспоминать прошлое. Пусть все останется, как есть. И он, Дарк, пусть останется на своем месте. Как было всегда.

– Дело касается некоей «тени» по имени Вайгал. До меня дошло, что ребята им недовольны. Свои делишки обделывает, а в общий котел ни гроша не приносит. Сошелся с каким-то чужеземцем… А ведь ты знаешь, как у нас к чужакам-то. Так что ребята порешили Вайгала припугнуть, а если не получится – то и на Серые Равнины отправить. Без твоего приказа. А, кроме того, проверил я его историю,- насчет того, что служил он Горбуну Долгоносику в Ианте… Похоже, врет он, Аффендос. Не знает Долгоносик такого. Но ведь парень-то свой, отменный. Так что не ведаю, нужно ли позволять «теням» наказывать его. Ведь Вайгал – один из лучших наших бойцов. Из арбалета палит, что любо-дорого…

– Постой-ка,- встрепенулся человек в черном. – Это не тот ли рыжий арбалетчик, что год назад завалил Мышелова?

Именно он.

– Ага…- Фигура в черном на некоторое время задумалась, затем проговорила все тем же безжизненным голосом: – А что там с ограблением в доме некоей высокопоставленной особы, Дарк?

Дарк замялся.

– Пока мало чего. Никто в городе не знает, кто залез к те…

– Давай-ка без конкретных упоминаний!

– Слушаюсь… Да, так я не смог узнать, кто залез в этот дом и что именно там было украдено. Полагаю, то были пришлые – обчистили… этот дом и испарились, потому что иначе меня бы обязательно поставили в известность…- Он на мгновение запнулся, а потом несмело продолжил: – Вероятно, тебе, Аффендос, было бы проще лично попытаться…

– Что для меня легче, я и без тебя знаю. Теперь помолчи немного.

Он умолк, сохраняя полную неподвижность. Замер и Дарк, телохранитель сестры Кальвии, любительницы покупать мужчин.

Тот, кого называли Аффендосом, погрузился в раздумья. В самом деле, о том, что происходит в доме небезызвестного сенатора, он, человек в темном плаще, знает гораздо больше всех осведомителей вместе взятых. Еще бы не знать – ведь именно некто по имени Аффендос является в этом доме хозя… Впрочем, не будем.

Итак, это Вайгал, который, возможно, вовсе никакой не Вайгал, забрался в сенаторский дом. Зачем? Аффендос ему нужен был или действительно какие- то пергамента? И кто он на самом деле? Неужели этот старый дурак, коринфийский король, опять пытается наложить лапу на его, Аффендоса, владения?

Факт, что тюфяк Деливио никого и ничего не найдет. Полагаться можно только на своих людей…

Аффендос почувствовал угрозу, которую таит в себе имя Вайгал. А угроз король воров не терпел. И всегда старался загодя избавляться от них. Первым наносить удар.

– Вот что, Дарк,- наконец проговорила фигура в темном плаще.- Отыщи «тень» по кличке Кривое Рыло. Передай ему сообщение. Сообщение такое: «Рыжий лис выполз из норы и поднял голову…»

Глава VIII

Ночь, подружка воров и влюбленных, накрыла город своей черной юбкой. Не по-ночному трезвый Конан покинул гостеприимную «Червивую грушу», чтобы очутиться в узких, темных, грязных переулках. Чтобы то и дело оглядываться по сторонам. Чтобы торопливо продвигаться к южной окраине. Чтобы прижиматься к стенам, шепча ругательства всякий раз, когда встретится патруль городской стражи…

И чтобы, так и не дойдя до Южного рынка, где ждет его Вайгал, получить сзади чем-то тяжелым по голове.

* * *

Как и было обговорено в последнюю их встречу в «Червивой груше» (где Конан так некстати принялся хвастаться украденной статуэткой), Вайгал ждал подельника на пепелище сгоревшего месяц назад дома свиданий, окна которого – когда они еще были – выходили аккурат на пустырь Южного рынка. Еще не так давно (не прошло и года) песок рыночной площади ежедневно взрыхливали тысячи лошадей, их хозяева насыщали воздух сотнеязыкой разноголосицей, а из кошельков проливался золотой дождь.

После того как Сенат решил отвести этот участок под строительство казарм для отрядов Стражей Дороги и издал указ о переносе рынка на западную оконечность города, опустевшая, затосковавшая земля стала быстро заполняться мусором. Мусорные кучи множились, а строительство все не начиналось.

Сгоревший публичный дом был последним зданием, примыкавшим вплотную к бывшему рынку. Остальные (гостиницы, игорные дома, трактиры, те же дома терпимости) сразу после переноса торжища опустели и их хозяева тут же, не мешкая разобрали их и распродали по бревнышку.

Почему торговый караван, прибывший вчера на рассвете в Конверум откуда-то из Черных Королевств, выбрал себе для стоянки этот грязный пустырь? Чего вдруг чернокожие дикари надумали соваться в цивилизованный мир? Вайгал не искал ответов. Главное – чернорожие ребята привезли с собой очень много драгоценных камушков, и ему об этом незамедлительно доложил его человек, один из тех стражников, что производили досмотр каравана при въезде в город. Парень получит свою долю, как только товар будет взят и продан. Что ж – ему недолго осталось ждать. Только где же Конан, Нергалова жизнь?!

* * *

Конан почувствовал, что пришел в себя. Теперь следовало распахнуть глаза.

На ум пришла странная мысль: сколько раз его в разных землях самые разнообразные люди и нелюди по различным причинам отправляли в бесчувствие! Использовали для этого весь злодейский арсенал: от пошлых огреваний по затылку и подлого подсовывания отрав до премудрых магических приемчиков. После чего он приходил в себя. И вот что интересно – никогда, ни разу, открыв глаза, ничего хорошего не видел. Одна дрянь. Одно другого хуже. Такая пакость иногда попадалась, что лучше б так и остаться с закрытыми глазами.

Спине было чересчур мягко и удобно. Значит, не тюрьма. Или тюрьма с удобствами.

Слух улавливал слабое потрескивание. Светильники?

Он попробовал пошевелить руками и ногами. Ну так и есть! Кандалы! Опять все то же самое…

Без особого удовольствия Конан размежил веки.

Сверху – волны бардового бархата. Его поддерживают тонкие, витые деревянные колонны. Снизу – отливающий черным шелк.

Вот, значит, куда он угодил – на огромную круглую кровать. Это хорошо. А вот что плохо: запястья и щиколотки обжаты медными браслетами, от которых идут натянутые цепи и скрываются за невысокой кроватной спинкой. Видимо, прикреплены к кольцам, вделанным в пол. Если пол дощатый – можно выдрать, поднатужившись. Коли каменный – дело усложняется.

Легкое дуновение сквозняка, качнулись языки пламени в светильниках, едва слышный хлопок прикрываемой двери.

Ясно. Тюремщики приперлись. Что ж, глянем, кому мы на этот раз обязаны заточением. А Вайгал-то там, на пустыре ждет, чтоб Сет обрушил потолок вам на головы…

* * *

Вайгал уже устал ругать варвара последними словами. Утомился выдумывать для наглого недоноска пытки поизощреннее. Ладно, Бел с ним. Грязным, вонючим, сволочным и гадким ублюдком он займется позже. Скорее всего, натравит на него местных «теней». Ох, и взвоет деревенщина киммерийская! Впрочем, Бел подери, нравится ему варвар. Вот провалиться ему вместе с городом в Мир Демонов, если не нравится. Хотя и придется пожертвовать им, когда дело будет сделано. Жаль… но ничего не попишешь: выполнение задания – прежде всего. Так где же его носит, когда финал его, Вайгала, пребывания в этом грязном, продажном городишке столь близок?…

Ладно, не о том думаешь, Вайгал. Теперь же надлежит думать только о деле. Замечательный, продуманный план нападения на караван предусматривает участие двух человек. Отказаться от плана? Бежать за новым подельником? Перенести все на завтра?

Вчера рано утром, получив известие о прибытии в город черного каравана с уймой драгоценных камушков, Вайгал поспешил посмотреть, где и как размещаются гости их города. Обнаружив чернорожих купцов на пустыре из-под Южного рынка, он пронаблюдал из своего нынешнего укрытия, как чужеземцы, скинув дорожные одеяния, более всего напоминавшие мешки с прорезями для рук и головы, остались в том, что явно привычней им – в одних набедренных повязках. Дикари, кожей чернее твоей смолы, принялись из тонких трубчатых стволов какого-то дикарского дерева, которые им не лень было переть через полмира, мастерить хижины. Построенных домиков Вайгал насчитал пять, а туземцев, прибывших в Конверум, – три десятка да трое сверху. Только у одной из хижин чернорожие ребята выставили охрану в виде двух голых здоровяков с тонюсенькими копьями, тем самым показывая, в какой именно постройке хранятся камушки. За что им огромное спасибо!

* * *

Едва его взгляд поймал фигуру вошедшего в зал человека, как в голове выстроилась цепочка: девка в «Червивой груше», сопровождаемая двумя угрюмыми типами, предложение провести веселую ночь за хорошие бабки, удар по затылку и похищение, кровать в черном шелке и он на ней, а на нем лишь тряпочка, которую надевают первой, а снимают последней, и к нему приближается обнаженная девица.

Проклятия богов, все становится ясным! Вот из-за кого он опаздывает на дело, подводит Вайгала, рискует остаться без большого куша, закован, как каторжник, позорно раздет и растянут. Из-за похотливой сучки, у которой в разгаре течка, из-за богатой, зажравшейся дуры, которая привыкла ублажать все свои капризы, из-за какой-то шлюхи…

Раздражение давно уже у киммерийца заместил гнев, быстро переросший в ярость, незамедлительно разразившуюся бешенством. А когда варвар из Киммерии свирепел…

Рванул Конан так, что точно что-то не выдержало бы: цепи, крепления в полу или руки варвара. Что-то должно было треснуть, лопнуть или выдраться с корнем. Подаренная природой огромная сила, приумноженная годами ее применения, удесятеренная взрывом бешеной ненависти, обрела в это мгновение всесокрушающую мощь.

Пол оказался деревянным. Да будь он хоть из гранита, его ждала бы та же участь – зияние дыр в местах крепления цепей.

* * *

Предстоящее дело нравилось рыжему вору все больше и больше. Обобрать неотесанных дикарей в черте города – работенка даже для начинающих малолеток. И плевал он на Королевский Кодекс: чужеземными камушками Вайгал сможет откупиться от воровского мира «теней». Пусть и ненадолго, но за то короткое время личной свободы он сумеет завершить начатое, убить врага Короля и убраться из треклятого города. А для дельца с черными ребятами понадобится только один напарник. Работать лучше ночью. Лучше – нынешней. Откладывать нечего: вдруг отыщутся умники, которые опередят их.

С южной окраины Вайгал направился в «Червивую грушу». Но по дороге завернул к еще одному своему человеку, занимающему пусть и незначительную должность в Сенате, зато находящемуся в курсе всех городских новостей и дел. За небольшую (особенно, если сравнивать с величиной предстоявшего улова) мзду Вайгал навел справки о прибывшем караване и выяснил, что купцы из Черных Королевств следуют в столицу, в Морнстадинос, везут подарки королю Коринфии (ага, ясно, что за подарки такие, смекнул Вайгал), в Конверуме пробудут дня три-четыре. Зачем – неясно, но факт, что не для торговли. Стало быть, драгоценные камушки в руки купцов не уплывут.

Узнав, что Конан спит после ночной попойки, Вайгал вдруг передумал. Можно, в общем, и не торопиться. Если кто и задумает их обойти – ему донесут об этом. В каждой шайке «теней» у него есть свои люди. Зато этой ночью можно будет все хорошенько разведать, чтобы последующей ночью наверняка избежать любых неожиданностей.

* * *

Оглушающий треск, смешавшийся с коротким звериным рыком, невозможно вздувшиеся на какие-то мгновения мышцы на обнаженном теле гиганта, и вот – гора молодого мужского мяса летит над черной поверхностью к забросившей колено на шелковые простыни, обомлевшей женщине. Она не успевает ни крикнуть, ни пискнуть, ни тем более отбежать, как уже поймана, вдавлена в перины, горло обхвачено рукой, другая рука срывает материю, закрывавшую лицо.

– Это ты, тварь! Ты и тогда обманула! Служанка, она же госпожа! Ты надолго запомнишь меня! Видишь? – Конан потряс перед широко раскрытыми, как у насмерть перепуганной лани, глазами своими украшениями из толстых колец.- Твоими же висюльками помечу твою задницу! Ха, будет…

Топот кованых мужских сапог ни с чем перепутать нельзя, как и не приходится сомневаться, чем он грозит вкупе с грохотом распахнутой двери. Киммериец отшвырнул до поры ненаказанное женское тело в противоположный двери угол комнаты, особо не заботясь, обо что и с какой силой девица может удариться, и повернулся лицом к набегающей опасности.

Ну, конечно, кому это еще быть! Вся шайка тут! Угрюмая парочка из «Червивой груши»!

Ноги Конана все еще оставались прикованными. Драться, стоя, как дерево, на одном месте, мало кому понравится. Варвар-северянин ухватился за цепь, удерживающую правую ногу, потянул, вкладывая в потугу всю молодость и злость. Затрещали доски пола…

Но он не успевал. Цепные псы похотливой сучки были уже в двух шагах. Дав сделать еще один шаг, Конан выбросил им навстречу правую руку и вместе с ней вылетела, выпрямляясь со свистом и лязгом, железная змея оков, снаряженная на свободном конце устрашающего вида креплением с остатками половой доски.

* * *

Ночь сгущалась, а вор все еще терял время на пустыре. Один-одинешенек.

Заполучив вечером согласие Конана на участие в дельце, Вайгал вновь отправился к Южному рынку. Вдыхая запах обгоревших остатков дома терпимости, он пронаблюдал, как около полуночи чернорожие ребята разошлись по своим хижинам, оставив около все того же строения охрану все в том же количестве. Просидев еще часок, Вайгал узнал, что сменяются стражники именно через час. Больше вызнавать вроде было нечего.

Утром следующего дня он договорился с киммерийцем о месте и времени их ночной встречи. И вот он, Вайгал, здесь, а этот недоделанный молокосос где-то прохлаждается. Напился, наверное, и дрыхнет без задних ног. Варвар, что с него возьмешь. С одной стороны, зря он, конечно, выбрал Конана себе в напарники… А с другой – разве без этого северянина ему удалось бы узнать то, что удалось? Никогда.

Да, пора что-то предпринимать. Чернорожие, как и вчера, дружно разбежались по хижинам и самые бессонные из них уже давно должны были захрапеть, а он, как дурень, все сидит и дожидается этого варвара. Итак, что же делать: идти и брать в дело первую подвернувшуюся «тень» или работать в одиночку?

Принять решение Вайгал не успел.

* * *

Двое приближались к кровати, к которой был прикован северянин. И это его вполне устраивало.

Странно был устроен варвар из Киммерии. Нормальный человек обрадовался бы, повстречав врага значительно слабее себя – ведь это сулило бы легкую победу. Конан же наоборот. Его больше устраивали противники равные ему по силе или даже в чем-то превосходившие его. Не исключая неудачный для себя исход схватки, он предпочитал погибнуть от рук достойного соперника. Тогда не стыдно будет предстать перед Кромом. А вот сможет ли он взглянуть Крому в глаза, пропустив по небрежности (всякое случается на свете) смертельный удар малосильного неприятеля?

Эти псы мало походили на новичков в костоломном деле. Несуетливо и ловко увернувшись от конановской цепи, они отказались от лобовой атаки и принялись быстро и слаженно выполнять маневр, суливший не такую скорую, но более верную победу. Один, что пониже, остался на прежнем месте и, находясь на безопасном для себя расстоянии, был готов в любой момент разорвать его и всадить свой тесак в понравившееся место на теле варвара. Другой же, что повыше, начал обходить Конана сзади.

Конечно, со спины, то есть со стороны кровати, он нападать не станет. На мягких перинах не очень-то развоюешься. Очень неустойчивая почва. Значит, высокий обойдет эту лежанку по кругу и нападет сбоку. Один – с одного, другой – с другого бока. Если учесть, что кандалы не дают и шагу ступить по полу, то положеньице гнилое. А может, они просто тянут время, поджидая подмогу? Тогда еще хуже.

Все-таки Конан был не из тех, кто долго рассуждает и строит хитроумные планы, когда надо действовать. И не из тех, кто способен о чем-то долго думать, когда ты наполнен до краев яростью и она уже течет через край.

Варвар, наплевав на все, снова ухватился за цепь на правой ноге. Тот, что караулил киммерийца, не замедлил этим воспользоваться и метнулся к нему с тесаком наперевес. Конану уже не хватало времени на размах, чтоб воспользоваться единственным своим оружием – своими оковами. Ему оставалось или подставить под удар руку или…

Северянин бросил себя спиной на черные шелка и мягкие перины. Тесак, намечавшийся ему в печень, пробил воздух, а Конан с быстротой выскакивающего из засады хищника силой своего могучего пресса взметнулся с кровати, одновременно выстреливая кулаком в челюсть нападавшего. Не посмотрев, насколько удачно попадание, не имея ни мига на какое-то там смотрение, варвар направил цепь, болтающуюся на его левой руке, в полет над простынями. Сцепления железных колец, которому придали ударную мощь, достигли цели и перебили тонкую деревянную колонну, одну из четырех, что удерживали балдахин. Оставшийся без опоры угол бархатного навеса ухнул вниз и на него наткнулся спешащий на выручку второй противник Конана. Метнув взгляд назад и увидев, что у него есть пара секунд, киммериец наконец доделал два раза начатое и брошенное. Освободил правую ногу от привязанности к полу, а пол – еще от одного крепления.

Выход штырей из досок совпал с прыжком расправившегося с бархатной преградой второго телохранителя любительницы приключений.

То, что на него летят и, понятно, выставив перед собой тесак, Конан ощутил благодаря тому чувству, какое заставляло его в бою наклонять голову, и подлетавшая сзади стрела уносилась ни с чем, тому чувству, какое сигналило об опасности, когда все вокруг кричало о полной безмятежности.

Киммериец кинулся лицом вниз на дощатый настил пола и перевернулся на спину. Нападавший сзади противник обрушился на опустевший край кровати и, е удержавшись, скатился вниз, где его руку с тесаком перехватили и вывернули до хруста. Потом его припечатали кулаком в лоб.

* * *

Принять решение Вайгал не успел.

Как по команде, дикари вдруг один за одним стали выбирайся из своих неказистых построек под свет полной луны. Выбравшись, принялись молча и слаженно: го – собирать щепки, дрова и прочий горючий мусор, кто – разводить костер.

«Очень интересно,- подумал Вайгал, глядя на нежданно вспыхнувшую суету,- что бы это все значило? Обычно у них такие или они все разом повредились в уме?»

Запылал костер, разогнав полумрак перед хижинами. Чернокожие полуночники частью выстроились, частью расселись вокруг костра.

«Как им не холодно в одних только тряпочках на чреслах?» – кутаясь в неизменный плащ с подбоем и, тем не менее, пронимаемый ночной прохладой, гадал Вайгал.

Головы туземцев, а равно их туловища повернулись в направлении одной из хижин. Отставив в сторону сплетенную из прутьев дверцу, из хижины наружу выбрался через узкое отверстие входа еще один дикарь. Вайгал видел его впервые – это он мог утверждать э всей определенностью, поскольку такого типа, раз увидев, не забудешь вовек.

То был высоченный старик, такой худой, что, казалось, из-под кожи выпирают не только ребра, но и сердце, печень, почки и прочие внутренности. Прямые, седые волосы доставали до плеч, от подбородка исходила длинная, одинаково узкая по всей длине, окрашенная в бордовый цвет борода.

Тело старика и даже его лицо было испещрено татуировками. Переплетенные туловища чудовищ, скалящиеся морды, шипастые хвосты и когтистые лапы будто оживали на коже, когда старик двигался. Вайгал с трудом сдержал приступ тошноты – настолько омерзительным было зрелище. Но продолжал смотреть. «Костлявое пугало с крашеной бородой у них, видать авторитет»,- предположил Вайгал, увидев, с какой почтительностью расступились дикари, пропуская старика к не на шутку разгоревшемуся костру.

Полная луна нависла над головами обступивших огонь чернокожих чужестранцев. Она словно тревожно ожидала чего-то. Напряжение, растекшееся из освещенного пятачка с замершими внутри него фигурами по мрачному безлюдному пустырю, докатилось и до человека, укрывшегося в развалинах дома, пронзило его и заставило его сердце заколотиться в груди с неистовостью пожарного колокола. Вайгал почувствовал: сейчас что-то произойдет…

И произошло.

Глава IX

Конан сплюнул, выругался, утер пот, поднял с пола тесак и…

– Не убивай его! – властный женский крик донесся от двери.- Я заплачу тебе за его жизнь!

Северянин поднял голову. После перевел взгляд в ту сторону, куда он не так давно отбросил голую девицу. Последняя была на месте: дрожала, забившись под столик с кувшинами и фруктами, поджав колени к подбородку. Варвар вернул взгляд к девице в дверях.

– Нергал вам под почки! Две одинаковые шлюхи! Сестры?

– Сестры,- твердо, даже властно, будто ничего не происходит, сказала та, что появилась в дверях.- Я… я прошу тебя, не убивай Томака, как убил Дарка… пожалуйста.

– Кого я убил? Хватит высовывать язык изо рта, вы мне и без того надоели. Живо тащи ключ от браслетов, а то и Томака, и Хромака – всех поубиваю. А сеструшку твою – первой. Чего стоишь?!!

Рявк Конана подхлестнул девицу в дверях (одетую, в отличие от сестренки), как добрый кнут. Чуть ли не бегом добралась она до того своего охранничка, кто был пониже ростом и кого киммериец поверг первым.

– Ключ у Дарка на поясе,- пояснила она, приседая рядом с Дарком, напоминающим сейчас скорее не Дарка, а мешок с потрохами.

– Вот и тащи его мне, да поживее!

– Он жив, дышит, дышит,- подкупающе искренне обрадовалась девица, обнаружив, что всего какой-то слуга не так уж и мертв, как казалось, глядя на него.

– Плевать! Быстрее мне ключ! – От рыка варвара зашатался балдахин.

Одетая сестра поспешила к несостоявшемуся наложнику и отдела ему ключ.

– Теперь волоки мою одежду и меч,- приказал Конан девице, вставшей рядом и наблюдавшей, как он отпирает замки на браслетах.- И не вздумай притащить за собой каких-нибудь братиков.- Варвар кивнул для полной ясности в сторону валяющихся без сознания телохранителей.- Со мной остается твоя сестра.

– Не волнуйся, никого в доме больше нет,- сказала девица и вышла из комнаты.

– А ты,- киммериец посмотрел на так и сидящую под столиком вторую сестру,- встань, налей вина, оно у тебя над головой, и принеси.

«А сестренки-то аппетитные. И в кроватных сражениях, видать, опытные бойцы. С ними можно было бы провести нескучную ночку… эх, не окажись они такими дурами и дрянями…»

Такие мыслишки гуляли в его голове, когда он отпирал замки на железных обручах, опоясывавших по воле озорных сестренок его руки и ноги. А тем временем одна из виновниц ночных неприятностей северянина наливала ему вино и делала это престранным образом. Рукой, которую уже покинула дрожь, она надавила на оникс, украшавший перстень на мизинце другой ее руки. Щелкнула невидимая пружинка, оникс и пластина, на которой он держался, поднялись, как поднимаются крышки шкатулок, и открылось потайное углубление под камнем. Прежде чем наполнить кубок вином, девица занесла над ним руку с перстнем, повернула ее, и в сосуд для питья высыпался белый порошок.

Конан отшвырнул от себя подальше последнюю цепь с разомкнутым железным обручем на ее конце.

– Отхлестать бы вас ими.- Северянин обернулся. Раздетая сестренка подходила к нему с полным до краев кубком в руках.

– Это будет в самый раз.- Киммериец взял у нее сосуд,- От вашего домика, полного шлюх и идиотов, в глотке суше, чем в пустыне. А, притрюхала, наконец! Бросай все на кровать.

Последнее касалось сестры одетой, принесшей одежду и для Конана, а также меч его. Та исполнила приказание и встала напротив киммерийца, сложив руки на груди. Взгляд ее прищуренных глаз очень варвару не понравился. Не-ет, непроста эта сестричка, клянусь Кромом. Она не боялась – она играла испуг. Отвлекись на мгновение, и тут же получишь кинжал в спину. Держи ухо востро, киммериец, если хочешь живым отсюда уйти…

Сестра раздетая присела на краешек постели, положив руки на колени.

Северянин залпом выпил вино и опорожненный кубок бросил на пол.

– Славное винишко.- Варвар утер губы ладонью и потянулся было за одеждой…

Но рука его повисла в воздухе. Подмешанное в вино зелье начало действовать.

* * *

Открыв рот, Вайгал наблюдал за происходящим. Даже холод перестал донимать его, отступил даже гнев на непутевого варвара.

Татуированный старик шагнул в огонь. Прямо в сердцевину пламени.

И как только это произошло, Вайгал уже не в силах был о чем-то думать, перестал мерзнуть и вообще что-либо чувствовать, забыл и Конане, и о том, зачем он сам здесь. Он – смотрел. Равномерно текшая по его телу жизнь прильнула на время к глазам. Только они жили, только они оказались причастны к тому, что вытворялось перед ними…

Старик шагнул прямо в сердцевину пламени, и пламя обрадовалось ему. Огненные языки накинулись на него с ласками: нежно облизывали морщинистую кожу, терлись о ноги, целовали руки и лицо, гладили бедра и живот. И медленно, с заботливой осторожностью любящего существа проникали, втекали в человечье тело, наполняли его, завоевывали его…

…Вайгал не знал и не мог знать, что начертан круг, за который до завершения ритуала не может шагнуть посторонний, и что он оказался внутри круга гораздо раньте, чем тот обрел свое магическое действие. Повезло или не повезло Вайгалу, но он оказался свидетелем того, что вряд ли до него удавалось узреть непосвященному…

Человек и огонь слились воедино. То соитие высвободило синие линии татуировок из их кожного плена. Отпущенные на свободу, они зашлись в вихревом кружении в пространстве огня. Из неистового вращения и неразличения слипшихся в клубок форм стали образовываться картины – будто бесплотная синь что-то вспоминала, переживала заново, рисуя эти воспоминания на огне.

Сначала было Нечто. Одно-единственное существо. Неописуемо омерзительное и тем самым красивое до великолепия. Любящее и ненавидящее само себя. Поедающее само себя. Разрывающее само себя. И разорвавшее. На две сущности, на два существа. Которые тут же сошлись в смертельном противоборстве. И разлетались в разные стороны выдираемые друг у друга клочья тел, которые тут же превращались в камни, в рыб, в воду, в птиц, в человека, в деревья, в чудовищ и богов. А два существа (в одном из них проступало женское начало, в другом – мужское) не могли прекратить битву, так же как и умертвить друг друга…

…Одно из существ потеряло в схватке глаз, который разлетелся на неисчислимые множества осколков…

Огня не стало. Татуированный старик лежал на остывающих углях. Рисунки располагались на его коже не как прежде. На его груди мерцал неярким зеленым светом то ли изумруд размером с горошину, то ли осколок неизвестно чего. Колдун был жив. Он протянул руку к зеленому камушку, взял его, поднес ко рту и проглотил. Затем приподнялся на локтях, произнес негромко короткое слово. К нему тотчас подскочил и склонился над ним один из дикарей. Старик сказал ему что-то и, обессилев, рухнул без чувств на совсем уже остывшие угли. Подбежавшие соплеменники бережно подняли своего колдуна и унесли на руках в хижину.

* * *

Взгляд Конана задержался на стоящей напротив женщине. Он не спешил его отводить. Он уже не спешил побыстрее одеться, чтобы во всю прыть помчаться… Куда? К кому? Разве он хотел уйти от этой женщины? Разве это ему нужно? Ему нужно другое.

Стали терять свою нужность и значимость, блекли все предметы этого мира, все кроме… Кроме тех, что покрывала прозрачная туника. Светло-коричневая тончайшая ткань, едва не достающая до круглых и пухлых, как подушечки, коленок, облегала широкие, покатые бедра, внутренней стороной соприкасающиеся друг с другом, но расходящиеся и образовывающие просвет, сквозной проход, этакую лазейку как раз под черным треугольником. Под треугольником, к которому, словно лаская его, прижималась туника. Конану почудилось, будто эти курчавые жесткие волосы касаются не нежной материи, а его кожи, чуть покалывая ее, и от каждого чудящегося укола пробегали по спине мурашки.

Мужской взгляд поднимался, словно задирая тунику. Округлый живот обещал податливую мягкость, обещал утопить в себе все, что надавит на него. Талия ждала, когда ее сожмут крепко, до синяков. Пупок, маленькая темная точка, казалось, умолял, как пересохший рот молит о воде, умолял дотронуться до него если не кончиком языка, если не нетерпеливым багровым жезлом страсти, то хотя бы подушечкой пальца.

Ничего, кроме вожделения, уже не существовало в этом мире для варвара. Все остальное растворилось в пришедшем ниоткуда тумане.

Мужской взгляд торопился наверх. Где встречали его выдавленными на тунике темными пупырышками груди. Которые надо, надо было мять, сдавить соски пальцами и губами, покусывать их, проводить ладонью по ложбинке, пролегшей между этими бугорками, небольшими и немаленькими, упругими, не нуждающимися ни в какой поддержке.

Эта женщина создана для того, чтобы он ею овладел.

Тонкая шея, полные губы, длинные волосы, которые хочется увидеть разметавшимися по подушке, в этих глазах хочется, чтоб появились покорность и страх.

Желание бурлило в варваре, как лава в кратере. В ноздри ударил теплой, дурманящей волной аромат этой женщины: благоухание лавандового масла, смешавшееся с запахом пота и еще одним запахом, пряным, сладковатым, чуть серным, тем, по которому самцы отыскивают и преследуют самок. Терпеть долее он не мог и не хотел. В один прыжок варвар оказался около женщины. Сграбастал ее, оттащил к кровати, бросил на черные шелка и навалился сверху, разрывая непрочную тунику.

Он разорвал воздушную ткань одним рывком. Колыхнулась грудь, женщина испуганно вскрикнула, глаза широко раскрылись, в них мелькнул страх.

Варвар, издав клич, похожий на боевой, содрал со своих бедер мешающую тряпицу.

Кальвия испытала испуг, когда оказалась под этим, словно взбесившимся мужланом. Может, он хочет ее убить? Но сорванная им с чресел повязка обнажила его намерения. Они полностью совпадали с ее и сестры первоначальными намерениями. Бояться стало нечего, можно отдаться наслаждению.

Она рванулась к нему всем телом, глаза распахнулись во всю ширь, а с губ сорвался громкий стон, когда он вонзился в нее. Варвар брал ее так, как насилуют солдаты, грабящие побежденный город: неистово, зло, стремясь сделать побыстрее свое дело, утолить голод и уйти, даже не взглянув на оставляемую, растерзанную женщину. И Кальвии это нравилось.

Его ручищи легли ей на груди, накрыв их полностью, сжали их. Из его груди вырвался то ли стон, то ли рев. Он усилил натиск, его бедра задвигались буйно, бешено. Женские ногти вонзились и прошлись, оставляя тонкие борозды, по его предплечьям. Варвар издал оглушающий вопль, победный, торжествующий, вдавился в женщину в последнем яростном напоре, задрожал всем телом и упал на мягкую женскую плоть, тяжело дыша.

Кальвия не без труда выбралась из-под временно лишенного сил мужчины.

– Ну как? – услышала она шепот сестры. Рохана рядом на кровати сидела на коленях. Было заметно, как она дрожит от возбуждения, вызванного увиденным.

– Любопытно. А что это на него нашло, а?

Кальвия вопросительно посмотрела на сестру.

Рохана, игриво улыбнувшись, показала на перстень с ониксом. Кальвия кивнула, она об этом и подумала. Что ж, сегодняшней ночью закончилось их замечательное снадобье. Остаются с ними лишь воспоминания о том, что с ним связано. Воспоминания приятные. В первую очередь о том, каким удивительным образом тот белый порошок попал к ним.

…В один из тусклых осенних дней года полтора назад в гостиную дома Грассов, где в тот момент находились обе сестры, постучался Дарк и передал Кальвии небольшой, свернутый в трубку пергамент, сказав, что получил его от какого-то оборванца, постучавшегося в ворота, который утверждает, дескать, это его просил вручить сенатор Моравиус своей жене. Кальвия удивилась, развернула пергамент и прочитала: «Я знаю о вас все. Я предлагаю вам ночь, равной которой вы не проводили. Я жду ответа у ворот». Почерк, разумеется, не походил на руку Моравиуса. Прочитав, она отдала листок Рохане. Та быстро пробежала его глазами, и на лице ее обозначилась тревога.

– Что это значит? – Рохана даже слегка побледнела.

– Ты понимаешь, что мы обязаны выяснить это. Дарк! Приведи сюда этого посыльного!

Вошедший несказанно удивил сестер своим видом, вернее, несообразностью смелости послания и жалким обличьем автора. Это был совсем молодой человек, одетый в несуразный балахон, чистый, но заношенный. Невысокого росточка, худой, с тонкими, как прутики, руками и ногами, изможденный, бледный да еще, выяснилось, и хромой. Правда, глаза… Да, глаза искупали все остальное. Глаза наглеца и победителя, глаза счастливца, а не страдальца, глаза до краев бесстрашные и мудрые, королевские глаза. Именно из-за этих глаз сестры не рассмеялись, когда он сказал, а сказал он после того, как отослали за дверь Дарка:

– Я – величайший любовник этого мира.

Потом добавил:

– Вам нечего бояться того, что я знаю о ваших невинных развлечениях. Мне некому об этом рассказать. И незачем. Меня не интересуют деньги, я дальше от политики, чем небо от земли, я скоро умру, а завтра покидаю этот город.

Он немного отдохнул, переводя дух, после продолжил:

– Вы услышите сейчас мою историю и вам все станет совершенно понятно.

И он рассказал им свою историю.

* * *

К Конану вернулись силы. Отлив сменился приливом. Он распахнул глаза, увидел по обе стороны от себя сестричек, положивших свои головки ему на плечи и поглаживающих его грудь, и желание вновь пробудилось в нем. С прежней силой, но без прежней необузданности. Он взял за плечи ту из сестер, что пока была обойдена его вниманием – отличить одну от другой позволяли обрывки одежды и отсутствие одежд – положил на себя сверху.

– Я показал, как любят варвары, а тебе покажу, как умеют любить в других краях. Какую любовь ты хочешь, женщина? Назови.

– Может, ты был в Кхитае?

– Я не был в Кхитае, но я знал многих кхитаянок, они показали мне любовь по-кхитайски.

Конан чувствовал себя прекрасно, чувствовал себя в здравом уме и твердой памяти, не подозревая, что в нем сейчас заглушены те звенья рассудка и памяти, какие не имеют отношения к любовным утехам.

– Ляг на живот!

Рохана подчинилась. Перевернулась на живот, уткнулась лицом в простыни. Она почувствовала его руки – они гладили спину. Пробежались по позвоночнику, забрались в волосы, ероша их, размяли шею и, усиливая нажим, стали спускаться ниже. Сильные грубые руки заставляли наполняться кровью и жизнью самые бесстрастные точки на ее теле. Эти руки забирались в самые потаенные уголки и хозяйничали там.

Потом она почувствовала, как бедра коснулся он сам, каменно-твердый, нетерпеливо вздрагивающий, вдавливался в тело, терся об него, переместился к внутренней поверхности бедер, поднялся к ягодицам, к талии, выше…

Возбуждение сотрясало ее. Она, уже не в силах сдержаться, кричала ему:

– Войди же скорей, ну, войди же!

Мужчина шептал ей в ухо, что он хочет ее не меньше, он готов разорваться от желания, но чем дольше они сдерживают себя, тем сильнее…

Сам не вытерпев долее, Конан перевернул женщину на спину. Два полыхающих костра их вожделений слились в одно беснующееся пламя. Оно жило недолго, но когда бушевавший в жилах огонь вырвался наружу, они, показалось им, оторвались от земли, они будто уходят в иные миры, в миры блаженства.

Глава X

Хромой юноша рассказал тогда сестрам свою историю. Он появился на свет в небольшой деревушке на севере Коринфии в семье землепашцев. Ему была уготована обычная, бесхитростная деревенская судьба: работа в поле от рассвета до заката, забота об урожае, женитьба на простой девушке, полный дом детей, игра в «камни» по вечерам за кружкой темного пива, беззубая, немощная старость в чулане рядом с кухней, кладбище на окраине деревни, у леса. Вряд ли что-нибудь изменилось бы в заведенном порядке наследования судеб, не случись с ним, когда от роду ему было всего восемь лет, страшная беда. Он попал под колесо порожней телеги. Оно размолотило неосмотрительному ребенку бедренные и тазовые кости. Он выжил чудом, так как никто не прикладывал особых усилий к его спасению. Для того и плодили детей как можно больше, чтобы отдавать требуемую дань болезням, войнам, несчастным случаям, но после того оставалось бы кому продолжать род. Да и произошло это несчастье в пору сбора урожая – всем было не до обреченного, как думали, мальчика.

Он выжил, но не раз пожалел об этом. Он стал отставать от сверстников в росте, на всю жизнь охромел, рос слабосильным и болезненным. Проку от такого семье было немного: не помощник в мужской работе, с женской и без него было кому справляться в доме, просто лишний рот. Мальчик чувствовал отношение к себе, как к обузе, и очень страдал от этого. Братья и сестры перестали брать его в свои игры, дразнили и мучили. Соседские дети – тем более.

Единственное, что ему поручали, – пасти коз. Он полюбил свое уединение на лугах, вдали от людей. Однажды к нему, сидящему в грустной задумчивости под деревом, вокруг которого выщипывали траву животные, подошел старик из их деревни по имени Васгрольд, живущий бобылем, немного знахарствующий, немного (поговаривали шепотом люди) колдующий. В те недалекие времена почти в каждой деревне встречались такие, в большей или меньшей мере приобщенные к колдовству. Они перевелись потом, после объявленной новым правителем Коринфии борьбы с чернокнижниками.

Васгрольд, собиравший в окрестностях травы, заговорил с мальчиком, и очень скоро, как-то незаметно для себя пастушок признался старику во всех своих детских горестях и печалях. Старик выслушал его очень внимательно, не принялся охать и соболезновать, а сказал:

– У тебя есть только одна возможность закрепиться в этой жизни и заставить других считаться с собой – магия. Я покажу тебе путь в нее.

С тех пор мальчик и старик виделись каждый день. Васгрольд рассказывал – ребенок слушал. Он стал бывать и у знахаря дома. Другого бы отец не отпустил бы из дому неизвестно зачем, да еще к человеку, по слухам, знающемуся с черными силами. Но на калеку давно все махнули рукой и не интересовались, где он, с кем, что делает.

Задатками ребенка боги не обидели, помноженные на усердие, они приносили плоды. Он быстро выучился читать и писать и теперь проглатывал один за одним пергамента Васгрольда, на лету схватывал то, чему учил его старик. Вскоре мальчик начал уже самостоятельно врачевать занедуживших членов семьи, домашний скот. В семье отношение к нему стало меняться к лучшему. Правда, если б в семье узнали, что может он творить помимо врачевания, – его бы непременно посадили навсегда под замок.

Когда ему исполнилось четырнадцать, Васгрольд сказал:

– Ты знаешь столько, сколько и я. Даже больше, потому что я уже начинаю кое-что забывать. В деревне ты останешься тем, кем есть. В деревню ты всегда сможешь вернуться. Уходи отсюда. Ты можешь стать очень сильным магом. Попробуй стать им. Я назову тебе несколько имен тех, кому ты назовешь мое имя и тебе помогут. Ты еще ни разу не слышал от меня про Белый Квадрат. Так слушай.

Оказалось, Васгрольд – один членов тайного сообщества магов под названием Белый Квадрат. Когда-то он сознательно прекратил дальнейшее свое погружение в магию, так как понял, что тогда он неизбежно оказался бы вовлеченным в разгоравшуюся в то время тайную, скрытую от глаз обычных людей, но беспощадную, кровопролитную войну за влияние на территории Коринфии, которую вели сообщества магов, существующие еще со времен Ахерона и издревле именующиеся Квадратами. Белым, Черным и Серым. Васгрольд предпочел отказаться от большего знания и могущества и уединиться в глуши, дабы дожить оставшееся в тишине и спокойствии. Но он считал, что для этого увечного подростка лучшей участью будет попробовать себя в Большой магии, попробовать овладеть могуществом, только так он сможет перестать ощущать себя никчемным калекой.

Подросток ушел из деревни на следующий день. Начались его странствия.

Прежде чем он добрался до первого человека, к которому направил его Васгрольд, прошло несколько месяцев. Он немало претерпел и испытал. Какое-то время провел среди бродяг, нищенствовал и попрошайничал. Именно тогда он влюбился в женщину, она ответила ему взаимностью. И случилась беда. Ему открылось еще одно ужасное последствие того наезда колеса в раннем детстве. Быть может, самое ужасающее, самое непереносимое. Он не мог любить женщину плотью. Для него мир окрасился в черное. Ему было настолько невыносимо, что оставалось либо спиться, либо покончить с собой. Что-нибудь из этого и случилось бы, не доведись ему так много узнать о магии, о ее возможностях, не имеющих границ. Он понял, его спасение в магии, только она, опять она, она одна в силах вернуть ему полноценность. Но теперь его интересовала лишь одна область магии, та, что изучает тайны плотской и духовной привязанности человека к человеку, движение сердец и тел, потаенные законы страсти и любовной силы.

Его одержимость одной идеей не нравилась тем, к кому он обращался от имени Васгрольда. Им оказался не нужен обостренно односторонне озабоченный ученик. Хватая по крупицам у тех и других, юноша странствовал от мага к магу. Наконец он очутился в одной тайной обители сообщества магов Белого квадрата и там нашел огромное количество старинных пергаментов, хранивших мудрость обо всем, и возможность их спокойного изучения. Два года хождения мысли по истлевшим страницам из телячьей и человеческой кожи, два года с тремя часами сна в день, два года Постижения подарили ему нужное Знание.

Человеческой плотью, человеческой душой, вожделением, влечением, страстью, симпатией, любовью можно управлять так же, как и всем остальным в этом мире. Надо только знать – как. Он узнал многое, очень

многое. Он может стать полноценным мужчиной, таким любовником, о каком женщина может только мечтать, но стоит ему это будет очень дорого. Но он готов заплатить цену. Платить ему придется не женщине за ночь любви, а тому, чье имя не произносится, кто наделяет силой и высасывает силы, Благодетелю и Палачу в одном лице, своему добровольно выбранному Идолу.

Он мог многое: заставить любую красавицу, любую королеву влюбиться в него, заставить любую из них выполнять все его прихоти, а также выполнить сам пришедшие в женские головы самые невероятные желания и причуды. Он мог разбудить чувственность в самой холодной из женщин, мог… многое мог, но не всегда хотел делать, что мог.

* * *

Чудесный порошок продолжал действовать. Снова разгорающийся огонь желания вырвал Конана из объятий неги.

– Идите ко мне, девочки. Я покажу вам, как любят в тех странах, где мужчины привыкли проводить ночь не с одной женщиной, покажу, как надо любить так, чтобы ни одна не скучала, дожидаясь своей очереди.

И он показал, заставив каждую из сестер по несколько раз плакать счастливыми слезами…

* * *

…Выслушав его, прямо из гостиной Кальвия и Рохана провели юношу в спальню. Он попросил вина, прежде чем выпить, бросил в бокал темно-синий кристаллик, прошептал что-то. Затем он зажег от светильников две тонкие высокие палочки, и по комнате стал расползаться фиолетовый дым, щекочущий ноздри ароматом спелых дынь. Дым быстро заполнил спальню.

Не стало хромого юноши. К Рохане приблизился светловолосый, длинноногий, одетый в тунику молодой человек, чем-то напоминающий отца, а Кальвия увидела перед собой приземистого, бочкогрудого и бычьешеего мужчину, голого, с редкостно внушительным атрибутом мужской силы.

Началась любовь. Сестры не обращали внимания друг на друга – у каждой был свой мужчина, такой, какой каждой из них и был нужен.

Рохану любили нежно, осыпая ласками, Кальвию – грубо, причиняя боль.

Они потом не могли точно вспомнить, что с ними делали их любовники, но им не забыть то ощущение, будто исполнились все их желания и им теперь вряд ли что-нибудь когда-нибудь захочется.

Дым рассеялся – утомленные любовью женщины увидели виновника их блаженства.

– Да, это был всего лишь я. Один,- предупреждая их вопросы, сказал юноша-маг.- Такое невозможно объяснить непосвященному, но такое, даже и не такое, – возможно.

И продолжил:

– Мне понравились ваши скрытые помыслы и тайные желания. Они не отличаются примитивностью в отличие от большинства. Ваши знания и умения в области любовной игры тоже порадовали меня. Поэтому не вы мне заплатите, как вы привык ли, за часы удовольствия, а я вам сделаю подарок. Вот в этом пузырьке порошок, какой заставляет любого человека почувствовать желание, забыть обо всем, кроме чувственных переживаний, показать все, на что он способен в постели. А теперь закрывайте глаза и засыпайте, а я уйду, я знаю, вы убиваете даже тех, кто увидит ваши лица, а мне известно про вас все. Но вы не успели уже позвать телохранителей, вы уже почти уснули и будете спать до завтрашнего утра, а до завтрашнего утра я покину этот город…

Сестры ничего не слышали больше и проспали до полудня следующего дня.

А порошок действительно оказался таким чудодейственным, каким представил его странный их гость, – не раз сестры убеждались в том и мысленно благодарили хромого юношу за подарок и жалели, что вряд ли он еще когда-нибудь переступит порог их спальни.

* * *

Мир очень тесен, и судьба однажды свела даже Конана и с Васгрольдом, и с этим магом.

Глава XI

Конан уже больше не открывал глаз – он спал.

– Он видел наши лица, его надо убить,- сказала Кальвия.

– Он не сможет нам навредить, какой-то простолюдин,- возразила Рохана.- За сегодняшнюю ночь он, по-моему, заслужил жизнь.

– Мы не можем рисковать, Рохана!

– Мы не можем быть такими жестокосердными! Этот лохмотник никогда не покажется в нашем квартале, его и близко не подпустят к твоему мужу, а если он и объявится, то мы всегда успеем приказать Дарку и Томаку наказать его.

– Уж не влюбилась ли ты в него, милая?

– Считай, что влюбилась, и если ты будешь настаивать на его смерти – мы поссоримся с тобой! – горячо произнесла Рохана.

– Дарк! Томак! – крикнула Кальвия.

Конан не проснулся от крика, телохранители вошли.

– Отнесите его подальше от дома и пускай досыпает где-нибудь на мостовой. Положите ему кошель с обычным вознаграждением, он заработал его.

Телохранители, как обычно, не задавая ни единого лишнего вопроса, приступили к выполнению приказа.

* * *

– Эй, приятель, где ты так нализался, назови мне адрес того кабачка! Я тоже туда хочу.

Конан почувствовал, как его тормошат за плечо и лупят по щекам. Чья-то настойчивость заставила киммерийца прогнать чудовищную сонливость, размежить веки и приподняться.

Где это он? Что это за сизоносый тип, от которого разит кислым вином? Что происходит?

Ах, да… Сестры, безумная ночь, Вайгал ждет, а он, забыв обо всем…

Конан вскочил на ноги. Нергалья задница, уже рассвет!

– Что это за место? – Варвар схватил за грудки разбудившего его пьянчужку.

– Квартал Бочкарей,- испуганно пробормотал тот.

– Квартал Бочкарей! До Южного рынка недалеко… И то ладно. Туда без промедления!

– Эй, приятель, деньги забыл! Рядом с тобой валялись!

Но Конан не слышал, что ему там кричит вдогонку пьянчужка…

* * *

К огромному дубу со спиленными нижними ветвями, стоящему на пересечении дорог, был прибит за руки и за ноги корабельными гвоздями старик. Он был мертв и, видимо, давно. Вокруг дуба витал запах разложения и роились мухи. Почему-то не было заметно рядом стервятников, и Конан, подъехав поближе, понял почему. Под дубом сидел человек, перед ним на земле валялись камни. Ясно, этот маленький, худощавый бедолага не хочет, чтобы птицы растерзали того, кто, похоже, был ему дорог и отгоняет камнями любителей падали. Папаша его, наверное, висит, может, дед.

– Чего старику спокойно помереть не дали? – Конан остановил коня напротив сидящего человечка.

– Как чернокнижника.

Киммериец еле расслышал ответ, стоивший, сразу видно, немало сил этому странному юноше, истощенному настолько, что, казалось, будто он не ел с самого рождения.

– Э, да ты, приятель, сейчас сам концы отдашь.- Конан слез с коня, достал из седельной сумки флягу с вином, краюху хлеба и кусок запеченного мяса.- Мало осталось, да перекусить хватит.

– Я пришел сюда умирать,- без всякого выражения произнес незнакомец.

– Так это пожалуйста.- Варвар пристроился рядом со странным юношей, собираясь с ним на пару перекусить, северянина не смущали запахи, мухи и неприятное соседство.- Помирать, глотнув вина напоследок и полопав чего-нибудь, оно, приятель, приятнее, чем на пустое брюхо, это я тебе говорю, Конан из Киммерии.

Незнакомец попытался улыбнуться и взял протянутую киммерийцем флягу.

– Извини, что не называю своего имени.- Он отхлебнул из фляги и ему стало заметно лучше.- Я его давно и сам забыл.

– Бывает,- не обиделся Конан из Киммерии.

– Это мой учитель,- сказал юноша и было понятно, кого он имеет в виду.

– Действительно чернокнижник?

– Он никому не делал вреда.

– Ты тоже из колдунов?

– Я маг. Последний день. К ночи я умру.

– Ну, если ты так настроился, тебя вряд ли переубедишь.- Варвар с аппетитом молодого, здорового человека уминал краюху и мясо, которые незнакомец все-таки не взял.

– Я давно узнал день своей смерти. Место смерти я узнал недавно, когда ощутил, что с учителем беда, и пришел сюда на зов. В живых я его уже не застал. Но мы встретимся с ним завтра.

Разговор давался назвавшемуся магом все труднее. Голос его слабел.

Конан поднялся.

– Может, тебя отвезти?

В ответ незнакомец сделал отстраняющий жест рукой.

– Ну как знаешь.- Киммериец запихнул флягу обратно в седельную сумку.

– Запомни, Конан из Киммерии,- вдруг довольно громко произнес юноша-маг,- за спиной мужчины всегда стоит женщина. И женщины любят убивать. Тебе это скоро пригодится.

Незнакомец закашлялся. Конан вскочил в седло.

– Спасибо, приятель, я и так это знаю, тоже повидал баб. Легкой тебе смерти!

И Конан из Киммерии умчался по пыльной дороге прочь от дуба с двумя покойниками.

* * *

…Когда к Вайгалу вернулась способность чувствовать и думать, тогда ему сделалось по-настоящему плохо. Он накрылся с головой плащом, чтобы заглушить звуки рвоты.

Ему казалось, что из горла вот-вот полезут кишки и задушат его или что до конца дней не закончится это выворачивание наизнанку. Но отпустило.

Когда Вайгал осознал, что свет и тепло, коснувшиеся его лица, исходят от взошедшего солнца, и значит, уже рассвело – хотя он мог поклясться, что от начала до конца колдовского действа прошли считанные минуты, – тогда ему сделалось страшно. Припомнив все увиденное в эту ночь, он взошел на вершину человеческого испуга. Его затряс страх – от былых встреч со всякого рода магией, в особенности от прошлогодней в предместье Морнстадиноса, оставившей зажившие рубцы на теле и неистребимый холодный ужас в сердце. Еще – от мысли о том, что могло произойти с ним, сунься он все-таки в логово этих чернорожих дикарей. Вот почему они вроде бы небрежно с виду охраняют свои богатства! Вместо людской стражи камни стерегут их демоны! И Вайгал возблагодарил Митру, остановившего где-то как-то этого киммерийского оболтуса и позволившего ему, Вайгалу, не зря возносившему молитвы и приносившему щедрые жертвы, понять, с кем на самом деле он собрался связаться. Ничто человеческое не могло испугать видавшего всякие виды коринфийца, но перед потусторонним члены его немели, воля слабела, и он не помышлял в этом случае ни о чем, кроме бегства.

Надо уносить отсюда ноги, да поскорее! Прийти в себя, отдышаться, отблагодарить Митру богатым пожертвованием. Прочь, вон, хватит!

Вайгал стал выбираться из своего убежища. Бросив прощальный взгляд на пустырь, увидел, что и чернокожие куда-то собираются: обряжаются в свои мешки с прорезями, что-то проделывают с наконечниками своих тонких копий. Да и плевать теперь на них!

Только войдя в жилые кварталы, оставив Южный рынок далеко позади, коринфиец почувствовал облегчение и возвращение привычного ощущения окружающего. Вот теперь можно ненадолго остановиться и решить, как же именно поступить с предавшем его подельником (прощать нельзя, нельзя выходить из роли «тени»), куда направиться именно сейчас и не рано ли он навсегда распрощался с камушками дикарей – с откупом от гильдии местных воришек (может, попробовать взять драгоценности чужими руками?).

Вайгал присел на каменную тумбу, украшавшую, по мнению хозяина, вход в его убогий домишко, и задумался. Почти сразу после этого из-за угла дома вышел Конан и застыл перед Вайгалом, изумленный нежданной встречей не менее коринфийца.

* * *

На мостовой валялись выбитые из рук арбалеты и лежал распластанный человек в черном теплом плаще. Его руки придавливались к булыжникам иссеченными шрамами ручищами. Поверженный издавал злые, неразборчивые хрипы, главным образом из-за того, что на шее его находилось колено победителя.

– Что у вас, у местных, за манера такая – хвататься за самострел, даже не выслушав человека? У нас, в Киммерии, далеко не так,- разглагольствовал победитель.- Я ведь спешил к тебе на помощь. Думаю, может, в плен взяли, так выручу, хоть из самой городской тюрьмы, не говоря про Серые Равнины. А меня дорогой друг встречает стрелой в лоб. Я бы не очень хотел помереть в такое прекрасное утро!

Хрипы под коленом усилились.

– Вот что,- сказал на это Конан Вайгалу,- если хочешь выслушать – не мешай. Не хочешь – я по-быстрому сломаю тебе шею и пойду спать. Устал я. Скакал, понимаешь ли, всю ночь.

Вайгал выдал с мостовой последний залп ругательств, к его сожалению, неразборчивых, и затих.

– Так-то лучше, приятель! Усвой перво-наперво: если я не смог прийти, значит, я не смог дойти. Подельников не подвожу и не подставляю. Если ты усомнишься в этом, я сломаю тебе шею, клянусь Кромом, Белом и Митрой! А теперь послушай, что было…

Глава XII

«Бесподобный Манумба выбрал меня, мне доверил три слова Вудайю, мой род удостоится Высокой хижины в животе Нанги».- Если б воину разрешалось плакать, воин открыл бы клети глаз, чтоб выпустить на волю просящие об этом слезы счастья. Но если четверо идущих сзади его воинов увидят плачущего Главного воина, они убьют его – зачем им нужен вожак-баба?

Избранный сегодня утром Главный воин остановил свой отряд, чтобы вновь произнести три слова Вудайю. Каждый выщелкиваемый звук отдавался жестокой болью в позвоночнике, каждое слово отбирало год из отпущенных ему на жизнь, но это разве плата за великое счастье быть выбранным самим Манумбой для возвращения Великого Пьйонги – мужа Нанги и наказания виновных!

Разлетелось по миру третье слово и зажегся для Главного воина зеленый Светильник Нанги, указующий, где нечестивцы упрятали воплощенного в Каменном дереве Пьйонгу – мужа Нанги.

Тускло горит Светильник Нанги, тускло. Немало еще надо пройти по тропам белых пауков, долго еще петлять среди их пещер в дырявых камнях, в одной из которых белые пауки и держат воплощение Пьйонги – мужа Нанги. Ох, сколь хочется поскорее вонзить боевую палку в печень врага и насладиться тем, как он будет извиваться и корчиться, вздуваться тут же лопающимися пузырями, исходить пеной изо рта, когда яд муараре начнет сгрызать его изнутри! Бесподобный Манумба, добывший ночью в животе Нанги три слова Вудайю, хочет видеть голову похитителя Пьйонги – мужа Нанги с лопнувшими от страданий глазами.

Редкие утренние прохожие улыбками, пожатиями плеч и почесыванием затылков провожали диковатую для Конверума компанию: пятерку чернокожих, напяливших какие-то идиотские мешки, идущих гуськом с такими серьезными рожами, будто выслеживают самого Бела, да еще вооруженных копьями, похожими на прутики. Не знали еще прохожие, что это – лишь небольшая часть каравана из Черных Королевств, остановившегося на Южном пустыре. Время от времени веселая пятерка утыкалась в забор или упиралась в тупик, и тогда те, кому посчастливилось стать очевидцем редкостной потехи, любовались, как один из чудаковатых чужеземцев громко щелкает языком, а другие внимают этому, точно проповедям Верховного жреца. При этом щелкавший трясся, корчился и гримасничал. После чего вся компания устремлялась к одним им ведомой цели с такой прытью, будто только что пропустили не меньше чем по пять кружек эля на брата.

Главный воин еще раз произнес три слова Вудайю. И радость полыхнула в сердце воина: ведь так ярко полыхнул Светильник Нанги. Который совсем близко! Близок час Мстящего Удава! В той стороне, куда показал зеленый свет, стояли четыре дырявых камня белых пауков. Главный воин провел свой отряд мимо них, потом пошел обратно. У второго с конца остановился.

Да, зов Нанги слышен из этого дырявого камня с прикрывающий вход деревяшкой, истыканной ножами! Сейчас он узнает наверняка.

Три слова Вудайю. Три содрогания позвоночника. Три раза останавливалось сердце и три раза начинало биться вновь.

Все. Ему, Главному воину, не придется больше говорить слова Вудайю. Воплощение Пьйонги – мужа Нанги здесь, где-то наверху. Ему, Главному воину, предстоит самое приятное – убивать, а потом нести Манумбе воплощение Пьйонги – мужа Нанги и головы нечестивцев.

Глава XIII

Сорокалетний Руфус, владелец постоялого двора «Червивая груша», он же – трактирщик, он же – главный повар в том же заведении, задремал над подсчетом прибыли. Прибыль, скажем откровенно, была не ахти какой: упала вдвое по сравнению с прошлым месяцем, а прислуге плати исправно, а свежие продукты и вино покупай, а налоги-то растут, как сорняк после дождя. И куда только Сенат смотрит? Эхе-хе…

От дремы его пробудили негромкие, но требовательные удары в дверь.

«Червивая груша» уже была закрыта на ночь; посетители и прислуга разошлись по домам, постояльцы расползлись по комнатам, двери и ставни заперты, светильники притушены. И только ему, бедному Руфусу, почему-то приходится до полуночи торчать в задней комнате опостылевшего заведения и корпеть над дурацкими подсчетами.

Когда раздался стук в дверь, хозяин сонно протер глаза – кого это принесло в такой час? – зевнул во весь рот, грузно поднялся, оглаживая кучерявую бороду, и зашаркал к входу.

В двери на уровне глаз было проделано закрывающееся окошечко. Руфус отодвинул деревянную заслонку и выглянул наружу – без страха, но с любопытством. Грабителей он не боялся: ну какой безумец отважится забраться в трактир, где большинство завсегдатаев – сами выходцы из воровского мира? Не боялся он и представителей закона. Налоги (будь они неладны) платятся исправно, начальнику караульного отряда в квартале, старому сквалыге, ежемесячная мзда платится исправно, запрещенного товара в «Груше» нет (ладно, ладно, три мешочка с высушенными листьями черного лотоса не в счет – тайник не отыскать, будь ты хоть о сто глаз), так что опасаться нечего, разве что ночной караул может пожаловать – проверить, все ли в порядке… а заодно и кувшинчик винца приголубить. На дармовщинку-то чего не приголубить…

– Ну, а я что говорил? – так и есть: стражники. Освещенные колеблющимся светом факелов, на пороге топтались пятеро в форме городской стражи, но все незнакомые, не местные. Не квартальные.

– Трактирщик Руфус? – поинтересовался худощавый, седой, с обвислыми усами и туповатым лицом стражник. Главный, надо понимать.

– Ну? – не подтвердил, не опроверг это заявление хозяин «Червивой груши».

– Открывай.

– А зачем? Утром приходите, мы закрыты.

– Открывай, открывай,- усмехнулся старший.- По нашим сведениям, в твоей харчевне скрывается опасный разбойник. Рыжеволосый, с арбалетом, Вайгалом кличут. Здесь он?

Руфус задумчиво пожевал губами. Соврать – греха с ревнителями закона не оберешься, правду сказать – того хуже: свои же завсегдатаи осерчать могут… Однако завсегдатаи эти далеко, а стражники – вот они, мечами бряцают. Поэтому он решил рискнуть и сообщить все как есть:

– Знаю такого. Но вот только ошиблись вы, не здесь он живет, где-то в другом месте, а сюда просто наведывается частенько, вина попить. Так что нет его. Утром приходите.

Теперь задумчиво пожевал губами главный страж.

– Надеюсь, ты не лжешь мне… Ну хорошо. А приятель его? Нездешний, здоровенный такой, с длинными черными волосами?

Руфус на мгновение замешкался с ответом, и от Деливио (а пятерку стражников возглавлял именно он) эта заминка не укрылась.

– Ну-ка быстро говори,- рявкнул он, и трактирщик от неожиданности вздрогнул,- тут он прячется или нет? И если соврешь, то пеняй на себя!

Остальные стражи нахмурились, и один из них угрожающе вытащил до половины меч из ножен.

– А я и не вру, господин стражник.- Руфус постарался придать голосу как можно больше уверенности. Получилось, но не особенно.- Жить-то он здесь живет, да вот только нет его сейчас. Как вечером ушел куда-то, так до сей поры и не возвращался.

– Куда он ушел?

– А я почем знаю? Он мне не докладывает.

Некоторое время главный стражник молчал, прищурившись и внимательно глядя на Руфуса. Руфус уж было решил, что обошлось, что полуночные гости, несолоно хлебавши, сейчас отправятся восвояси, но тут главный медленно, вкрадчиво, с расстановкой проговорил:

– Мне отчего-то думается, что ты врешь мне. А знаешь ли ты, трактирщик Руфус, какое наказание полагается за укрывательство разбойника?

Хозяин «Груши» непроизвольно сглотнул.

– Я вовсе и не вру, господин начальник стражи. Нет Конана, клянусь всемилостивым Митрой!

– Ага, значит, его зовут Конан,- ухмыльнулся Деливио.- А чем ты можешь доказать, что не врешь?

– Ну… Можете зайти и проверить в его комнате…

– Отлично.- Стражник, казалось, только и ждал этого приглашения.- Ну, тогда открывай, да поживее.

Руфус помялся, в сомнении почесывая в боку. Себе дороже спорить со стражей, но ведь, с другой-то стороны, не дело это – ночью двери открывать кому не попадя; пусть они и в форме, однако рожи незнакомые. Мало ли лихих людей по ночам шляется…

– А это… разрешение от господина Ларго у вас имеется? Касательно, значит, возможности проникновения в это… как его… частное, ну, владение…

Со стремительностью гадюки, бросающейся из засады, худощавая рука командира отряда стражи влетела в узкое окошечко и ухватила трактирщика за бороду. Ухватила – и дернула, да так, что бедный Руфус впечатался лбом в доски двери.

– Правда за правду,- прошипел Деливио, приближая лицо вплотную к двери, но – с другой стороны.- Такого разрешения у меня нет. Я, конечно, могу сейчас вернуться к Ларго, моему начальнику и другу, и взять у него это разрешение. А потом снова прийти к тебе и проникнуть внутрь уже на законных основаниях. Это ясно?

Руфус сдавленно кивнул. От боли показались слезы на его глазах.

– И если твой постоялец по имени Конан окажется у себя в комнате, то все в порядке: мы арестуем его, а ты и дальше будешь спокойненько протирать себе стойку. Это ясно?

Из горла трактирщика вырвался сдавленный стон.

– Пусти… Больно же…

– Это, повторяю, ясно?

Да ясно, ясно… Пусти…

Деливио пропустил его просьбу мимо ушей и прежним тоном продолжал:

– А теперь подумай о том, что случится, если твоего постояльца в комнате не окажется. Что я, что господин Ларго должны будут подумать? Несомненно, что за время, пока мы отсутствовали, ты предупредил негодяя, и он удрал. А известно ли тебе, какое наказание определено нашими законами за укрывательство разбойника и оказание ему помощи? – Он неожиданно отпустил злосчастную бороду.- Подумай, дорогой трактирщик, что тебя ждет в этом случае.

Руфус отшатнулся и испуганно-беспомощно всхлипнул.

– Да я правду говорю, господин командир отряда стражи! Нет Конана, ну нет его, и все, клянусь!…

– Не кричи, постояльцев разбудишь,- уже более мягко проговорил Деливио и ненадолго замолчал.- Поверить-то я тебе могу, не сомневайся… Но вот чем ты можешь доказать, что говоришь правду и что Конана в его комнате нет?

Да сами посмотрите и убедитесь, чтоб Нергал стал мне мужем!…

Деливио довольно ухмыльнулся.

– Ну вот, так бы и сразу. А то – не пущу, не пущу… Открывай-ка ворота, мой гостеприимный Руфус!…

Вполголоса бормоча проклятия себе под нос, хозяин «Червивый груши» клацнул тяжелым засовом и распахнул дверь. Пятеро стражников ввалились в просторный зал трактира. Четверо были вооружены мечами и алебардами, а пятый обладал одним лишь поясным кинжалом.

– А теперь запри выход,- приказал этот пятый – Деливио.- Мы поднимемся наверх и проверим, насколько ты был правдив. В какой комнате живет Конан?

– Пятая налево, справа по коридору. Так ведь нет его, господин ко…

– Кто еще в трактире?

– Никого. Я только. Ну и эти, постояльцы которые. А Конана нет сейчас…

– А жена твоя, дети?

– Вдовец я. Детей Митра не дал. Живу один, в задней комнате.

– Другой выход из твоей харчевни есть?

– Д-да… Вон там, за кухней. Мы продукты носим через него…

– Константинос – кивнул Деливио одному из стражей, и тот поспешил в указанном Руфусом направлении.

Потом господин командир отряда стражников, быстро оглядев полутемное помещение (много ли окон, закрыты ли ставни), вновь повернулся к несчастному трактирщику.

– Вот что, милый мой Руфус. Мы сейчас поднимемся к твоему постояльцу. Если он там, то поначалу будет немного шумно, зато ты в результате окажешься в сенаторском подземелье. Если же его нет, то мы подождем его возвращения… А ты пока можешь спать спокойно. До тех пор, пока не выяснится, что именно ты укрывал опасного разбойника. Это ясно?

– Я… Я…

– Давай-ка покороче, а?

– Я… Ясно.

– Хорошо. Теперь дальше.- Деливио медленно вытащил из ножен кинжал и острие его устремил в рыхлое пузо Руфуса.- Если твой приятель, неожиданно для нас, вернется среди ночи или под утро, то ты, надеюсь, знаешь, что ему сказать?

– Так вы что… вы хотите остаться здесь… до утра?

Деливио хохотнул. Хохотнул в поддержку и один из стражников, но командир бросил на него столь свирепый взгляд, что стражник немедленно умолк. После чего командир снова повернулся к Руфусу:

– Да, хороший мой. Мы намереваемся остаться тут до утра. У тебя есть какие-нибудь возражения?

Руфус рьяно замотал головой.

– Вот и ладненько. Вернемся к последнему вопросу: знаешь ли ты что делать, если он вдруг заявится посреди ночи?

После секундного молчания Руфус быстро ответил:

– Я ничего не скажу, господин командир отряда стражников, о том, что вы ждете Кона… э-э… разбойника в его комнате. Может быть, нужно подать вам какой-нибудь тайный сигнал, когда он вернется?

– Не утруждайся.- Деливио спрятал кинжал обратно в ножны,- Мы сами знаем, что делать. Так где, говоришь, он обитает?

– В пятой комнате налево, справа по коридору, господин командир.

– Чудненько. Запасной ключ у тебя есть?

Руфус часто закивал, отцепил от пояса большое кольцо, на котором висел один-единственный ключ – огромный, бронзовый, потемневший от окисла, с хитрой формы блестящей пластиной на длинном стержне.

– Вот, господин командир отряда стражников. Этот подходит ко всем дверям в «Червивой груше». Я на всякий случай приказал изготовить его знакомому кузнецу – мало ли, потеряется какой, а мне потом дверь вы ламы…

– Ладно, ладно.- Деливио забрал ключ и похлопал трактирщика по плечу.- Ты молодец, Руфус. Если никакой фортель не выкинешь, то, возможно, удостоишься награды из рук нашего уважаемого Ларго – за помощь в поимке опасного разбойника.

– Да я завсегда готов служить Сенату, и городской страже, и…

Более не слушая бормотания хозяина, продолжающего уверять всех и вся в своем полном законопослушии, Деливио и трое стражников поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж и повернули направо. Коридор был освещен толстыми желтыми коптящими свечами, укрепленными вдоль стен на специальных подставках, установленных на уровне плеча. Свечей этих хоть и было много, но в коридоре все равно царил полумрак.

Вот и вторая комната налево. Двигаясь крадучись, стараясь не бряцать оружием, маленький отряд приблизился к двери. Деливио прикоснулся пальцем к губам, прислушался. Вроде тихо. Вроде никого. Он положил ладонь на дверную ручку, легонько нажал. Заперто. Ну что ж, за дело.

Начальник охраны сенатора Моравиуса вставил ключ в замочную скважину и повернул. Мягко щелкнул замок, с едва слышным скрипом дверь отворилась.

Так и есть: никого. Не соврал Руфус. Небольшую, весьма скромно обставленную комнату шагов пять в длину и пять в ширину заливал скупой лунный свет из открытого окошка. У левой стены – широкая, на троих хватит, кровать, застеленная бесцветным покрывалом, на правой – несколько полок, на которых покоились коробка со свечами, кувшин для умывания, кусок мыла, огниво и прочая неопасная мелочь. На нижней полке лежал аккуратно свернутый плащ – старый, вытертый, местами любовно залатанный,- видать, он уже давно служит своему хозяину.

Деливио бесшумно приблизился к колченогому столу, который был придвинут впритык к подоконнику, перегнулся через него, выглянул на улицу. Окно выходило в глухой тупик – напротив него, на расстоянии локтей в десять, возвышалась угрюмая каменная стена, сложенная из серых мшистых блоков. Оттуда опасности ждать не приходилось.

«Умно,- пришло в голову Деливио.- Захоти кто в окошко в это проникнуть, так пока через стол перелезешь, хозяин комнаты из тебя решето успеет сделать. Умно… Ну да мы и не с такими умниками справлялись».

Стол был пуст, если не считать подсвечника с оплывшим почти до самой чашки огарком да небольшой, в ладонь, статуэтки. Деливио недоуменно повертел статуэтку в руках. Та была вырезана из кости, потом выварена в отваре листьев, отчего приобрела неприятно коричневый цвет, и изображала грудастую, брюхастую, наверное – бабу, но почему-то с бородой (на Руфуса похожа,- мимолетно отметил Деливио), которая, ухмыляясь самой что ни на есть гнусной ухмылкой, разрывала себе чресла руками; оттуда, из чресел, выглядывала голова ребенка – с бородавчатой, морщинистой кожей на макушке, лысая тварь, осклабившаяся щербатой пастью. Фу ты, мерзость какая. Впрочем, Конан-то нездешний, должно быть, это какой-нибудь из его мерзких божков…

А ведь, вдруг пришло Деливио в голову, столь же уродливых вещиц полным-полно в хранилище изваяний Моравиуса. Может быть, злоумышленники выкрали не только письма сенатора, но и кое-что из этого хранилища? Да и вор, по описаниям похожий на варвара Конана, как раз-таки и прятался в этом хранилище. Очень, очень может быть! Таких совпадений не бывает.

И начальник сенаторской стражи Деливио брезгливо сунул статуэтку в карман камзола, рассчитывая отдать ее Моравиусу (даже если она не принадлежит сенатору то наверняка понравится, и, стало быть, он, Деливио, за служит благосклонность хозяина) и совершенно не представляя себе, какую опасность навлекает на себя присвоением костяной фигурки… Воровством свой поступок старый воин не счел: кто бы ни являлся хозяином статуэтки, Конану она больше не понадобится.

После чего он повернулся к ожидающим распоряжений солдатам.

– Ты и ты,- шепотом приказал он,- встаньте справа и слева от двери. Ты – займи место у окна, мало ли что… Будьте готовы, ребята, разбойник не трус, вооружен и, судя по всему, может за себя постоять. Так что будем начеку… и будем ждать.

Сам же Деливио уселся на кровать. Что-что, а ждать он умел.

Глава XIV

Трактирщик Руфус проклял тот день и час, когда он пустил на постой северянина-великана. Всю ночь он не сомкнул глаз – о треклятых подсчетах прибыли даже думать не хотелось, – ворочался с боку на бок, вздрагивая от каждого шума с улицы: а вдруг это вернулся Конан? Как быть? Промолчать о засаде? Очень рискованно. Сообщить? Рискованно не меньше. Как же быть-то, помоги Митра?…

Лишь к рассвету бедного Руфуса сморила дрема. Из которой, как и ночью, его вырвал громкий стук в дверь.

Солнце уже показалось над гребнем городской стены, озаряя кварталы желтоватым светом и обещая весьма погожий денек. На улицы высыпали первые горожане; снаружи доносились цокот копыт, зазывные крики лоточников и ругань разносчиков. Все как всегда. В это время года светало рано, и обычно трактирщик торопился открыть свое заведение па заре. Обычно, по не сейчас – сегодня, расстроенный ночным происшествием, Руфус проспал. И, когда раздался требовательный стук в дверь, поторопился отпереть вход «Червивой груши»: негоже держать на пороге ранних посетителей, вероятно желающих опохмелиться после вчерашней гулянки.

– Эй, трактирщик, морда бородатая, спишь еще, что ли? – послышался снаружи хриплый, но веселый голос.- На улице светло давным-давно, и все порядочные люди обязаны приветствовать новый день глотком доброго вина! Или черви окончательно выжрали твою грушу?

– Затем – снова дробный стук в дверь.

– Сейчас, сейчас,- пробормотал Руфус, семеня к входу и на ходу заправляя выбившуюся рубаху в широкие штаны. Он отодвинул засов…

И едва не отлетел в сторону, когда дверь распахнулась от могучего удара сапогом.

Двигаясь по-кошачьи мягко, по-крысиному бесшумно и по-змеиному стремительно, в трактир быстро просочились пятеро людей. Четверо из них, одетые в серое, невысокие, неприметные, но буквально источающие аромат опасности, в мгновение ока прошлись по залу, заглядывая в каждый закуток, в каждую щель, по-видимому, не нашли ничего угрожающего и угомонились за самым дальним, погруженным в сумрак столиком. Замерли неподвижно. Слились с полутенями.

Пятый же повернулся к трактирщику. Увидев его лицо, Руфус непроизвольно икнул и плотно зажмурился.

– Здорово, Руфус, старый ты мешок с дерьмом! – приветствовал его Кривое Рыло.- Как делишки? Все еще разбавляешь шемское водой? Вайгала давно видел? А приятеля евойного, с каланчу ростом?

Вот тут-то трактирщик и проклял тот день и час, когда он пустил на постой северянина-великана.

– Ну, чего надулся, как жаба? – миролюбиво поинтересовался незваный гость.- Или язык откусил со страху?

Руфус невнятно квакнул. Кривое Рыло ткнул его кулаком в брюхо – несильно, но трактирщик охнул и согнулся пополам, будто его ножом пырнули.

– Тише, тише,- проговорил Рыло и дернул бедолагу за волосы, помогая выпрямиться.- Говори-ка живо: Вайгала давно видел?

– Нет его сейчас…

– Да знаю я, что нет. Вчера мои крысята потеряли и его, и этого чужака, а сюда они пока не возвращались. Конечно, не возвращались – на дельце какое-нибудь сучье отправились… Вот что, друг мой Руфус. Мы с ребятками-«тенями» посидим тут у тебя немного, наших друзей подождем. А ты угостишь нас пивком, а потом встанешь за стойку и будешь строить из себя сенатора на отдыхе. В смысле стоять будешь спокойненько и безмятежно, что твоя статуя Иштар в храме на площади. Усек?

– У-усек… Только вы это… пожалуйста… у меня ж приличное заведение… мне неприятности с властями ни к чему…

– Да не дергайся, Руфус. – Кривое Рыло ласково положил лапищу на плечо трактирщика и на мгновение сжал пальцами ключицу. Руфус тоненько взвизгнул,- И не дрожи, как мышь на морозе. Мы же не злодеи какие, чтобы ножиками махать, кровушку пускать в «приличном заведении*. Мы просто хотим побеседовать с нашими приятелями… особенно с нашим лучшим другом Вайгалом. Усек?

Руфус быстро кивнул.

– Ну то-то же. Поэтому принеси-ка нам во-он за тот столик пару-тройку кувшинов стигийского бархатного пивка и марш за стойку. И, кстати, пока огней не зажигай, нам, «теням», яркий свет вреден. Усек?

Руфус опять кивнул, от страха не в силах произнести ни звука.

– Ну, вот и договорились. И учти, дружок, если наши друзья войдут и ты хоть слово вякнешь, то… пеняй на себя. Усек?

Очередной кивок.

– Лады.

Обойдя несчастного трактирщика стороной, словно того и не существовало вовсе, Кривое Рыло присоединился к своим друзьям.

Руфус почувствовал, что еще немного, и он опозорится прямо здесь. И поспешил к отхожему месту.

Правильно старики говорят: беда не ходит одна. Может быть, стоило сказать Кривому Рылу о засаде в комнате проклятущего Конана? А с другой стороны, с какой стати? Ведь убийца ничего о засаде не спрашивал, да и нужен ему Вайгал, а не северянин…

– Кто? – шепотом поинтересовался спрятавшийся за занавеской внутренних комнат стражник Деливио по имени Константинос.

– Посетители,- кратко бросил Руфус и рванул дверь нужника.

Успел.

* * *

Если кто и видел живьем Аффендоса, короля воровского мира Конверума, то молчал об этом до конца своих дней. Поэтому в городе почти никто не знал, существует ли эта фигура в реальности или является всего лишь легендой – легендой жуткой, вселяющей первобытной ужас, но отчего-то притягательной в своем ужасе.

…Рассказывали, будто Аффендос бежал из неприступной замбульской тюрьмы, укрывшись среди груды трупов заключенных, умерших от чумы, – эти трупы должны были на рассвете сжечь за пределами города, и всю ночь он неподвижно пролежал в компании разлагающейся, зловонной, заразной плоти.

…Рассказывали, будто Килрени, предыдущему начальнику стражи Конверума, почти случайно удалось арестовать сына Аффендоса,- таким образом хитрый солдат собирался заманить короля воров в ловушку. Поняв, что вызволить любимого сына не удастся, Аффендос подкупил одного из охранников, и тот подсыпал яд в скудный завтрак арестованного. Сын умер в страшных мучениях, зато не стал приманкой для собственного отца.

…Рассказывали, будто у. Аффендоса везде есть осведомители и даже помощники – и среди городской стражи, и среди гильдий, и даже в Сенате.

…Рассказывали, что Аффендос строг, не терпит непослушания и скор на расправу с ослушниками.

Что именно из множества кошмарных историй про короля воровского мира правда, а что – досужий вымысел, не знал никто. Даже «тень» по кличке Кривое Рыло, хотя среди своих собратьев по ремеслу он считался одним из приближенных Аффендоса. Сам Рыло такое мнение о себе не подтверждал, но и не опровергал. Время от времени он действительно получал приказы непосредственно от второго, потайного правителя города, но своими глазами его никогда не видел и не имел никаких доказательств его существования.

Вчера ночью в окно хибары, где в одиночестве обитал Кривое Рыло, влетел камень, который был обернут в кусок выделанной бараньей кожи.

«Рыжий лис, метко плюющийся стрелами, выполз из норы и поднял голову,- было написано особым шифром на внутренней стороне кожаного «письма».- От стаи отбился. Проучи лиса сегодня же. Рыжую шкуру закопай. Приблудшего лисенка приручи». И все. Но под этим странным посланием алела личная печать Аффендоса, которую ни с чем нельзя было спутать.

Кривое Рыло сразу понял, о чем идет речь. «Теневая» почта донесла ему, что один из многочисленных ночных работников, рыжий арбалетчик но имени Вайгал нашел себе подельника-чужестранца, начал вершить собственные дела и пока не собирается делиться нажитым с коллегами. Такое в их среде не прощалось – Рыло уже начал было недоумевать, почему самовольника до сих пор не проучат. Но, как оказалось, Аффендос не дремлет; в записке недвусмысленно сказано: Вайгала убить, его напарника не трогать, переманить на свою сторону. Что ж, все правильно: Вайгалу известно о воровских законах Конверума и о том, что грозит его нарушителям, поэтому тут уж не обессудь. С другой стороны, чужаку наши правила игры могут быть неизвестны, а он, судя по всему, малый не промах, так зачем же выбрасывать кошелек, в котором еще осталось несколько золотых?… «Письмо» он сжег.

Кривое Рыло не зря вырос до доверенного лица самого Аффендоса и не зря носил такую кличку.

Его и без того не блещущую красотой физиономию пересекал уродливый глубокий шрам, нанесенный, по всей видимости, чьим-то мечом. Начинался он над правым виском, спускался наискосок через правый глаз (глаз давно вытек после этого страшного рубящего удара, но продолжал постоянно сочиться зеленоватым гноем), тянулся через переносицу (нос был свернут набок тем же ударом) и заканчивался на верхней губе. Губа была рассечена до самой десны и зажила неровно: с левой стороны вздернулась аж до самого носа, обнажая гнилые зубы и придавая лицу выражение постоянной кривой ухмылки.

Все тело вора было, как узорами, украшено рубцами. Некоторые из них были оставлены ножами и клинками после многочисленных стычек, некоторыми одарили их носителя экзекуторы и пыточных дел мастера в подвалах и подземельях различных тюрем.

Начавший карьеру «тени» в пятилетнем возрасте, Кривое Рыло (тогда звавшийся Щенок) с тех пор провернул столько дел, что не хватит пальцев на руках у сотни человек, и провел столько лет в тюрьмах и на каторгах, что сам давно сбился со счета. Но ни одно, даже самое тяжелое заключение, ни одна, даже самая жестокая пытка не сломила его. Он был создан для воровской жизни, и никогда, ни при каких обстоятельствах ни на шаг не отступался от своего предназначения. Так что не случайно король конверумских норов выбрал его из массы татей, грабителей и убийц… из массы «теней», одним словом.

И сейчас Кривое Рыло мирно попивал пиво в заведении «Червивая груша», ждал прихода Вайгала и нисколько не сомневался, что, как всегда, исполнит приказание своего таинственного хозяина.

Глава XV

Руфус, выполняя приказ Кривого Рыла, томился за стойкой. Переполнявшее его внутреннее беспокойство не давало покоя рукам. Трактирщик протирал в который раз кружки, тер той же тряпицей стойку, перекладывал с места на место разменную мелочь, подтачивал ножи для разделки мяса. В.голове его ходила по кругу одна и та же фраза, больше смахивающая на заклинание: «Скорей бы все хорошо закончилось… только бы все обошлось… я обязательно выпутаюсь…»

Рыло с дружками поглощали в своем темном углу пиво, набивали брюхо дармовым мясом, вполголоса толковали про всякие дела. Другие посетители еще не появились, но вот-вот – и потянутся один за одним охотники начинать день с кружки чего-нибудь горячительного.

Удар, сотрясший незапертую дверь, заставил Руфуса выронить из рук глиняное блюдо, не упустившее такой случай и разбившееся, а «теней» – замолчать и выжидательно уставиться на вход.

Удар, еще удар, град ударов. Казалось, дверь, открывавшуюся наружу, пытаются завалить внутрь.

– Эй, Руфус,- негромко позвал трактирщика Кривое Рыло,- открой.

Руфус издал короткий хлюпающий звук, зачем-то развел руками и на полусогнутых, придерживаясь за мебель, пошаркал к двери, удары в которую не прекратились и не ослабели.

– Грязная Пятка, Помойный Рот,- произнес Рыло и показал пальцем на вход. Те, кого назвали, соскользнули со стульев, юркнули к содрогающейся двери, обогнав по дороге Руфуса, и встали по обе стороны от проема.

Приковылял трактирщик. С опаской приблизился к дверном доскам, выгибающимся под ударами внутрь, и севшим голосом прохрипел:

– Кто там?

Ожидаемого обстоятельного объяснения, кто пришел, зачем ломает дверь, когда ее можно просто открыть, – не последовало.

– В окошко глянь, бестолочь,- шепотом подсказал Помойный Рот.

Руфус отодвинул деревянную заслонку. В открывшееся смотровое окошко влетела узкая и совершенно черная рука. Трактирщик еле успел отпрянуть – и то благодаря тому, что его уже сегодня раз хватали таким образом за бороду и он теперь был готов к подобным выходкам (а раньше ведь такого никогда не случалось, что за ночь выпала, кто ответит?). Совершенно непроизвольно он воскликнул:

– Да сколько можно?!

За этот маловразумительный и вполне невинный выкрик сразу уцепился Косое Рыло, не веривший никому вокруг и находившийся всегда в состоянии подозрения. В мозгу «тени» за считанные доли мгновения созрела догадка, почти совпавшая с правдой (барыгу били через окно, недавно, наши или стражники, не сказал ничего, значит, предал).

– А ну отвечай, ослиный зад, кто у тебя сегодня был?! – заорал, привставая из-за стола, Кривое Рыло.

Крик в точности совпал по времени с распахиванием двери. И на пороге появились те, кто наконец сообразил, как открывается «Червивая груша». Увидев их, Руфус попятился, и, сделав два шажка, свалился без чувств. Не столько даже от вида новых посетителей, сколько от перенагромождения неприятностей.

В трактир вошли и стали оглядываться по сторонам пятеро чернокожих типов, вооруженных тонкими копьями. Грязная Пятка и Помойный Рот, так и стоя по обе стороны дверного проема, выжидательно уставились на своего вожака. Кривое Рыло изучающе оглядел странных гостей и сказал, обращаясь к ним:

– Ребята, заведение пока закрыто. Загляните-ка позже.

С равным успехом он мог обратиться и к протертой Руфусом стойке. Чернокожие, как ни в чем не бывало, переговариваясь на своем языке, заходили кругами по обеденному залу. При этом поглядывая почему-то на потолок.

– Помойный Рот, Грязная Пятка, выкиньте отсюда этих уродов и заприте дверь. Мне надо спокойно потолковать с Руфусом. Похоже, эта тварь пытается нас провести.

Приказ вожака пронесся через обеденный зал, вошел в уши тех, кому предназначался. Те отошли от двери и приблизились к топчущимся по «Червивой груше» чернокожим.

– Эй, уголек, тебе не ясно сказано? – тронул одного из них за плечо Помойный Рот.- Выметайся!

– Пьйонга! – заорал вдруг, как укушенный, тот чужестранец, что оказался ближе других к лестнице и в эту же лестницу тычущий копьем.

– Пьйонга! – завопили и остальные чернокожие, потряхивая копьями.

– Так, мне этот треп надоел! – шмякнул кулаком по столу Кривое Рыло.- За дверь их!

Жестом он отправил остававшихся за столом «теней» в помощь Пятке и Рту.

А Помойный Рот тем временем с криком: «Пшел отсюда!» – толкнул в направлении двери того чернокожего, которого ранее взял за плечо. Чужестранец не удержался и упал, ударившись лицом об пол.

Пущенное от лестницы копье вонзилось Помойному Рту между лопаток.

* * *

Белые пауки как следует заперли свою пещеру. Деревянная заслонка не сдавалась под натиском самых лучших, самых могучих воинов племени. Но рано или поздно они проникнут в логово мерзких тварей, прячущих святыню. Прародители рода человеческого, Великий Пьйонга и Нанга, чьи имена выкрикивают их сыновья перед каждым ударом, придадут им столько сил, сколько потребуется.

Не зря его выбрали Главным воином. Только орлу еще хватило бы зоркости увидеть щелочку, когда она была размером всего с пальмового червя, лишь быстроногому ягуару еще хватило бы быстроты, чтоб в два прыжка оказаться у цели, одному Манумбе еще хватило бы догадливости просунуть руку в открывшуюся дыру в заслонке, поскольку там должен скрываться белый паук, тот, который подпирает заслонку изнутри.

Но ловок оказался паук. Извернулся и убежал. Главный воин потянул руку обратно и, задев за край открытой дыры, увидел, что шатается заслонка: подействовали их удары. Он вцепился в край той дыры пальцами и рванул затычку белых пауков что есть мочи на себя. Хвала Великому Пьйонге, слава Нанге! Сломана паучья заграда! Главный воин поймал на себе восхищенные взгляды своих людей. Да, да, не зря его выбрали Главным воином.

Они вошли. Вот как выглядит пещера белых пауков! Темно, воняет, как изо рта старого Хвамбимбы, грязно, как в хижине Уединения. А вот и сами пауки!

Главный воин не поторопился приказать убить их немедля. Пьйонге – мужу Нанги может не понравиться, если убьют невиновных. Главный воин знает: в пещерах живет помногу пауков. Может, кто-то и ни при чем. Виновные сами себя выдадут: будут мешать им добраться до воплощения Пьйонги – мужа Нанги. Тогда и умрут. В мучениях.

А приказал Главный воин искать путь в верхнюю пещеру. Зеленый светильник Нанги указал наверх. Главный воин знает: белые пауки строят в одном месте по несколько пещер одна над другой. Его воины стали осматривать все вокруг. Пауки ведут себя пока спокойно. Кричат что-то друг другу на своем языке, похожем на вопли недобитых попугаев, да и только.

Всесильный Пьйонга! Несравненная Нанга! Он, он, Главный воин, нашел путь в верхнюю пещеру! Еще совсем немного, и воплощение Пьйонги – мужа Нанги будет у них в руках. Главный воин закричал от радости и оглянулся.

А-а, мерзкие пауки выдали себя, увидев, что ход наверх обнаружен. Паук схватил его воина, бросил на землю, собирается добить. Не выйдет! Он умрет сам!

Главный воин метнул копье, вошедшее точно между лопаток белого паука.

Глава XVI

– Бей чернопузых! – взревел Кривое Рыло и, выхватив кинжал, бросился к ближайшему от него дикарю. Безумный, рвущий перепонки крик исторгал корчащийся на полу Помойный Рот. Его позвоночник выгибало дугой. Руки и ноги трясло, они выбивали о доски частую, сумасшедшую дробь. Кожа чернела и лопалась. Изо рта вывалился язык. Крик перешел в хрип.

Над умирающим развернулось побоище. Мелькали ножи и кинжалы воров, отравленные наконечники копий дикарей пытались дотянуться до кожи врага…

* * *

Так и есть. Белые пауки выпустили жала. Его воинам придется нелегко. Он, Главный воин, сейчас не сможет прийти на помощь. Ему надо искать воплощение Пьйонги – мужа Нанги. Не дать хитрым паукам унести его из пещеры. Главному воину надо наверх. Он остался без боевой палки, но и безоружным он всегда всех побеждал. Пьйонга – муж Нанги любит его и помогает.

* * *

Часовые Деливио у двери в комнату Конана давно уже не стояли, а сидели на полу. Их подбородки то и дело падали на грудь, а немного погодя из груди начинал вырываться свист и храп. То же самое происходило и со стражником, оставленным у окна. Деливио понимал, как нелегко приходится его людям, он и сам еле справлялся с одолевающей сонливостью. Но – справлялся, хотя это и стоило больших усилий. Заставлять своих людей мучиться, как он и вместе с ним, начальник стражи сенатора Моравиуса не хотел. Они ему нужны как можно более свежие и выспавшиеся. Поэтому он давал им возможность подремать. Единственное – не желая, чтобы парни уходили в слишком глубокий сон, который они не сразу стряхнут с себя, когда потребуется, Деливио иногда будил их свистом, держа в состоянии не сна, а дремы.

За всю ночь ничто не нарушило трактирную тишину.

Но.

На рассвете снизу донесся звук, похожий на хлопок двери. Деливио тотчас разбудил своих людей. Сам он поднялся с кровати, потянулся до хруста в костях, тем самым выгнав из тела расслабленность без остатка, подошел к двери и прислонился к ней ухом.

Вовсе не обязательно, что приперся Конан или его рыжий дружок, но раз бородатый плут открыл свое заведение, сейчас повалят посетители и, значит, ему с солдатами надо быть начеку. Они и будут начеку.

Некоторое время ничего не было слышно. Может быть, внизу что-то и происходило: скажем, заявившиеся спозаранку люди расхаживали по обеденному залу, разговаривали в полный голос, стучали кружками о стол. Но такие негромкие звуки не могли добраться до комнаты Конана. Да не велика беда. Вот что нужно не пропустить: шаги поднявшегося наверх и идущего по коридору человека. И надеяться, что человек окажется тот самый.

Минуты сменялись, как ночная смена – монотонно, равнодушно, в срок…

Опять хлопнула дверь. Или – что это? Стук в дверь? Да. И еще. Кто-то лупит по двери не щадя рук.

Верно, какой-нибудь ранний пьянчужка, у которого нутро полыхает огнем после вчерашнего и он не в состоянии потерпеть еще минуту, подождать, пока Руфус оторвет свою задницу от табурета и… Но что-то долго Руфус дверь открывает. И почему, если уж он открыл трактир, то запер его вновь?

Да, Деливио только и оставалось, что путаться в догадках.

Вдруг снизу раздался крик – крик боли, вопль раненого. Оглушающий даже наверху. Долгий. Очень долгий. А когда он стал стихать, Деливио отчетливо расслышал шаги. Идущего по коридору человека. И вроде бы – кажется ему или нет? – то были шаги босых ног. Начальник стражи сенатора Моравиуса, ступал бесшумно, переместился к стене, которую заслонит дверь, когда откроется, и сделал знак своим людям приготовиться. Что происходило по ту сторону стены, Деливио теперь даже не слышал. Он лишь напряженно ожидал, откроется дверь или не откроется. Дверь открылась.

* * *

Много нор понарыли белые пауки в верхней пещере. И все замурованы. В какой из них они держат Пьйонгу – мужа Нанги? Взламывать каждую? Нет, у него есть три слова Вудайю, они укажут.

Первое слово вылетает птицей, второе выползает удавом, третье ступает слоном. И загорается зеленый светильник. Вот она, та самая пещера!

Мой Пьйонга – муж Нанги, я иду к тебе!

Главный воин толкнул дверь; она, к его удивлению, легко поддалась, полностью растворилась, и он вошел в комнату, в которой поджидали Конана Деливио и его люди.

* * *

Едва вскипела драка, Грязная Пятка пропустил выпад дикаря, и наконечник копья проделал неглубокую царапину на руке вора. На такие пустяки он ни когда не обращал внимания в разгар жарких потасовок. И сейчас он продолжал драться как ни в чем не бывало… Правда, продолжал всего несколько секунд – пока от запястья до локтя раненую руку вдруг не пробила боль, какую Грязная Пятка не испытывал никогда в жизни. Нож выпал из враз ослабевшей ладони. Горло свело судорогой, и крик застрял в нем, так и не вылетев наружу. Грязная Пятка еще успел рассмотреть, как кожа его чернеет с поразительной быстротой, прежде чем ему, ничего уже не слышащему и не видящему, не способному ни к какому сопротивлению, всадили копье прямехонько в печень. Так воровской мир «теней» Конверума потерял одного из лучших своих представителей.

Кривое Рыло видел, как Пятку царапнуло острием по руке, как тот почти сразу стал загибаться. Рыло сопоставил и…

– Бойся, «тени»! У чернопузых травленные жала! – заорал он изо всех сил, с трудом сам успев увернуться от летевшего в переносицу ядовито-колющего оружия.

Дальнейшие действия предупрежденных воров стали напоминать игры факиров с кобрами. Только численный перевес был на стороне «кобр». Трое против четверых. На Кривое Рыло пришлось двое дикарей, они теснили его к лестнице. Убийца Грязной Пятки переключился теперь на него. Кривое Рыло уворачивался и пятился. С кинжалом против двоих копьеносцев воевать нелегко. Открылся и закрылся дверной проем «Червивой груши», мелькнул силуэт выскакивающего наружу человека. Кривое Рыло заметил это. Но его остановившиеся в живых «тени» были на местах. А, Руфус, догадался вор…

* * *

Руфус пришел в себя. Первое, что увидел, – потолок любимой «Червивой груши». Повернул голову. По полу к нему бежал и уже почти добрался ручеек крови. Ручеек этот вытекал из кучи тряпья, имеющей человеческие очертания. Вот только что это за куча? Руки чернее смолы, а на них… на них красные пятна обнаженного мяса. Голову можно распознать только по глазам. Глазам, совсем вылезшим из орбит. На месте рта – сгусток белой пены.

Бедный трактирщик не потерял сознания, хотя ему очень захотелось забыться, а потом очнуться, и чтобы ничего этого не было. Но нет, на сей раз его сознание выдержало. И он продолжал осматриваться, лежа неподвижно, лишь вертя головой.

В его трактире схватились насмерть ночные гости и утренние, воры-«тени» и необъяснимые чернокожие, одетые в дурацкие мешки. Вон справа двое скачут вокруг небольшого стола на четверых едоков. Черный человек пытается дотянуться до белого своим тонким копьем, а «тень» защищается оловянным блюдом из-под хлеба и пытается сблизиться с противником, чтоб достать того коротким кинжалом. Еще одна парочка затеяла похожую возню у стойки. Вор (Руфус даже неожиданно припомнил его кличку – Выдра) швырял в наседающего чернокожего всем, что попадалось под руку: посудой, стульями, тряпкой, горстью медяков. А главарь ночных пришельцев с изувеченной физиономией отбивался на лестнице аж от двух страшил с копьями.

Сейчас про Руфуса забыли, сейчас у него есть шанс ускользнуть из «Груши». Стоит ли дожидаться, что будет, когда о нем вспомнят? Нет уж.

Руфус мысленно попросил Митру посодействовать, после чего проворно вскочил, побежал так, как не бегал с самого детства, и невредимым выскочил за дверь. Он понесся по улице, не разбирая дороги и без всякого представления о том, куда надо сейчас бежать и зачем.

Глава XVII

Главный воин узнавал о ягуаре, изготовившемся среди ветвей для коварного прыжка, за сотню шагов до него. Главный воин слышал дыхание змеи, притаившейся в траве, на дыхание наносил удар боевой палкой и убивал змею. Разве его могли застать врасплох какие-то трусливые белые пауки?

Шагнув за дверь, Главный воин прыгнул головой вперед; коснувшись пола, перекувырнулся и оказался в центре комнаты на корточках. Распрямляясь, он сумел скинуть и отбросить от себя мешкообразное одеяние.

– Стража! – Со стороны захлопнувшейся двери к дикарю подходил Деливио с двумя подчиненными.- Лечь на пол! На пол, я сказал!

Но этот вдруг раздевшийся догола сумасшедший и не думал подчиняться. Стоял и озирался.

«Кто это такой? Почему в комнате Конана? Где Вайгал, где его дружок? Что происходит?» – только и успел подумать Деливио, как все началось.

* * *

Пауки сжимали кольцо. Один из них что-то грозно шипел. Пришла пора их убивать. Настал час Мстящего Удава!

Дикарь задрал голову, закатил глаза, широко открыл белозубый рот, оскалился, замолотил кулаками в грудь и выбросил из себя пронзительный, совершенно звериный вопль. Мгновение спустя он согнул колени, наклонился, коснувшись пальцами пола и вроде бы неловко, кособоко, но с поразительной проворностью побежал к столу, придвинутому к окну. Неожиданно ускорившись, он вскочил на стол и оттуда прыгнул, распрямляясь в полете, на третьего стражника Деливио, стоявшего в трех шагах от того места.

Все началось внезапно и совершилось настолько быстро, что Деливио и его люди осознали происходящее только тогда, когда нагой чернокожий безумец сбил с ног их товарища. Алебарда отлетела в сторону – стражник не успел ею воспользоваться. Меч его остался в ножнах. Сам он упал на пол спиной. Зубы оказавшегося сверху дикаря впились в шею поверженного стражника. Дикарь тут же резко дернул головой, как поступает лев, отдирая куски мяса у убитого полосатого осла, и кровь хлынула из рваной раны на форменную одежду охранника сенатора. Обезумевший убийца выплюнул лоскутья кожи и кровь, отпустил жертву, пытающуюся зажать рану на шее руками, и на четырех конечностях, как настоящее дикое животное, резво метнулся в сторону.

– Алебардами! Насмерть! – закричал Деливио, Он уже подбежал к раненому и опустился рядом на колени.- Чего ждете, убейте его! Живо!

Растерявшихся, промешкавших около дверей стражников приказ начальника привел в состояние действия.

– Ты слева, я справа.- Один из стражников указал другому острием алебарды на дикаря, забившегося в противоположный от двери угол. Второй кивнул, приставил свою алебарду к стене и вытащил из ножен меч.

* * *

Главный воин чувствовал: воплощение Пьйонги – мужа Нанги здесь, в этой пещере. Он сейчас убьет оставшихся пауков и заберет его…

* * *

Деливио пытался остановить кровь у раненого – в то время как его парни приближались к вжавшемуся в угол комнаты дикарю, готовясь растерзать его. В том, что они именно растерзают ублюдка, ранившего их товарища, начальник стражи не сомневался. Лично ему живым этот полоумный не нужен. Если он и связан как-то с Конаном и Вайгалом (хотя маловероятно), то невооруженным глазом видно: добиться от него ничего не удастся.

Дикарь сопел, с места не двигался, то приседал, то выпрямлялся. Его сухощавое, мускулистое тело мелко подрагивало от возбуждения, вызванного одному ему ведомыми причинами. Стражники находились уже совсем рядом. Тот, что предпочел алебарду, не выдержал первым. Он нанес удар точь-в-точь, как учили, как на учебном плацу: левую ногу вперед, пол-оборота туловищем вправо, выброс оружия обеими руками в корпус врага. Но перед ним в этот раз было не соломенное чучело. И случилось то, что никогда не проигрывалось на тренировочных боях: противник выбросил руки в стороны, уперся ими в стены и поднял себя вверх. Острие алебарды прошло под ним, и чернокожий тут же ударил двумя ногами по древку. Стражник не удержал свое грозное оружие – оно оказалось на полу. Некий черный вихрь пронесся перед глазами неудачливого охранника – и его согнуло пополам от дикой боли в паху. Товарищ стражника, тот, что отказался от алебарды и выбрал меч, в этот момент раскроил стальным клинком доски пола в том месте, где только что видел дикаря.

Стражник, получивший удар в пах, с незапамятных времен носил на груди амулет, подарок матери, должный оберегать от насильственной смерти: тигриный клык на серебряной цепочке с вырезанной на нем личной монограммой.

Этот клык ухватила цепкая черная рука и всадила охраннику под кадык. И не успел костяной талисман прорезать столь уязвимую плоть, не успел убиваемый стражник почувствовать в себе инородное тело и боль, как дикарь вновь по-звериному, на четырех конечностях, с непостижимой быстротой отбежал в другой угол, к противоположной стене.

Деливио видел все. Он понял: надо срочно прийти на помощь. Последний дееспособный из оставшихся в комнате его людей сейчас надвигался, размахивая мечом, на забившегося в угол полоумного чужеземца, но начальник стражи боялся, что и того постигнет неудача. Он поднялся с колен и сделал то, что должен был сделать раньше. Сделал то, что всегда приносило ему победу, потому что никто этого не ожидал. Он вытащил из ножен на поясе кинжал и метнул. Правой рукой. Хотя сам был левша. И почти одновременно взмахнул другой рукой, левой, из ладони которой вырвалось нечто маленькое и блестящее. Всегда взгляд того, для кого проводился сей маневр, невольно отслеживал полет первого, более знакомого и крупного предмета; именно от него человек и уворачивался. А главная опасность исходила от предмета второго, брошенного сильнее и прицельнее, от небольшого, легко умещающегося в ладони, стального круга с острейшими зубцами по краям.

Стражник увидел, как мимо него пролетел кинжал, а следом промелькнуло и прожужжало нечто.

* * *

Главный воин не упускал из виду и того паука, что затаился в стороне. Не зря не выпускал. Подлый паук исподтишка кинул в Главного воина острое жало. Плохо кинул,- думал, воин не видит. А воин видит и убережется. Просто присядет, а жало вопьется в стену пещеры. Пьйонга! Что это?! Какая боль!…

Острые зубья бешено вращающегося круга разорвали черный кожный покров и вошли в тело, перерезая кровеносные сосуды и мышцы груди. Завязнув в ими же устроенной кроваво-мясной каше, зубцы не добрались до сердца совсем чуть-чуть, не хватило пол-оборота круга.

* * *

Ну вот, дикарь убит. И что теперь? Один человек умирает, другой, похоже, мертв. Засада провалена. По крайней мере, постояльцев трактира они переполошили. Что ж, надо спускаться вниз, одного послать за лекарем. А пока, первым делом, надо вернуть кинжал и метательный круг. Деливио направился к убитому дикарю.

* * *

Темнеет. Главный воин возвращается в живот Нанги. Пьйонгу – мужа Нанги вернут воины, идущие по его следу. Главный воин убил много пауков. Великий Пьйонга! Три слова! У него есть три слова Вудайю! Он убьет еще одного паука. Надо суметь прошептать, надо успеть прошептать…

У дикаря началась агония: корчи, последние безумные выкрики, кровавая слюна изо рта. Стражник отвернулся. Он не выносил подобные зрелища. А есть любители, знавал он таких. Под Эруком у них в роте был парень, который после сражения ходил на поле брани смотреть на умирающих и возвращался оттуда счастливым, как после свидания с подружкой.

– Сзади!!! – вдруг прогремел крик.

Стражник был хорошо вышколен. Поэтому незамедлительно отреагировал на голос командира и так, как требовалось. А еще ему повезло. Повезло в том, что не поспешил отправить, казалось бы, ненужный уже меч в ножны, держал его по-прежнему в руке.

Благодаря чему успел поднять клинок на уровень груди и остался в живых. А чернокожий дикарь с зажатым в ладони метательным кругом Деливио и с распоротым животом соскользнул на пол, окрасив меч стражника до рукояти в красное. Отряд из Черных Королевств лишился Главного воина.

Он погрузился в какой-то туман цвета крови и сколько в нем пробыл, сказать бы не мог. Почему его так поразило произошедшее в этой комнате побоище? Видимо, сказались последние пять лет, прошедшие с тех пор, как он поучаствовал в единственном в своей жизни сражении, пять лет одних лишь учебных схваток. Он отвык встречаться лицом к лицу со смертельной опасностью, отвык от вида крови. Сквозь звон, неизвестно почему наполнивший его уши, стражник услышал ставший спокойным голос своего начальника:

– Останешься здесь. Я посмотрел ребят. Ферерос мертв, Тогр жив, но очень плох. Постарайся сделать для него все, что в твоих силах. Я вниз, отправлю Константиноса за лекарем.

Деливио вышел в коридор. Из приоткрытых дверей выглядывали разбуженные и осторожно любопытствующие постояльцы. «Эти еще будут тут мешаться», – вскипела злость и он рявкнул:

– Стража! Всем закрыть двери! Брысь отсюда!

Двери тут же закрылись. Деливио слышал, что внизу происходит нечто странное. А разве можно теперь ожидать чего-то другого? Но он все-таки обомлел, выйдя на лестницу и глянув сверху на обеденный зал заведения Руфуса. И выхватил кинжал, потому что на него, вверх по ступенькам мчался еще один чернокожий дикарь. В отличие от первого этот был вооружен копьем. А еще раздался чей-то истошный крик.

– Убью гада!…

* * *

Двое чернокожих дикарей теснили его все выше и выше по ступенькам. Скоро загонят в коридор второго этажа, и оттуда живым вору не уйти. Я Кривое Рыло махнул через перила лестницы – вниз. Подгнившее дерево трактирной стойки не выдержало рухнувшей с высоты тяжести.

Кривое Рыло очутился на полу, засыпаемый сверху трухой. Он больно ушиб колено и, как дурень, напоролся при падении боком на собственный кинжал. На счастье, лезвие прошло по касательной и взрез оказался неглубоким.

Рыло углядел рядом с собой чью-то возню. Вскочил на ноги. Среди обломков и осколков по полу катались Выдра и чернокожий. Выдре приходилось хуже – если никто не поможет, гляди, вот-вот и задушат. Но помогли. Его дружок Кривое Рыло подобрался к борющимся, одной рукой обхватил шею чернокожего дикаря, задрал ему подбородок, другой – полоснул по этой шее кинжальным лезвием.

– За мной должок,- прохрипел Выдра, поднимаясь.

– Можешь отдать прямо сейчас,- Рыло вытер клинок об одежду зарезанного иноземца,- Все. Вытаскиваем Мослака и смываемся. Руфус удрал, скоро нагрянет стража.

– Да лучше уж стража чем эти…- прохрипел Выдра.- Откуда они взялись, а, Рыло?

Тот лишь отмахнулся: не до того сейчас.

Они выбрались из-за стойки, но вытащить Мослака не смогли. Те двое, от которых ловко ушел Кривое Рыло, сбежали вниз и вместе с тем, от кого до той поры успешно уворачивался Мослак, бегая вокруг стола, загнали-таки вора в угол и закололи своими копьями.

Однако Кривое Рыло и Выдра еще успевали добежать до входной двери. Не сговариваясь, они рванули к ней. Кривое Рыло несся первым. Дверь перед его носом открылась сама.

Глава XVIII

Шум они услыхали, когда находились за два дома до «Червивой груши». Сомнений быть не могло: в трактире шла драка. Если бы стычки и потасовки для заведения Руфуса не являлись повседневностью, хотя случались они, как правило, не в такую рань, то Конан и Вайгал обязательно насторожились бы. А так – северянин лишь с ухмылкой произнес:

– Раненько сегодня начали. Видать, нам за столом не посидеть, придется тащить вино в комнату.

Вайгал пожал плечами – мол, ему все равно.

Они достигли входа в «Червивую грушу». Вайгал протянул руку, открыл дверь – и увидел «тень» по кличке Кривое Рыло.

Дверь открылась, и Кривое Рыло увидел Вайгала по кличке Рыжий.

Оба на мгновение опешили от неожиданности, потом:

– Убью гада! – взревел Рыло и замахнулся кинжалом.

Вайгал ногой захлопнул дверь и сделал шаг назад. Его левая рука откинула полу, а правая скользнула под распахиваемый плащ.

От удара дверь чуть не сорвало с петель. Через порог перешагнул Кривое Рыло. Ему оставалось сделать еще один шаг и всадить кинжал Рыжему под ребра…

…когда «тень» увидел перед собой ужасающе близко, нацеленный ему в переносицу арбалет и выталкиваемую тетивой стрелу. И ничего нельзя уже было поделать.

Стрела распорола шрам там, где он пересекал нос, и вошла в мозг. Кривое Рыло умер мгновенно. Банда «теней» лишились вожака.

Вайгал и следом за ним Конан ворвались в трактир.

* * *

Выдра мчался к запасному выходу. Есть такой, вспомнил он вдруг, и находится за кухней.

Вайгал бросился вдогон за Выдрой, на ходу доставая второй заряженный арбалет.

Носящий кличку Рыжий кое о чем успел догадаться. Внезапное нападение именно на него, именно Кривого Рыла и его людей могло означать только одно: Рыжего решили убрать. И даже ясно, кто решил.

Выдра достиг прикухонного выхода из трактира, ухватился за ручку двери, дернул. Дверь раскрылась.

Вайгал остановился и поднял арбалет.

Выдра нырнул в полутемный проход и рванул дверь, захлопывая ее за собой. Дверь захлопнулась, но в щель успела вжикнуть арбалетная стрела.

Вайгал отвернулся, положил арбалеты на находящийся рядом стол, принялся стремительно перезаряжать. Он не гадал, не сомневался, не желал удостовериться, он знал наверняка. Знал, что попал.

* * *

Стражник Константине постоял, посидел, съел все орехи, пожалел, что набил ими один карман, а не шесть… Потом позанимался наклонами вперед с попытками достать пальцами до пола (его беспокоил растущий животик), потом внимательно рассмотрел все пятна на занавеске, выясняя их происхождение, потом попробовал вздремнуть в стоячем положении. Потом, когда не получилось, занял себя размышлениями над тем, не перейти ли ему в отряд Стражей Дороги, куда давно зовет приятель, дослужившийся там за какие-то полгода до десятника. Платят рядовым в отряде немного меньше, но легче взобраться по служебной лестнице, да и жизнь у них повеселее. Вспомнилась совместная служба с тем самым приятелем по охране порядка на Невольничьем рынке Морнстадиноса. Золотые денечки! Попойки до утра с самым дорогим вином и с самыми молоденькими и сочными рабынями, которых сами для себя и отбирали; всегда полный кошель; все пополняющаяся кубышка; заискивающие взгляды купцов, трусливые – рабов. Эх, кабы не в их смену случился тот треклятый побег кушитских рабов… И их с приятелем, как назло, наутро нашли пьяными в хлам. Но, что ни говори, та история научила его уму-разуму. Со всякими развлечениями нужно терпеть до наступления личного времени.

В трактир кто-то зашел – донеслись стуки, неразборчивые голоса. Константинос отстегнул ремешок, которым рукоять его меча крепилась к ножнам, взял в руки приставленную до той поры к стене алебарду. На всякий случай приготовился, хотя вряд ли ему сегодня удастся принять участие в дельце. Если те двое вообще придут, то все начнется и закончится наверху. Кто-кто, а их начальник не допустит…

Раздумья прервал приход, точнее, прибег Руфуса.

– Кто? – шепотом поинтересовался Константинос.

– Посетители,- ответил на бегу трактирщик и скрылся в нужнике.

– Еще ночь? – спросил стражник, когда Руфус возвращался.

– Светает.- И хозяин «Червивой груши» заторопился к своим посетителям.

«Верно, торопится,- подумал Константинос, – а то упрут чего-нибудь и сбегут. Посетители у него еще те».

Минуло еще некоторое время в тоскливом ожидании, и в трактире началось нечто невообразимое.

Вскоре Константинос понял, что недалеко от него идет жестокая драка. Бьются насмерть и убивают. Он заволновался. Если там сражаются его ребята, если им приходится туго, то он должен помочь. А если это схватились друг с другом посетители, то, ворвавшись в обеденный зал, он обнаружит засаду и после ему придется держать ответ перед Деливио, как да почему он нарушил приказ.

Оттуда, где прятался Константинос, невозможно было расслышать, кому принадлежат доносящиеся голоса. И тогда стражник решился: покинул свое укрытие, подобрался почти вплотную к двери, отделяющей запасной выход от обеденного зала трактира. Он встал так, чтобы открывшаяся дверь заслонила его от вошедшего. С этой, новой своей позиции стражник теперь хотя бы мог узнать, если таковой прозвучит, знакомый голос. Голос кого-нибудь из его товарищей. Тогда, отбросив сомнения, он выскочит в зал. А там – будь что будет.

Крики, вопли, стоны, отдельные фразы. Нет, голоса все сплошь незнакомые. Константинос немного успокоился и надумал было вернуться на прежнюю позицию, как вдруг явственно услышал приближающийся к его двери топот ног бегущего человека.

Дверь распахнулась, вбежавший сразу же захлопнул ее вновь и… И Константинос увидел сползающего на пол, пытающегося остановить это сползание, цепляясь руками за стену, человека с пробившей шею насквозь стрелой. Человек по приметам не подходил к тем, кого они здесь дожидаются. Кто же?… Тут стражник Деливио совершенно отчетливо расслышал голос своего командира. Деливио выкрикнул его имя!

Константинос распахнул дверь, влетел в обеденный зал, на миг остановился, оценивая обстановку, и в этот миг ему все стало ясно. Вот почему его позвали! Вот он, кого они ждали, в пяти шагах отсюда, стоит спиной к нему, наклонившись над столом, колдует над арбалетами. Рыжая голова, арбалеты – он! Как его – Вазгил, Варгал… Тьфу, какая разница. Сейчас он получит свое, как бы ни звался.

Константинос перевернул алебарду древком вперед – ведь этот проходимец нужен, к сожалению, живым, поэтому он только оглушит его по рыжей башке, но огреет от души, будьте покойны. Лишь бы не перестараться.

И с этим стражник, стараясь двигаться медленно и бесшумно, пошел на сближение с тем, кого звали Вайгал.

* * *

Вайгал, не оборачиваясь, выстрелил из-за плеча и только после обернулся. Тот, кто подкрадывался к нему из-за спины, лежал на полу с застывшим на лице удивлением и арбалетной стрелой, пробившей кожаный нагрудник.

* * *

Когда Вайгал помчался за каким-то оборванцем, и без того улепетывающим во все лопатки, Конан готовился встретить двух набегающих чернокожих воинов, вооруженных смешными, тонкими и гибкими копьями. «Отравлены, не иначе, а то какой тогда с них толк»,- пришло в голову киммерийцу, несмотря на свою молодость повидавшему уймищу разных вояк, чем только не вооруженных, для которых отравленные наконечники – придумка далеко не самая необычная, скорее даже рядовая. Еще северянину подумалось о том, что при таком вооружении и числе нападающих им выгоднее всего метнуть копья одновременно. Поди увернись от них! А достаточно, наверное, заработать всего лишь царапину – и привет вам, Серые Равнины… Эти мысли пронеслись в голове Конана стремительнее мгновения ока. Они прозвучали как последний приказ самому себе полностью сосредоточиться. Во всем остальном он готов к встрече: меч давно в руках, местечко выпало удобное, есть простор для ухода влево-вправо-назад. Остается только победить. Впрочем, случались заварушки и похлеще, и побезнадежней.

Слаженность действий и взаимопонимание указывали на то, что прием это разучивался, отрабатывался где-то в джунглях, или в пе