Поднебесная

Гай Гэвриел Кей

Поднебесная

Сибилле, с любовью

Глядя в зеркало из бронзы, можно исправить свою внешность;

глядя в зеркало истории, можно понять взлет и падение государства;

глядя в зеркало из хороших друзей, можно отличить добро от зла.

Ли Шиминь, танский император Тайцзун

Часть первая

Глава 1

Среди десяти тысяч звуков в Синане, среди нефрита, золота и вихрей пыли, он часто проводил ночи без сна в компании друзей или пил вино с пряностями в Северном квартале вместе с куртизанками.

Они слушали игру на флейте, или на пипе[1] и читали стихи, испытывали друг друга насмешками и цитатами, иногда уединялись в комнаты с надушенными, шелковыми женщинами, а потом нетвердой походкой отправлялись домой, после того как барабаны на рассвете извещали о конце комендантского часа, и спали весь день вместо того, чтобы учиться.

Здесь, в горах, в одиночестве, в холодном чистом воздухе у вод Куала Нора, далеко к западу от столицы и даже за границами империи, Тай с наступлением темноты ложился на узкую кровать под первыми сверкающими звездами и просыпался на восходе солнца.

Весной и летом его будили птицы. Это было место, где тысячи и тысячи птиц шумно вили гнезда: орлики и бакланы, дикие гуси и журавли. Гуси заставляли его вспоминать далеких друзей. Дикие гуси были символом отсутствия: в поэзии и в жизни. Журавли – совсем другое дело. Они символизировали верность.

Зимой здесь стоял свирепый холод, просто дух захватывало. Северный ветер, когда он дул, нападал на тебя снаружи, и проникал даже сквозь стены домика. Тай спал под несколькими слоями меха и овечьих шкур, и птицы не будили его на рассвете из покрытых льдом мест гнездовий на дальнем конце озера.

Зато призраки были рядом в любое время года – и в лунные ночи, и в темные, как только садилось солнце.

Теперь Тай узнавал некоторые из их голосов. Злые голоса, и растерянные голоса, и те, в чьих тонких, протяжных воплях звучала только боль.

Они его не пугали, больше не пугали. Хотя сначала он думал, что умрет от ужаса, в те первые ночи наедине с мертвецами.

Он смотрел в окно, не закрытое ставнями, в весеннюю, летнюю, или осеннюю ночь, но никогда не выходил из дома. Под луной или под звездами, мир у озера принадлежал призракам. По крайней мере, к такому пониманию он пришел.

Он с самого начала установил для себя распорядок, чтобы справиться с одиночеством, страхом, и огромностью места, где находился. Святые и отшельники в своих горах и лесах, вероятно, намеренно поступали иначе, проживая дни подобно подхваченным ветром листьям. У них не было ни воли, ни желаний, но Тай обладал иным характером, и он вовсе не был святым.

Он действительно начинал каждый день молитвой за отца. Официальный период траура еще не закончился, и возложенная им самим на себя миссия у этого далекого озера была напрямую связана с уважением к памяти отца.

После молитв, которые, как он полагал, также возносят его братья в том доме, где все они родились, Тай обычно выходил на горный луг (зелень разных оттенков пестрела полевыми цветами, или под ногами хрустели снег и лед) и, если не было бури, выполнял свои каньлиньские упражнения. Без меча, потом с одним мечом, потом с обоими.

Он смотрел на холодные воды озера с маленьким островком посередине, потом вверх, на потрясающие горы вокруг, громоздящиеся друг на друга. За северными вершинами земля на протяжении сотен ли[2] спускалась под уклон, к длинным дюнам смертоносных пустынь, которые с двух сторон огибали дороги Шелкового пути, приносящие столько богатства двору, империи Катая. Его народу.

Зимой он кормил и поил свою маленькую, лохматую лошадку в сарае, пристроенном к его хижине. Когда становилось теплее и снова появлялась трава, он отпускал ее пастись на весь день. Она была спокойная, не убегала. Впрочем, бежать ей было некуда.

После упражнений Тай старался впустить в себя тишину, стряхнуть хаос жизни, амбиции и устремления, стать достойным возложенного на себя труда.

А потом брался за дело – погребение мертвых.

Он никогда, с самого приезда сюда, не делал никаких попыток отделить катайских солдат от тагурских. Их останки, черепа и белые кости, перемешались, разбросанные и наваленные грудами. Плоть ушла в землю или досталась животным и стервятникам, уже давно, или – в случае погибших во время самой последней кампании – не так давно.

Тот последний конфликт закончился победой Катая, хоть она и досталась большой кровью. Сорок тысяч погибло в одном-единственном сражении, почти одинаковое количество катайских и тагурских воинов.

Его отец был на той войне. Генерал, после получивший в награду гордый титул Командующего левым флангом на Усмиренном западе. Сын Неба достойно наградил его за победу: личная аудиенция в Зале великолепия во дворце Да-Мин, когда он вернулся с востока, пурпурный пояс, слова похвалы, обращенные лично к нему, подарок из нефрита, полученный из рук императора всего через одного посредника.

Нельзя отрицать, в результате того, что произошло у этого озера, семья Шень получила большую выгоду. Мать Тая и Вторая мать вместе курили благовония и зажигали свечи в благодарность предкам и богам.

Но для генерала Шэнь Гао воспоминание о здешнем сражении, до самой его смерти, случившейся два года назад, служило источником одновременно гордости и печали, и эти чувства были с ним всегда.

Слишком много людей отдали жизнь за озеро на границе пустынного края, который не могла бы удержать ни одна из империй.

Потом был подписан договор, скрепленный изысканными заверениями и обрядами, и впервые катайскую принцессу отдали в жены тагурскому принцу, о чем тоже говорилось в договоре.

В юности услышав это число – сорок тысяч погибших, – Тай не мог даже представить себе такое количество мертвецов. Теперь уже мог.

Озеро и луг лежали между одинокими крепостями, и за ними наблюдали обе империи на расстоянии многих дней пути отсюда, с юга – Тагур, с востока – Катай. Сейчас здесь всегда стояла тишина, не считая воя ветра, криков птиц в соответствующее время года и призраков.

Генерал Шэнь говорил о печали и чувстве вины только с младшими сыновьями (и никогда – с самым старшим). Такие чувства у главнокомандующего могли счесть постыдными, даже предательскими: отрицанием мудрости императора, который правит по велению богов и никогда не ошибается, не может ошибаться, иначе его трону и империи грозит опасность.

Но Шэнь Гао высказывал эти мысли, и не раз, после того как ушел в отставку и удалился в семейное поместье на берегу текущей на юг речки, недалеко от реки Вай. Обычно – выпив вина в тихий день, когда листья или цветки лотоса падали в воду и уносились вниз по течению. И память об этих словах была главной причиной того, что его второй сын оказался в период траура здесь, а не дома.

Иные могли бы возразить, что тихая печаль генерала была ошибочной и неуместной. Что битва здесь являлась необходимой для дела защиты империи. Важно помнить, что не всегда армии Катая торжествовали над тагурами. Правители Тагура на своем далеком, полностью защищенном плато были непомерно амбициозными. Победа и жестокость доставались обеим сторонам на протяжении ста пятидесяти лет сражений у Куала Нора, за перевалом Железные Ворота, который сам по себе был самой дальней крепостью империи.

«Тысяча ли лунного света, льющегося к востоку от Железных Ворот», – так написал Сыма Цянь, Изгнанный Бессмертный. Это не было правдой в буквальном смысле, но любой человек, когда-либо побывавший в крепости у Железных Ворот, понимал, что имел в виду поэт.

вернуться

1

Четырехструнный щипковый музыкальный инструмент наподобие лютни. – Прим. ред.

вернуться

2

Единица измерения расстояния. В древности составляла 300 или 360 шагов, современное общепринятое значение – 500 метров. – Прим. ред.

А Тай находился в нескольких днях езды верхом на запад от крепости, за пределами этого передового поста империи, вместе с мертвыми: с тоскливыми воплями по ночам и костями более сотни тысяч солдат, белеющими в лунном свете или под лучами солнца. Иногда, лежа ночью в постели среди гор, он с опозданием понимал, что голос, модуляции которого были ему знакомы, умолк, и тогда ему становилось ясно, что он предал земле кости его владельца.

Их было слишком много. Нечего и надеяться когда-либо завершить работу: это задача для богов, спустившихся с девяти небес, а не для одного человека. Но если ты не смог сделать всё, значит ли это, что ты не сделал ничего?

Уже два года Шэнь Тай предлагал на этот вопрос ответ, который мог считать своим, в память о голосе отца, тихо просящего еще одну чашу вина, следя за большой, медленной золотой рыбкой и плывущими в пруду цветами.

Мертвые были здесь повсюду, даже на острове. Там когда-то стояла маленькая крепость, сейчас превратившаяся в груду щебня. Тай пытался представить себе сражение, стремительно приближающееся к этому месту. На галечном берегу поспешно строят лодки из растущих на склонах деревьев; попавшие в западню защитники той или иной армии, в зависимости от года, в отчаянии; они выпускают последние стрелы, когда безжалостные враги плывут к ним через озеро и сулят им гибель.

Он предпочел начать отсюда два года назад, сидя на веслах маленького суденышка, которое нашел и починил; в весенний день, когда в озере отражалось синее небо и горы. Остров был ясно очерченным участком, имеющим границы, он меньше пугал. На лугу вокруг озера и дальше, в сосновом лесу, мертвецы лежали повсюду, на расстоянии целого дня ходьбы.

Немного больше, чем полгода, под этим высоким, свирепым небом ему удавалось копать, зарывать в землю сломанное, проржавевшее оружие вместе с костями. Это была убийственно тяжелая работа. Тай стал жилистым и мускулистым, его ладони покрылись мозолями, по ночам у него ныло все тело, когда он устало валился на постель, помывшись согретой на огне водой.

С конца осени, на всю зиму и раннюю весну, земля промерзала и копать было невозможно. Можно было надорвать сердце, пытаясь вырыть одну-единственную могилу.

В первый год, когда озеро покрылось льдом, он мог ходить через озеро в течение нескольких недель. Вторая зима была мягче, и озеро не замерзло. Тогда, если позволяли волны и погода, Тай, закутавшись в меха, надев капюшон и перчатки, на несколько дней уплывал на лодке, видя клубы пара своего смертного дыхания в белой пустой тишине и ощущая себя ничтожно маленьким по сравнению с высоким, враждебным простором вокруг. Он с молитвой предавал мертвых темной воде, чтобы они больше не лежали, забытые и неосвященные, на продуваемой ветром земле здесь, на холодном берегу Куала Нора, среди диких животных и вдали от любого дома.

Война не продлилась долго. Так всегда бывает, где угодно, и особенно – в горной долине, такой удаленной, что трудно организовать снабжение из обеих воюющих стран, какими бы воинственными и амбициозными ни были их правители.

Поэтому на этих высокогорных лугах стояли хижины, построенные рыбаками или пастухами, которые пасли овец и коз в те промежутки времени, когда здесь не умирали солдаты. Большинство хижин разрушили, но некоторые уцелели. Тай жил в одной из них, прилепившейся к поросшему соснами склону с северной стороны, чтобы укрыться от самых суровых ветров. Этой хижине было почти сто лет. Он починил ее, как смог, когда приехал сюда в первый раз: крышу, дверь и оконные рамы, ставни и каменный дымоход очага.

Затем ему неожиданно стали помогать, хотя он не просил помощи. Мир может поднести тебе яд в усыпанной драгоценными камнями чаше или сделать удивительные подарки. Иногда ты не знаешь, что именно получил. Один его знакомый написал поэму, развивая эту мысль.

Сейчас он лежал без сна среди весенней ночи. Сияла полная луна, а это означало, что тагуры появятся у него поздним утром – полдюжины человек и телега с припасами, запряженная волами, спустятся вниз по склону с юга, обогнут по ровному берегу озеро и подъедут к хижине. А в первое утро после новолуния приедут его собственные соотечественники, с востока, по долине от Железных Ворот.

На это ушло некоторое время после того, как он тут появился, но потом они установили очередность, которая позволяла им приезжать к нему, не встречаясь друг с другом. В его замысел не входило, чтобы люди погибали из-за того, что он здесь. Сейчас мир, договор подписан, произошел обмен дарами и принцессой, но подобные истины не всегда бывают убедительными, когда молодые агрессивные солдаты встречаются в отдаленных местах. Молодые могут начать войну.

Обе крепости относились к Таю, как к святому отшельнику или глупцу, предпочитающему жить среди призраков. Они вели молчаливую, почти забавную войну друг с другом через него, соревнуясь в щедрости, растущей из месяца в месяц, и в том, кто окажет ему больше помощи.

Соотечественники Тая настелили полы в его хижине, привезя на телеге нарезанные и отшлифованные доски. Тагуры взяли на себя ремонт дымохода. Чернила, перья и бумагу (по его просьбе) доставили из крепости у Железных Ворот; вино в первый раз привезли с юга. Обе крепости поручали своим людям нарубить дров, когда они приезжали сюда. Зимние меха и овечьи шкуры привозили для его постели и для одежды. Ему подарили козу, чтобы у него было молоко, а потом вторую, с другой стороны, и еще необычного вида, но очень теплую шапку тагуров с клапанами по бокам и длинными ушами, завязывающимися под подбородком, в ту, первую осень. Солдаты из крепости у Железных Ворот построили маленький сарай для его маленькой лошадки.

Тай пытался прекратить все это, но ему не удалось никого убедить, и, в конце концов, он понял, что дело не в доброте к безумцу, и даже не совсем в стремлении перещеголять друг друга. Чем меньше времени он потратит на поиски еды, дров и на ремонт хижины, тем больше его сможет уделить своей задаче, за которую еще никто до него не брался и которая – когда они поверили, что он здесь именно ради нее, – не менее важна для тагуров, чем для его собственного народа.

В этом можно увидеть иронию, часто думал Тай. Они способны прогнать и убить друг друга, даже теперь, если случайно явятся сюда одновременно, и только настоящий глупец может полагать, что битвы на западе закончились навсегда. И все же обе империи будут чтить его труд по погребению мертвых – пока не появятся новые.

Лежа в постели в теплую ночь, он слушал голоса ветра и призраков, разбуженный не ими (уже нет), а сверкающей белизной лунного света. Он теперь не видел звезды Ткачихи, которую отделяет от ее смертного возлюбленного Небесная река. Она светила так ярко, что раньше была ясно видна в окне, даже при полной луне.

В детстве Тай любил одну поэму, где центральным образом была луна, переносящая письма влюбленных через реку. Если он вспоминал о ней сейчас, то она казалась ему лишь надуманной, броской метафорой. Многие прославленные стихи времен начала Девятой династии казались такими, если пристально всмотреться в их замысловатые словесные узоры. Печально, что это может произойти, думал Тай, что тебе может разонравиться то, что тебя сформировало. И даже люди, которые на тебя повлияли. Но если бы ты не менялся, пусть даже совсем немного, где же тогда течение жизни? Разве познание изменение, иногда не означает отказ от того, что когда-то казалось истиной?

В комнате было очень светло. Почти настолько, чтобы заставить его встать с постели, подойти к окну и посмотреть на высокую траву, на то, во что серебро превратило зелень. Но он слишком устал. Он всегда уставал в конце дня и никогда не выходил из хижины ночью. Тай больше не боялся призраков – они к этому времени считали его эмиссаром, так он решил, а не вторгшимся чужаком из мира живых, – и все же он оставлял в их распоряжении мир после захода солнца.

Зимой ему приходилось закрывать сделанные заново ставни, по возможности плотнее затыкать щели в стенах тряпками и шкурами от ветра и снега. Хижина заполнялась дымом, освещенная огнем очага и свечами или одной из двух ламп, если он пытался писать стихи, или жаровни, на которой он грел вино (ее тоже привезли тагуры).

Когда приходила весна, он открывал ставни, впускал в дом солнце или звездный свет и луну, а потом – пение птиц на рассвете.

Когда Тай в первый раз проснулся сегодня ночью, то почувствовал себя растерянным, сбитым с толку, запутавшимся в последнем сновидении. Он решил, что еще зима, что сверкающее серебро, которое он видел, – это блеск льда или инея. Через мгновение он улыбнулся, возвращаясь к бодрствованию, кривой, насмешливой улыбкой. У него в Синане был друг, который оценил бы такой момент. Нечасто удается увидеть наяву образы известных строчек:

Свет у постели моей сверкает,Словно серебряный иней.Голову поднял, смотрю на луну,Снова ложусь и дом вспоминаю.

Но, возможно, он ошибался. Может быть, если стихи достаточно правдивы, то рано или поздно некоторые из прочитавших их должны увидеть этот образ наяву, как он сейчас? Или, может быть, некоторые читатели видели этот образ еще до того, как познакомились со стихами и увидели, что там их ждет подтверждение? Поэт выразил словами те мысли, которые их уже посещали.

Впрочем, иногда поэзия внушала новые, опасные идеи. Порой людей отправляли в ссылку или даже убивали за то, что они написали. Можно было замаскировать опасное содержание, выдав стихи за произведение Первой или Третьей династии, написанное за сотни лет до настоящего времени. Иногда это получалось, но не всегда – старшие мандарины на службе государства отнюдь не дураки.

«Снова ложусь и дом вспоминаю»… Дом – поместье недалеко от реки Вай, где похоронен отец – в саду, рядом с обоими своими родителями и тремя детьми, которые не дожили до взрослого возраста. Где мать Тая и наложница Шэнь Гао, женщина, которую они звали Второй матерью, живут до сих пор, где у его двух братьев также заканчивается период траура, и старший брат скоро вернется в столицу.

Тай не знал точно, где сейчас его сестра. Женщинам полагалось всего девяносто дней траура. Ли-Мэй, вероятно, вернулась к императрице, где бы та ни находилась. Может быть, императрицы нет во дворце. Еще два года назад ходили слухи, что ее время в Да-Мине заканчивается. Теперь во дворце с императором Тайцзу другая женщина. Сверкающая, подобно драгоценному камню.

Многие этого не одобряли. Но никто, насколько знал Тай, не говорил об этом открыто, перед тем как он уехал домой, а потом приехал сюда.

Он обнаружил, что его мысли унеслись обратно в Синань от воспоминаний о семейном поместье у реки, где каждый год листья павловнии[3] опадают на дорожку от парадных ворот все одновременно, за одну осеннюю ночь. Где персики, сливы и абрикосы растут в саду (красные цветы весной), где чувствуешь запах древесного угля, горящего на краю леса, и видишь дым из деревенских очагов за каштановыми и тутовыми деревьями.

Нет, теперь он вспоминал столицу: ее блеск, и пестроту, и шум. Место, где течет бурная жизнь, со всей ее пылью мира и яростью мира, даже сейчас, ночью, каждое мгновение воздействуя на все органы чувств. Два миллиона человек. Центр мира под небесами.

Там не бывает темно. Только не в Синане. Огни, зажженные людьми, почти затмевают свет луны. Там горят факелы и фонари, закрепленные неподвижно, переносимые в бамбуковых рамках или висящие на паланкинах знатных и облеченных властью людей, которых несут по улицам. В верхних окнах горят красные свечи, лампы свисают с уставленных цветами балконов в Северном квартале. Белые огни во дворце и широкие, плоские масляные лампы на столбах в два человеческих роста во внутренних двориках горят всю ночь напролет.

Там музыка и сияние, горе и покой души; иногда на узких улочках и в переулках сверкают кинжалы или мечи. А когда приходит утро, снова является власть, и страсти, и смерть повсюду, люди толкаются на двух больших, оглушительно шумных базарах, в винных лавках и в учебных классах, на извилистых улочках (словно предназначенных для мимолетной любви или для убийства) и на потрясающе широких улицах. В спальнях и во внутренних двориках, изысканных частных садах и общественных парках, полных цветов, где ивы склоняются над каналами и глубокими искусственными озерами.

Тай вспомнил парк Длинного озера, к югу от глинобитных городских стен, вспомнил, с кем был там в последний раз, во время цветения персика. До того, как умер отец. В один из тех трех дней месяца, когда ей разрешали выходить из Северного квартала, – восьмого, восемнадцатого, двадцать восьмого. Она теперь далеко…

Дикие гуси – это символ разлуки.

Он думал о Да-Мине, целом дворцовом комплексе к северу от городских стен, об уже немолодом Сыне Неба и о людях, живущих вместе с ним и окружающих его там: о евнухах и мандаринах девяти рангов, одним из которых был старший брат Тая, о принцах, алхимиках, командующих армиями; и еще о той, кто почти наверняка лежит с ним сегодня ночью под луной. О той молодой и почти невыносимо прекрасной женщине, которая изменила империю.

Тай надеялся стать одним из гражданских служащих, имеющих доступ во дворец и ко двору, «плыть в струе», как говорится. Он целый год учился в столице (в промежутках между встречами с куртизанками и собутыльниками) и уже готовился сдавать трехдневный письменный экзамен для поступления на императорскую службу Экзамен, определяющий будущее.

Потом умер его отец возле спокойной реки, и начались два с половиной года официального траура. И пронеслись, как ветер с дождем вниз по реке.

Одного человека приговорили к двадцати ударам тяжелой палкой за то, что он не отошел от повседневной жизни и не совершил те обряды, которыми полагалось почтить умерших родителей.

Можно сказать (и некоторые говорили), что Тай нарушил эти обряды тем, что находился здесь, в горах, а не дома, но он поговорил с помощником префекта перед тем, как отправиться в долгий путь на запад, и получил разрешение. И он до сих пор очень далек от повседневной жизни, и вообще чрезвычайно далек от всего, что можно было бы назвать амбициями или суетностью.

То, что он сделал, было довольно рискованно. Всегда существовала опасность, когда речь шла о том, что могут нашептать в Министерстве церемоний, которое руководит экзаменами. Устранить соперника тем или иным способом было самой распространенной тактикой, но Тай считал, что он себя обезопасил.

Конечно, никогда не знаешь наверняка. Только не в Синане. Министров назначали и ссылали, генералов и военных губернаторов продвигали по службе, потом понижали в ранге и приказывали им покончить с собой. К тому же двор быстро менялся перед его отъездом. Но Тай еще не занимал никакого положения. Он не рисковал ничем – ни должностью, ни рангом. И он считал, что сможет выжить после наказания палками, если до этого дойдет.

Он пытался понять сейчас, в залитой светом луны хижине, окутанный одиночеством, словно шелковичный червь во время четвертого сна, как сильно он в действительности скучает по столице. Готов ли он вернуться, возобновить прежнюю жизнь? Или настало время еще одной перемены?

Он знал, что скажут люди, если он действительно все изменит, и что уже говорят о втором сыне генерала Шэня. Первого сына, Лю, знали и понимали – его честолюбие и достижения вписывались в рамки стандарта. Третий сын был еще слишком молод, совсем ребенок. Именно Тай, второй сын, вызывал больше всего вопросов.

Траур должен был официально закончиться на седьмой месяц полной луны. Он завершил бы обряды, по-своему. Мог возобновить учебу и подготовиться к следующим экзаменам. Так поступали мужчины. Ученики сдавали письменные экзамены для поступления на государственную службу пять раз, десять, и даже больше. Некоторые умирали, так и не сдав их. Каждый год из тех тысяч, которые начинали этот процесс на предварительных экзаменах в своих уездах, от сорока до шестидесяти человек добивались успеха. Последний экзамен начинался в присутствии самого императора, одетого в белые одежды, черную шляпу и желтый пояс, как для высшей церемонии: сложный процесс посвящения, сопровождающийся взятками и коррупцией, как всегда в Синане. Как могло быть иначе?

вернуться

3

Высокое дерево с прямым стволом, раскидистой кроной и крупными фиолетово-сиреневыми цветками. – Прим. ред.

Столица, кажется, вошла в его посеребренную хижину, отогнав сон еще дальше воспоминаниями о шумной толчее и суете, которая никогда не прекращается, независимо от времени суток. Продавцы и покупатели кричат на базарах, нищие и акробаты, предсказатели судьбы, наемные плакальщицы, идущие в похоронной процессии с распущенными волосами, лошади и повозки, гремящие и днем и ночью, мускулистые носильщики паланкинов, покрикивающие на прохожих, чтобы уступили дорогу, и прогоняющие нерасторопныхх бамбуковыми палками. Стражники Золотой Птицы со своими собственными палками на каждом крупном перекрестке, которые очищают улицы от людей с наступлением темноты.

Маленькие лавочки в каждом районе города, открытые всю ночь. Ночные уборщики мусора проезжают, издавая свои жалобные предостерегающие крики. Бревна подскакивают и катятся сквозь внешние стены Синаня в огромный пруд у Восточного базара, где их будут продавать и покупать после восхода солнца. Утренние порки и казни на двух базарных площадях. После обезглавливания выступают уличные артисты, пока большие толпы еще не разошлись. Звон колоколов, отмечающий время днем и всю ночь, и долгая дробь барабанов, запирающая стены и все сторожевые ворота на закате и открывающая их на рассвете. Весенние цветы в парках, летние фрукты, осенние листья, и повсюду желтая пыль, прилетающая из степей. Пыль мира. Нефрит и золото. Синань…

Он слышал, и видел, и почти чувствовал его запахи, как запомнившейся хаос и какофонию души. Потом отогнал их от себя в лунном свете, снова прислушался к призракам снаружи, к их плачу, с которым ему пришлось научиться жить здесь, чтобы не сойти с ума.

В серебряном свете он посмотрел на низкий письменный столик, на палочку туши и бумагу, на плетеный коврик перед ним. Его мечи стояли у стены рядом. Аромат сосен влетал в открытые окна с ночным ветром. Дуэтом с мертвецами звенели цикады.

Он приехал к Куала Нору, под влиянием душевного порыва, чтобы почтить печаль отца. Он оставался здесь также и для себя – работал каждый день для того, чтобы принести то облегчение, какое только мог, каким бы малым ни было число оставшихся не погребенными. Труд одного человека, не бессметного, не святого.

Прошло два года, менялись сезоны и звезды на небе. Он не знал, как будет чувствовать себя в толчее и сутолоке столицы. Это была честная мысль.

Он не знал, по каким людям скучает. И видел одну из них мысленным взором, почти слышал ее голос, слишком живо, чтобы сон вернулся к нему, вспоминал последний раз, когда лежал с ней.

– А если один человек возьмет меня отсюда, когда ты уедешь? Если один человек попросит меня… предложит мне стать его личной куртизанкой, или даже наложницей?

Тай знал, конечно, кто такой этот «один человек».

Тогда он взял ее руку с длинными, позолоченными ногтями на пальцах, унизанных кольцами с драгоценными камнями, и положил на свою обнаженную грудь, чтобы она почувствовала биение его сердца.

Она рассмеялась, с легкой горечью:

– Нет! Ты всегда так делаешь, Тай. Твое сердце никогда не меняет свой ритм. Оно мне ни о чем не говорит.

В Северном квартале, где они находились – комната наверху в павильоне Лунного света дома удовольствий – ее звали Весенняя Капель. Он не знал ее настоящего имени. Настоящих имен никто не спрашивал. Это считалось неучтивым.

Медленно произнося слова, потому что ему было трудно, он сказал:

– Два года – большой срок, Капель. Я это знаю. Многое произойдет в жизни мужчины или женщины. Это…

Он поняла руку и зажала ему рот, не слишком нежно. Она никогда не была с ним нежной.

– Нет, опять. Послушай меня, Тай. Если ты заговоришь снова о Пути, или об уравновешенной мудрости долгого течения жизни, я возьму фруктовый нож и отрежу тебе мужское достоинство. Я подумала, что тебе следует знать об этом раньше, чем ты продолжишь.

Он помнил шелк ее голоса, его потрясающую сладость, когда она произносила подобные вещи. Он поцеловал ее ладонь, прижатую к его губам, а потом тихо ответил, когда она слегка отодвинулась:

– Ты должна поступать так, как считаешь лучше для своей жизни. Я не хочу, чтобы ты была одной из тех женщин, которые ждут у окна над мраморной лестницей по ночам. Пусть кто-нибудь другой проживает эти стихи. Я собираюсь вернуться в поместье моей семьи, совершить обряды в память об отце, потом вернуться. Это я могу тебе сказать наверняка.

Он не лгал. Такими были его намерения.

Но все сложилось иначе. Какой человек дерзнет поверить, что все, что он планирует, может осуществиться? Даже император, получивший полномочия от богов, не осмелится на подобное.

Он представления не имел, что с ней произошло, действительно ли «один человек» забрал ее из квартала куртизанок и сделал своей собственностью за каменными стенами особняка в городе аристократов, что наверняка было для нее лучшей жизнью. Никакие письма не приходили в эти места к западу от перевала Железные Ворота, потому что и он не писал никаких писем.

Не обязательно должна быть та или иная из крайностей, подумал он, наконец: Синань против этого одиночества за всеми границами. Долгая история мудрости Пути учит равновесию, не так ли? Две половинки души человека, его внутренней жизни. Ты уравновешиваешь двустишья в официальных стихах, отдельные элементы – в картине: река, утес, цапля, лодка рыбака, мазки толстой и тонкой кисти – в каллиграфии, камни, деревья и воду в саду, меняющиеся узоры своих собственных дней…

Тай мог бы вернуться домой, к их речке, например, а не в столицу, когда покинет это место. Мог бы жить там и писать, жениться на той, которую выберут для него мать и Вторая мать, растить свой сад, цветник – весенние цветы, летние фрукты, – принимать гостей и наносить визиты, состариться, отрастить седую бороду в покое, но не в одиночестве. Смотреть на падающие листья павловнии, на золотых рыбок в пруду. Он помнил, как это делал его отец. Мог бы даже когда-нибудь прослыть мудрецом. Эта мысль при свете луны вызвала у него улыбку.

Он мог бы совершить путешествие, на восток, вниз по течению реки Вай или самой Большой реки, через ущелья к морю, а потом обратно. Там, где лодочники отталкивались шестами против течения или тянули свои суда на запад толстыми веревками по скользким тропам, пробитым в скалах, когда снова подходили к бурным теснинам.

Он мог бы отправиться еще дальше на юг, где империя становится другой, странной: на тех землях рис выращивают в воде, там есть слоны, гиббоны и мандрилы, и тигры с желтыми глазами убивают людей в темных джунглях. Там леса розовых и камфорных деревьев, а море дарит жемчужины тем, кто способен их добывать.

Наконец, он родом из уважаемой семьи. Имя генерала Шэня открывало двери, в которые Тай мог войти и встретить радушный прием у префектов и сборщиков налогов, и даже у военных губернаторов по всему Катаю. По правде говоря, имя первого брата могло теперь быть даже более полезным, хотя тут имелись свои сложности.

Но все это было возможно. Тай мог путешествовать, размышлять и писать, посещать храмы и павильоны, пагоды на вершинах туманных гор и гробницы в их толще. Он мог бы делать это точно так же, как тот прославленный поэт, с чьими строчками на губах он проснулся. Возможно, он и сейчас это делает. Хотя честность (и ирония) навевали дополнительные мысли о том, что Сыма Цянь в годы своих путешествий на кораблях и по дорогам, в горах, в храмах и в бамбуковых рощах, наверное, уделял выпивке не меньше внимания, чем всему остальному.

Это тоже было, не так ли? Хорошее вино, дружеская компания поздней ночью. Музыка. Этого не следует избегать или презирать.

Тай уснул с этой мыслью и с неожиданно горячей надеждой, что тагуры не забудут привезти вина. Он почти допил то, что ему привезли его соотечественники две недели назад. Долгие летние сумерки оставляли больше времени на выпивку перед тем, как отправиться спать вместе с солнцем.

Он спал и видел во сне женщину, в ту последнюю ночь положившую руку ему на грудь, а потом на его губы. Ее оформленные и накрашенные брови-мотыльки, зеленые глаза, алый рот, огоньки свечей, нефритовые шпильки, вынутые медленно, одна за другой, из золотых волос, и аромат ее духов…

Его разбудили птицы с дальнего конца озера.

Несколько ночей назад он попытался написать стихотворение из шести строчек по всем правилам, сравнивая их пронзительное утреннее пение с шумом открывающихся утром базаров Синана, но не сумел сохранить параллельную рифму в последней строфе. Возможно, его поэтическая техника выше среднего уровня, и вполне достаточная, чтобы сдать стихотворную часть экзамена, но, по его собственному мнению, он вряд ли способен создать стихи, которые проживут долго.

Одним из результатов двух лет одиночества стала эта мысль, часто посещавшая его.

Тай оделся и развел огонь. Пока кипятилась вода для чая, он умылся и стянул сзади волосы. Взглянул в бронзовое зеркало, которое ему подарили, и подумал, не побрить ли щеки и подбородок, но решил поберечь себя этим утром. Тагуры переживут, что он небрит. Нет даже веской причины подвязывать волосы, но он чувствовал себя степным варваром, когда оставлял их рассыпанными по плечам. У него на этот счет были воспоминания.

Пока заваривались чайные листья, перед тем как поесть и попить, он встал у восточного окна и произнес молитву духу отца, обратившись в сторону восходящего солнца.

Каждый раз, когда Тай делал это, он вызывал и удерживал воспоминание о Шэнь Гао, кормящем хлебом диких уток в их речке. Он не понимал, почему ему так запомнился именно этот образ, но это было так. Возможно, из-за ощущения покоя в той жизни, где покоя не было.

Он приготовил и выпил свой чай, съел немного высушенного с солью мяса и смолотого зерна, размоченного в горячей воде с медом из клевера, потом снял с гвоздя у двери крестьянскую соломенную шляпу и натянул сапоги. Летние сапоги, почти новые – подарок от солдат из крепости у Железных Ворот, на смену прежней изношенной паре.

Они это заметили. Они пристально наблюдали за ним каждый раз, когда появлялись, как потом понял Тай. И еще он осознал, в первую, самую тяжелую зиму, что почти наверняка умер бы здесь без помощи от двух фортов. Можно прожить совсем одному в некоторых горах в некоторые времена года – это было легендарной мечтой поэта-отшельника, – но только не у Куала Нора зимой, не так высоко и вдали от всех, когда выпадает снег и дует северный ветер.

Припасы, неизменно поставляемые в новолуние и в полнолуние, сохранили ему жизнь. Несколько раз их доставка потребовала колоссальных усилий, когда страшные снежные бури слетали с гор на замерзший луг и озеро.

Он подоил двух коз, внес ведро в хижину и накрыл его, оставив на потом. Взял оба меча и снова вышел наружу, где проделал свои обычные каньлиньские упражнения.

Убрал мечи, потом снова вышел, постоял несколько мгновений под лучами почти летнего солнца, слушая пронзительный птичий гомон. Глядя, как они кружат с криками над озером, синим и прекрасным в утреннем свете, на котором не было ни намека на зимний лед и на то, сколько покойников лежит вокруг, на его берегах… Пока не отведешь глаз от птиц и воды и не посмотришь на высокую траву луга. И тогда ясно видны кости, повсюду. Тай видел свои курганы, в которых он их хоронил, к западу от хижины и к северу, на фоне сосен. Уже три длинных ряда глубоких могил.

Он повернулся, чтобы снова взять лопату и приступить к работе. Именно за этим он здесь.

Его привлек какой-то блеск на юге: солнце отразилось от доспехов на половине дороги у последнего поворота последнего идущего вниз склона. Приглядевшись, он увидел, что тагуры сегодня пришли рано, или – Тай снова проверил по солнцу – он сам промедлил после бессонной ночи под белой луной.

Он смотрел, как они спускаются с волами и телегой на тяжелых колесах, думая о том, сам ли Бицан сегодня возглавляет караван с припасами. И обнаружил, что надеется на это.

Правильно ли ждать появления человека, чьи солдаты могли изнасиловать его сестру и обеих матерей и весело разграбить и сжечь фамильное поместье во время любого вторжения в Катай?

Люди меняются во время войн и конфликтов, иногда – до неузнаваемости. Тай убедился в этом на собственном примере, в степях за Длинной стеной, среди кочевников. Люди менялись, и не всегда так, что об этом приятно вспоминать, хотя мужество, которое он там видел, стоило запомнить.

Тай не думал, что Бицан может превратиться в жестокого варвара, но кто знает? И он легко мог представить себе такими некоторых тагуров, которые приезжали сюда за эти два года, в доспехах и с оружием, словно по зову боевых барабанов на поле боя, а не с целью доставить припасы одинокому глупцу.

Встречи с воинами Империи Плато, когда они спускались к нему, не были простыми, в них было нелегко разобраться.

Когда тагуры добрались до луга и начали огибать озеро, он увидел, что это действительно Бицан. Командир ехал рысью на своем гнедом сардийском жеребце. Животное было настолько великолепное, что просто дух захватывало. Они все были такими, эти кони с далекого востока. Во всем отряде тагуров такой конь был только у командира. В стране Тая их называли «божественными конями». Легенды гласили, что они потеют кровью.

Тагуры выменивали их в Сардии, за пределами тех краев, где раздельные дороги Шелкового пути вновь сливались в одну на западе, за пустынями. Там, после нескольких трудных горных перевалов, лежали глубокие, пышные долины, где разводили этих коней, и народ Тая желал их так страстно, что это веками оказывало влияние на имперскую политику, войны и поэзию.

Кони значили очень много. Они были причиной того, почему император, Светлейший повелитель пяти добродетелей и пяти Священных Гор, постоянно поддерживал отношения с кочевниками богю, оказывал помощь отдельным вождям обитателей юрт, пьющих кумыс, к северу от Стены, в обмен на поставки их коней, как бы сильно они ни уступали коням из Сардии. Ни покрытая лёссом почва Северного Катая, ни джунгли и рисовые поля юга не позволяли пасти и разводить по-настоящему качественных лошадей.

Это было трагедией Катая уже тысячу лет.

Многое привозили в Синань по охраняемым дорогам Шелкового пути во времена Девятой династии, несказанно обогащая ее, но среди всего этого не было коней из Сардии. Они не выдерживали долгого путешествия по пустыне. На восток приезжали женщины, музыканты и танцовщицы. Привозили нефрит, алебастр и драгоценные камни, янтарь, ароматические вещества, порошок из рога носорога для алхимиков. Говорящих птиц, пряности и еду, мечи и слоновую кость, и многое другое. Но только не «божественных коней».

Поэтому Катаю приходилось находить другие способы доставать лучших коней. Ведь можно выиграть войну, имея кавалерию, при прочих равных условиях, а когда у тагуров слишком много таких коней (теперь они жили в мире с Сардией и торговали с ней), условия не равны.

Когда Бицан натянул повод, Тай дважды поклонился в знак приветствия, держа правый кулак в левой ладони. У него были знакомые – в том числе старший брат, – которые сочли бы это унижением, увидев, что он так учтиво поклонился тагуру. С другой стороны, их жизнь не оберегал и не поддерживал этот человек, постоянно привозя припасы каждую полную луну в течение почти двух лет.

При солнечном свете на обеих щеках и на левой стороне шеи над воротом туники Бицана были видны синие татуировки. Он спешился, поклонился – тоже дважды, сжатый кулак в ладони, – повторяя катайский жест. На его лице промелькнула улыбка:

– Прежде чем ты задашь вопрос: да, я привез вино.

Он говорил по-катайски, как и большинство тагуров. Это был язык торговли во всех направлениях, теперь, когда люди больше не убивают друг друга. В Катае считалось, что боги говорят на катайском языке на девяти небесах, что они научили ему первого Отца Императоров, когда он стоял, склонив голову, на Драконьей Горе в прошлом-оставшемся-позади.

– Ты знал, что я задам этот вопрос? – Тай огорчился, почувствовал себя беззащитным.

– Сумерки стали длиннее. Что еще делать мужчине? Чаша – наш товарищ, как у нас поется. Дела идут хорошо?

– Дела идут хорошо. Лунный свет не давал мне уснуть. Я задержался с началом работы сегодня утром.

Вопрос не был праздным: они знали его распорядок дня.

– Только луна?

Соотечественники Тая тоже задавали этот вопрос в разных вариантах каждый раз, когда приезжали. Любопытство и страх. Очень храбрые люди, в том числе и этот человек, прямо говорили ему, что не могли бы сделать то, что он делал здесь, где мертвые не преданы земле и разгневаны.

Тай кивнул:

– Луна. И воспоминания.

Он взглянул мимо командира и увидел, что к ним подъехал молодой солдат в полных доспехах. Не из тех, кого он уже знал. Это человек не спешился, он в упор смотрел на Тая. У него была только одна татуировка, на нем был шлем, – без необходимости, – и он не улыбался.

– Гнам, возьми у хижины топор и помоги Адару наколоть дров.

– Почему?

Тай моргнул. Посмотрел на командира тагуров.

Выражение лица Бицана не изменилось, и он не оглянулся на конного солдата у себя за спиной.

– Потому что именно это мы здесь делаем. И потому, что если ты этого не сделаешь, я отберу у тебя коня и оружие, сниму с тебя сапоги и отправлю обратно через перевалы одного, среди горных котов.

Это было сказано тихо. Воцарилось молчание. Тай с некоторым отчаянием осознал, как он отвык от таких стычек, от внезапно возникшего напряжения. «Так устроен мир, – сказал он себе. – Узнай его снова. Начни сейчас. Ты столкнешься с этим, когда вернешься».

Как бы случайно, чтобы не поставить в неловкое положение командира и молодого солдата, он отвернулся и смотрел через озеро на птиц. Серые цапли, крачки, золотистый орел в вышине…

Молодой воин – высокий, хорошо сложенный, – все еще сидел на коне. Он сказал:

– Этот человек не может рубить дрова?

– Думаю, может, раз копает могилы для наших мертвецов уже два года.

– Для наших, или для своих? А кости наших солдат выбрасывает?

Бицан рассмеялся.

Тай быстро обернулся, не сумев сдержаться. Он почувствовал, как что-то возвращается к нему, после долгого отсутствия, и узнал это чувство: гнев был частью его характера столько, сколько он себя помнил, и всегда наготове. Участь второго брата? Некоторые скажут, что дело в этом.

Он произнес, стараясь говорить ровным голосом:

– Я был бы тебе признателен, если бы ты оглянулся вокруг и сказал мне, которая из этих костей принадлежит вашим? На тот случай, если у меня возникнет желание отбросить ее.

Молчание, уже другое. Есть много видов тишины, подумал Тай неожиданно.

– Гнам, ты большой глупец. Бери топор и руби дрова. Сделай это сейчас же.

На этот раз Бицан все-таки посмотрел на солдата, и на этот раз солдат спрыгнул с коня, – он не спешил, но все-таки повиновался.

Волы подтащили телегу к хижине. В ней сидели еще четыре человека. Тай знал трех из них, и поэтому обменялся кивком.

Тот, которого звали Адар, одетый в темно-красную тунику с ремнем поверх свободных штанов, без доспехов, пошел вместе с Гнамом к хижине, лошадей они вели за собой. Другие, знакомые со своими обычными здешними обязанностями, подвели телегу поближе и начали заносить припасы в хижину. Они двигались быстро, они всегда так работали. Разгрузить, сложить, сделать что-нибудь еще, в том числе вычистить маленькое стойло, снова подняться на склон и уехать.

Страх оказаться здесь после наступления темноты…

– Осторожно с вином! – крикнул Бицан. – Я не хочу слышать его плач. Слишком неприятные звуки.

Тай криво усмехнулся, солдаты рассмеялись.

Стук топоров со стороны боковой стенки хижины разносился в горном воздухе. Бицан махнул рукой. Тай пошел за ним. Они шли по высокой траве, по костям и вокруг них. Тай обогнул череп, уже инстинктивно.

Бабочки всех цветов порхали повсюду, кузнечики прыгали у ног, высоко подлетая и уносясь в разные стороны. Они слышали жужжание пчел в луговых цветах. Тут и там виднелся металл ржавого клинка, даже на сером песке у края воды. Нужно было ступать осторожно. В песке попадались розовые камни. Птицы галдели, кружась и пикируя над водой, ныряли в озеро за рыбой.

– Вода еще холодная? – спустя минуту спросил Бицан.

Они стояли у озера. Воздух был очень прозрачный, они видели утесы на горах, журавлей на острове, в разрушенной крепости.

– Всегда.

– Пять ночей назад была буря на перевале. А здесь, внизу?

Тай покачал головой:

– Небольшой дождь. Наверное, ее снесло к востоку.

Бицан нагнулся и, подняв пригоршню камней, начал швырять их в птиц.

– Солнце припекает, – в конце концов произнес он. – Я понимаю, почему ты носишь на голове эту штуку, хотя ты в ней похож на старика и на крестьянина.

– На обоих?

Тагур усмехнулся:

– На обоих. – Он бросил еще один камешек. Потом спросил: – Ты уедешь?

– Скоро. В луну середины лета заканчивается наш траур.

Бицан кивнул:

– Так я им и написал.

– Написал им?

– Нашему двору. В Ригиал.

Тай уставился на него.

– Они обо мне знают?

Бицан снова кивнул:

– Знают от меня. Конечно, знают.

Тай поразмыслил на эту тему.

– Не думаю, что из крепости у Железных Ворот сообщили в столицу, что кто-то занимается захоронением мертвых у Куала Нора, но я могу ошибаться.

Его собеседник пожал плечами:

– Возможно, ты ошибался. За всем в наши дни следят и всё взвешивают. Мирное время – это время для расчетливых людей, при любом дворе. Некоторые в Ригиале считали твой приезд сюда наглостью. Хотели убить тебя.

Этого Тай тоже не знал.

– Как тот парень у хижины?

Два топора мерно рубили дрова, каждый звучал вдалеке высоким, чистым звоном.

– Гнам? Он просто еще молод. Хочет сделать себе имя.

– Убить врага сразу?

– Пережить это. Как с первой женщиной.

Они обменялись быстрой улыбкой. Оба они пока были сравнительно молоды. Но ни один себя не чувствовал молодым.

Через несколько секунд Бицан сказал:

– Мне приказано не позволить убить тебя.

Тай фыркнул:

– Рад это слышать.

Бицан прочистил горло. Он вдруг явно смутился:

– Вместо этого прислали подарок, в знак признательности.

Тай снова уставился на него:

– Подарок? От тагурского двора?

– Нет, от кролика на луне, – поморщился Бицан. – Да, конечно, от двора. Ну, от одного человека при дворе. Разрешение получено.

– Разрешение?

Гримаса превратилась в улыбку. Тагур был загорелым мужчиной с квадратной челюстью, один из нижних зубов у него отсутствовал.

– Ты сегодня утром медленно соображаешь.

– Это неожиданно, вот и все, – возразил Тай. – Кто этот человек?

– Сам посмотри. У меня письмо.

Бицан сунул руку в карман туники и достал бледно-желтый свиток. Тай увидел королевскую печать Тагура: голова льва на красном фоне.

Он сломал печать, развернул письмо и прочел его, благо, оно было недлинное. И из него узнал, что ему дарят и что для него делают в награду за время, проведенное им здесь, среди мертвых.

Почему-то ему стало трудно дышать.

Мысли начали возникать в голове слишком быстро – беспорядочные, несвязные, подобные песчаным вихрям в бурю. Это могло определить его жизнь или стать причиной его смерти: его убьют раньше, чем он доберется до дома, в семейное поместье, не то что до Синаня.

Тай с трудом сглотнул. Перевел взгляд на горы, громоздящиеся вокруг них, поднимающиеся все выше и выше, величественно окаймляющие синее озеро. В учении о Пути горы означают сострадание, вода – мудрость. Вершины не меняются, подумал Тай. А вот то, что делают люди под их пристальным взглядом, может меняться так быстро, что человеку нечего и пытаться это понять.

Он так и сказал:

– Я не понимаю.

Бицан ничего не ответил. Тай опустил взгляд на письмо и еще раз прочел подпись внизу.

«Один человек. Разрешение получено».

Один человек. Чэнь-Вань, принцесса Белый Нефрит, семнадцатая дочь августейшего императора Тайцзу, отправленная на запад в чужую страну двадцать лет назад из своего собственного яркого, блистающего мира. Отправленная вместе со своей пипой и флейтой, горсткой слуг, охраной и с почетным караулом из тагуров, чтобы стать первой невестой из семьи императора, отданной Катаем Тагуру в жены Льву Санграме, в его высокий, священный город Ригиал.

Она была частью договора, заключенного по завершении последней кампании здесь, у Куала Нора. Ее юная персона (ей в тот год было четырнадцать лет) символизировала то, каким яростным – и неокончательным – было то сражение и как важно было прекратить его. Стройный, грациозный залог прочного мира между двумя империями. Как будто мир мог продлиться, как будто это когда-нибудь получалось, как будто тело и жизнь одной девушки могли обеспечить его.

В ту осень в Катае случился листопад из стихов, подобных лепесткам цветов, жалеющих ее в параллельных строчках и рифмах: выдана замуж за далекий горизонт, упавшая с небес, потерянная для цивилизованного мира (параллельных строчек и рифм) за заснеженными горными барьерами, среди варваров на их суровом плато.

В то время это вошло в моду в литературе, легкая тема. Так продолжалось до тех пор, пока одного поэта не арестовали и не побили тяжелой палкой на площади перед дворцом – он едва не умер – за стих, в котором высказывалась мысль, что принцесса не просто достойна жалости, но с ней поступили жестоко.

Такого нельзя говорить.

Печаль – это одно. Вежливое, культурное сожаление о перемене в юной жизни, покинувшей славный мир. Но нельзя даже предполагать, что поступки дворца Да-Мин могут быть ошибочными. Это означало бы сомнение в законном и правильно исполняемом мандате небес. Принцессы были разменной монетой в этом мире, чем еще они могут быть? Как еще могут послужить империи, оправдать свое рождение?

Тай все еще смотрел на слова, написанные на бледно-желтой бумаге, стараясь привести вихрем кружащиеся мысли в некое подобие порядка. Бицан молчал, давая ему время справиться с этим, или хотя бы попытаться.

Человеку дарят одного из сардийских коней, чтобы щедро наградить его. Ему дарят четыре или пять этих чудесных животных, чтобы возвысить его над равными ему, подтолкнуть к высокому рангу, – и обеспечить ему зависть, может быть, смертельно опасную, тех, кто ездит на худших степных лошадях.

Принцесса Чэн-Вань, наложница правителя Тагура все двадцать мирных лет, только что подарила ему, получив разрешение, двести пятьдесят коней-драконов.

Такой была эта цифра. Тай еще раз прочел ее.

Так было написано в свитке, который он держал в руке. Написано на катайском языке тонкой, но аккуратной тагурской каллиграфией. Двести пятьдесят «божественных коней». Отданных в полную собственность лично ему, и больше никому. Не в дар дворцу Да-Мин, императору. Нет. В дар Шэнь Таю, второму сыну генерала Шэнь Гао, некогда Командующему левым флангом на Усмиренном Западе.

В его собственность, чтобы он их использовал или распорядился ими так, как считает нужным, говорилось в письме, в знак признания правящим домом Ригиала его мужества и набожности и в благодарность за почести, оказанные им воинам, павшим у Куала Нора.

– Ты знаешь, что здесь сказано? – Звук собственного голоса показался Таю странным.

Командир кивнул.

– Меня за них убьют, – сказал Тай. – Меня разорвут на части, чтобы отобрать этих коней раньше, чем я приеду ко двору.

– Знаю, – хладнокровно ответил Бицан.

Тай посмотрел на него. Выражение темно-карих глаз его собеседника нельзя было прочесть.

– Ты знаешь?

– Ну, это кажется вполне вероятным. Это большой подарок.

Большой подарок!

Тай рассмеялся, слегка задыхаясь, а потом изумленно покачал головой:

– Во имя всех девяти небес! Я не могу просто проехать через перевал Железные Ворота с двумястами пятьюдесятью…

– Я знаю, – перебил его тагур. – Знаю, что не можешь. Когда мне сказали, что хотят сделать, я выдвинул несколько предложений.

– Правда?

Бицан кивнул:

– Едва ли будет подарком, если ты… случайно погибнешь по дороге на восток, а кони разбегутся или их кто-нибудь отнимет.

– Нет, не будет, правда ведь? Едва ли это подарок! – Тай услышал, что повышает голос. Он жил такой простой жизнью еще несколько минут назад. – А в Да-Мине бушевали распри между группировками, когда я уехал. Я уверен, теперь еще хуже!

– Уверен, что ты прав.

– О? Неужели? Что ты об этом знаешь? – Его собеседник, решил он, выглядит раздражающе спокойным.

Бицан взглянул на него.

– Очень мало, в том маленьком форте, где я имею честь служить своему владыке. Я всего лишь соглашался с тобой. – Он помолчал. – Так хочешь послушать, что я предложил, или нет?

Тай смутился, опустил глаза и кивнул. Сам не понимая почему, снял свою соломенную шляпу, стоя под высоким, ярким солнцем. Издалека продолжал доноситься звон топоров.

Бицан сообщил ему, что он написал в письме ко двору своего правителя и там решили в ответ на это. Кажется, тагур лишится своей должности в крепости на перевале, чтобы претворить в жизнь свое собственное предложение. Тай не знал, означает это продвижение по службе, или наоборот.

Зато он понял, что это, может быть, сохранит ему жизнь. По крайней мере, на время. Он прочистил горло, пытаясь придумать, что сказать.

– Ты понимаешь, – Бицан говорил с гордостью, которую не мог скрыть, – что это дар Санграмы. Царская щедрость. Наша катайская принцесса, возможно, попросила его об этом, и в письме стоит ее имя, но именно Лев посылает тебе этот подарок.

Тай взглянул на него. Потом тихо произнес:

– Я понимаю. Для меня честь даже то, что Лев Ригиала знает мое имя.

Бицан покраснел. После почти неуловимого колебания он поклонился.

Двести пятьдесят сардийских коней, думал Тай внутри песчаной бури своей навсегда изменившейся жизни. Он приведет их ко двору, в империю, которая ликовала, получив с запада хотя бы одного коня-дракона. Она мечтала об этих конях так неистово, что создавала их изображения из фарфора, нефрита и слоновой кости, а поэты складывали слова в ритме грома мифических копыт.

«Мир может подносить дары или отраву в драгоценной чаше. И иногда не знаешь, что ты получил»…

Глава 2

Бицан шри Неспо так злился на самого себя, что это граничило с унижением. Он знал, что сказал бы его отец и каким тоном, если бы стал свидетелем его позора.

Он только что поклонился – чересчур почтительно, – когда катаец почему-то снял свою глупую шляпу и сказал, что считает за честь, что Льву в прославленном и таком далеком Ригиале известно его имя.

Но это было сказано учтиво, и Бицан невольно поклонился, прижав к ладони кулак, по их обычаю (но не по обычаю его народа), не успев сдержаться. Вероятно, дело было все-таки в этой шляпе, в намеренной незащищенности этого жеста.

Катайцы умели действовать так на людей. По крайней мере – этот катаец.

В тот момент, когда ты уже решил, в который раз, что они высокомерно считают себя центром мироздания, они могли сказать и сделать нечто подобное, благодаря своему воспитанию и учтивости, которыми они прикрываются, как плащом, – одновременно сжимая в руках совершенно смехотворную соломенную шляпу.

Что делать, когда происходит такое? Игнорировать? Считать упадочничеством, слабостью, фальшивой учтивостью, недостойной внимания на том месте, где сражались и погибали тагурские солдаты?

Бицан не смог так поступить. Его собственная слабость, вероятно. Это может даже повлиять на его карьеру. Хотя в эти дни, когда война свелась к случайным стычкам, продвижение по служебной лестнице у военных скорее зависит от того, с кем из офицеров высшего ранга ты знаком, с кем разок-другой напивался или кому позволял соблазнить себя, когда был слишком молод, чтобы быть благоразумным или делать вид, что ты благоразумен.

Чтобы другие судили о твоей храбрости или о том, как ты сражался, нужны битвы, не так ли?

Мирное время полезно для Тагура: для его границ, торговли, дорог, строительства новых храмов, урожаев и полных житниц, и люди видят, как растут их сыновья, а не узнают, что они лежат в грудах мертвых тел, как здесь, у Куала Нора. Но тот же мир погубил честолюбивые надежды солдат проявить отвагу и инициативу, добиваясь продвижения по службе.

Однако Бицан не собирался обсуждать это с катайцем. Есть же пределы – внутренние границы, кроме границ, которые стерегут крепости.

Но если быть честным, благодаря этому Шэнь Таю, этому ничем не примечательному человеку с вежливым голосом и глубоко посаженными глазами, при дворе в Ригиале известно теперь и его имя.

Бицан украдкой бросил на Тая оценивающий взгляд. Катайца уже нельзя назвать изнеженным городским студентом: два года тяжелого труда на горном лугу его изменили. Он стал поджарым и крепким, с обветренной кожей и исцарапанными, мозолистыми руками. И Бицан знал, что этот человек некоторое время был солдатом. Ему пришло в голову – больше года назад, – что этот человек, возможно, даже умеет сражаться. По крайней мере, в его хижине стоят два меча.

Это не имело значения. Катаец скоро уедет. Его жизнь полностью изменило то письмо, которое он держит в руке.

И жизнь Бицана – тоже. Когда катаец уедет домой, его, Бицана, освободят от его должности и переведут в крепость Досмад на юго-востоке, у границы. Поручив единственную, особую миссию – от имени принцессы Чэн-Вань – осуществить его собственное предложение, касающееся ее подарка.

Инициативу, решил он тогда, можно проявить не только в момент фланговой атаки, командуя кавалерией. Есть и другие виды фланговых маневров, и они могут даже помочь выбраться из отдаленного форта на горном перевале над сотней тысяч призраков.

Это было еще одно, что ему не нравилось, и он даже однажды признался в этом катайцу: призраки приводили его в ужас не меньше, чем любого из солдат, которые приезжали вместе с ним и привозили припасы.

Шэнь Тай быстро ответил, что его соотечественники из крепости Железных Ворот точно такие же: они останавливаются на ночевку в безопасном месте к востоку отсюда, когда приезжают в долину, появляются здесь поздним утром, как и Бицан, поспешно выгружают припасы и делают ту работу, которую сами назначили себе, – а потом уезжают. Уезжают от озера и белых костей до наступления темноты, даже зимой, когда ночь наступает быстро. Однажды – даже в снежный буран, сказал Шэнь Тай. Отказавшись укрыться в его хижине.

Бицан тоже поступал так. Лучше уж лед и снег на горном перевале, чем завывание озлобленных, непогребенных мертвецов, которые могут отравить душу, погубить любого зачатого тобой ребенка, свести с ума.

Стоящий рядом катаец не выглядел сумасшедшим, но таким его считали почти все солдаты Бицана в его крепости.

Вероятно, и в крепости у Железных Ворот тоже. Общее мнение двух аванпостов? Или просто легкий путь примириться с тем, что кто-то оказался храбрее тебя?

Конечно, можно было бы сразиться с ним, чтобы проверить. Гнам хотел это сделать, нарывался еще до того, как они спустились с перевала. Бицану на мгновение пришла в голову недостойная мысль о том, что ему бы хотелось посмотреть на эту схватку. Всего на мгновение: если катаец погибнет, – прощай его собственный фланговый маневр и надежда выбраться отсюда.

Шэнь Тай снова надел свою абсурдную шляпу, пока Бицан рассказывал ему, что они собираются предпринять, чтобы сохранить ему жизнь на время, необходимое, чтобы добраться до Синаня и решить, что делать с конями.

Потому что этот человек прав – разумеется, он прав, – его могут убить десять раз за такое количество сардийских коней, если он просто попытается перегнать их прямо на восток.

Это был абсурдный, безумно экстравагантный подарок, но быть абсурдными и экстравагантными – это привилегия властителей, не так ли?

Бицан хотел было сказать это собеседнику, но сдержался. Он не совсем понимал, почему, но, возможно, потому, что Шэнь Тай выглядел действительно потрясенным. Он снова перечитывал свиток, явно встревоженный, – впервые за все то время, что Бицан ездил сюда.

Они вернулись к хижине. Бицан присматривал за распаковкой и укладыванием припасов в металлических сундуках и плотно закрытых деревянных ящиках для защиты от крыс. Он еще раз пошутил насчет вина и долгих вечеров. Гнам и Адар начали складывать поленницу дров у стенки хижины. Гнам работал с яростью, потея в своих ненужных доспехах, давая выход своему гневу, – его командира это вполне устраивало. Гнев солдата можно использовать.

Вскоре они сделали достаточно, а солнце все еще стояло высоко и только начинало клониться к западу. Бицан задержался на время, необходимое, чтобы выпить чашку вина (подогретого на катайский манер) с Шэнь Таем, потом быстро попрощался. Солдаты уже начали проявлять беспокойство. Тай все еще явно был погружен в свои мысли и испытывал неловкость, спрятанную под обычной маской учтивости.

Бицан едва ли мог его винить за это.

Двести пятьдесят коней. Так решила принцесса Белый Нефрит. Такой вычурный способ благодарности могла придумать только женщина, прожившая во дворце всю свою жизнь. Тем не менее правитель это одобрил.

Никогда нельзя, решил Бицан по пути сюда из форта, недооценивать влияние женщин при дворе.

Он хотел сказать и это вслух за чашей вина, но предпочел этого не делать.

Через месяц будет последняя поездка с припасами, а потом жизнь изменится для них обоих. Возможно, они никогда больше не увидятся. Даже скорее всего, не увидятся. Лучше не делать глупостей, не поверять катайцу секретов и не проявлять более глубоких чувств, чем любопытство и продуманно отмеренное уважение.

Конечно, на обратном пути повозка была легче, волы быстрее шли к дому. И солдаты тоже, оставляя позади озеро и мертвецов.

Трое из его людей затянули песню, когда покинули луг и начали подниматься по извилистой дороге в гору. Бицан стоял в вечернем свете у поворота, как делал всегда, и смотрел вниз. Можно было бы назвать Куала Нор красивым поздней весной, если ничего о нем не знать.

Его взгляд перенесся через синюю воду на гнездящихся птиц, их было абсурдно много. Можно пустить в воздух стрелу в том направлении и убить по меньшей мере трех одним выстрелом. Если стрела найдет место, куда можно упасть. Бицан позволил себе улыбнуться. Он тоже был рад, что уезжает, этого нельзя отрицать.

Тагур посмотрел через чашу луга на север, на далекие горы, обрамляющие ее, гряда за грядой. В его народе рассказывали легенду, что синелицые демоны, гигантские и злобные, жили на этих далеких вершинах с самого начала мира и плато Тагур защитили от них только боги, которые возвели против них другие горы, окутанные волшебством. Одной из них был горный хребет, на который они сейчас поднимались и на котором стояла их маленькая крепость.

Сами боги, ослепительные и жестокие, жили гораздо дальше, на юге, за Ригиалом, над самыми высокими пиками, которые касались подножия небес, и ни один человек никогда не поднимался на них.

Взгляд Бицана упал на могильные курганы за озером в дальнем конце луга. Они стояли у соснового леса, к западу от хижины катайца. Уже три длинных ряда могил. Два года работы по погребению костей в твердой земле.

Шэнь Тай уже копал, увидел он, работая за последним из них в третьем ряду. Бицан смотрел на него, маленькую фигурку вдалеке: наклон и взмах лопаты, наклон и взмах.

Потом он посмотрел на хижину, стоящую у того же северного склона, увидел загон, который они построили для двух коз, только что сложенную поленницу дров у одной стены. Он закончил свой осмотр, повернувшись на восток, к долине, по которой к Куала Нору приехал этот странный, одинокий человек и по которой он вернется обратно.

– Там что-то движется, – произнес рядом с ним Гнам, глядя в ту же сторону. Он вытянул руку. Бицан всмотрелся, прищурив глаза, и тогда он тоже увидел это.

* * *

Тай снова приступил к рытью ямы, начатой два дня назад, в конце третьего ряда от деревьев, потому что здесь это было его работой. И потому что он чувствовал, что если сегодня не будет двигаться, работать до изнеможения, то хаос мыслей, – почти лихорадочных, после такого долгого спокойного периода времени, – захлестнет его.

Было еще вино, привезенное Бицаном. Еще один путь, как и кривой, залитый светом фонарей переулок в Северном квартале Синаня, ведущий к туманным границам забвения. Вино будет ждать его и в конце дня. Никто другой не придет его пить.

По крайней мере, так он думал, когда нес лопату к месту работы, но сегодня мир просто не укладывался в размеренный распорядок двух прошлых лет.

Тай остановился, распрямляя спину, снял свою позорную шляпу, чтобы вытереть ею лоб, и тут увидел фигурки людей, приближающиеся с востока по высокой зеленой траве.

Они уже вышли из каньона на открытый луг. Это означало, что их уже было видно какое-то время. Он просто их не замечал. Да и почему он должен был их заметить? И даже смотреть в ту сторону? Никто не приходил сюда, кроме двух отрядов военных из фортов, в полнолуние и в новолуние.

Он увидел, что их двое, на маленьких лошадях, а третья везет их снаряжение. Они двигались медленно, не спеша. Вероятно, устали. Солнце начало клониться к западу, его лучи падали на них, ярко освещая предвечерним светом.

Для припасов из крепости у Железных Ворот еще рано. Он только что распрощался с Бицаном и тагурскими солдатами. И когда сюда приезжали люди, то не по двое, и с повозкой. И уж конечно, они не приезжали к озеру во второй половине дня. Тогда им пришлось бы переночевать у него или ехать среди мертвых после наступления темноты. Явно этот день его звезды предназначили для перемен.

Они пока не подъехали близко, эти путешественники. Тай еще несколько секунд пристально смотрел на них, потом вскинул лопату на плечо. Поднял лук и колчан – он носил их для защиты от волков и чтобы настрелять птиц на ужин – и двинулся к хижине, чтобы ждать их там.

Вопрос простой учтивости, уважения к гостям, приехавшим в дом, где бы в мире он ни находился – даже здесь, за всеми границами. Тай почувствовал, как его сердце забилось быстрее, пока он шел, чтобы скорость его биения совпала с пульсом мира, возвращающегося к нему.

* * *

Чоу Янь ожидал, что его друг изменился и внешне, и в поведении, если он вообще жив, проведя здесь два года. Он готовился к ужасному известию и даже говорил об этом со своей спутницей во время путешествия, хотя она никогда ему не отвечала.

Затем у Железных Ворот, в этой жалкой крепости на краю света, ему сказали, что Тай по-прежнему среди живых.

По крайней мере, был совсем недавно, когда они привозили ему припасы к озеру Янь немедленно выпил несколько чашек вина Лососевой реки (которое вез для Тая, более или менее), чтобы это отпраздновать.

До того он не знал этого доподлинно.

Никто не знал. Когда он покидал Синань, то полагал, что путешествие продлится десять дней или около того. По имперской дороге, а потом – по цивилизованной местности до семейного дома друга, и он принесет с собой новости, которые должен сообщить. В поместье у реки Вай, где ему удалось сохранить в тайне это известие, хотя подобная сдержанность была ему совершенно несвойственна, юный Шэнь Чао – единственный ребенок, оставшийся в этом доме, – сообщил ему, куда уехал Тай еще целых два года назад.

Янь сначала не мог в это поверить, но потом, размышляя о своем друге, поверил.

В Тае всегда было нечто такое, что отличало его от других. Слишком много нитей сплелось в одном характере: вызывающее смущение сочетание солдата и ученого, аскета и собутыльника среди поющих девушек. Наряду со вспыльчивостью. Неудивительно, что один из их друзей, Синь Лунь, однажды сказал, что Тай всегда рассуждает о необходимости равновесия, когда выпьет слишком много чашек вина. Лунь всегда шутил насчет того, как трудно бывает сохранить равновесие, когда, шатаясь, идешь домой по покрытым грязью улицам, выпив слишком много вина.

Тай уехал очень далеко. Его семья ничего о нем не слышала с тех пор, как он уехал. Возможно, он умер. Ни один разумный человек не мог ожидать, что Чоу Янь последует за ним за пределы империи.

Янь провел две ночи в доме у женщин Шэнь и младшего сына, вместе с ними совершал поминальные обряды по их предку, делил с ними трапезы (очень вкусная еда, но, увы, никакого вина в доме во время траура). Он спал в удобной постели под москитной сеткой. Сам совершил жертвенное возлияние на могиле генерала Шэнь Гао, полюбовался памятником и надписью, прогулялся с юным Чао по саду и вдоль реки. Он был удручен и пытался решить, что теперь делать.

Как далеко может завести человека дружба? В буквальном смысле, как далеко?

В данном случае он сделал то, чего боялся и ожидал от себя с того момента, когда ему рассказали об отъезде Тая: попрощался с его родными и продолжил путь на запад, к границе, всего с одной телохранительницей, которую ему посоветовали взять с тобой еще в Синане.

Она уверяла его, что это путешествие достаточно легкое, когда он сказал, куда уехал его друг. Янь ей не поверил, но ее равнодушная манера странным образом успокаивала.

Пока он ей платит, думал Янь, ей будет все равно. Ты нанимаешь каньлиньских воинов, и они останутся с тобой, пока ты не расплатишься с ними и не отошлешь их. Или не расплатишься. Только это бывает очень плохой идеей, без вариантов.

По правде говоря, Вань-Сы была очень плохой компаньонкой, особенно для общительного человека, который любит поговорить, посмеяться, поспорить, который наслаждается звуками своего голоса, декламируя стихи – свои собственные или чужие, все равно. Приходится напоминать себе, что она – просто охрана в пути и искусные руки для устройства лагеря для ночлега, когда приходилось спать под открытым небом. Теперь это оказалось более необходимым, чем он предполагал в начале пути. Она не была другом или близким человеком, в любом смысле.

И уж конечно нечего было и думать о том, чтобы с ней переспать. У него почти не было сомнений насчет того, что она сказала бы, если бы он заговорил об этом, и совсем никаких сомнений, что она бы сломала ему пару костей, если бы он попытался дать волю желанию, которое охватывало его, когда ее стройное тело лежало рядом с ним под звездами или сгибалось и вытягивалось во время ритуальных упражнений – этих элегантных, медленных движениях на восходе солнца. Каньлиньские воины славились своей дисциплиной и тем, как эффективно они умеют убивать, когда возникает необходимость.

Необходимость не возникала, когда они путешествовали вниз по реке к дому семьи Шэнь Тая. Один раз, во время легкого дождика, им встретились три угрожающего вида человека, которым могла прийти в голову мысль ограбить их, если бы они не увидели одетого в черное каньлиньского воина с двумя мечами и луком. Троица быстро пропала из виду, растворившись в мокром подлеске.

Однако когда они двинулись на запад, все начало казаться Яню другим. Начиная с того утра, когда они покинули поместье Шэнь и двинулись по пыльной дороге на северо-запад, а потом еще западнее, к пустыне, он старался зажигать свечи или жечь благовония и оставлять подношения во всех встречных храмах и всем богам.

К северу от них, параллельно их маршруту, лежала имперская дорога, проходящая через столицу префектуры Чэньяо, а за ней – самая восточная часть Шелкового пути, ведущего из Синаня к Нефритовым Воротам и гарнизонам в коридоре Каныпу.

На всем протяжении имперской дороги стояли оживленные деревни и комфортабельные постоялые дворы при почтовых станциях. Там должно было быть хорошее вино и красивые женщины. Может быть, даже светловолосые танцовщицы из Сардии, работающие в домах удовольствий по пути в столицу. Девушки, которые умели выгибать тело назад и касаться земли одновременно ступнями и ладонями и таким образом вызывать захватывающие картинки в мозгу мужчины с богатым воображением.

Но Шэнь Тая там не было, не так ли? И не имело смысла ехать пять или шесть дней на север, чтобы выбраться на главную дорогу, когда их собственный путь лежит к Железным Воротам у Куала Нора, а не к перевалу у Нефритовых Ворот.

И вот теперь его друг Янь, его верный друг, к концу молчаливого дневного путешествия по цветущей местности поздней весной чувствовал каждую твердую кость своей маленькой мохнатой лошадки. Он не будет пить то вино, слушать музыку на тех постоялых дворах и учить надушенных женщин прикосновениям, которые нравятся ему больше всего.

Именно Вань-Сы решала, какое расстояние они проедут каждый день, доберутся ли до деревни и договорятся о крыше над головой для ночлега или остановятся под открытым небом. У Яня все болело, как у дедушки, каждое утро, когда он просыпался на мокрой от росы земле, да и деревенские постели были едва ли лучше.

Ради чего-то менее важного, чем те известия, которые он вез, он бы этого не вытерпел, сказал он себе. Просто не вытерпел, каким бы близким ни был ему друг, какими бы прощальными стихами и объятиями они ни обменялись в гостинице «Ива» у западных ворот Синаня, когда Тай уехал домой, чтобы начать траур по своему отцу. Тогда Янь, и Лунь, и другие подарили ему сломанные ветки ивы на прощание, чтобы обеспечить благополучное возвращение.

Другие? Их было полдюжины в гостинице «Ива», прославившейся расставаниями, свидетелем которых она была. Но никого из других не было с Янем на этой дороге, не так ли? Они довольствовались тем, что напились, когда Тай уехал, а потом восхваляли Яня и сочиняли стихи, и тоже дарили ему ветки ивы, в том же дворе гостиницы, когда он отправился в путь два года спустя. Но ни один не вызвался ехать вместе с ним, не так ли? Несмотря на то что сначала предполагалось путешествие всего на десять дней, или около того, в семейный дом Тая.

«Ха!» – подумал Чоу Янь, проехав много дней трудного пути на запад от этого поместья. В этот момент, решил он, его самого можно было по справедливости назвать героем, доказательством глубины и прочности дружбы во времена славной Девятой династии. Им придется признать это, когда он вернется, всем им: больше никаких шуточек за вином насчет слабости и лени. Это была слишком приятная мысль, чтобы держать ее в себе. Он высказал ее Вань-Сы, по дороге.

Такая же напрасная трата дыхания и слов, как всегда. Черная одежда, черные глаза, невозмутимость этой женщины-воина, какой он ни у кого не встречал. Это вызывало раздражение. Слова, обращенные к ней, пропадали даром. Она была красавицей, если подумать, но Янь не мог припомнить, видел ли ее когда-либо улыбающейся.

В ту ночь она убила тигра.

Он даже не знал об этом, до самого утра, когда увидел тушу животного с двумя стрелами в ней, на краю зеленой бамбуковой рощи, в двадцати шагах от того места, где они спали.

Янь открыл рот. Произнес, заикаясь:

– Почему ты не… Я даже не…

Он вспотел, у него дрожали руки. Он бросал быстрые взгляды на убитого зверя и отводил глаза. Ужасающие размеры. Голова его закружилась от страха. Он сел, прямо на землю. Увидел, как Вань-Сы подошла и выдернула свои стрелы – уперлась сапогом в бок тигра и выкрутила из туши древки стрел.

Она уже навьючила постельные принадлежности и прочие вещи на третью лошадь. Теперь она вскочила на своего коня и нетерпеливо ждала его, протягивая ему повод его коня. Яню удалось встать и забраться на него.

– Ты даже ничего мне не сказала вчера ночью! – произнес он, не в силах отвести глаза от тигра.

– Вы меньше жалуетесь, если выспитесь ночью, – ответила телохранительница. У нее это считалось длинным предложением. А потом она двинулась прочь, и солнце поднималось у них за спиной.

Через два вечера они добрались до перевала Железные Ворота.

Комендант два дня кормил их (рагу из баранины и рагу из баранины), позволял Чоу Яню развлекать его сплетнями из столицы и отправил их на запад, посоветовав, где остановиться на три ночевки по пути к Куала Нору, чтобы приехать к озеру утром.

Янь был согласен последовать этому совету: ему вовсе не улыбалось встретиться с призраками любого сорта, не говоря уже о разгневанных призраках и в том невероятно большом количестве, о котором говорили солдаты в форте. Но Вань-Сы с презрением отнеслась к вере в подобные вещи и не хотела провести лишнюю ночь в каньоне среди горных котов, о чем прямо и заявила. Если его друг выжил у озера, и пробыл там два года…

Они двигались вперед два долгих дня, в течение которых Янь боролся с головокружением (он с трудом переносил разреженный воздух на этой высоте), пропустив рекомендованные комендантом места ночевок. На третий день, к вечеру, когда солнце стояло впереди, они одолели подъем из последнего ущелья между скалами и неожиданно вышли из тени на край луговой чаши такой красоты, что замирало сердце.

И, двигаясь вперед по высокой траве, Чоу Янь наконец увидел своего дорогого друга, стоящего в дверях маленькой хижины. Он ждал их, чтобы приветствовать, и душа Яня возрадовалась так, что не выразить даже стихами, а долгое путешествие показалось ничтожным, какими обычно и кажутся испытания, когда им приходит конец.

Измученный, но довольный, он остановил свою маленькую лошадку перед хижиной. Шэнь Тай был одет в белые траурные одежды, но его свободные штаны и тунику покрывали пятна пота и грязи. Он был небритый, загорелый, с огрубевшей кожей, точно крестьянин, но он смотрел на Яня с лестным изумлением.

Янь чувствовал себя героем. Он и был героем. Немного раньше у него пошла носом кровь из-за большой высоты, но об этом незачем рассказывать. Он только жалел, что принес такие плохие новости. Но если бы они не были плохими, его бы здесь не было, правда?

Тай дважды поклонился, официально, приложив кулак к ладони. Его учтивость помнили все: она была безукоризненной и почти преувеличенной. Конечно, когда он не впадал в ярость.

Янь, еще сидя верхом, радостно улыбнулся ему сверху. И произнес то, что уже давно планировал сказать. Те слова, о которых думал каждую ночь, засыпая:

К западу от Железных Ворот,К западу от Нефритовых ВоротНе будет старых друзей.

Тай улыбнулся в ответ:

– Понимаю. Ты проехал такое большое расстояние, чтобы сообщить мне, что поэты не ошибаются? Ты хотел поразить и смутить меня?

При звуках этого лукавого голоса, который он так хорошо помнил, сердцу Яня вдруг стало тесно в груди.

– А, ладно. Наверное, нет. Здорово, старый друг!

Янь быстро спрыгнул с коня. Глаза его наполнились слезами, когда он обнял друга.

Выражение лица Тая, когда они отступили на шаг и посмотрели друг на друга, было странным, словно Янь был сам призраком.

– Я бы никогда, никогда не подумал… – начал он.

– Что я к тебе приеду? Уверен, что не подумал бы. Меня все недооценивают. Я сделал это специально для того, чтобы тебя смутить.

Тай не улыбнулся:

– И ты меня смутил, друг мой. Откуда ты узнал, где…

Янь поморщился:

– Я не собирался ехать так далеко. Думал, что ты дома. Мы все так думали. Там мне сказали, куда ты уехал.

– И ты поехал дальше? И проделал весь этот путь?

– Похоже, что так, – весело ответил Янь. – Я даже вез для тебя две небольших фляги вина Лососёвой реки, но, боюсь, одну я выпил с твоим братом, а другую – у Железных Ворот. Но все-таки я пил за тебя и в твою честь.

Насмешливая улыбка.

– Тогда благодарю тебя за это, – сказал Тай. – Ты, наверное, очень устал, и твоя спутница тоже. Прошу вас оказать мне честь и войти в дом.

Янь посмотрел на него, ему хотелось оставаться веселым. Но сердце его упало. В конце концов, он находится здесь по вполне определенной причине.

– Мне нужно тебе кое-что сообщить, – сказал он.

– Я так и думал, – рассудительно ответил его друг. – Но позволь мне сначала предложить вам воды, чтобы умыться, и чашку вина. Вы проделали долгий путь.

– «За последнюю границу империи», – процитировал Янь.

Ему понравилось, как это звучит. Он решил, что никому не позволит забыть об этом своем путешествии. Слабый и тучный будущий мандарин? Это не о Чоу Яне, уже не о нем. Другие, готовящиеся к экзаменам или смеющиеся вместе с танцовщицами в Девятом квартале на закате весеннего дня, слушающие игру на пипе, пьющие из лаковых чашек… это они теперь слабые.

– За последнюю границу, – согласился Тай. Вокруг них громоздились друг на друга горы, укутанные снегом. А еще Янь видел разрушенный форт на острове посреди озера.

Он последовал за другом в хижину. Ставни были раскрыты, чтобы впустить воздух и чистый свет. Единственная комната оказалась маленькой, но в ней поддерживался порядок. Он помнил эту черту Тая.

Янь увидел очаг и узкую кровать, низкий письменный столик, деревянную поставку для туши, тушь, бумагу, кисти, циновку перед ними. Он улыбнулся, а потом услышал, как за ним вошла Вань-сы.

– Это моя телохранительница, – сказал он. – Мой каньлиньский воин. Она убила тигра.

Янь повернулся, чтобы сделать жест в ее сторону, как положено, когда представляешь человека, и увидел, что Вань-сы обнажила мечи и вытянула их в сторону их обоих.

Его инстинкты притупило одиночество, два года пребывания вдали от всего, хотя бы отдаленно напоминающего обнаженный против него клинок. Необходимость следить, нет ли поблизости волков или горных котов, и запирать коз в загоне на ночь еще не готовит тебя к встрече с убийцей.

И все же Тай почувствовал, что с телохранительницей что-то не так, еще когда Янь подъехал к нему вместе с ней. Он не мог бы сказать, что это было за ощущение. Для путешественника было обычным брать с собой телохранителей, а Янь не привык к путешествиям, и его семья была достаточно состоятельной, чтобы нанять каньлиньского воина, даже если он намеревался проехать небольшое расстояние на запад, а потом спуститься к реке Вай.

Дело было не в этом. Что-то в ее глазах и в позе, решил Тай, глядя на мечи. Оба были нацелены на него, а не на Яня; каньлиньский воин знал, кто из них представляет опасность.

Когда она подъехала и остановила своего коня у двери в хижину, она не должна была выглядеть так настороженно, так пристально смотреть на него. Ее наняли, чтобы сопровождать человека в определенное место, и они приехали в это место. Задача выполнена, или, по крайней мере, первая ее часть. Гонорар частично заработан. Но ее взгляд на Тая был оценивающим.

Так смотрят на человека, с котором предстоит драться.

Или просто предстоит убить, так как мечи самого Тая стояли там, где всегда, у стены, и у него не было никакой надежды вложить стрелу в лук раньше, чем она разрубит его надвое.

Всем известно, на что способны клинки Каньлиня в руках каньлиньского воина.

Лицо Яня побледнело от ужаса, а рот открылся, как у рыбы. Бедняга! Предательски обнаженный меч не был частью известного ему мира. Он совершил очень мужественный поступок, приехав сюда, превзошел самого себя во имя дружбы… и вот какая награда его ожидала. Интересно, подумал Тай, что заставило Яня это сделать? Шень Тай понимал, что может никогда этого не узнать.

Это вызвало у него гнев и раздражение, в равной степени. Он задал вопрос, чем снова заставил мир двигаться:

– Должен предположить, что названная тебе цель – это я. Мой друг ничего не знает о том, зачем ты сюда приехала. В его смерти нет необходимости.

– Нет, есть, – тихо ответила она. Она не отрывала от него взгляда, оценивая каждое движение, которое он делал. Или мог бы сделать.

– Что? Потому что он нежелательный свидетель? Ты думаешь, никто не узнает, кто меня убил, когда сюда приедут из крепости у Железных Ворот? Ваши имена должны были записать, когда вы прибыли в крепость. Что он может к этому прибавить?

Мечи не дрогнули. Она слегка улыбнулась. Красивое, холодное лицо. Как озеро, подумал Тай. В нем таится смерть.

– Не поэтому, – сказала она. – Он оскорбил меня своим взглядом. Во время путешествия.

– Он посмотрел на тебя, как на женщину? Ему нужно было приложить для этого усилие, – неторопливо произнес Тай.

– Берегись! – произнесла она.

– Зачем? Иначе ты меня убьешь? – Теперь в нем было больше гнева, чем других чувств. Но ярость помогала ему, заставляла думать, придавала решимости. Он старался понять, как это повлияло на нее. – Каньлиньских воинов учат соразмерности и сдержанности. В движениях и в деяниях. Ты готова убить мужчину за то, что он восхищался твоим лицом и телом? Если так, то позор твоим наставникам с горы.

– Ты будешь объяснять мне, что такое учение Каньлиня?

– Если понадобится, – хладнокровно ответил Тай. – Ты сделаешь это честно и позволишь мне взять мои мечи?

Она покачала головой. У него упало сердце.

– Я бы предпочла такой вариант, но мне дали точные указания. Я не должна позволять тебе сражаться со мной, когда мы приедем сюда. Боя не будет, – намек на сожаление, некоторое объяснение ее оценивающего взгляда: «Кто он такой? Что за человек, если мне приказано его опасаться?»

Однако Тай заметил еще кое-что.

– Когда приедешь сюда? Ты знала, что я у Куала Нора? А не дома? Откуда?

Она ничего не ответила. Допустила ошибку, понял он. Только это вряд ли что-то изменит. Ему необходимо продолжать говорить. Молчание смерти подобно, в этом он был уверен.

– Они думали, что я убью тебя, если мы станем сражаться? Кто это решил? Кто тебя от меня защищает?

– Ты очень в себе уверен, – прошептала убийца.

У него возникла одна мысль. Слабая мысль, почти безнадежная, но ничего лучшего не пришло в голову в вихре этих мгновений.

– Я уверен только в неопределенности жизни, – сказал он. – Если мне предстоит закончить жизнь здесь, у Куала Нора, и ты не хочешь драться со мной, убей меня под открытым небом. Я обращу последнюю молитву к воде и к небу и лягу среди тех, кого предавал земле. Это не очень большая просьба.

– Нет, – ответила она. И он не понял, что она имеет в виду, пока она не прибавила: – Не слишком большая. – Она помолчала. Но было бы ошибкой назвать это колебанием. – Я бы сразилась с тобой, если бы не получила такой точный приказ.

Приказ. Точный приказ. Кто мог это сделать? Ему необходимо было протянуть время, создать его, найти способ подобраться к своим мечам. Та мысль, которая промелькнула раньше, была бесполезной, решил он.

Ему нужно было заставить ее шевельнуться, сместить центр тяжести, отвести от него взгляд.

– Янь, кто подсказал тебе нанять каньлиньского телохранителя?

– Молчать! – рявкнула женщина раньше, чем Чоу Янь смог заговорить.

– Разве это имеет значение? – спросил Тай. – Ты собираешься убить нас без поединка, подобно испуганному ребенку, который боится, что ему не хватит мастерства. – Была слабая возможность, что она сделает еще одну ошибку, если ее достаточно сильно разозлить.

Его мечи в ножнах стояли позади убийцы, у письменного столика. Комната была маленькой, расстояние пустяковым, но только нужно остаться в живых, когда дотянешься до них.

– Нет. Как воин, выполняющий полученные приказы, – спокойно поправила его женщина.

Она снова выглядела безмятежной, словно его уколы не спровоцировали ее, а напомнили о дисциплине. Тай понимал, как это могло произойти. Ему это не помогло.

– Мне это подсказал Синь Лунь, – храбро произнес Янь.

Тай услышал эти слова, увидел жестокие глаза женщины, понял, что сейчас произойдет. Он издал предостерегающий крик. Янь получил косой удар ее правого меча в бок, потом меч прошел вверх, между ребрами.

Рубящий удар и извлечение меча были точными, элегантными. Ее кисть согнулась, и клинок быстро вернулся на свое место – острие направлено туда, где стоял Тай. Казалось, время не успело тронуться с места, оно стояло, оно было под контролем. Так учили воинов Каньлиня.

Но время все-таки прошло, он это знал. Время, которое можно использовать. Безвременье – иллюзия, и Тая уже не было там, где он стоял раньше.

Сердце его разрывалось, он понимал, что ничего не смог бы предпринять, чтобы остановить этот удар. И все же он прыгнул вперед, к дверному проему, когда она повернулась к Яню, чтобы убить его за то, что тот назвал имя.

Тай снова закричал, больше от ярости, чем от страха, хотя ожидал, что теперь и сам умрет.

Здесь сто тысяч мертвецов, и еще двое.

Он не обратил внимания на мечи в ножнах, они стояли слишком далеко. Просто выскочил из открытой двери и прыгнул вправо, к дровам возле загона для коз. Немногим раньше он прислонил к этой стене лопату. Лопата могильщика против двух каньлиньских мечей. Тай дотянулся до нее, схватил, резко повернулся лицом к убийце.

Женщина бежала за ним. А потом – уже не бежала.

Потому что слабая, глупая, отчаянная мысль, промелькнувшая у него перед тем, как он выбежал в залитый солнцем мир, стала реальностью.

Ветер, поднявшийся в тот момент, возник из ничего, без предупреждения. Из безмятежности весеннего вечера вырвалась ужасающая сила.

Раздался пронзительный вопль: высокий, яростный, неестественный.

Не его голос, и не голос женщины. Голос, вообще не принадлежащий никому из живых.

Этот ветер совсем не потревожил луговую траву и не шевельнул сосны. Он не всколыхнул воды озера. Он не коснулся Тая, хотя тот слышал вой внутри себя.

Этот ветер обтекал его, изогнувшись с двух сторон подобно двум лукам, а потом налетел на женщину. Схватил тело убийцы. Поднял ее вверх. И пронес по воздуху, словно она была веткой, детским воздушным змеем, вырванным с корнем стеблем цветка в бурю.

Ее ударило о стену его хижины, пригвоздило к ней, не давая возможности двигаться, точно прибило к дереву гвоздями. Ее глаза широко раскрылись от ужаса. Она пыталась вскрикнуть, даже открыла рот, но то, что ее захватило и унесло, не позволило ей даже этого.

Один меч все еще был у нее в руке, прижатой к стене хижины. Второй вырвало из кисти. Тай видел, что убийцу полностью оторвало от земли – ее ступни болтались в воздухе, а волосы и одежда распластались по темному дереву стены.

Снова иллюзия мгновения вне времени. Затем Тай увидел, как в женщину вонзились две стрелы: одна, потом вторая.

Они прилетели сбоку, их выпустили от дальнего конца хижины, за дверью. И дикий ветер-призрак ничем не помешал их полету, наоборот, держал убийцу пригвожденной, позволив убить, словно жертвенное животное. Первая стрела вонзилась ей в горло, расцветая алым цветком, вторая вошла так же глубоко под левую грудь.

В момент ее смерти ветер тоже умер.

Вопли покинули луг.

В наступившей тишине, разбитой на осколки, женщина медленно соскользнула по стене. Повалилась на бок. И легла на вытоптанную траву у двери в его хижину.

Тай судорожно, прерывисто вздохнул. У него тряслись руки. Он посмотрел в сторону дальнего конца хижины.

Там стоял Бицан и молодой солдат по имени Гнам, глаза обоих были полны страха. Обе стрелы выпустил более молодой мужчина.

И хотя дикий воющий ветер исчез, Тай все еще слышал внутри себя этот вопль, все еще видел женщину, прижатую и распластанную, словно черная бабочка, тем, что это было.

Мертвые Куала Нора пришли к нему. Ради него. К нему на помощь.

Но то же самое сделали и два человека, смертных и отчаянно напуганных. Спустившихся со своей безопасной тропы, несмотря на то что солнце уже стояло на западе и скоро наступят сумерки, а в темноте здешний мир не принадлежит живым людям.

В тот момент, глядя на мертвую женщину, лежащую на пороге хижины, Тай понял еще кое-что: даже при свете дня – утром и после полудня, летом и зимой, выполняя свою работу, – все это время он жил здесь с молчаливого согласия мертвых.

Он посмотрел в другую сторону, на синеву озера и низкое солнце, и опустился на колени в темно-зеленую траву. В глубоком поклоне прикоснулся лбом к земле, три раза.

В времена Первой династии, более девятисот лет назад, один учитель написал: когда человека возвращают живым от высоких дверей смерти, от грани перехода во тьму, на него с тех пор навечно возлагается бремя прожить дарованную ему жизнь так, чтобы быть достойным этого возвращения.

Другие на протяжении веков учили по-другому: если ты выжил таким образом, это значит, что ты еще не узнал того, что был послан узнать в единственной дарованной тебе жизни. Хотя это, в действительности, можно считать просто иной разновидностью бремени, подумал Тай, стоя на коленях в луговой траве. Перед ним вдруг возник образ отца, кормящего уток в их речке.

Он посмотрел на озеро, более темную синеву в горном воздухе. Потом встал и повернулся к тагурам. Увидел, что Гнам подошел к мертвой женщине. Он оттащил ее от стены, выдернул свои стрелы из тела и небрежно отбросил их прочь. Ее волосы рассыпались на ветру: узел развязался, шпильки выпали. Гнам наклонился, раздвинул ей ноги, уложил их.

И начал снимать свои доспехи.

Тай заморгал, не веря своим глазам.

– Что ты делаешь? – звук собственного голоса испугал его.

– Она еще теплая, – ответил солдат. – Пусть это будет моей наградой.

Тай уставился на Бицана. Тот отвернулся.

– Не говори, что ваши солдаты никогда так не поступают, – произнес тагурский командир, но он смотрел на горы, не встречаясь взглядом с Таем.

– Ни один из моих солдат никогда так не делал, – возразил Тай. – И никто не сделает в моем присутствии.

Всего три шага, и он поднял ближайший к нему каньлиньский меч.

Уже давно он не держал в руках такого меча. Балансировка была безупречной, тяжесть без тяжести. Тай вытянул клинок в сторону молодого солдата.

Руки Гнама прекратили дергать завязки доспехов. Он казался удивленным.

– Она приехала сюда, чтобы убить тебя. А я только что спас тебе жизнь.

Это было не совсем так, но достаточно близко к правде.

– Я тебе благодарен. И надеюсь, что смогу когда-нибудь отдать тебе долг. Но этого не произойдет, если я убью тебя сейчас, а я это сделаю, если ты прикоснешься к ней. Если не хочешь сразиться со мной.

Гнам пожал плечами:

– Я могу, – он начал снова затягивать свои завязки.

– Ты умрешь, – тихо произнес Тай. – Ты должен это знать.

Молодой тагур был храбрым. Он должен быть храбрым, если спустился обратно в долину.

Тай изо всех сил старался найти слова, чтобы вывести их из этого положения, дать молодому человеку спасти лицо.

– Подумай об этом, – сказал он. – Ветер, который налетел. Это были мертвецы. Они… здесь, со мной.

Он снова взглянул на Бицана, который внезапно стал странно пассивным. Тай настойчиво продолжал:

– Я провел здесь два года, стараясь почтить мертвых. Обесчестить покойницу будет насмешкой над этим.

– Она приехала, чтобы убить тебя, – повторил Гнам, будто Тай слабоумный.

– Каждый из мертвецов на этом лугу пришел сюда убить кого-то! – не выдержав, закричал Тай.

Его слова поплыли в разреженном воздухе. Сейчас стало прохладнее, солнце висело низко.

– Гнам, – произнес наконец Бицан, – нет времени на драку, если мы хотим убраться отсюда до темноты. И, поверь мне, после того, что только что случилось, я этого хочу. Садись на коня. Мы уезжаем.

Он обошел хижину сбоку. Через минуту вернулся на своем великолепном сардийском коне, ведя коня солдата в поводу. Гнам все еще смотрел на Тая. Он не шевелился, но желание сразиться было написано на его лице.

– Ты только что завоевал свою вторую татуировку, – тихо сказал Тай, быстро взглянув сначала на Бицана, а потом снова на солдата, стоящего перед ним. – Радуйся этому мгновению. Не спеши в потусторонний мир. Прими мое восхищение и мою благодарность.

Гнам еще секунду смотрел на него, потом медленно повернулся и быстро сплюнул в траву, совсем рядом с телом мертвой женщины. Подошел, схватил повод коня и вскочил в седло. Развернул скакуна, чтобы ехать прочь.

– Солдат! – заговорил Тай раньше, чем понял, что намеревается это сделать.

Тот снова оглянулся.

Тай глубоко вдохнул. Некоторые вещи трудно сделать.

– Возьми ее мечи, – сказал он. – Они выкованы в Каньлине. Я сомневаюсь, что хоть у одного из тагурских солдат есть равные им.

Гнам не двинулся с места.

Бицан коротко рассмеялся:

– Я возьму их, если он не хочет.

Тай устало улыбнулся командиру:

– Не сомневаюсь.

– Это щедрый подарок.

– Он выражает мою благодарность.

Тай ждал, не двигаясь. Есть пределы тому, как далеко можно пойти, чтобы удовлетворить гордость молодого человека.

А у него за спиной, за открытой дверью хижины, лежал мертвый друг.

После долгого мгновения Гнам тронул коня с места и протянул руку. Тай повернулся, нагнулся, снял наплечные ножны с тела мертвой женщины и вложил в них два клинка. Ее кровь была на одних ножнах. Он подал мечи тагуру. Снова нагнулся, поднял две стрелы и тоже отдал их молодому человеку.

– Не спеши в потусторонний мир, – повторил он.

Лицо Гнама оставалось бесстрастным. Потом он сказал:

– Благодарю.

Он все-таки это сказал. Это было так много. Даже здесь, за всеми границами и пределами, можно жить определенным образом, подумал Тай, вспоминая отца. По крайней мере, можно постараться. Он посмотрел на запад, мимо кружащихся птиц, на красное солнце в низких облаках, потом снова взглянул на Бицана.

– Вам придется скакать быстро.

– Я знаю. Тот человек в хижине…

– Мертв.

– Ты убил его?

– Она.

– Но он приехал вместе с ней.

– Он был моим другом. Это горе.

Бицан покачал головой:

– Можно ли понять катайца?

– Возможно, нет.

Внезапно Тай ощутил усталость, и ему пришло в голову, что сейчас придется быстро похоронить два тела, потому что утром он уедет.

– Он привел к тебе убийцу.

– Он был моим другом, – повторил Тай. – Его обманули. Он приехал, чтобы сообщить мне что-то. Она, или тот, кто ей заплатил, не хотел, чтобы я это услышал или остался жив и что-то предпринял по этому поводу.

– Друг, – повторил Бицан шри Неспо. Его тон ничего не выражал. Он повернулся, чтобы уехать.

– Командир!

Бицан оглянулся, но не повернул коня.

– И ты тоже мой друг, я думаю. Прими мою благодарность. – Тай приложил сжатый кулак к ладони.

Тагур долго смотрел на него, потом кивнул.

Тай видел, что он уже собирался пришпорить коня и ускакать. Но вместо этого сделал нечто другое. Видно было, что тагура поразила какая-то мысль – это можно было прочесть на его лице с квадратным подбородком.

– Он тебе рассказал? То, ради чего приехал?

Тай покачал головой.

Конь Гнама приплясывал под ним, боком отодвигаясь все дальше на юг. Молодой воин готов был уехать. У него за спиной висело два меча.

Лицо Бицана затуманилось.

– Ты теперь уедешь? Чтобы выяснить, что это было?

Он был умен, этот тагур. Тай снова кивнул:

– Утром. Один человек умер, чтобы о чем-то мне сообщить. Другой человек умер, чтобы не дать мне это узнать.

Бицан кивнул. На этот раз он сам посмотрел на запад – садящееся солнце, наступающая тьма. Птицы в воздухе, беспокойно летающие над дальним концом озера. Почти никакого ветра. Сейчас…

Тагур глубоко вздохнул:

– Гнам, поезжай вперед. Я останусь на ночь с катайцем. Если он уезжает утром, то есть дела, которые мы должны обсудить. Я испытаю свою судьбу в хижине вместе с ним. Кажется, те духи, которые здесь обитают, не желают ему зла. Скажи другим, что я догоню вас завтра. Вы можете подождать меня на середине перевала.

Гнам обернулся и уставился на него:

– Вы остаетесь здесь?

– Я только что это сказал.

– Командир! Это же…

– Я знаю. Поезжай.

Молодой человек все еще колебался. Он открыл и закрыл рот. Татуированное лицо Бицана затвердело, на нем не было заметно ничего, даже близко говорящего об уступке.

Гнам пожал плечами, пришпорил коня и поскакал прочь. Они стояли там вдвоем и смотрели, как он удаляется в меркнущем свете. Видели, как он быстрым галопом проскакал по ближней стороне озера, словно за ним гнались духи, идущие по следу его дыхания и крови.

Глава 3

За последние пятьдесят лет армия Катая изменилась, и эти перемены продолжались. Старая система крестьянской милиции, которую призывали на часть года, а потом отсылали обратно на фермы собирать урожай, все менее соответствовала потребностям расширяющейся империи.

Границы отодвигались на запад, на север, на северо-восток и даже на юг, за Великую реку, через полные болезней тропики до морей с ныряльщиками за жемчугами. Столкновения с тагурами на западе и разными группировками племен богю на севере участились, и одновременно возросла необходимость охранять поток предметов роскоши, которые доставляли по Шелковому пути. Создание пограничных фортов и гарнизонов все дальше и дальше за пределами империи покончило с системой милиции, с ее солдатами-фермерами, то поступающими на службу, то покидающими ее.

Солдаты теперь были профессионалами, по крайней мере, им полагалось быть таковыми. Все чаще солдат и даже командиров набирали из кочевников за Длинной стеной, покоренных и ассимилированных катайцами. Даже военные губернаторы часто были иностранцами. Самый могущественный из них точно был иностранцем.

Это было знаком перемен. Огромных перемен.

Солдаты теперь служили круглый год, много лет, им платили из имперской казны, и им помогала армия крестьян, строящих крепости и стены, поставляющих продукты, оружие, одежду и развлечения любого рода.

Это гарантировало лучше обученных воинов, знакомых с местностью, но постоянная армия таких размеров требовала бо́льших затрат, и рост налогов был лишь наиболее очевидным последствием.

В годы относительного мира в регионах, где он держался, в отсутствие засухи или наводнений, когда богатство текло в Синань, Еньлин и в другие большие города в почти невероятных количествах, затраты на новые войска были допустимыми. В трудные годы они становились проблемой. Другие проблемы, хотя и не столь очевидные, тоже росли. На самом низком уровне, личности или нации, иногда можно увидеть первые семена грядущей славы, если внимательно посмотреть назад. Равно как и на самом высоком пике достижений можно услышать, – если ночи достаточно тихие, – как жучки подтачивают изнутри самое роскошное сандаловое дерево…

Достаточно тихая ночь. Раньше в каньоне выли волки, но теперь они замолчали. Для часовых на стенах крепости у Железных Ворот темнота уступала место почти летнему восходу солнца. Бледный свет раздвигал занавес теней, – как в кукольном театре на городском рынке, – открывая узкое пространство между стенами ущелья.

Уцзянь Нин, стоящий на своем посту на крепостной стене, подумал, что это не вполне правильно. Занавес уличного театра отодвигается в сторону, – он видел это в Чэньяо.

Нин был здесь одним из коренных катайцев – он пошел по стопам отца и старших братьев и поступил в армию. У него не было семейной фермы, которая могла бы обеспечить ему доход и куда он мог бы приезжать в гости. Он даже не был женат.

Свой отпуск раз в полгода он проводил в городе, стоящем между Железными Воротами и Чэньяо. Там были винные лавки и харчевни, и женщины, на которых можно потратить деньги. Однажды, получив отпуск на две недели, Нин доехал до самого Чэньяо, в пяти днях пути. Дом был слишком далеко.

Чэньяо был самым большим городом, который он когда-либо видел. Это место испугало солдата, и он больше никогда туда не ездил. Нин не верил, когда другие говорили, будто Чэньяо не так уж и велик по сравнению с другими городами.

Здесь, на перевале, в тишине, лучи рассвета проникали вниз. Сначала они падали на вершины утесов и вытаскивали их из тени, потом, когда солнце вставало над могучей империей за их спиной, прокладывали путь к еще темному дну долины.

Уцзянь Нин никогда не видел моря, но ему нравилось представлять себе обширные земли Катая, простирающиеся на восток до океана, и островов в нем, где жили бессмертные.

Солдат посмотрел вниз, на темный и пыльный внутренний двор. Поправил шлем. Новый комендант крепости был одержим шлемами и правильным ношением формы, как будто вопящие орды тагуров в любой момент налетят на долину и захватят крепость, если кто-то неправильно наденет тунику или перевязь меча.

Как будто, подумал Нин и сплюнул со стены сквозь дырку на месте отсутствующего переднего зуба. Как будто могущество Катайской империи во времена этой блестящей Девятой династии и триста солдат в этой крепости, стерегущей перевал, досаждали ему, подобно москитам.

Одного из них он прихлопнул у себя на шее. Дальше к югу они были еще хуже, но и в этот предрассветный час летало достаточно этих кровососов, чтобы раздражать человека. Нин взглянул вверх. Редкие облака, западный ветер в лицо. Последние звезды почти исчезли. Когда прозвучит следующий барабан, его вахта закончится, и он сможет спуститься вниз, чтобы позавтракать и лечь спать.

Он окинул взглядом пустое ущелье и осознал, что оно не пустое.

То, что он увидел в медленно рассеивающемся тумане, заставило его отправить посыльного за комендантом. Одинокий человек, приближающийся к форту перед восходом солнца, не представлял собой угрозы, но это было так необычно, что требовало присутствия на стене офицера.

Когда всадник подъехал ближе, он поднял руку, жестом прося открыть ему ворота. Сначала Нина поразило такое нахальство, но потом он увидел коня, на котором ехал этот человек.

Он смотрел, как приближаются конь и всадник, как принимают более четкие очертания, подобно духам, вступающим в реальный мир из тумана. Это была странная мысль. Нин снова сплюнул, на этот раз сквозь пальцы, для защиты от зла.

Он захотел владеть этим конем, как только увидел его. Каждый человек у Железных Ворот захотел бы получить его. Клянусь костями почтенных предков, подумал Нин, любой человек в империи захотел бы его!

– Почему ты так уверен, что не он привел ее к тебе? – спросил тогда Бицан.

– Он ее действительно привел. Или она привела его.

– Перестань умничать, катаец. Ты понимаешь, что я хочу сказать.

Вполне понятное раздражение. Они пили уже, по крайней мере, восьмую или девятую чашку вина, – среди студентов Синаня считалось признаком невоспитанности вести им счет.

К тому времени снаружи наступила ночь, но – освещенная луной, залившей внутренность хижины серебристым светом.

Тай также зажег свечи, думая, что свет поможет его собеседнику. Призраки были там, снаружи, как всегда. Слышались их голоса, как всегда. Тай к ним привык, но испытывал беспокойство при мысли, что это его последняя ночь в ущелье. Интересно, знают ли они об этом каким-то образом?

Бицан не привык – не мог привыкнуть – к таким вещам.

Голоса мертвых выражали нечто темное: гнев, печаль и жестокую боль, словно они навсегда застряли в моменте своей смерти. Звуки кружились за окнами хижины, скользили вдоль крыши. Некоторые прилетали издалека, от озера или от леса.

Тай старался вспомнить тот вызывавший сухость во рту ужас, с которым он жил здесь в первые ночи, два года назад. Трудно было возродить те чувства после такого долгого периода, но он помнил, как потел и дрожал в постели, сжимая рукоять меча.

Если чаши подогретого рисового вина помогут тагуру справиться с сотней тысяч призраков, за вычетом тех, которых Шэнь Тай предал земле за два года… так тому и быть. Это нормально.

Они похоронили Яня и его убийцу в яме, которую Тай начал копать в тот день. Она была еще недостаточно глубокой для костей, которые он собирался положить в нее, что делало ее подходящей для двух только что убитых катайцев: один – мечом, другая – стрелами, посланными в ночь.

Они завернули тела в зимнюю овечью шкуру, которой Тай до этого не пользовался (и больше никогда не воспользуется), и отнесли к концу длинного ряда холмиков в последнем свете дня.

Тай спрыгнул в яму, тагур подал ему тело Яня. Он положил друга в землю и выбрался из могилы. Потом они сбросили туда убийцу, забросали землей, лежащей рядом с вырытой ямой, и плотно утрамбовали ее сверху и вокруг плоской стороной лопат, чтобы сохранить от зверей. Тай прочитал молитву из учения о Пути и вылил на могилу жертвенное вино. Тагур стоял рядом, обратившись лицом к югу, к своим богам.

Уже почти стемнело, и они поспешно вернулись в хижину, когда вечерняя звезда, которую некоторые народы Катая называют «Великой Белой», появилась на западе, вслед за заходом солнца. Звезда поэтов по вечерам, звезда солдат по утрам.

Свежей еды не было. В обычный день Тай поймал бы рыбу или подстрелил и ощипал птицу чтобы приготовить в конце дня, или хотя бы собрал яйца, но в тот день на это не было времени. Поэтому они сварили соленую свинину и съели ее с капустой, лесными орехами и рисом. Еще тагуры привезли ранние персики, и это было хорошо. И у них было новое рисовое вино. Они запивали им еду и продолжали пить, когда трапеза была окончена.

Призраки проявились вместе со светом звезд.

– Ты понимаешь, что я хочу сказать, – повторил Бицан, слегка повысив голос. – Почему ты так в нем уверен? В Чоу Яне? Ты доверяешь любому, кто называет себя другом?

Тай покачал головой:

– Доверчивость не в моем характере. Но Янь был слишком горд собой, когда увидел меня, и слишком изумлен, когда она обнажила мечи.

– Катаец не может предать?

Тай снова покачал головой:

– Я его знал. – Он сделал глоток вина. – Так же, как кто-то знал меня, если велел ей не вступать в бой. Она сказала, что предпочла бы убить меня в схватке. И она знала, что я здесь. А вот Янь не знал, и все же она позволила ему сначала поехать в дом моего отца. Не выдала, где я нахожусь, – он бы что-то заподозрил. Может быть. Он не был подозрительным…

Бицан пристально смотрел на Тая, обдумывая все это.

– Почему каньлиньский воин должен тебя бояться?

В конце концов, он был не так уж пьян. Тай не понимал, чем ему мог бы повредить ответ.

– Я учился у них. На горе Каменный Барабан, почти два года, – он наблюдал за реакцией собеседника. – Мне потребовалось бы время, чтобы восстановить мастерство, но кто-то, наверное, не хотел рисковать.

Тагур пристально смотрел на него. Тай налил ему еще вина из фляги на жаровне. Выпил свою чашку, потом наполнил и ее. Здесь сегодня погиб его друг. На постели осталась кровь. В мире появилась новая дыра, куда может проникнуть печаль.

– Об этом все знали? Что ты учился у каньлиньских воинов?

Тай покачал головой:

– Нет.

– Ты учился, чтобы стать убийцей?

Обычная, вызывающая раздражение ошибка.

– Я учился, чтобы узнать их образ мыслей, их тренировки, как они обращаются с оружием. Обычно они выступают телохранителями или гарантами перемирия, а не убийцами. Я уехал оттуда довольно неожиданно. Некоторые из моих учителей, возможно, до сих пор хорошо ко мне относятся. А другие, наверное, нет. Это было много лет назад. Мы кое-что оставляем после себя.

– Ну, это правда.

Тай выпил свое вино.

– Они считают, что ты их использовал? Обманул их?

Тай начал жалеть, что заговорил об этом.

– Я просто теперь их немного понимаю.

– И им это не нравится?

– Нет. Я не каньлиньский воин.

– А кто ты?

– В данный момент? Я между мирами, служу мертвым.

– О, ладно. Опять умничаешь, в катайском духе? Ты солдат или мандарин двора, будь все проклято?

Таю удалось улыбнуться:

– Ни то, ни другое, будь все проклято.

Бицан быстро отвел глаза, но Тай увидел, что он сдерживает улыбку. Этот человек не мог не нравиться.

Он прибавил, уже спокойнее:

– Это правда, командир. Я не умничаю. Я много лет назад покинул армию и не сдавал экзамены на должность чиновника.

Прежде чем ответить, Бицан снова протянул ему опустевшую чашу. Тай наполнил ее, потом долил в свою. Это начинало напоминать ему ночи в Девятом квартале. Солдаты или поэты – кто может выпить больше? Вопрос для веков или мудрецов.

Через мгновение тагур сказал, также мягко:

– Ты не нуждался в том, чтобы мы тебя спасали.

Снаружи раздался пронзительный вопль.

Невозможно было принять его за голос животного или за вой ветра. Тай знал этот голос. Слышал его каждую ночь. Он поймал себя на желании найти и предать земле именно эти останки перед тем, как уехать. Но невозможно узнать, где лежат те или иные кости. Это он понял за два года. Два года, которые заканчивались сегодня ночью. Он должен уехать. Человека послали его убить, так далеко. Ему необходимо узнать почему. Он еще раз осушил чашку.

– Я не знал, что они на нее нападут. И вы тоже, когда вернулись.

– Ну конечно, иначе мы бы не вернулись.

Тай покачал головой:

– Нет, это значит, что ваше мужество заслуживает уважения.

Ему в голову пришла мысль. Иногда вино отправляет твои мысли по такому пути, который ты бы иначе не нашел, подобно тому, как речной тростник скрывает, а потом открывает приток на болоте.

– Ты поэтому позволил младшему выпустить обе стрелы?

Прямой взгляд Бицана в смешанном свете его смущал. Тай начинал ощущать действие выпитого вина. Тагур сказал:

– Ее распластало по стене хижины. Они собирались раздавить ее насмерть. Зачем зря расходовать стрелы?

В лучшем случае, это половина ответа. Тай лукаво заметил:

– Зачем упускать возможность обеспечить солдату татуировку и повод похвастать?

Тагур пожал плечами:

– Это тоже. Он ведь вернулся обратно вместе со мной.

Тай кивнул.

Бицан сказал:

– Ты выбежал из хижины, зная, что они тебе помогут? – Голос его звучал напряженно. А почему нет? Они ведь сейчас слушали крики за стенами хижины.

Тай мысленно перенесся назад, в те отчаянные мгновения после смерти Яня.

– Я выбежал за лопатой.

Бицан шри Неспо рассмеялся коротким, неожиданным смехом:

– Против каньлиньских мечей?

Невольно Тай тоже рассмеялся. Отчасти из-за вина. И от воспоминания о пережитом страхе. Он тогда думал, что умрет.

Он стал бы одним из призраков Куала Нора.

Они снова выпили. Пронзительный голос умолк. Теперь начал вопить другой, не менее неприятный. Голос одного из тех, кто, казалось, до сих пор мучительно умирает где-то в ночи. Слушая его, разрывалось сердце и страдал рассудок.

Тай спросил:

– Ты думаешь о смерти?

Собеседник посмотрел на него:

– Каждый солдат о ней думает.

Такой вопрос задавать было нечестно. Это чужак, из народа, который совсем недавно был врагом и, весьма вероятно, еще будет врагом. Варвар в синих татуировках, живущий за пределами цивилизованного мира.

Тай выпил. Тагурское вино не заменит сдобренное пряностями или ароматами виноградное вино в лучших домах Девятого квартала, но сегодня ночью и такое хорошо.

Бицан вдруг пробормотал:

– Я сказал, что нам надо поговорить. Сказал об этом Гнаму, помнишь?

– Разве мы мало разговариваем? Жаль… жаль, что мы похоронили Яня там. Он бы заговорил тебя до такого состояния, что ты бы уснул, только чтобы отдохнуть от его голоса.

Похоронили там…

Такое неподходящее место для доброго, словоохотливого человека. И Янь проделал такой дальний путь… Какие вести он принес? Тай не знал. Он даже не узнал, осознал он, сдал ли его друг экзамены?

Бицан отвел глаза и посмотрел в окно на лунный свет. Он сказал:

– Если кто-то послал одного убийцу, могут послать и второго, когда ты вернешься или будешь в дороге. Ты это понимаешь?

Он понимал.

Бицан добавил:

– В крепости у Железных Ворот видели, как они ехали. Они спросят, где эти двое.

– Я им расскажу.

– И они пошлют сообщение в Синань.

Тай кивнул. Конечно, пошлют. Каньлиньский воин, приехавший так далеко на запад, в качестве убийцы? Это было важно. Не так важно, чтобы потрясти устои империи, Тай не был настолько важной фигурой, но случившегося достаточно, чтобы отправить сообщение из сонного пограничного форта. Его отправят с военной почтой, и оно дойдет очень быстро.

Бицан спросил:

– Значит, твой траур закончился?

– Почти. Он закончится к тому моменту, когда я попаду в Синань.

– Ты отправляешься туда?

– Придется.

– Потому что ты знаешь, кто ее послал?

Этого он не ожидал.

«Мне это предложил Синь Лунь». Последние слова Яня на земле, в жизни, под девятью небесами.

– Может быть, я знаю, как это выяснить…

Возможно, он знает даже больше, но он не готов думать об этом сегодня ночью.

– Тогда у меня есть другое предложение, – произнес тагур. – Даже два предложения. Чтобы попытаться спасти твою жизнь. – Он коротко рассмеялся и осушил еще одну чашку. – Кажется, мое будущее тесно связано с твоим, Шэнь Тай, и с полученным тобой подарком. Тебе нужно оставаться в живых так долго, чтобы ты успел послать за своими конями.

Тай это обдумал. Это было разумно с точки зрения Бицана – не надо было слишком напряженно думать, чтобы понять, что это правда.

Оба предложения тагура были хорошими.

Таю бы ни одно из них не пришло в голову. Ему необходимо вернуть себе прежнюю проницательность раньше, чем он доберется до Синаня, где тебя могут отправить в ссылку за то, что отдал лишний поклон, или не сделал нужного количества поклонов, или поклонился первым не тому человеку Он одобрил обе идеи тагура, с одним добавлением, которое казалось ему нужным. А потом они допили остатки вина из фляги, погасили свет и легли спать.

Перед тем как наступило утро, когда луна склонилась к западу, тагур тихо произнес со своего места на полу:

– Если бы я провел здесь два года, я бы стал думать о смерти.

– Да, – ответил Тай.

Свет звезд. Голоса снаружи, звучащие то сильнее, то слабее. Звезда Ткачихи раньше была видна, сияла в окно. На другом берегу Небесной Реки от своего возлюбленного…

– В основном они выражают скорбь, да?

– Да.

– Но они бы ее убили.

– Да…

* * *

Тай узнал стражника на воротах; тот приезжал к озеру, по крайней мере, дважды, с присланными ему припасами. Он не помнил его имени. Коменданта звали Линь Фун, это он знал. Невысокий решительный человек с круглым лицом и манерами, которые наводили на мысль о том, что крепость у Железных Ворот – лишь остановка на его пути, промежуток в карьере.

С другой стороны, комендант приехал к Куала Нору через несколько недель после того, как прибыл в крепость прошлой осенью, чтобы самому увидеть странного человека, который хоронит там мертвых.

Фун дважды поклонился Таю, когда уезжал вместе с солдатами и повозкой, и потом припасы привозили точно в срок. Честолюбивый человек этот Линь Фун, и несколько высокомерный. И он явно знал, когда навестил Тая у озера, кем был его отец. Но Тай решил, что в нем виден человек чести, и у него возникло ощущение, что комендант знаком с историей этого поля боя в горах.

Одним словом, не тот человек, которого ты выбрал бы в друзья, но ведь Тай приехал к Железным Воротам не за этим.

Комендант стоял, безупречный в своем мундире, сразу же за воротами, когда они открылись. Только что рассвело. В первую ночь своего путешествия Тай спал, но на вторую ночь его разбудили волки. Они не были в опасной близости или голодными, насколько он мог судить, но он предпочел прочесть молитвы за отца в темноте и поехать дальше под звездами, а не лежать на твердой земле в горах без сна. Никто из катайцев не был в хороших отношениях с волками, ни в легендах, ни в жизни, и Тай не был исключением. Он чувствовал себя в большей безопасности верхом на коне, и он уже влюбился в гнедого сардийского жеребца Бицана шри Неспо.

Они не потеют кровью, эти «божественные кони» – это легенда, поэтический образ, – но если бы кто-нибудь захотел прочитать о них изысканные стихи, Тай был бы рад выслушать их и одобрить. Он с безрассудной скоростью мчался сквозь ночь, луна светила ему в спину, и его охватила иллюзия, что этот большой конь не может неверно поставить копыто, что в скорости скрывается только радость, и нет никакой опасности в темноте ущелья.

Конечно, можно погибнуть, думая так. Но Таю было все равно: эта скачка слишком опьяняла. Он гнал сардийского коня по направлению к дому в ночи, и его сердце ликовало, пусть только в тот момент. Он сохранил скакуну тагурское имя – Динлал, что на их языке означало «призрак, дух» – и это ему подходило, во многих смыслах.

Обменяться лошадьми – это было первое предложение Бицана. Таю понадобится некий знак отличия, указал он, нечто такое, что его будет определять, убеждать людей в правдивости его рассказа о полученном подарке. Один конь, как символ двухсот пятидесяти коней в будущем.

Динлал также доставит его по назначению быстрее.

Обещание сардийских коней, которых может получить только он, должно сохранить ему жизнь, заставить других способствовать ему в поисках людей, которые явно не хотели, чтобы он остался в живых, и помочь выяснить почему.

Это было разумное предложение. Как была разумной – для Тая – та поправка, которую он внес в это предложение.

Он написал это на бумаге перед тем, как они расстались утром: документ, предоставляющий Бицану шри Неспо, командиру тагурской армии, право свободного выбора любых трех коней из двухсот пятидесяти в обмен на собственного коня, отданного по необходимости и по просьбе, и знак благодарности и признания мужества, проявленного в момент предательства приехавших из Катая людей у Куала Нора.

Последняя фраза должна помочь Бицану при встрече с его собственным командованием; оба они понимали это. Тагур не спорил. Он явно отдавал вместе с гнедым жеребцом нечто такое, что значило для него очень много. Через несколько мгновений после того, как Тай отправился в путь на восходе солнца, мчась вместе с ветром, он начал понимать почему.

Второе предложение Бицана имело целью ясно выразить то, что иначе оставалось опасно неопределенным. Настала очередь тагура взяться за чернила и бумагу за столиком Тая и писать на языке Катая, и его каллиграфия была медленной и выразительной.

«Нижеименованному командиру армии Тагура доверяется обеспечить передачу сардийских коней, подаренных высокочтимой и возлюбленной принцессой Чэнь Вань, по своей милости и с высшего благословения Льва Санграма в Ригиале, катайцу Шэнь Таю, сыну генерала Шэнь Гао, только ему одному и никому другому. Этих коней, числом двести пятьдесят, в данный момент, будут пасти и чистить…»

Там были еще подробности, определяющие местонахождение коней – на землях тагуров возле границы, недалеко от города Хсень в Катае, на некотором расстоянии от того места, где они сейчас находились, – и точные обстоятельства, при которых будут они переданы из рук в руки.

Эти условия были рассчитаны на то, чтобы никто не мог заставить Тая подписать приказ против его воли. В Синане были люди, и часто талантливые, обученные методам получения подобных подписей. И были другие, столь же искусные в их подделке.

Это письмо Тай должен был вручить коменданту крепости у Железных Ворот, чтобы тот скопировал его, а копию отправил с военной почтой ко двору императора.

Это могло сыграть решающую роль. Конечно, могло и не сыграть, но потеря империей этих коней, вполне возможно, приведет к тому, что любого нового убийцу (и тех, кто заплатил ему или ей) выследят, подвергнут пыткам для получения информации и изобретательно выпотрошат перед тем, как позволят умереть.

Пока Тай ехал на восток, и, конечно, особенно сейчас, когда въезжал на Динлале в открытые ворота крепости и натягивал поводья перед Линь Фуном в главном внутреннем дворе, он понимал: после того как пришло известие, что первая попытка провалилась, могли послать и второго убийцу. Но он не ожидал увидеть убийцу здесь, в крепости у Железных Ворот, за спиной у коменданта. Одетую в черное, с двумя скрещенными каньлиньскими мечами в ножнах за спиной.

Она была меньше ростом, чем первая женщина, но ее движения отличались той же гибкостью. Такая походка почти выдавала воина Каньлиня. Так двигаться и даже так стоять обучали на горе Каменный Барабан. Там заставляли танцевать, балансируя на шаре.

Тай пристально смотрел на женщину. Черные волосы не подвязаны и падают до талии. Он понял, что она только что проснулась. Что, впрочем, не делало ее менее опасной.

Тай достал лук из футляра на седле и наложил стрелу на тетиву. В горах обычно держат лук и стрелы наготове, против волков и котов. Он не спешился, поскольку умел стрелять из седла: сперва служил в северной коннице за Длинной стеной, а потом обучался на горе Каменный Барабан. В этом последнем факте можно увидеть иронию, если настроение подходящее. За ним посылали воинов Каньлиня. Посылал один человек…

– Что вы делаете? – спросил комендант.

Женщина остановилась в пятнадцати шагах от него. У нее были широко расставленные глаза и широкий рот. Учитывая, кто она такая, может статься, она стоит слишком близко, если у нее есть кинжал. Тай заставил коня отступить на несколько шагов.

– Она здесь для того, чтобы убить меня, – произнес он довольно спокойно. – Другая женщина из Каньлиня уже пыталась, у озера.

– Нам об этом известно, – ответил комендант Линь.

Тай моргнул, но не оторвал глаз от женщины. Медленными движениями она стряхнула кожаные ремни сначала с одного плеча, потом с другого, все время держа руки на виду. Мечи упали у нее за спиной в пыль. Она улыбнулась. Он не поверил этой улыбке.

Во дворе собралась толпа солдат. Как же, утреннее приключение! Здесь, на краю света, их бывает немного.

– Откуда вам об этом известно? – уточнил Тай.

Комендант бросил быстрый взгляд на женщину позади него. Пожал плечами:

– Она сказала нам вчера ночью. Она приехала сюда, преследуя ту, другую. Приехала на закате. Хотела ехать к вам ночью. Я велел ей подождать до утра, сказал, что если у Куала Нора может произойти что-то нехорошее, то оно уже произошло, так как те, другие, на несколько дней опередили ее. – Он помолчал. – Что-нибудь действительно произошло?

– Да.

Лицо коменданта осталось бесстрастным.

– Они мертвы? Толстый студент и женщина?

– Да.

– Оба? – Женщина заговорила в первый раз. Голос ее на рассветном дворе прозвучал тихо, но ясно. – Сожалею…

– Горюешь о своей компаньонке? – Тай сдерживал гнев.

Она покачала головой. Улыбка исчезла. У нее было умное, живое лицо, высокие скулы; распущенные волосы отвлекали его внимание.

– Меня послали убить ее. Я горюю о ее спутнике.

– Толстый студент, – повторил Линь Фун.

– Этот студент был моим другом, – сообщил Тай. – Чоу Янь проделал долгий путь из знакомого ему мира, чтобы рассказать мне что-то очень важное.

– Он это сделал? – Снова женщина. – Он тебе сказал?

Она шагнула ближе. Тай быстро поднял руку, держа в другой лук. Она остановилась. Снова улыбнулась широким ртом. Улыбка каньлиньского воина может сама по себе внушать беспокойство, подумал Тай.

Она покачала головой:

– Если бы я приехала убить вас, вы были бы уже мертвы. Мне даже не пришлось бы подходить к вам близко. Вам это следует знать.

– Возможно, ты хочешь сначала получить ответы на свои вопросы, – холодно ответил он. – И ты это знаешь.

Теперь пришла ее очередь заколебаться. Это доставило ему удовольствие. Она слишком уверена в себе. На горе Каменного Барабана были в ходу не только клинки, луки и пружинистые прыжки, которые заканчивались ударом ноги в грудь или в голову и, довольно часто, смертью. Там учили, как обезоружить противника словами, сбить его с толку или успокоить.

Его друг мертв. Убит одной из таких женщин-воинов. Он держал это в себе, испытывая холодную ярость.

Теперь ее взгляд стал оценивающим, но не в том смысле, как раньше у других женщин. Она оценивала его не для схватки – либо тянула время, на мгновение оказавшись в невыгодном положении, либо говорила правду о том, зачем она здесь. Ему нужно было решить. Я мог бы просто застрелить ее, подумал Тай.

– И почему одного каньлиньского воина послали убить другого?

– Потому что она – не каньлиньский воин.

Комендант крепости повернулся и посмотрел на нее.

Женщина продолжала:

– Она ушла полгода назад. Покинула предназначенное ей святилище недалеко от Синаня и исчезла в городе. Начала убивать за деньги. Потом ее кто-то нанял, как мы узнали, чтобы поехать сюда и сделать то же самое.

– Кто ее нанял?

Девушка покачала головой:

– Мне не сказали.

– Она была воином Каньлиня. Она хотела драться со мной и сказала, что не делает этого только потому, что получила точный приказ.

– И вы думаете, такой приказ можно отдать воину, который служит Каменному Барабану, господин Шэнь Тай? Вы были на Горе. Вам следует знать.

Тай перевел взгляд с нее на Линь Фуна. Тот слушал очень внимательно. Все это для него было новостью, конечно, а новости на таком дальнем западе были звонкой монетой.

Таю вовсе не хотелось, чтобы его жизнь обсуждали на открытом дворе крепости. Она, вероятно, это понимает, подумал он. Она игнорировала его вопрос о том, зачем ее сюда послали. Это могло говорить о сдержанности или быть способом увести его в менее открытое место.

Его жизнь была такой простой, всего несколько дней назад…

– Комендант может приказать кому-нибудь меня обыскать, – предложила девушка тихим, четким голосом. Словно прочла его мысли. И прибавила: – У меня в правом сапоге кинжал. Больше ничего. Можно еще связать мне руки, чтобы мы могли поговорить наедине или в присутствии коменданта, если пожелаете.

– Нет, – Линь Фун бросил на нее гневный взгляд. Ему не нравилось такое решительное поведение женщины. Любому военному офицеру это не понравилось бы. – Я буду присутствовать. Не вы здесь ставите условия. Вы оба находитесь под моей ответственностью, и, по-видимому, уже погибли люди. У меня тоже есть вопросы, нужно доложить наверх.

Всегда требовалось докладывать наверх. Империя могла бы утонуть в этих докладах, подумал Тай.

Женщина пожала плечами. У Тая возникло ощущение, что она предвидела или даже намеренно вызвала такую реакцию. Ита, ему нужно принять решение.

Он вложил стрелу в колчан и поклонился. Посмотрел вверх и направо. Стражник с дыркой на месте зуба и намечающейся лысиной все еще стоял на стене, глядя вниз. Тай показал на него рукой.

– Вон тот пусть позаботится о моем коне. Выведет, напоит и накормит его. Я помню, что он разбирается в лошадях.

В любое другое время выражение радости на лице этого человека доставило бы ему удовольствие.

Таю позволили на несколько минут остаться одному чтобы умыться и переодеться. Он переобулся в расшитые туфли, которые ему дали. Слуга – один из приграничных жителей, прислуживающих солдатам, – взял его одежду и сапоги для верховой езды, чтобы почистить их.

Много лет назад Таю пришла в голову мысль: обычно ожидают, что важные жизненные решения появятся после долгих и сложных размышлений. Иногда так и происходит. Но в других случаях можно проснуться утром (или вытереть лицо и руки в пыльном приграничном форте) и внезапно ясно осознать, что выбор уже сделан. Осталось только осуществить его…

Тай не видел ясного плана своей дальнейшей жизни и не мог бы сказать в то утро, почему у него внезапно возникла такая уверенность.

Ожидавший солдат проводил его через два внутренних двора в приемный павильон коменданта в восточном конце крепости. Он объявил о приходе Тая и откинул полотняный клапан, закрывавший дверной проем от ветра. Тай вошел.

Линь Фун и женщина уже были там. Тай поклонился, потом сел вместе с ними на приподнятую платформу в центре комнаты. Он устроился на циновке скрестив ноги и неожиданно обнаружил рядом с собой чай на синем лакированном подносе, украшенном рисунком веток ивы с двумя строчками из поэмы Чань Ду о плакучей иве.

Павильон был скромно украшен, и все же он оказался красивее, чем все помещения, куда Таю доводилось входить за эти два года. На низком столике за спиной коменданта стояла бледно-зеленая ваза. Тай долго смотрел на нее. Вероятно, слишком долго. Выражение его лица, подумал он кисло, наверное, немного напоминало выражение лица того солдата, когда он смотрел вниз со стены на коня.

– Это очень красивое изделие, – заметил он.

Линь Фун улыбнулся, довольный, и не в силах это скрыть.

Тай откашлялся и поклонился, не вставая:

– Развяжите ее, пожалуйста. Или не связывайте ее из-за меня.

Безумие на первый взгляд. Но он был так уверен, что прав, что это его даже пугало.

Он посмотрел на женщину, которую тщательно связали по рукам и ногам. Она спокойно сидела на другой стороне возвышения.

– Почему? – комендант Линь, как бы ему ни понравился комплимент его вкусу, не любил менять свои планы.

– Она не нападет на меня в вашем присутствии, – Тай осознал это, пока умывался. – Каньлинь существует уже шестьсот лет, благодаря тому, что ему могут доверять и двор, и армия. Но это доверие будет сильно подорвано, если один из воинов убьет коменданта военной крепости или человека, находящегося под его защитой. Их святилища, их неприкосновенность могут быть уничтожены. И, кроме того, я думаю, что она говорит правду.

Женщина снова улыбнулась, опустив большие глаза, словно веселилась про себя.

– Комендант может быть участником моего заговора, – произнесла она.

В интимной обстановке этой комнаты, не заглушенный ветром во дворе, ее тихий голос смущал его. Прошло уже два года с тех пор, как я слышал такой голос, подумал Тай.

– Но это не так, – возразил он раньше, чем комендант мог высказать свое возмущение. – Я не такая уж важная персона. По крайней мере, не был ею раньше.

– Раньше чего? – спросил комендант, забыв о том, что собирался сказать.

Тай ждал. Линь Фун несколько мгновений смотрел на него, потом резко кивнул солдату. Тот шагнул вперед и начал развязывать женщину, при этом стараясь не ступать на платформу: дисциплина здесь была на высоте.

Тай смотрел, пока он не закончил, а потом продолжал вежливо ждать. Через секунду комендант понял намек и отпустил солдат.

Женщина аккуратно скрестила ноги и положила ладони на колени. На ней по-прежнему была черная туника с капюшоном и черные штаны в обтяжку для верховой езды, и то, и другое из простого пенькового волокна. Она воспользовалась паузой, чтобы заколоть волосы наверх. Она не потерла запястья, хотя тугие веревки должны были натереть кожу. У нее маленькие руки, отметил Тай; никто бы не подумал, что она может быть воином. Но он-то знал.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Вэй Сун, – ответила она с легким поклоном.

– Ты живешь на горе Каменный Барабан?

Она нетерпеливо покачала головой.

– Вряд ли я добралась бы сюда так быстро. Я из святилища возле Ма-вая. Как и та отступница.

Тай сказал глупость. Гора Каменный Барабан, одна из Пяти Священных Гор, находилась далеко на северо-востоке. А вот названное ею место – недалеко от Синаня, рядом с почтовым постоялым двором и знаменитыми горячими источниками с их павильонами, бассейнами и садами, куда ездит отдыхать император и его фавориты.

– Раньше чего, господин Шэнь? – повторил комендант. – Вы мне не ответили.

Таю потребовалось сделать усилие, чтобы в его голосе не прозвучало раздражение, но оно присутствовало. Резкий, придирчивый человек. И в данный момент – очень важная для Тая персона. Тай повернулся к нему.

Очевидно, момент настал.

Он живо ощущал развилки дорог, разветвления рек; один из тех моментов, после которых жизнь уже не может быть такой, какой была бы в другом случае.

– Я получил подарок от тагуров, – сказал он. – От их двора и от нашей собственной принцессы.

– Принцесса Чэнь-Вань сделала вам персональный подарок? – Изумление, причем – плохо скрытое.

– Да, комендант.

Линь Фун явно усиленно думал.

– Потому что вы хоронили мертвых?

Пусть этот человек занимал незначительный пост, но он не был глупцом.

Тай кивнул:

– Они в Ригиале оказали мне слишком большую честь.

– Слишком большую честь? Они варвары! – резко возразил команд ант Линь. Он взял свою фарфоровую чашу и отпил горячего, пряного чая. – Они не понимают, что такое честь.

– Возможно, – ответил Тай, стараясь говорить бесстрастным тоном.

Потом он рассказал им о конях и смотрел, как они оба реагируют.

Глава 4

– Где они? Эти кони?

Конечно, это был правильный вопрос. Комендант побледнел. Он явно усиленно соображал, попутно борясь с возбуждением. Опыт не очень-то помогает справиться с некоторыми новостями. Слишком глубокие, горизонтальные морщины прорезали сейчас его лоб. Линь Фун казался испуганным. Тай не совсем понимал причину, но это было заметно. Каньлиньская женщина-воин, напротив, оставалась спокойной – внимательная, но невозмутимая.

Однако Тай когда-то жил на горе Каменный Барабан. Он видел, что это лишь поза, способ заставить себя успокоиться, имитируя спокойствие. А это означало, что она не была спокойной. Она очень молода, эта Вэй Сун, вдруг понял он. Моложе, чем была убийца. Вероятно, она ровесница его сестры.

– У меня их нет, – просто ответил он.

Глаза Линь Фуна вспыхнули:

– Я видел, как вы приехали. Я это знаю.

Раздражение бывает у некоторых людей реакцией на неожиданность.

– Вы никогда не доберетесь до двора живым с сардийскими конями, если у вас не будет военного сопровождения, – заметила женщина. – А тогда вы будете в долгу у армии.

Молодая, но у нее быстрый ум.

Комендант бросил на нее злобный взгляд.

– Вы все в долгу у армии. Неплохо бы об этом помнить.

Начинается, подумал Тай.

Старая-старая сказка о народе Катая и его соперниках. Мелкие княжества, воюющие друг с другом, когда-то давно; честолюбивые мужчины и женщины при императорском дворе сейчас. Военные губернаторы, префекты, мандарины девяти рангов, религиозные ордена, дворцовые евнухи, юристы-советники, императрицы и наложницы, и так далее, и так далее… – все они стремятся возвыситься, толпясь вокруг императора, а император – это солнце.

Он вернулся в империю всего несколько часов назад, не больше.

Тай сказал:

– Кони будут ждать в крепости по ту сторону границы, недалеко от Хсеня. Мне надо послать письма ко двору с военной почтой, в которых это объясняется.

– Кто за них отвечает? – Комендант пытался продумать ситуацию.

– Один офицер тагуров с перевала над Куала Нором. Это он принес мне известие о подарке.

– Но тогда они могут снова забрать их! Оставить у себя!

Тай покачал головой:

– Только в случае моей смерти.

Он достал из кармана туники первое письмо из Ригиала. В его голове вдруг промелькнуло воспоминание о том, как он читал его у озера, под гомон птиц. Он почти почувствовал ветер.

– Принцесса Чэнь-Вань сама его подписала, комендант. Мы должны проявить осторожность и не оскорблять ее предположением, что тагуры могут отобрать ее подарок.

Линь Фун нервно прочистил горло. Он чуть было не потянулся за письмом, но сдержался; проверять подпись было бы проявлением неуважения к Таю. Комендант был вспыльчивым и негибким человеком, но ему была не чужда учтивость, даже здесь, в глуши.

Тай бросил взгляд на женщину. Она слегка улыбалась, забавляясь смущением Фуна, и не пыталась это скрыть.

– Они оставят их у себя, если я не приеду лично, – прибавил Тай. Именно об этом он договорился с Бицаном шри Неспо в конце долгой ночи в хижине.

– А, – подняла голову Вэй Сун. – Вот как вы остаетесь в живых?

– Как я пытаюсь остаться в живых.

Взгляд ее стал задумчивым:

– Трудный подарок, который ставит под угрозу вашу жизнь.

Настала очередь коменданта покачать головой. Казалось, его настроение изменилось.

– Трудный? Это еще слабо сказано! Это… это горящая хвостатая звезда, несущаяся по небу. Доброе предзнаменование или дурное, в зависимости от того, что она пересекает.

– И в зависимости от того, кто читает эти знаки, – тихо произнес Тай. Собственно говоря, он не любил алхимиков и астрологов.

Комендант Линь кивнул:

– Эти кони должны стать великолепным даром – для вас и для всех нас. Но вы возвращаетесь в трудные времена. Синань – опасное место.

– Он всегда был опасным, – согласился Тай.

– А сейчас еще больше, – сказал комендант. – Все будут хотеть отобрать ваших коней. За них вас могут разорвать на части. – Он сделал глоток чая. – У меня есть одна идея.

Он явно усиленно думал. Таю стало его почти жалко: Линь получил назначение в тихий форт на границе, надеялся добиться успеха, поддерживать порядок, служить достойно, подняться выше в свое время.

А тут появляются двести пятьдесят «божественных коней». То есть почти появляются.

И в самом деле – хвостатая звезда. Комета, прилетевшая с запада.

– С благодарностью выслушаю любые ваши мысли, – ответил Тай. Он чувствовал, что снова заговорил официальным слогом; это был способ справиться с тревогой. Он так давно не жил в этом запутанном мире. В любом мире за пределами озера, лугов и могил. Но ему казалось, он знает, что будет дальше. Некоторые ходы в игре можно предвидеть.

– Ваш отец был великим лидером, все мы его оплакиваем, и на западе – особенно. Армия у вас в крови, сын генерала Шэня. Примите этих коней-драконов от имени Второго военного округа! Он ближе всех от Куала Нора! Наш военный губернатор находится в Чэньяо. Явитесь к губернатору Сюю и предложите «божественных коней» ему Можете себе представить, какой ранг вам присвоят? Какие почести и слава вас ждут!

Как он и ожидал.

И это объясняло страх Линь Фуна. Он явно понимал, что если, по крайней мере, не попытается сохранить коней для здешней армии, это плохо скажется на его собственном послужном списке, справедливо это или нет. Тай посмотрел на него. С одной стороны, эта идея была соблазнительной, она сулила быстрое решение проблемы. С другой…

Он покачал головой:

– И я сделаю это, комендант Линь, раньше, чем появлюсь при дворе? Раньше, чем сообщу нашему великому императору и его советникам о том, что принцесса, его дочь, оказала мне эту высокую честь? Раньше, чем расскажу об этом первому министру? Могу себе представить, как на это посмотрит первый министр Цинь Хай.

– И раньше, чем об этих конях узнают другие военные губернаторы? – Каньлиньская женщина-воин говорила тихо, но очень четко. – Армия не представляет собой единого целого, комендант. Неужели вы думаете, например, что у Рошаня с северо-востока не появится собственных мыслей насчет того, кому принадлежат эти кони? Он ведь сейчас командует Императорскими конюшнями, не так ли? Вы не думаете, что его мнение может иметь значение? Может быть, господину Шэню, возвращающемуся после двух лет изоляции, необходимо знать немного больше до того, как отдать такой подарок первому, кто попросит об этом?

Взгляд, который бросил на нее комендант, был полон яда.

– Ты, – рявкнул он, – не имеешь никаких прав в этой комнате! Ты здесь только для того, чтобы допросить тебя насчет убийцы, и этот допрос еще впереди.

– Да, надеюсь, – согласился Тай. Он набрал в грудь воздуха. – Но я бы хотел дать ей права, если она согласится. Я бы хотел нанять ее в качестве телохранителя на предстоящий мне дальнейший путь.

– Я согласна, – быстро ответила женщина.

Их взгляды встретились. Она не улыбнулась.

– Но вы же считали, что она приехала, чтобы убить вас! – возразил комендант.

– Считал. Теперь я думаю иначе.

– Почему?

Тай снова бросил взгляд на женщину. Она сидела изящно, снова опустив глаза, и казалась совершенно спокойной. Впрочем, ему казалось, что это напускное спокойствие.

Он обдумал свой ответ. Потом позволил себе улыбнуться. Чоу Янь получил бы удовольствие от этого момента, подумал Тай. Он просто наслаждался бы им, а потом рассказывал бы эту историю, без конца украшая ее разными подробностями. При мысли о друге улыбка Тая погасла, и он коротко ответил:

– Потому что она подвязала волосы перед тем, как пришла сюда.

Выражение лица коменданта менялось.

– Она… потому что…

Тай заставил себя говорить серьезно. Этот человек еще некоторое время будет иметь для него большое значение. Гордость Линь Фуна следовало пощадить.

– У нее свободны руки и ноги, а в волосах спрятано, по крайней мере, два предмета, заменяющих оружие. Каньлиньских воинов учат убивать такими предметами. Если бы она захотела, чтобы я умер, я был бы уже мертв. И вы тоже. Если бы она была еще одной отступницей, ее бы не волновали последствия этого убийства для Каменной горы. Возможно, ей даже удалось бы убежать.

– Три предмета, – поправила его Вэй Сун. Она вытащила из волос одну из длинных заколок и положила ее на помост. Она лежала там, поблескивая. – И – было бы предпочтительней убежать, но при выполнении определенных заданий это не предполагается.

Похоже, комендант внутренне смирился, признав, что он сделал все, что мог, и сумеет выдержать и ответить на любую критику вышестоящих начальников. Но это – за пределами его возможностей, и вообще далеко за рамками жизни приграничной крепости. Здесь говорили о дворе императора.

Линь Фун выпил свой чай, спокойно налил себе еще из темно-зеленого керамического чайника, стоящего рядом на лаковом подносе. Тай сделал то же из своего чайника. Он посмотрел на женщину. Заколка лежала перед ней, длинная, как кинжал. Ее головка в виде феникса была из серебра.

– По крайней мере, вы нанесете визит Сю Бихаю, губернатору, в Чэньяо?

Выражение лица Линь Фуна было серьезным. Это просьба, не более. С другой стороны, комендант не предложил ему посетить префекта в Чэньяо. Армия против гражданских служб, вечное противостояние. Некоторые вещи не меняются из года в год, из сезона в сезон.

Комментировать это нет необходимости. И если он также встретится с префектом, это его личное дело. Тай просто сказал:

– Конечно, нанесу, если губернатор Сю окажет мне честь принять меня. Я знаю, что он был знаком с моим отцом, и надеюсь получить у него совет.

Комендант кивнул:

– Я тоже пошлю письмо. Что касается совета… вы долго отсутствовали, не так ли?

– Очень долго, – ответил Тай.

Луны над чашей в горах, прибывающие и убывающие, серебряный свет на холодном озере. Снег и лед, и грозы. И голоса мертвых в голосе ветра…

Линь Фун снова казался удрученным. Тай вдруг обнаружил, что ему начинает нравиться этот человек.

– Мы живем в трудные времена, Шэнь Тай. На границах все спокойно, империя расширяется, Синань в расцвете славы. Но иногда такая слава…

Женщина сидела очень тихо, слушая.

– Мой отец говорил, что времена всегда трудные, – тихо заметил Тай, – для тех, кто в них живет.

Комендант обдумал это.

– Есть степени, полярности. Звезды выстраиваются в определенном порядке, или не выстраиваются… – это была цитата из текста Третьей династии. Тай учил его к экзаменам. Линь Фун колебался.

– Во-первых, начать стоит с того, что почтенная императрица больше не живет во дворце Да-Мин. Она удалилась в храм к западу от Синаня.

Тай втянул в себя воздух. Это была важная новость, хоть и ожидаемая.

– А госпожа Вэнь Цзянь? – тихо спросил он.

– Ее сделали Драгоценной Наложницей и поселили в крыле дворца императрицы.

– Понятно, – сказал Тай. А потом, так как это было для него важно, спросил: – А дамы, прислуживавшие императрице? Что с ними?

Комендант пожал плечами:

– Откуда мне знать? Полагаю, они отправились с ней, по крайней мере, некоторые.

Три года назад сестра Тая уехала в Синань на службу к императрице, в качестве придворной дамы. Это была привилегия, дарованная дочери Шэнь Гао. Таю необходимо выяснить, что случилось с Ли-Мэй. Его старший брат должен знать…

Его старший брат – это еще одна проблема.

– Это действительно перемена, как вы сказали. Что еще я должен знать?

Линь Фун взял свою чашку, потом поставил. И сказал, мрачно:

– Вы назвали имя первого министра. Это была ошибка. Увы, первый министр Цинь Хай умер прошлой осенью.

Тай моргнул, потрясенный. Он не был к этому готов, совсем. На мгновение ему показалось, что мир закачался, словно рухнуло какое-то дерево колоссальных размеров и крепость сотрясается от грохота.

Заговорила Вэй Сун:

– Общее мнение, хотя мы слышали нечто иное, что он умер от болезни, вызванной осенней простудой.

Комендант пристально посмотрел на нее.

«Мы слышали нечто иное».

Эти слова можно было назвать государственной изменой.

Однако комендант Линь ничего не сказал. Никто никогда не взялся бы утверждать, что армия любит блестящего, всевластного первого министра императора Тайцзу.

Цинь Хай, высокий, с редкой бородой и узкими плечами, правил от имени императора четверть века, в период роста богатства и территорий Катая. Властный, фанатично преданный Тайцзу и Небесному Трону, он славился подозрительностью и повсюду имел шпионов. Первый министр мог отправить в ссылку – или казнить – человека за то, что он слишком громко что-нибудь сказал в винной лавке и это услышал не тот человек.

Его ненавидели и ужасно боялись. Возможно, он был незаменимым.

Тай ждал, глядя на коменданта. Теперь будет названо другое имя. Должно быть названо.

Комендант Линь отпил чая и сказал:

– Новый первый министр, назначенный мудростью императора, – Вэнь Чжоу, он… знатного происхождения. – Пауза была намеренной, конечно. – Вам, вероятно, знакомо его имя?

Знакомо. Конечно, знакомо. Вэнь Чжоу был двоюродным братом Драгоценной Наложницы.

Но это не главное. Тай закрыл глаза. Он вспоминал аромат духов, зеленые глаза, соломенные волосы, голос: «А если один человек попросит меня… предложит мне стать его личной куртизанкой или даже наложницей?»

Он открыл глаза. Оба собеседника глядели на него с любопытством.

– Я знаю этого человека, – сказал Тай.

* * *

Комендант Линь Фун из крепости Железные Ворота не мог бы назвать себя философом. Он был профессиональным солдатом и сделал свой выбор в самом начале жизни, поступив в армию вслед за старшим братом.

И все же, с годами, по мере продвижения вверх по служебной лестнице, он начал понимать (с должным смирением), что более склонен к определенному мышлению и, возможно, больше ценит красоту и этим отличается от своих товарищей по службе – солдат, а потом и офицеров.

Среди прочих вещей, он получал большое удовольствие от культурной беседы. Попивая вино в одиночестве в своей комнате поздним вечером, Линь Фун признался себе, что ему не дает уснуть пугающе сильное чувство, которое можно назвать возбуждением.

Шэнь Тай, сын покойного генерала Шэня, оказался тем человеком, которого Линь Фун хотел бы оставить в своей крепости на несколько дней или даже недель – такую искру зажигали мысли этого человека и необычная история его жизни.

Беседа за ужином заставила коменданта понять с грустью, насколько бедными были его здешние ежедневные занятия и его круг общения.

Он задал этому человеку очевидный (для него) вопрос:

– Вы уже дважды на длительный период уезжали за границу. Древние мудрецы учат, что в этих поступках таится опасность для души. – Он улыбнулся, чтобы собеседник не почувствовал в его словах ни яда, ни оскорбления.

– Некоторые учат так. Но не все.

– Это правда, – пробормотал Линь Фун и жестом велел слуге налить еще вина. Он чувствовал себя немного неуверенно, когда речь шла о различных учениях древних мудрецов: у солдата нет времени изучать подобные вещи.

Шэнь Тай казался задумчивым. По его странным, глубоко посаженным глазам было видно, что мозг его работает над этим вопросом. Он учтиво произнес:

– В первый раз, комендант, я бы очень молодым офицером. Я отправился на север к народу богю, потому что мне приказали, вот и все. При всем уважении, я сомневаюсь, что вы бы предпочли уехать в крепость у Железных Ворот, если бы ваши желания принимали во внимание.

Значит, он заметил! Фун рассмеялся с некоторым смущением.

– Это почетное назначение, – возразил он.

– Разумеется.

Немного помолчав, Фун сказал:

– Я понял вас, конечно. И все-таки, побывав за границами империи один раз, не по своему выбору, – второй раз…

Не спеша, невозмутимо – явно хорошо воспитанный человек, – Тай ответил:

– Второй раз я почтил память моего отца. Вот почему я поехал к Куала Нору.

– Не было других способов почтить его память?

– Уверен, что были, – вот и все, что ответил Шэнь Тай.

Фун прочистил горло, смутившись. Он слишком истосковался по таким разговорам, понимал комендант, слишком соскучился по умным беседам. Это могло заставить человека перейти дозволенные границы светских условностей. Он поклонился.

Этот Шэнь Тай – сложный человек, но утром он уедет и будет вести жизнь, которая вряд ли когда-нибудь еще приведет их друг к другу. Неохотно, но понимая необходимость соблюдать приличия, комендант сменил тему разговора и заговорил о тагурах и их крепости к северу от озера. О том, что Шэнь Тай мог о ней рассказать.

В конце концов, тагуры находились сейчас в сфере его ответственности и останутся в ней, пока его не переведут куда-то в другое место.

Некоторые люди умеют выскользнуть из общества и снова в него вернуться. Очевидно, этот человек был одним из них. Линь Фун понимал, что сам он не такой и никогда таким не станет; ему слишком нужна безопасность, рутинность для подобной неопределенности. Но Шэнь Тай все же заставил его понять, что бывают, – или могут быть, – другие способы жить. Наверное, подумал комендант, ему помогло то, что его отцом был Командующий левым флангом.

Оставшись один в своей комнате, Линь Фун пил вино. Он думал о том, заметил ли его гость, что они раньше пили чай, и как это здесь необычно. Это был новый предмет роскоши, который только начинали привозить в Синань, импортируя с далекого юго-запада: еще одно следствие мира и развития торговли при императоре Тайцзу.

Линь узнал об этом напитке из писем своих друзей и попросил прислать ему немного. Он очень сомневался, что новый обычай уже принят многими другими комендантами их крепостей. Он даже заказал специальные чашки и подносы и сам их оплатил.

Он не был уверен, что ему нравился вкус этого напитка, даже подслащенный горным медом. Но ему нравилось считать себя человеком, не оторвавшимся от двора и от городской культуры даже здесь, на далекой границе, где почти невозможно найти человека, с которым стоило бы поговорить.

Что делать, если перед тобой такая жизнь? Напоминать себе снова и снова, что ты – цивилизованный человек, подданный самой цивилизованной империи из всех, какие знала история.

Времена меняются. Смерть первого министра, новый первый министр, даже характер и состав армии – все эти нынешние иностранные войска, так отличающиеся от тех, в которые поступил когда-то Линь Фун. Среди военных губернаторов нарастала большая напряженность. Сам император постарел, отошел от дел, и кто знает, что будет дальше? Комендант Линь не любил перемен. Это был недостаток его характера, возможно, но чтобы уцелеть с таким недостатком, человек мог держаться за то основное, в чем он уверен, не так ли? Разве это не обязательное условие?

* * *

В крепости у Железных Ворот была только одна комната для гостей.

Эта крепость – не то место, куда приезжают значительные посетители. Торговые пути лежат дальше к северу. Перевал под подходящим названием Нефритовые Ворота охраняет эти пути и текущие по ним богатства. Все блага достаются этой части света.

Комната для гостей была маленьким внутренним помещением на втором уровне основного здания: никаких окон, никакого внутреннего дворика внизу. Тай пожалел, что не предпочел общую комнату, где, по крайней мере, могло быть больше воздуха. Однако если подумать, выбора у него не было: нужно совершать поступки, которые отражают твой статус, иначе ты смутишь окружающих тебя людей.

Он должен был занимать отдельную комнату. Он был важным гостем.

Тай уже какое-то время назад задул свою свечу Комната была жаркой, темной, лишенной воздуха. Ему никак не удавалось уснуть. Его мысли были полны Чоу Янем, который умер.

Здесь не было голосов-призраков в темноте, только тихо перекликались часовые на стенах. В ущелье тоже не было призраков в течение тех двух ночей, которые он провел там по дорогое сюда. Это было непривычно – тишина после заката. Так же непривычно, как не видеть луны и звезд.

Если уж на то пошло, непривычным было и присутствие молодой женщины по другую сторону от своей двери, в коридоре – по ее категорическому настоянию – на страже.

Здесь он не нуждается в охране, сказал ей Тай. Вэй-Сун даже не потрудилась ответить. А выражение ее лица говорило о том, что, по ее мнению, ее нанял глупец.

Они не говорили об оплате. Во-первых, Тай знал обычные каньлиньские расценки. Во-вторых, он предполагал, как она ответила бы на подобный вопрос: что-нибудь о том, что она не успела вовремя приехать к Куала Нору, чтобы спасти его, и поэтому служить ему теперь требует ее честь. Ему необходимо узнать больше о той, первой женщине у озера, и, самое важное – узнать, кто ее послал и почему.

Янь назвал имя их школьного друга, Синь Луня. А помимо этого Тай все больше опасался еще одного человека.

В любом случае, плата Вэй Сун едва ли имела значение. Теперь он мог позволить себе телохранителя. Или двадцать телохранителей. Он мог нанять личный дуй[4] из пятидесяти всадников и нарядить их в одежду выбранной им расцветки. Мог одолжить любые необходимые ему деньги под залог сардийских коней.

Его семья всегда – и не без оснований – считалась достаточно обеспеченной, но Шэнь Гао прожил свою жизнь боевым офицером, командиром на полях сражений, а не честолюбивым придворным, стремившимся к признанию и наградам, сопровождающим их. Вот его старший сын – совсем другой человек, но сегодня ночью Тай еще не был готов думать о Лю.

Его мысли вернулись к женщине за дверью, что тоже не помогло погрузиться в сон. Для нее в коридоре положили соломенный тюфяк. Они к этому привыкли. Мало-мальски высокие гости устраивали слуг на ночь снаружи или даже внутри комнаты. Просто Тай не думал о себе, как о «высоком госте».

Другая женщина из Каньлиня – отступница, по словам Вэй Сун, – вероятно, спала там же, когда Янь занимал эту постель несколькими ночами раньше.

Можно посмотреть на это, как на симметрию, на две хорошо сбалансированные строчки стихотворения, или как на нечто более мрачное. Это ведь жизнь, а не поэма, и Янь, верный, добрый, почти всегда смеющийся, лежит в могиле в трех днях пути отсюда, за ущельем.

К западу от Железных Ворот,К западу от Нефритовых ВоротНе будет старых друзей…

У Тая там теперь навсегда останется друг.

Он прислушался, но ничего не услышал в коридоре. И при этом не мог вспомнить, закрыл ли дверь на засов. Он уже забыл о такой привычке.

А еще прошло уже больше двух лет с тех пор, когда он находился так близко от женщины. Тем более – после наступления темноты, в тишине.

Против его воли, воображение рисовало ее: овальное лицо, широкий рот, настороженные, насмешливые глаза под изогнутыми дугами бровей. Брови ее собственные, а не нарисованные по моде Синаня. По крайней мере, такой была мода два года назад. Вероятно, она изменилась. Она всегда менялась. У Вэй Сун была стройная фигурка, быстрые движения, длинные черные волосы. Распущенные, когда он впервые увидел ее сегодня утром.

Это последнее воспоминание оказалось слишком большим испытанием для мужчины, который прожил один так долго, как он.

Мысли Тая поплыли по залитым лунным светом рекам, притянутые воспоминанием, словно морем. Неудивительно, что он поймал себя на воспоминании о золотых волосах Весенней Капели, тоже распущенных, а потом – неожиданно – возник образ совершенно другой женщины.

Он подозревал, что именно после тех новостей, которые он узнал сегодня вечером, он ясно вспомнил Вэнь Цзянь, Драгоценную Наложницу, любимую наложницу самого императора, в тот единственный раз, когда он видел ее вблизи: золотисто-нефритовое очарование в весенний день в парке Длинного озера. Верхом на лошади, смеющаяся (рябь в воздухе, похожая на песню птицы), окутанная мерцанием, аурой. Шокирующее желанная. Недостижимая. Опасная, даже в сновидениях или в мечтах.

А ее красивый, гладкий как шелк двоюродный брат, как он сегодня узнал, теперь первый министр империи. С осени.

Опасно иметь такого человека соперником в любви.

Если бы у меня осталось хоть немного ума и сохранился хотя бы частично инстинкт самосохранения, подумал Тай, я бы перестал думать о Весенней Капели, о ее аромате, коже и голосе, прямо сейчас, задолго до приезда в Синань.

Это не так-то просто.

Она была родом из Сардии, как и кони. Предметом страстного желания, родом с запада, как очень многие другие предметы.

Это совсем другое существование, этот мир мужчин, женщин и желаний, думал Тай, лежа в темноте на краю империи. Эта истина начинала возвращаться к нему, и вместе с ней кое-что еще. Еще один аспект того, к чему он возвращался.

Мысли вызывали тревогу, проникали глубоко, сплетались со всеми другими тревогами в его мозгу, подобно нитям шелковичного червя, неаккуратно намотанным на катушку. А ведь он еще находился на границе, в крепости на краю империи. Что произойдет, когда он поедет на восток на своем гнедом сардийском коне, к блестящему, смертельно опасному миру императорского двора?

вернуться

4

Термин, обозначающий в разных ситуациях воинскую часть, подразделение или отряд.

Тай беспокойно ворочался, слушая, как скрипит матрас и столбики кровати. Жаль, что здесь нет окна. Он мог бы постоять возле него, вдохнуть чистый воздух, посмотреть вверх, на летние звезды, поискать в небе порядок и ответы. «Как вверху, так и внизу, наша собственная жизнь – это отражение девяти небес».

Здесь он чувствовал себя запертым, боролся с дурным предчувствием постоянного заключения, ограничения, смерти. Кто-то пытался его убить еще до того, как стало известно о конях. Почему? Почему он оказался настолько важным, чтобы его убить?

Он резко сел, свесив ноги в кровати. Сон исчез в недостижимой дали.

– Я могу принести для вас воды или вина.

Ее слух должен быть необычайно тонким, и, наверное, она не спала.

– Ты – телохранитель, а не служанка, – ответил он через закрытую дверь. И услышал ее смех:

– Меня нанимали люди, которые почти не видели разницы.

– Я к ним не принадлежу.

– А! Зажгу предкам свечу в знак признательности.

Боги в небесах! Он к этому не был готов.

– Ложись спать, – сказал Тай. – Мы выезжаем рано.

Снова смех:

– Я проснусь. А вот если вы не сможете уснуть сегодня из-за страхов, завтра мы не сможем ехать быстро.

Он действительно не был к такому готов.

Наступило молчание. Тай остро чувствовал ее присутствие за дверью. Через мгновение он услышал:

– Простите меня, это с моей стороны самонадеянность. Примите мои извинения. Тем не менее, со всем уважением, вы могли отказаться от дара принцессы?

Тай думал о том же уже три дня. Но от этого ему было не легче слышать этот вопрос от другого человека.

– Не мог, – ответил он.

Странно говорить об этом через дверь и стену. Кто-нибудь мог подслушивать, легко. Но он в этом сомневался. Только не здесь.

– Это был подарок царских особ. Отказываться нельзя.

– Не знаю. Ее подарок может вас убить.

– Я это понимаю, – согласился Тай.

– Ужасно так поступать с человеком.

В ее голосе звучала юность и обостренное чувство несправедливости, но ее слова были правдой, в каком-то смысле. Принцесса этого не хотела. Ей даже в голову не пришло, что это может произойти.

– Они ничего не знают о равновесии, – сказала Вэй Сун из коридора. Она была воином Каньлиня; равновесие составляло суть их учения.

– Ты имеешь в виду тагуров?

– Нет. Царских особ. Повсюду.

Тай обдумал это.

– Я полагаю, царским особам нет необходимости думать о таком.

Снова молчание. У него было ощущение, что и она это обдумывает. Потом она сказала:

– Нас учили, что император в Синане служит отражением небес и правит от их имени. Равновесие наверху отражается внизу, иначе империя падет. Разве нет?

Это была его собственная мысль, пришедшая несколько минут назад.

В Девятом квартале были женщины – не много, несколько женщин, – которые могли так беседовать за вином или после занятий любовью. Но он никак не ожидал услышать это здесь, от каньлиньского телохранителя.

– Я имел в виду другое. Образ их мыслей. Как принцесса в Ригиале или любая особа императорской крови могут иметь представление о том, что может произойти с обычным человеком, если ему сделают такой экстравагантный подарок? Что в их жизни дает им возможность вообразить это?

– О! Да.

Он поймал себя на том, что ждет. И она продолжила:

– Ну, во-первых, это означает, что подарок этот – для них, а не для вас.

Тай кивнул, потом вспомнил, что она его не видит.

– Ложись спать, – снова повторил он, немного резко. И услышал ее смех – точно яркая вспышка в темноте.

Он представил ее себе такой, какой увидел в первый раз, с распущенными по спине волосами на утреннем дворе, только что вставшую с постели. Отогнал от себя этот образ.

В Чэньяо будут женщины и музыка. Через пять дней. Или через четыре? Если они будут ехать быстро?

Он снова лег на жесткую подушку.

Дверь открылась.

Тай сел, гораздо более резко, чем в первый раз. Схватил простыни, чтобы прикрыть наготу, хотя в комнате было темно. Из коридора вместе с нею не проник свет. Он скорее почувствовал, чем увидел, что Вэй Сун поклонилась. Это был подобающий поступок, но больше ничего подобающего не было.

– Вам следовало запереть дверь на засов, – тихо произнесла она.

Кажется, ее голос изменился, или это его воображение?

– Я отвык это делать, – он прочистил горло. – В чем дело? Обход телохранителем комнаты? Мне ждать его каждую ночь?

Она не рассмеялась.

– Нет. Я… мне надо вам кое-что сказать.

– Мы и так разговаривали.

– Это конфиденциально.

– Ты думаешь, кто-то подслушивает? Здесь? Среди ночи?

– Я не знаю. Армия использует шпионов… В любом случае, вам нет нужды опасаться за вашу добродетель, господин Шэнь. – Резкость в голосе, намек на сарказм.

– А ты не опасаешься за свою добродетель?

– Клинок в моих руках.

Тай знал, какие грубые шуточки отпустили бы в Девятом квартале в ответ на это. Он почти слышал голос Яня. И молчал, ожидая. Возбуждение отвлекало его.

Она тихо сказала:

– Вы не спросили, кто заплатил мне, чтобы я выследила убийцу.

Внезапно он перестал отвлекаться.

– Каньлиньские воины не говорят, кто им платит.

– Говорим, если нам дают такие указания, когда нанимают. И вы это знаете.

Тай не знал. Он не достиг такого уровня за двадцать месяцев, проведенных у них. Он снова прочистил горло. Услышал, как она подошла ближе к кровати, почти невидимая в темноте. Ощутил ее дыхание и аромат теперь, когда она приблизилась. Интересно, подумал он, распущены ли у нее волосы? Сначала он пожалел, что здесь нет свечи, потом решил, что так лучше.

Она продолжала:

– Я должна была догнать этих двоих и убить ее, а потом проводить к вам вашего друга. Я ехала вслед за ними до вашего дома. Мы не знали, где вы находитесь, иначе я бы приехала прямо по имперской дороге и подождала их здесь.

– Ты поехала в дом моего отца?

– Да, но они опередили меня на много дней.

Тай слышал слова, падающие в темноте, подобно каплям воды с широких листьев после дождя, и чувствовал странное покалывание в кончиках пальцев. Ему представлялось, что он слышит другой звук: далекий звон храмового колокола среди сосен.

Он медленно произнес:

– Никто в Синане не знал, где я. Кто тебе сказал?

– Ваша мать и ваш младший брат.

– Не Лю?

– Его там не было.

Казалось, колокол ясно зазвучал у него в голове; он подумал о том, слышит ли его она. Ребяческая мысль…

– Мне очень жаль, – сказала женщина.

Тай подумал о старшем брате. Пора было начать думать о нем.

– Это не мог быть Лю, – произнес он с легким отчаянием. – Если за этим стоит он, то он знал, куда я уехал. Он мог бы послать убийцу и Яня прямо к Куала Нору.

– Нет, если он не хотел, чтобы знали, что именно он за этим стоит. – У нее было больше времени, чтобы это обдумать, понял Тай. – И в любом случае… – Она заколебалась.

– Да? – Теперь его голос действительно звучал странно.

– Я должна вам сказать – точно не известно, что именно ваш брат нанял убийцу. Возможно, он только предоставил информацию, а другие ее использовали.

«Я должна вам сказать».

– Очень хорошо. Тогда кто нанял тебя? Я спрашиваю. Кто тебе все это рассказал?

И тогда, официальным тоном, почти невидимая в комнате, всего лишь голос в черноте, она произнесла:

– Мне поручено передать вам уважение и почтительное приветствие от новой наложницы в доме светлейшего Вэнь Чжоу, первого министра Катая.

Он закрыл глаза. Весенняя Капель…

Это случилось. Она считала, что это возможно. Она говорила с ним об этом. Если Чжоу предложил ее хозяйке подходящую цену, какой бы она ни была, у Капели, в сущности, не было выбора. Куртизанка может отказаться от предложения быть выкупленной частным лицом, но ее жизнь в Девятом квартале будет загублена, если она лишит хозяйку такого количества денег. А он к тому же новый первый министр.

Тай был совершенно уверен, что предложенная сумма была больше, чем Капель могла бы заработать за многие годы по ночам игрой на пипе кандидатам на сдачу экзаменов, а потом – поднимаясь с ними наверх.

И влюбляясь в них…

Он следил за своим дыханием. Все-таки это было непонятно. Ни у его брата, ни у первого министра не было причин желать смерти Тая. Он не имел такого большого значения. Можно недолюбливать мужчину или брата, можно видеть в нем соперника – в разных смыслах, – но убийство – это крайность и риск.

Должно быть что-то еще.

– Это еще не все, – произнесла она.

Тай ждал. Он видел только очертания ее фигуры, которая снова поклонилась.

– Ваш брат находится в Синане. Он там с осени.

Тай тряхнул головой, словно хотел прояснить мысли:

– Этого не может быть. Наш траур еще не закончился.

Лю был гражданским чиновником высокого ранга при дворе, но его все равно бы побили толстой палкой и выслали из столицы, если бы кто-то донес о нарушении им сыновнего долга, а его соперники обязательно бы сделали это.

– Для офицеров армии траур продолжается всего девяносто дней. Вам это известно.

– Мой брат не…

Тай замолчал. Перевел дух.

Не сам ли он виноват во всем? Уехал на два года, ничего не писал домой, не получал никаких вестей. Сосредоточился на трауре, на одиночестве и на собственных действиях, отдавая долг давней печали отца.

Или, возможно, он действительно сосредоточился на уходе из слишком сложного мира Синаня, от двора, мужчин и женщин, пыли и шума, где он не был готов решить, кем он был и будет.

С осени? Она сказала, с осени. Что случилось осенью? Ему как раз сегодня сказали, что…

Вот в чем дело! Все совпало. Встало на место, как рифма в строфе.

– Он – советник Вэнь Чжоу, – уверенно произнес Тай. – Он служит первому министру.

Он видел только ее силуэт в темноте.

– Да. Ваш брат – его главный советник. Первый министр Вэнь назначил Шэнь Лю командиром тысячи в армии Летающего Дракона в Синане.

Символический ранг, символические солдаты. Почетная дворцовая гвардия, сыновья и родственники аристократов или старших мандаринов. Всегда роскошно одетые, всегда на виду: на парадах и матчах по конному поло, церемониях и празднествах, они славились своей никчемностью в реальном сражении. Но как способ сократить период траура при помощи военного ранга, перевести в столицу нужного человека…

– Мне очень жаль, – повторила Вэй Сун.

Тай осознал, что уже давно молчит.

Он покачал головой и сказал:

– Это большая честь для нашей семьи. И все же я не стою того, чтобы меня убивать. Вэнь Чжоу обладает властью, и Весенняя Капель теперь принадлежит ему. Мой брат получил у него должность и свой ранг, каким бы он ни был. Я никак не смог бы этому помешать, да и не стал бы. Здесь есть еще что-то. Должно быть. Ты знаешь… Капель знала еще что-нибудь?

Она осторожно ответила:

– Госпожа Линь Чан сказала, что вы меня об этом спросите. Я должна ответить вам, что она согласна, но она не знала, что это могло бы быть, когда узнала о заговоре убить вас и послала за каньлиньским воином.

Линь Чан?

Она больше не захотела носить имя, которое носила в Девятом квартале. Оно не подходит наложнице в городском особняке первого министра империи. Там не носят имя Весенняя Капель. Интересно, подумал он, сколько там женщин? Какую жизнь она там ведет?

Как бы там ни было, она пошла ради него на огромный риск: наняла собственного каньлиньского воина. Тай представления не имел о том, как она это сделала. Было бы нетрудно вычислить, кто отправил эту женщину вслед за той, другой, если…

– Может, это и к лучшему, что ты меня не догнала вовремя, – заметил он. – Теперь будет непросто связать тебя с ней. Я нашел и нанял тебя по дороге, а убийцу прикончили воины тагуров.

– Я тоже так подумала, – ответила она. – Хотя это пятно на моем имени – я не справилась с заданием.

– Ты справилась, – нетерпеливо возразил он.

– Я могла как-то узнать и приехать прямо сюда.

– И выдала бы ее? Ты это только что сказала. Честь Каньлиня – одно, глупость – совершенно другое.

Он услышал, как она переступила с ноги на ногу.

– Понимаю. И вы будете решать, что есть что? А меж тем ваш друг мог бы остаться в живых, если бы я действовала быстрее.

Это было правдой. Удручающей правдой. Но тогда жизнь Капели была бы в опасности…

– Я не думаю, что тебе следует говорить со мной так.

– Покорно прошу меня простить, – произнесла она тоном, который говорил об обратном.

– Прощаю, – пробормотал Тай, не обращая внимания на ее тон. Он вдруг понял, что с него хватит. – Мне нужно многое обдумать. Ты можешь идти.

Несколько мгновений она не шевелилась. Тай почти чувствовал, что она на него смотрит.

– Через четыре или пять дней мы будем в Чэньяо. Вы сможете найти там женщину. Это вам поможет, я уверена.

Ее тон был слишком понимающим, Тай помнил эту особенность воинов Каньлиня. Вэй Сун поклонилась – это он увидел – и вышла, поскрипывая половицами.

Тай услышал, как за ней закрылась дверь. Он все еще прижимал к себе простыни, прикрывая наготу. Потом осознал, что у него открыт рот. И закрыл его.

С призраками, подумал он с некоторым отчаянием, было проще…

Глава 5

Офицеру, привыкшему принимать решения, некоторые из них даются легко. Особенно если есть ночь для обдумывания ситуации.

Комендант крепости у Железных Ворот ясно дал понять своему гостю из Куала Нора, что его решение дать ему в сопровождение пятерых стражников не следует считать излишней инициативой. Вина за преждевременную смерть Шэнь Тая, если таковая случится, падет, несомненно, на некомпетентного коменданта крепости, позволившего ему отправиться на восток всего с одним каньлиньским телохранителем (к тому же маленькой женщиной).

Во внутреннем дворе, сразу же после утренней трапезы, комендант объяснил ему, – вежливо, но без улыбки, – что он пока не готов покончить собой по приказу сверху и лишить своих детей надежды на будущее в том случае, если трагическое событие произойдет с Шэнь Таем в дороге. Господин Шэнь получит достойное сопровождение, в его распоряжение будут предоставлены военные перевалочные пункты, и он сможет ночевать в них по дороге в главный город префектуры Чэньяо, а сообщение о конях – как они и договорились – будет отправлено вперед, в Синань.

Возможно, военный губернатор пожелает выделить еще солдат для сопровождения Шэнь Тая, когда тот приедет в Чэньяо. Естественно, тогда губернатор волен принять решение об отправке пяти всадников обратно в крепость у Железных Ворот, но комендант Линь осмеливается выразить надежду, что он их оставит, увидев их преданность и компетентность.

За всем сказанным скрывалась невысказанная мысль о том, что их присутствие по приезде в столицу может послужить неким напоминанием о приоритете крепости у Железных Ворот в истории с конями и их последующей благополучной доставке в столицу, когда-нибудь в будущем.

Было очевидно, что их гостю все это не понравилось. Он выказывал признаки нетерпения.

Это могло быть связано с тем, подумал комендант Линь, что Шэнь Тай столь долго жил в одиночестве. Но если дело и впрямь в этом, то ему придется избавиться от этого настроения, и чем быстрее, там лучше. Хорошо бы начать сегодня же утром.

И когда каньлиньская телохранительница также ясно дала понять, что не сможет одна нести ответственность за безопасность Шэнь Тая, особенно принимая во внимание то, что сардийский конь, на котором он ехал, явно провоцирует желание убить и украсть, сын покойного генерала согласился. Следует признать, он сделал это благородно и учтиво.

И все равно этому странному человеку трудно было подобрать определение.

Линь Фун понимал, почему Шэнь уже давно покинул армию. Военные неизменно предпочитают людей, которых легко определить, назначить им роль, понять их и управлять ими.

Этот человек, чуткий и наблюдательный, с внешностью скорее привлекающей внимание, чем привлекательной, недолго служил в кавалерии, базирующейся за Длинной стеной. А потом был период жизни среди каньлиньских воинов на горе Каменный Барабан (это должно было иметь свои причины). Он готовился к экзаменам на должность гражданского чиновника в Синане, когда умер его отец. И так уже более чем достаточно разных карьер для еще молодого человека, как считал Линь Фун. Возможно, это свидетельствует о некотором непостоянстве характера.

Также у Шэнь Тая – и это было заметно, – уже были прежде какие-то отношения с новым первым министром, не обязательно теплые. Это создавало проблему, или могло создать. «Я знаю этого человека» – эта фраза ни о чем не свидетельствовала, но тон, которым она была произнесена, говорил человеку, склонному прислушиваться к нюансам, о многом.

Учитывая все это, комендант Линь в какой-то момент этой ночью принял решение.

Оно включало предложение Таю значительной суммы денег из собственных средств. Комендант назвал это займом – жестом ради спасения репутации – и дал понять, что ожидает возмещения долга когда-нибудь в будущем. При этом он подчеркнул, что человек, несущий такие вести, как Шэнь Тай, вряд ли может совершить путешествие или явиться ко двору, не имея в своем распоряжении денег. Это было бы недостойным и вызвало бы недоумение. Возникло бы несоответствие между нынешними обстоятельствами и обещанием в будущем, которое тревожило бы тех, с кем он встретится. В трудные времена важно избегать подобного нарушения равновесия.

Решение было очевидным. Шэнь Таю в данный момент нужны средства, а Линь Фун сочтет за честь оказать ему помощь. Что еще обсуждать двум цивилизованным людям? Что бы ни принесло будущее, так и будет, сказал комендант.

Мужчины ставят на карту свое суждение, свою преданность, свои средства. Комендант Линь этим утром делал свою ставку. Если Шэнь Тай умрет по дороге в Синань или в самом Синане (а это вполне возможно), останется его знатная семья, к которой можно обратиться за своими деньгами.

Конечно, говорить об этом не было необходимости. Когда имеешь дело с умными людьми, решил Линь Фун, глядя, как семь человек выезжают из восточных ворот, освещенные ранним солнечным светом, одно из преимуществ заключается в том, как много не нужно говорить.

Пять солдат будут защищать Шэнь Тая и интересы Второго округа. Наличные были инвестицией самого Фуна. С самого начала его огорчало то, что он привязан к этому невозможно удаленному месту, но когда так случается и ничего нельзя поделать, человек забрасывает в реку свои собственные удочки, подобно рыбаку, и ждет, не клюнет ли рыба.

Он сделал еще одну вещь и втайне был доволен собой, тем, что подумал об этом. Теперь Шэнь Тай вез с собой документы, как и курьеры, которые уже выехали, подтверждающие, что комендант крепости у Железных Ворот произвел его в офицеры кавалерии Второго военного круга. И в данный момент офицер Шэнь едет в отпуск по личным делам.

Если Шэнь Тай теперь офицер, период траура для него закончился. Он волен вернуться в Синань. Комендант Линь заверил его, что это не пустяк. Если нашлись люди, стремящиеся убить его еще до появления коней, они без колебаний использовали бы для его дискредитации нарушение траурных обрядов. Или даже облегчили бы путь к конфискации его имущества, в которое могли входить…

Как всегда считал Линь Фун, многое можно сказать правильно выбранным молчанием.

Шэнь Тай колебался. У него были выдающиеся скулы, необычно глубоко посаженные глаза (что говорило о чужеземной крови) и привычка поджимать губы, когда он думал. В конце концов он поклонился и поблагодарил.

Умный человек, в этом нет сомнений.

Комендант стоял в восточном дворе крепости и провожал их. Ворота закрыли, задвинули тяжелый деревянный засов. В этом не было необходимости – никто не приходил с этой стороны, не грозила никакая опасность, но так было положено, а Линь Фун любил делать то, что положено. Именно ритуалы и правила удерживают жизнь от скатывания в хаос.

Когда он возвращался обратно, чтобы засесть за бумаги (всегда много бумаг), комендант услышал, как солдат на стене запел, а другие подхватили:

Годами мы стоим на стражеНа перевале у Ворот Железных,Зеленую траву сменяет снег.Тысячу ли преодолевший ветерО стены крепости стучит…

Весь остаток дня воздух был неестественно неподвижным. К вечеру наконец разразилась гроза, налетевшая с юга. Стрелы молний вспарывали небо, хлестал сильный дождь, наполнивший цистерны и колодцы и образовавший грязные озера во внутренних дворах, гремел и грохотал гром. Но гроза прошла, как всегда проходят грозы.

Эта гроза ушла на север, унеслась прочь так же быстро, как и прилетела. Вернулось низкое вечернее солнце, залило красным светом мокрый овраг, ведущий к Куала Нору. Этой грозой объяснялось то ломкое напряжение, которое он чувствовал весь день, решил комендант Линь. Осознав это, он почувствовал себя лучше. Он предпочитал иметь объяснение происходящему – в небе, на земле, в собственном внутреннем одиночестве…

* * *

Их путь лежал вниз от подножий гор, к полям с зерном и деревням, а потом – через низкие болотистые земли к югу от реки. Это была земля тигров. Они выставили охрану в ту единственную ночь, когда предпочли разбить лагерь между почтовыми станциями, и слышали рев этих зверей ночью, но так ни одного и не увидели.

Между солдатами и женщиной возникло некоторое напряжение, но не большее, чем можно ожидать. Вэй Сун чаще всего держалась особняком и ехала впереди. Это отчасти и создавало проблему – что она ехала во главе, но когда Тай это понял, он просто отдал ей соответствующий приказ, и мужчины из крепости смирились.

Волосы ее оставались завязанными в тугой узел, поза – настороженной. Ее голова всегда двигалась, она осматривала дорогу впереди и землю по обе стороны от нее. Она почти ничего не говорила ночью, у костра или на постоялом дворе. Их было достаточно много – семеро, хорошо вооруженных, – и они не опасались разводить костер, когда разбивали лагерь, хотя в этой местности бандиты тоже водились.

По мере того как они спускались, двигаясь на восток, воздух казался Таю все более плотным. Он слишком долго жил в горах. Однажды утром он догнал женщину и поехал рядом. Вэй Сун бросила на него взгляд, потом снова стала смотреть вперед.

– Терпение, – пробормотала она. – Сегодня ночью или завтра утром, самое позднее, мы будем в Чэньяо. Солдаты, несомненно, подскажут вам лучший дом с девушками.

Он видел – не мог не заметить – насмешку на ее лице.

С этим надо было покончить. По крайней мере, так ему казалось.

– Но как это удовлетворит тебя, – серьезным тоном спросил он, – если я утолю свою страсть с куртизанкой, оставив тебя рыдать от неутоленной страсти где-нибудь на мраморной лестнице?

Она все-таки покраснела. Это доставило ему удовольствие, потом он почти раскаялся, но не очень. Она это начала, еще в его комнате в крепости. Он знал, кто должен стоять за тем, что она тогда сказала о женщинах. Нормально ли, чтобы Капель доверила наемному телохранителю интимные подробности о человеке, которого она будет охранять?

Он так не думал.

– Я справлюсь со своими желаниями, – ответила женщина, глядя прямо перед собой.

– Уверен, что справишься. Ты кажешься достаточно хорошо обученной. Мы могли б оставить других подождать, отъехать вместе чуть подальше за те деревья…

На этот раз она не покраснела.

– Вам будет лучше в Чэньяо.

Они въехали в более густонаселенную местность. Тай увидел шелковичные деревья и тропинку, ведущую на юг к шелковой ферме. Строения были спрятаны за деревьями, но вывеска была видна.

Много лет назад он провел три недели на одной из таких ферм, испытывая смутное любопытство. Или, точнее, не зная, куда двинуться. В его жизни был такой период. После времени, прожитого на севере, за Длинной стеной. С ним там кое-что произошло.

Тай вспомнил звуки в той комнате, где держали шелкопрядов на стеллажах с подносами, и они кормились днем и ночью, час за часом, белыми тутовыми листьями: эти звуки напоминали безостановочный стук дождя по крыше.

Пока это продолжалось, во время необходимого, важного процесса достижения совершенства, в комнате поддерживали постоянную температуру, не допускали никаких запахов, никакого дуновения ветра. Даже любовью в соседних комнатах занимались беззвучно, чтобы не испугать и не потревожить шелкопрядов.

Интересно, подумал он, знает ли об этом каньлиньская женщина? А еще интереснее, почему его это волнует.

Вскоре после этого у опушки рядом с дорогой, справа от них, показалась лиса.

Вэй Сун остановилась, быстро подняла руку. Она повернулась в седле, рассматривая животное. Один из мужчин рассмеялся, но другой сделал знак, отвращающий опасность.

Тай посмотрел на женщину.

– Не может быть! – воскликнул он. – Ты думаешь, это дайцзи?

– Тише! Очень глупо называть их по имени, – сказала она. – И ради кого из нас, по-вашему, появилась здесь эта женщина-лиса?

– Я не думаю, что она вообще здесь появилась, – ответил Тай. – Я не думаю, что каждое животное, замеченное у леса, является созданием из мира духов.

– Не каждое животное, – возразила она.

– Что дальше? Пятый Дракон появится в красном небе, и Девятое Небо падет?

– Нет, – она отвела глаза.

Для него явилось неожиданностью, что эта резкая, сдержанная женщина-воин Каньлиня так явно верит в легенды о женщине-лисе. Она продолжала наблюдать за лисой, ярким пятном у леса. Лиса тоже смотрела на них, видел Тай, но это нормально. Всадники представляли собой возможную угрозу, за ними нужно было следить.

– Вам не следует быть столь беспечным, говоря о духах, называть их имена, – сказала Вэй Сун так тихо, что услышал только Тай. – Мы не все понимаем в этом мире.

И эта последняя фраза больно ударила по нему, отбросила его далеко в прошлое.

Лиса ушла в лес. Они поехали дальше.

* * *

До сегодняшнего дня он всего один раз был командиром кавалеристов к северу от Стены, во время войны с кочевниками. Под его началом было пятьдесят солдат, а не всего пять всадников, как сейчас.

Честь быть командиром дуй превышала его заслуги, но Тай был достаточно молод. Он почувствовал, что слава и ранг его отца просто открыли для него двери, дали возможность показать, на что он способен, чего заслуживает, и обрадовался случаю проявить себя.

Ему не хотелось размышлять об этом сейчас, спустя столько лет, но пока он скакал по открытой местности к изменившейся жизни, он неизбежно уносился мыслями к тому времени.

В те дни, среди народа богю, начались перемены в жизни Шэнь Тая. До этого он считал, что знает, каким будет его путь. После – был потрясен и неуверен в себе. И долго плыл по течению.

Тай, как мог, рассказал о том, что тогда произошло и как это закончилось. Сначала своим старшим офицерам, а потом отцу, когда они оба оказались дома. (Но не братьям: один был слишком молод, а другой не был его другом.)

Ему разрешили отказаться от звания и должности и с честью уйти в отставку. Это было необычно. Дальнейший отъезд на гору Каменный Барабан был полезным, может быть, даже необходимым следующим этапом. Впрочем, Тай сомневался, что каньлиньские учителя на горе считали так же, поскольку от них он тоже ушел. Но, по крайней мере, после того, что случилось в северных степях в ту осень, никого не удивило, что молодой человек хочет уделить время поискам духовного руководства, дисциплины, аскетизма.

Тай вспомнил, как его удивило, что его военные начальники поверили в его северную легенду, и еще больше удивил намек на понимание среди них. Понимание не считалось не то что достоинством, но и признаком силы в высших эшелонах армии Катая.

Только позднее Тай понял, что он и его люди, наверное, были не первыми и не единственными, кто столкнулся с пугающей странностью народа богю. Много лет он интересовался другими историями, но никто не называл ему имен и не рассказывал, что случилось.

Его не винили в том, что произошло.

Это его тоже удивило тогда. И до сих пор удивляло. Ранг военного связан с ответственностью и с последствиями оной. Но, по-видимому, официальная точка зрения заключалась в том, что ни один офицер не в состоянии предвидеть или контролировать отдельные столкновения цивилизованных людей с дикостью в землях варваров. Поведение обычных солдат может резко меняться в таких местах.

Катайцы чувствовали свое явное превосходство над людьми за пределами своей страны, презирали их, но одновременно испытывали страх всякий раз, когда покидали дом, пусть даже они это отрицали. Это компенсировало опасное общение.

Долгое время их войска находились среди кочевников, чтобы обеспечить власть тем вождям – каганам, – которых они поддерживали. Если ты оказался к северу от Стены и ее сторожевых башен, ты жил на открытом месте или в уединенных гарнизонных фортах в окружении богю или шуоки, сражаясь рядом или против людей, которые почти не были людьми. Неразумно ожидать от солдат, что они будут вести себя так, словно несут службу дома, на Большом канале, или среди летних рисовых полей, охраняя крестьян от бандитов и тигров.

Влиять на преемственность власти у кочевников богю было важно. Дворец Да-Мин был очень заинтересован в том, кто правит кочевниками, и насколько этот человек готов поддерживать мир вдоль границы и поставлять своих лошадей с густыми гривами в обмен на пустые почетные титулы, рулоны недорогого шелка и обещание поддержки против очередного узурпатора.

Если, конечно, следующий узурпатор не давал более заманчивые обещания.

Пастбища кочевников, поделенные между соперничающими племенами, тянулись от Стены до самого леденящего севера среди березовых и сосновых лесов, за которыми, по слухам, солнце исчезает на всю зиму и никогда не заходит летом.

Те самые далекие заледеневшие земли не имели никакого значения. Разве что в качестве источника мехов и янтаря. Имело значение то, что на их ближних границах земли кочевников граничили с самим Катаем – и тянулись вдоль дорог Шелкового пути – от пустынь до моря на востоке. Длинная стена по большей части не пускала кочевников в империю, но северное ответвление великого торгового пути дугой тянулось по степям. И поэтому прибыльный поток предметов роскоши в славную катайскую империю в большой степени зависел от возможности обеспечить караванам верблюдов защиту от нападений.

Конечно, Империя тагуров на западе представляла собой еще одну опасность и требовала других решений, но некоторое время тагуры вели себя тихо: торговали с теми, кто выбирал южную ветвь маршрута, собирали дань и пошлину в далеких крепостях, которые контролировали. И покупали сардийских коней.

Синань это не радовало, но он мог с этим жить. По крайней мере, так было решено. После войн, обескровивших обе империи, от тагуров и их правителя откупились, среди прочего, стройной катайской принцессой.

Мир на обеих границах мог бы уменьшить шансы императора добиться славы, но император Тайцзу правил долго и выиграл достаточно сражений. Богатство и комфорт, строительство великолепной будущей гробницы к северу от Синаня (неописуемо огромной, затмившей гробницу его отца), медленно текущие дни и ночи с Драгоценной Наложницей под ее музыку – стареющему императору это казалось достаточной компенсацией.

Пусть лощеный, умный двоюродный брат Вэнь Цзянь, Чжоу, будет первым министром, если ему хочется (и если этого хочется ей). Но пусть он и разбирается, после сорока лет царствования, со сложностями при дворе и в армии и с варварами. От всего этого можно устать.

У императора на старости лет была женщина, которая играла для него музыку и танцевала. У него были ритуалы, которые нужно исполнять, и тщательно отмеренные порошки, которые он принимал – вместе с ней, – чтобы достичь желанного бессмертия. Возможно, ему даже никогда не понадобится его гробница, если алхимикам удастся совместить три звезды Пояса Охотника, астеризм Девятой династии, с заслугами императора и его желанием.

А как же честолюбивые молодые люди империи? Ну, богю постоянно вели сражения со своими восточными соперниками шуоки. А еще были войны между их собственными племенами, и они продолжались.

Словом, военные офицеры и молодые аристократы (а также храбрые люди не особо высокого происхождения) всегда могли насытить жажду крови и добыть славу где-нибудь еще. В нынешнее время это «где-нибудь» располагалось на севере, где пустынность степей могла превратить человека в пигмея или изменить его душу.

Именно это случилось с Шэнь Таем, вторым сыном генерала Шэнь Гао много лет назад, той осенью, которую он провел среди кочевников.

Им объяснили, что злые духи, посланные врагами племени, поразили душу Мешага, сына Хурока.

Хурок был выбранным Да-Мином каганом, человеком, поддержать которого они прибыли в степь.

Его старший сын, мужчина в самом расцвете сил, внезапно серьезно заболел – ни на что не реагировал, едва дышал – в самый разгар кампании. Решили, что шаманы врага наслали на него темных духов: по крайней мере, так кочевники рассказывали находящимся среди них катайским солдатам.

Солдаты империи не знали, как они это поняли и почему предполагаемая магия направлена на сына, а не на отца (хотя у некоторых из них к тому времени сложилось свое мнение о том, кто из них лучше). Эта магия богю – шаманы, животные-тотемы, путешествия души за пределы тела – была просто слишком чужой, слишком варварской, настолько, что не передать словами.

Им сообщили об этом в качестве любезности, как и о том, что они собираются предпринять, в отчаянии пытаясь исцелить больного человека. Эта последняя информация заставила руководство армии, присланной из Катая, глубоко задуматься.

Хурок имел большое значение, и поэтому его сын – тоже. Отец весной прислал к Длинной стене личные заверения в своей преданности и подношения: хороших лошадей, волчьи шкуры, а также двух юных девушек – очевидно, собственных дочерей, – чтобы они присоединились к десяти тысячам наложниц в отведенном им крыле дворца.

Выяснилось, что Хурок готов обдумать возможность восстания против правящего кагана Дулана, его шурина.

Дулан прислал не так много лошадей и мехов.

Его посланники привели к широкой северной излучине Золотой реки, где каждую весну происходил такой обмен дарами, слабых, мелкокостных лошадей, некоторые страдали коликами. Да еще пожимали плечами, гримасничали, плевались и разводили руками, когда катайцы указали им на эти недостатки. Они утверждали, что травы в тот год выросли скудные, газелей и кроликов развелось слишком много, стада поражали болезни…

А меж тем их собственные кони выглядели крепкими и здоровыми.

Старшим мандаринам, отвечающим за оценку такой информации по поручению небесного императора, показалось, что каган Дулан считает свое положение слишком прочным и, возможно, даже жалеет о своих ежегодных обязательствах по отношению к далекому Синаню.

Было решено, что давно пора напомнить о могуществе Катая. Император, как всегда, проявил слишком большую щедрость и снисходительность к малым народам и их дерзости. Его терпением злоупотребляют.

Хуроку тайно предложили подумать о более возвышенном будущем. И он с радостью согласился.

В то лето пятнадцать тысяч катайских солдат отправились за пределы Стены на север, за излучину реки.

Каган Дулан вместе со своими воинами и сторонниками предпринял стратегическое отступление. Его было безумно сложно найти на этих обширных просторах лугов, к тому же он ждал союзников с севера и с запада и наступления зимы.

В степи не было городов, которые можно грабить и жечь; не было вражеских крепостей, которые можно осадить и заставить сдаться из-за угрозы голода; не было посевов, которые можно вытоптать и захватить; катайцы действовали в интересах человека, которому после еще предстояло завоевать доверие кочевников. Словом, была совсем другая война, чем то, к чему они привыкли.

Главной задачей явно было найти войска Дулана и завязать с ними бой. Или просто убить этого человека, так или иначе. Однако Хурок показал себя слабой личностью, в чем все больше убеждались катайские офицеры экспедиционного корпуса: это был хрупкий горшок, в котором не было ничего, кроме честолюбия.

Он начинал пить кумыс с первыми лучами солнца, большую часть дня был пьян, лениво охотился на волков или валялся в своей юрте. В пьянстве, как таковом, не было ничего плохого, но только не во время военной кампании. Его старший сын, Мешаг, был лучше обожженным сосудом, так они докладывали наверх. Поэтому, когда к Мешагу, в свою очередь, обратились, он не проявил большого отвращения к предположению, что он может надеяться на нечто большее, чем положение самого сильного сына поддерживаемого катайцами кагана.

Они были не особенно умными людьми, эти степные кочевники, а империя Катай, среди прочего, почти тысячу лет и девять династий совершенствовала искусство политической манипуляции. Об этом были написаны книги, и любому компетентному гражданскому чиновнику надлежало заучивать их наизусть. Это было частью подготовки к экзаменам.

«Рассмотрите и оцените противоречащие друг другу доктрины на основании работ Третьей династии, касающихся правильного решения вопросов наследования в государствах-данниках. Ожидается, что вы процитируете отрывки из этих текстов. Примените выбранную вами доктрину к решению текущих проблем, возникающих на юго-западе и среди народов, обитающих вдоль побережья Жемчужного моря. Закончите правильным шестистрочным стихом, в котором кратко изложите ваши предложения. Включите в него ссылку на пять священных птиц».

Разумеется, в оценку такой работы также входила оценка качества каллиграфии кандидата. Официальный стиль письма, не скоропись.

С кем, по их мнению, имеют дело эти невежественные, покрытые пятнами жира варвары, часто голые по пояс, с сальными волосами до пояса, пахнущие кислым, перебродившим молоком, овечьим пометом и лошадями?

Но этот последний план наследования власти у богю не успели воплотить в жизнь, так как молодой Мешаг заболел в своем стойбище на закате одного осеннего, ветреного дня.

Он стоял у открытого костра, смеясь шутке, – грациозный мужчина с чашкой кумыса в руке, как вдруг чашка выпала из его руки на вытоптанную траву, колени подогнулись, и он рухнул на бок, едва не угодив в огонь.

Его женщины и сторонники в страшном смятении дали ясно понять, что это, должно быть, проделки зловещих сил – некоторые признаки убедительно свидетельствовали о том. Их собственный шаман, маленький и дрожащий, сказал то же самое, но утром, после того как всю ночь распевал и колотил в бубен рядом с Мешагом, признался: не в его силах сотворить ответное заклятие, способное изгнать злых духов из бесчувственного человека.

Только один человек, которого он назвал «белым шаманом озера», мог одолеть тьму, посланную захватить душу Мешага и унести ее от тела.

Это озеро находится на расстоянии многих дней пути отсюда. Они отправятся туда на следующее утро, сказали богю, и понесут Мешага на крытых носилках. Они не знали, смогут ли удерживать его душу возле тела так долго, но другого пути нет. Маленький шаман поедет с ними и сделает все, что в его силах.

Что бы ни думали об этом катайские военные, они мало что могли сделать. Два армейских лекаря, вызванные измерить пульс и ауру больного, были в растерянности. Он дышал, сердце его билось, он не открывал глаз. Когда ему поднимали веки, глаза его были пугающе черными.

Но хорошо это или плохо, а Мешаг стал теперь одной из составных частей стратегии империи. Если бы он умер, пришлось бы вносить исправления. Еще раз. Было решено, что некоторое количество всадников отправится на север с их отрядом, чтобы поддержать присутствие Катая и немедленно прислать доклад, если этот человек умрет.

Они ожидали, что он умрет. В Синань заранее отправили сообщение. Кавалерийский офицер, отправленный на север вместе с богю, должен был сам решать, что предпринять по ходу дела. Он и его люди будут находиться безнадежно далеко, отрезанные от всех остальных.

На должность командира этого отряда выбрали Шэнь Тая, сына генерала Шэнь Гао.

Если в этом решении и был элемент неявного наказания за то, что молодой человек имеет тот ранг, которого не заслужил, никто не мог бы потом обвинить их в том, что они послали его с таким заданием.

Ему оказали честь, не так ли? Отправили на опасное задание. Чего еще мог желать молодой офицер? Это был шанс прославиться. Зачем еще они здесь? В армию поступают не для того, чтобы медитировать. Если тебе нужно именно это, то иди и стань отшельником Пути, питайся желудями и ягодами в пещере на склоне горы…

Они поклонялись Конскому богу и Повелителю неба.

Сын Неба был богом Смерти. Его мать обитала в Бездонном озере, далеко на севере. Зимой оно замерзало.

Нет, это не то озеро, куда они сейчас направлялись, оно гораздо дальше на север, и его охраняют демоны.

В потустороннем мире все наоборот. Реки текут из моря, солнце встает на западе, зима – зеленая. Мертвых хоронили на открытой траве, а не в земле, чтобы их пожирали волки и таким образом они вернулись бы на Небо. Блюда и гончарные изделия клали вверх дном или разбивали рядом с телом, еду разбрасывали, оружие ломали – чтобы мертвые могли узнать и предъявить права на эти вещи в мире наоборот.

Черепа жертвенных лошадей (на севере – рогатых оленей) разбивали топором или мечом. Животных снова восстановят, целых, они будут бегать в другом месте, только белые станут черными, а черные – светлыми.

Одну женщину и одного мужчину рубили на части в день летнего солнцестояния в процессе обрядов, в которых могли участвовать только шаманы, хотя тысячи и тысячи кочевников собирались на них со всей степи под высоким небом.

Шаманы, которые проводили эти обряды, носили на своем теле металлические зеркала и колокольчики, чтобы отпугивать демонов звоном или их собственными уродливыми отражениями. У каждого шамана был барабан, который он или она изготавливали после поста в одиночестве среди травы. Барабаны также использовали для того, чтобы отпугивать демонов. Их делали из шкуры медведя, лошади, оленя. Иногда – из шкуры тигра, но это случалось редко и свидетельствовало о большом могуществе. Никогда – из шкуры волка. С волками у них были сложные отношения.

Некоторые будущие шаманы умирали во время поста. Некоторые гибли во время путешествий за пределами тела, среди духов. Демоны могли победить, забрать душу человека, унести ее в качестве приза в свое красное царство. Именно для этого нужны шаманы: чтобы защитить обычных мужчин и женщин, вмешаться, когда духи с другой стороны приближались на опасное расстояние со злыми намерениями, или по собственной темной воле, или вызванные кем-нибудь.

Да, их можно было вызвать. Да, эти всадники считали, что именно это и произошло.

Медленно двигаясь на север вместе с тридцатью всадниками своего собственного дуй и пятнадцатью кочевниками, сопровождавшими закрытые занавесками носилки Мешага, Тай не мог бы объяснить, зачем он задает так много вопросов и так жадно слушает ответы.

Он говорил себе, что виной тому – долгое путешествие через обширную пустыню. Они ехали день за днем, а луга почти не менялись. Но дело было не только в скуке, и Тай это понимал. Восторг, который он получал от кристалликов той информации, которой нехотя делились с ним всадники, выходил за пределы утоления скуки.

Они видели газелей – огромные стада, почти невообразимо громадные. Смотрели, как летят на юг журавли и гуси, волна за волной, когда пришла осень и окрасила листья в красные и янтарные цвета. Теперь деревьев стало больше, как и уходящих вдаль холмов: отряд выехал за границу пастбищ. Однажды вечером они увидели, как на маленькое озеро садятся лебеди. Один из лучников Тая указал на них рукой, ухмыльнулся, достал свой лук. Богю остановили его угрожающими, тревожными криками.

Они никогда не убивают лебедей.

Лебеди несут души умерших в другой мир, и уносимая душа, не попавшая в место назначения, могла потом преследовать убийцу – и его спутников – до конца их дней.

Как мог Тай объяснить, почему сердце его билось быстрее, а мысли стремительно бежали по кругу от странности всего этого, когда он слышал подобные вещи?

Это было почти недостойно: катайцы славились своей невозмутимостью, они никогда не позволяли себе проявлять большой интерес к примитивным верованиям варваров на их границах. Верования эти подтверждали их почти нечеловеческую природу, законность превосходства Катая в мировом порядке. Действительно: народ, который оставляет своих мертвецов на поживу волкам?

Тай говорил себе, что собирает сведения для доклада. Что было бы полезно лучше понять богю, ведь это облегчит руководство ими и контроль над ними. Это, возможно, даже было правдой, но не объясняло того, что он чувствовал, когда они рассказывали ему, проезжая мимо березовых лесов с красными и золотыми листьями, о трехглазых демонах на севере, среди ледяных полей, о том, что тамошние люди отращивают осенью мех, подобно медведям, и спят всю заснеженную зиму напролет. Или – снова – о празднике Красного Солнца в середине лета, когда все войны прекращаются в лугах ради обрядов бога Смерти, которые совершают шаманы всех племен, звеня колокольчиками и стуча в бубны.

Шаманы. Они были центром стольких легенд. Мешага несли к такому шаману. Если он еще жив. Этот шаман очень могущественный, так сказали Таю. Она живет на берегу озера, вдали от всех, окутанная тайной. Если ее вознаградить в достаточной степени и горячо умолять, она, может быть, вмешается.

Она. Это тоже было интересно.

Их путь вел на территорию, которой управлял нынешний каган Дулан, их враг. Это была еще одна причина участия в этой экспедиции Тая и его тридцати всадников, поэтому они ехали по все более холмистой, окрашенной в ржавые цвета осенней земле, мимо ярких, словно драгоценности, рощ лиственниц и берез в нарастающий холод. Катайцы были заинтересованы в том, что случилось с Мешагом, в его выживании, пусть даже с каждым днем это казалось все менее вероятным.

А он до сих пор дышал. Выдерживая усталые, враждебные взгляды маленького шамана, никогда не покидавшего Мешага, Тай заглядывал в носилки каждое утро, в середине дня и на закате, чтобы убедиться в этом. Его пациент лежал на спине под одеялом из конского волоса, неглубоко дышал, не шевелился. Если он умрет, богю оставят его под этим небом и повернут обратно.

Теперь, когда они садились на коней с первыми лучами дня, Тай видел клубочки пара от своего дыхания. По мере того как солнце поднималось все выше, день становился более теплым, но утро и ночь оставались холодными. Они находились так далеко от империи, от любого цивилизованного города, на пугающе чужих землях. К этому времени Тай уже привык к волчьему вою, хотя все катайцы – крестьяне, работавшие на земле, – с древних времен их страстно ненавидели.

Некоторые из больших кошек, ревущих по ночам, были тиграми, которых они знали, но другие ими не были. Они ревели иначе, громче. Тай наблюдал, как его людям становится все больше не по себе с каждым ли, на который они удалялись от всего, что знали.

Катайцы не был народом путешественников. Тех, кто, в виде редкого исключения, отправлялся в дальние края, прославляли, как героев. Они писали отчеты о своих путешествиях, которые переписывали и читали повсеместно, над ними размышляли с восторгом и недоверием. Часто их втайне считали почти сумасшедшими. Как может человек в здравом уме покинуть цивилизованный мир?

Шелковый путь был создан для купцов, чтобы те доставляли богатства им, а не для того, чтобы они сами могли уехать так далеко на запад. Им этого совсем не хотелось.

Или далеко на север, если уж на то пошло…

Леса теперь стали гуще и сверкали тревожными осенними цветами на солнце. Цепочки разбросанных там и сям озер напоминали ожерелья. Само небо было слишком далеко. Словно небеса здесь не так близки к человечеству, подумал Тай.

Один из богю рассказал ему, у ночного костра под звездами, что чем ближе зима, тем ближе и темные духи. Именно поэтому, прибавил кочевник, Мешагу в это время года труднее противостоять насланному на него колдовству, и требуется вмешательство могущественного шамана.

Шаманы делились на белых и черных. Это деление основывалось на том, умасливали ли они демонов в мире духов, куда проникали, покинув свое тело, или пытались сражаться с ними и вынудить уступить. Да, некоторые шаманы были женщинами. Да, та, к которой они ехали, была женщиной. Нет, никто из здешних всадников никогда ее сам не видел и не ездил так далеко на север. (Это не прибавляло уверенности.)

Ее знали понаслышке, она никогда не становилась союзницей ни одного кагана или племени. Ей было сто тридцать лет. Да, они боялись. Ни одно живое существо, ни один человек не мог испугать всадника богю, и сама мысль об этом смешна, но духи – пугали. Только глупец может утверждать обратное. Мужчина не позволяет страху остановить его, иначе он не мужчина. Разве у катайцев не так?

Что за существо ревело вчера ночью? Это лев. Они размером с тигра, но охотятся вместе с себе подобными, а не в одиночку. В тех лесах водятся еще и разные виды медведей, в два раза больше человека, когда становятся на задние лапы, а северные волки самые крупные, но так далеко от дома самую большую опасность все-таки представляют люди из других племен.

На следующее утро они увидели всадников, в первый раз.

Примерно пятнадцать человек, впереди от них, на холме, на фоне горизонта. Слишком мало, чтобы их бояться. Эти всадники пустились в бегство при их приближении, галопом ускакали на запад и скрылись из виду Тай подумал о преследовании, но в этом не было особого смысла. Всадники появились с севера. Тай не знал, что это значит; он вообще не очень хорошо понимал значение происходящего.

Листья на деревьях были красными, янтарными и золотыми и начинали опадать. Теперь люди все время видели над головой косяки гусей, бесчисленное множество, словно те убегали от чего-то, что находилось там, куда направлялись всадники, как звери бегут от лесного пожара. А еще два лебедя на другом озере, в сумерках. Они плавали на темнеющей воде и казались белыми и странными, когда взошла луна. Никто из людей Тая не пытался их подстрелить.

Катайских всадников все больше охватывал страх перед постоянным отступлением от правил, словно они перешли какую-то внутреннюю границу. Тай слышал, как его люди огрызаются и ссорятся друг с другом, когда они сворачивали стоянку утром, и потом, когда ехали в течение дня. Он делал все, что в его силах, чтобы сдерживать их, но не был уверен, что преуспел в этом.

Здесь трудно чувствовать свое превосходство, думал он. Это само по себе вызывало тревогу у катайцев, меняло их способ существования в этом мире, подрывало его. Ему хотелось назвать цвет лесов и осенние пейзажи прекрасными, но это слово, эта мысль с трудом пробивалась сквозь дурное предчувствие внутри него.

В конце концов, он признал этот страх, осознал его. Это случилось в ночь накануне того дня, когда они добрались до озера шамана.

Когда отряд остановился на склоне холма, внизу, в вечернем свете, люди увидели дом. Это была не юрта: необычно крупные бревна, хорошо подогнанные, с пристройкой и обнесенным изгородью двором и поленницей дров на зиму. Что ж, дома менялись вместе с климатом, а они уже оставили пастбища позади.

Мешаг все еще был жив.

Он не шевелился всю дорогу на север. Это было неестественно. Его тело переворачивали через некоторые промежутки времени, чтобы не допустить пролежней, но он сам ничего не делал, только неглубоко дышал.

Кто-то вышел из хижины, остановился у двери, глядя на них.

– Ее слуга, – сказал маленький шаман. – Пойдем!

Он начал быстро спускаться вместе с людьми, несущими Мешага на носилках, а четыре всадника богю ехали рядом.

Последовал жест, слишком выразительный: сопровождающим катайцам велели оставаться на гребне холма. Тай заколебался (он помнил этот момент), потом тряхнул головой.

Он поговорил со своим помощником, отдал тихий приказ пока оставаться на месте и наблюдать, потом дернул поводья и спустился по склону в одиночку, вслед за бесчувственным человеком и его сопровождением. Кочевники злобно посмотрели на него, но промолчали.

Он здесь для того, чтобы наблюдать. У его народа свой интерес к этому человеку, к наследованию в племени богю. Не во власти пастухов-варваров запрещать катайцам идти туда, куда они хотят. Не в том случае, когда пятнадцать тысяч катайских солдат оказывают помощь Хуроку в получении власти. Такое количество воинов дает вам некоторые права.

Это один взгляд на положение. Если посмотреть с другой стороны, у них не было своего места здесь, среди враждующих заклинаний кочевников. Им вообще не следовало находиться так далеко от дома: чужое яркое небо, сине-зеленое озеро, ослепительно сверкающий листьями лес за спиной и дальше, освещенный солнцем, и первый намек на горы в далекой синеве на севере.

Интересно, видел ли кто-то из его народа те горы? Или холодную жемчужину этого озера? Эта возможность должна была его волновать. Но в тот момент, когда Тай осторожно спускался на коне по склону, она его не волновала. Зато заставляла чувствовать себя ужасно далеким от родины…

Всадники остановили коней у входа. Люди, несущие носилки, тоже остановились. Перед хижиной не было ограды, только вокруг заднего двора, где стояла пристройка. Тай решил, что это сарай или конюшня. Или, может быть, этот слуга там ночует? Есть ли здесь другие? Никаких признаков самой шаманки или признаков жизни внутри. Когда единственный человек вышел, он старательно прикрыл за собой дверь.

Командир кочевников спешился, они с шаманом подошли к слуге, заговорили тихо, с необычным почтением. Тай не разбирал слов, слишком быстро и тихо они говорили для его ограниченных познаний в их языке. Слуга что-то коротко ответил.

Командир богю обернулся и махнул рукой в сторону склона. Еще два всадника отделились от отряда и стали спускаться, ведя двух лошадей – тех, которые всю дорогу сюда несли подарки.

Магия и лечение не были бесплатными.

Дома то же самое, криво усмехнулся Тай, и это его почему-то успокоило. Надо платить за лечение, поможет оно или нет. Обмен – условие сделки.

Эта сделка будет ужасно странной, но элементы того, что должно произойти, точно такие же, как у алхимика в Синане или Еньлине, когда он лечил похмельную головную боль или когда вызывали пухлого, седовласого лекаря из деревни в их дом у реки, если Вторая мать не могла уснуть по ночам или у третьего сына появлялся сухой кашель.

С этой мыслью пришло воспоминание о доме. Очень четкое. Запах осенних костров, плывущий в воздухе дым. Журчание реки, словно звук текущего времени. Листья павловнии уже облетели, подумал Тай. Он видел их на дороге от их ворот, почти слышал, как они шуршат под ногами.

Слуга шаманки снова заговорил, когда подошли лошади с дарами. Тон был неподобающим, это понял даже Тай. Но он знал, что шаманы пользуются огромным почетом среди богю, а еще, что здешняя шаманка обладает особой силой и ей придают особое значение. В конце концов, они проделали большой путь к ней.

Всадники разгрузили подарки. Слуга ушел в дом с некоторыми из них, вышел, унес следующую порцию. Ему потребовалось четыре ходки. Каждый раз он закрывал за собой дверь. И он не торопился.

Когда он ушел в дом в третий раз, они ждали под солнцем. Кони переминались с ноги на ногу и всхрапывали. Люди молчали, напряженные и встревоженные. Их тревога передалась и Таю. Возможно ли, что они, проделав такой путь, получат отказ, что их отправят обратно? Он спрашивал себя, какой будет его роль, если это произойдет. Входит ли в его обязанности попытаться уговорить шаманку принять Мешага? Облегчит ли задачу богю, если катайцы возьмут это на себя? Или он проявит неуважение к их религии, которое поставит под угрозу их будущие взаимоотношения?

Ему пришла в голову мысль – с опозданием, – что через несколько минут ему, возможно, придется принять серьезное решение, а он об этом раньше не подумал. Тай рассматривал возможность, что Мешаг умрет раньше, чем они приедут сюда, или что все попытки шаманки закончатся неудачей. Однако он никогда не допускал возможности, что им просто откажут в лечении.

Тай огляделся. Из трубы хижины курился дым. Ветер был слабый, и дым поднимался прямо вверх, а потом редел и уплывал к озеру. Со своего места, немного сбоку, он видел двух коз во дворе за домом, они прижались друг к другу у ограды и тихо блеяли. Их еще не подоили. Из-за этого слуга показался ему еще более никчемным. Возможно, здесь все-таки есть и другие и это не входит в его обязанности?

Слуга снова вышел, впервые оставив дверь открытой. Он кивнул, показав на носилки. Тай перевел дух. Одно решение ему принимать не придется. И все же он сердился на себя – ему следовало предвидеть все возможности и просчитать их заранее.

Их собственный шаман, казалось, испытывал огромное облегчение, до слез. С дрожащим лицом, он быстро раздвинул занавески носилок. Два всадника вытащили из них Мешага. Один взял его на руки, словно спящего ребенка, и понес в хижину. Шаман хотел последовать за ним, но слуга решительно покачал головой и сделал категорический, отталкивающий жест руками. Маленький шаман открыл рот, чтобы запротестовать, потом закрыл его. Он остался на месте, опустив голову, ни на кого не глядя. Униженный, как подумал Тай.

Слуга вошел в хижину, снова появился мгновение спустя, провожая того человека, который внес Мешага, и вернулся в дом, после чего закрыл дверь. Сопровождающие до сих пор не видели старуху, шаманку с озера. Их оставили за дверью, у хижины, в яркой, прозрачной тишине осеннего дня.

Кто-то из них нервно кашлянул. Другой сердито посмотрел на него, словно этот шум мог помешать тому, что происходило внутри. Их шаман по-прежнему смотрел в землю, стоя перед дверью, словно не хотел ни с кем встречаться взглядом. Сперва Тай испытывал желание очутиться внутри, но потом он осознал, что ему этого совсем не хочется. Не хочется видеть того, что там происходит.

Кочевники сгрудились у хижины, они казались растерянными. Раньше Тай никогда не видел их такими. Остальные всадники, в том числе и катайцы, все еще оставались наверху, на склоне холма. Озеро сверкало. Птицы пролетали над головой, как всегда теперь, стремясь на юг. Некоторые сидели на воде. Как он отметил, среди них не было лебедей.

Охваченный беспокойством, нервничая, Тай спрыгнул с коня, оставив его пастись на редкой траве, и, обойдя дом, направился туда, где были сарай и двор с двумя козами. Ему пришло в голову подоить их, если он сможет найти ведро. Хоть чем-то заняться. Каким-то делом. Он откинул щеколду калитки и вошел, закрыв ее за собой.

Обнесенный оградой двор был довольно большим. Два фруктовых дерева, высокая береза, дающая тень. В дальнем, восточном конце – огород с лекарственными травами. Он видел озеро за забором. Козы жались к сараю в задней части двора, им явно было плохо.

Ведра нигде не было видно. Вероятно, оно в доме, но Тай не собирался стучать в дверь черного хода и просить дать ему ведро.

Он пересек двор и пошел к огороду и березе. Постоял под деревом, глядя через забор на маленькое озеро, сверкающее в лучах солнца. Полная тишина, не считая тихого, грустного блеяния двух животных. Можно подоить их и без ведра, подумал Тай. Пусть слуга получит нагоняй за свою лень, если шаманка сегодня останется без молока.

Он уже поворачивался в раздражении, чтобы сделать это, когда заметил свежий холмик земли в дальней части огорода.

Сердце его глухо стукнуло один раз.

Он помнил это даже годы спустя.

Тай смотрел на него, не двигаясь, долгие секунды. Потом осторожно шагнул на край аккуратного огородика. Но аккуратность нарушали – теперь он ясно видел – следы сапог и этот узкий, мрачный холмик сзади, прямо у забора. Козы на мгновение умолкли. Тай ощутил дуновение ветра, и еще страх. Форму этого холмика трудно было принять за что-то другое.

Он пошел в огород, бессмысленно стараясь не ступать на растения. Подошел к холмику. Увидел прямо за забором предмет, брошенный туда за ненадобностью.

Это был бубен.

Тай с трудом сглотнул, во рту у него внезапно пересохло. Теперь стало слишком тихо. Дрожа, он опустился на колени, сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и начал руками разрывать холмик.

Но к тому моменту он уже знал. Одна из коз внезапно заблеяла, и сердце Тая подпрыгнуло от страха. Он быстро бросил взгляд через плечо на заднюю дверь дома. Она оставалась закрытой. Он продолжал копать, зачерпывая землю ладонями, его пальцы поднимали черную, свежую почву.

Тай почувствовал что-то твердое и не смог сдержать тихого восклицания, сорвавшегося с губ.

Он посмотрел на пальцы. Увидел кровь. Перевел взгляд на выкопанную землю.

На голову в земле, словно вытащенную на яркий свет солнца из какого-то ночного кошмара или из другого мира, куда уходят мертвые.

На ней виднелась одна глубокая, рубленая рана, почти развалившая лицо на две половины. Кровь из этой раны густо пропитала землю огорода, а теперь была и на его пальцах.

Тай снова сглотнул. Заставил себя вынуть еще больше земли, очень жалея, что у него нет инструмента и приходится делать это трясущимися пальцами. Однако он это сделал. И через несколько минут обнажил изуродованное клинком лицо женщины. Очень старой женщины. Ее глаза еще были открыты и неподвижно смотрели в никуда или на солнце.

Он закрыл глаза. Потом открыл их снова и, работая быстрее, откопал все тело. Убитая была в одежде, а еще на ней были спутанные ожерелья из костей и странная коллекция кусочков металла, отполированных так, что они стали… зеркалами.

Зеркала, чтобы отпугивать демонов. Пальцы Тая, копающие почву, по неосторожности немного сдвинули тело, и он услышал приглушенный звон колокольчиков в пропитанной кровью земле.

Тай встал.

Очень старая женщина. Бубен, зеркала, колокольчики.

Посмотрел на тяжелую дверь хижины, которая открывалась во двор.

И побежал.

Над его головой светило солнце, а позади и впереди была тьма…

Глава 6

В Синане, через несколько лет после того, как он нашел Весеннюю Капель среди певиц в Северном квартале (или, точнее, после того, как она сама заметила и выбрала его среди студентов) и они начали откровенно беседовать, оставшись наедине, до музыки или после нее, до любви или после нее, однажды ночью она спросила у него, почему он никогда не говорит о том времени, которое провел к северу от Стены.

– Я там пробыл не очень долго, – ответил он.

– Я это знаю. И все знают. Именно поэтому об этом говорят.

– А об этом говорят?

Она тряхнула своими золотыми волосами и осмотрела на него взглядом, который он уже хорошо знал к тому времени. «Я влюблена в идиота, который никогда ничего не добьется» – вот примерный смысл этого взгляда.

Тая он забавлял, иногда он говорил ей об этом. Для нее его слова были поводом для еще большего раздражения. Это его тоже забавляло, и она это знала.

Она была блаженством и чудом, и ему стоило больших усилий не думать о том, со сколькими мужчинами он ее делит в Северном квартале, – особенно об одном мужчине.

– Тебе разрешили уйти из кавалерии во время кампании. С почетом и наградой. Так не делается, кем бы ни был твой отец. Потом ты отправился на гору Каменный Барабан, но уехал оттуда, так и не став воином Каньлиня. А потом ты появился в Синане, решив готовиться к экзаменам. Все это… так таинственно, Тай.

– Я должен развеять эту тайну?

– Нет! – Она положила свою пипу и, нагнувшись вперед, сильно дернула его за волосы, которые он оставил распущенными. Тай сделал вид, что ему больно, она не обратила на это внимания.

– Разве ты не понимаешь… быть таинственным хорошо. Это способ быть замеченным. Ты этого хочешь!

– Хочу? Правда?

Она опять хотела дернуть его за волосы, и он поднял руки, чтобы защититься. Она снова откинулась на спинку дивана и налила еще рисового вина из фляги на стоящей рядом с ней жаровне – сначала ему. Ее воспитание и манеры были безукоризненными, кроме тех моментов, когда она нападала на него или когда они занимались любовью.

– Если ты сдаешь экзамены этой весной и надеешься получить должность, это что-то значит – это не позволяет тебе посылать маленькие стихи с просьбами о помощи старшим мандаринам – да, ты этого хочешь. Ты стараешься получить должность во дворце, Тай. Чтобы плыть «в струе». При этом дворе тебе необходимо знать, как играть в эту игру, иначе ты пропал.

Он научил ее называть его по имени. Настаивал на этом, когда они оставались одни.

– Если я пропаду, ты пойдешь меня искать?

Она бросила на него сердитый взгляд. Он усмехнулся, спокойно:

– Если ты права, то мне повезло: удалось быть замеченным, а я даже не старался… Капель, я никогда не думал обо всех тех вещах, о которых ты говоришь. Просто предпочитаю не обсуждать то время за Стеной. Это… неприятные воспоминания.

– Тебе нужно думать об этих вещах.

– Может, ты будешь делать это за меня?

Она замерла, потом сменила позу. Он пожалел о своих словах, как только произнес их.

– Я, – ответила Весенняя Капель, – скромная певица в Северном квартале, которую снимают на час или на ночь. Я принадлежу владельцу этого дома. Не годится предлагать такой, как я, эту роль. Жестоко так говорить, даже в шутку. Тебе нужно освоить такие тонкости самому. Мы говорим именно о твоей жизни.

– Правда? Только о моей жизни? – спросил он. Что действительно было несколько жестоко, но ее описание самой себя его ранило, и он знал, по крайней мере, одного мужчину, который может выкупить ее из Павильона Лунного Света за невероятно большую сумму, назначенную за нее, если решит это сделать.

Она залилась краской – проклятие светлокожих людей с северо-запада, откуда она родом.

Через несколько мгновений она произнесла ровным голосом:

– Если ты сдашь экзамены, то окажешься в обществе самых честолюбивых людей на земле. Ты можешь решить покинуть Синань – покинуть еще одну жизнь, – но если останешься здесь, при дворе, то будешь жить именно среди таких людей. Они съедят тебя на завтрак, выбросят твои кости собакам и даже не почувствуют, что поели.

Ее зеленые глаза – знаменитые глаза цвета зеленого нефрита – смотрели жестко и холодно.

Он помнил, как рассмеялся, немного нервно:

– Это не поэтичный язык.

– Да, – согласилась она. – Но я и не поэт. Вы бы предпочли девушку-поэтессу, господин Шэнь? Внизу есть такие, и в других домах тоже. Я могу вам подсказать, господин.

В каком-то смысле – месть за его собственное замечание, сделанное минутой раньше. Но речь шла и о ее жизни тоже. Это несомненно…

Прекрасной женщины нефритовая теньВсю ночь ждала на мраморных ступеняхПод мерный стук осеннего дождяВ окошко мокрое из рисовой бумаги.

Тай покачал головой. Он вспомнил, как смотрел на нее, сидящую рядом с ним на низкой кушетке, как ему хотелось просто наслаждаться ее красотой, и умом, и близостью, но он боролся с тем, что она сказала.

Он пробормотал:

– У женщин это обычно лучше получается, чем у мужчин, не так ли? Следовать всем этим тонкостям?

– У женщин нет выбора. Нам приходится быть такими, если мы хотим добиться влияния или хотя бы просто отчасти управлять своей собственной жизнью.

– Я это и имел в виду, – ответил Тай. И попытался улыбнуться. – Ты доверяешь моей изворотливости?

Она не ответила на улыбку:

– Это и ребенку известно. Если ты решишь учиться достаточно долго, чтобы сдать экзамены, то окажешься среди взрослых мужчин, которые орудуют словами, как клинками, и ведут друг с другом смертельную борьбу за положение при дворе днем и ночью.

На это, вспомнил Тай, он тихо ответил:

– Такие мужчины, как мой брат, ты хочешь сказать?

Она лишь взглянула на него…

* * *

Пока Тай бежал по осенней траве от могилы шаманки, он подумал о том, что надо крикнуть и предупредить своих. Потом о том, что надо обогнуть дом и позвать остальных. Но в результате не сделал ни того, ни другого. После он не мог бы утверждать, что тогда мыслил ясно. Это было очень далекое, ужасное место. Он только что раскрыл убийство, а еще он был очень молод.

Впрочем, эти истины не могли полностью объяснить, почему он ворвался в хижину в одиночку.

Когда его настойчиво расспрашивали командиры, Тай сказал: если отряд собирался спасти Мешага, – а именно это было причиной того, что они там находились, – то вряд ли им это удалось бы, спугни он криком людей в доме. И еще он считал, что не успеет вовремя обежать вокруг дома.

Это звучало правдоподобно. Более того, это и было правдой, если подумать хорошенько. Однако Тай не помнил, чтобы в тот момент что-нибудь обдумывал. Можно сказать, что он действовал исключительно на инстинктах.

Его меч остался у седла, и лук тоже. У задней стены дома стояла лопата. Теперь он хорошо знал, для чего ее использовали.

Не останавливаясь, чтобы подумать, спланировать или вообще сделать что-либо разумное, он схватил лопату одной рукой, а другой ухватился за засов на двери и толкнул ее, не представляя себе, что увидит внутри и что будет делать, когда попадет туда.

Или что они там делали, те люди, которые убили шаманку и зарыли ее в землю, не позволив душе попасть на небо, а потом обманули их у входа в дом. Кем бы ни были.

Задняя дверь оказалась не запертой. Тай шагнул внутрь.

В доме было темно, а снаружи – очень светло, поэтому он почти ослеп и остановился. И смутно различил чью-то фигуру, повернувшуюся к нему в темноте комнаты.

Тай шагнул вперед и изо всей силы нанес удар лопатой.

Он почувствовал, как ее острый край вонзился в плоть и глубоко погрузился в нее. Фигура, все еще почти невидимая, вскинула пустую руку, словно умоляя о пощаде или прося мира, и рухнула на земляной пол.

Беззвучно, что было хорошо.

Тай никогда еще до того момента не убивал. У него не было времени размышлять о том, что только что произошло и какое это имеет значение, если вообще имеет. Он быстро заморгал, стараясь приучить глаза к темноте.

С бьющимся сердцем он различил внутри арку прохода, закрытую занавесом, без настоящей двери. Дом из двух комнат. Перешагнул через упавшего человека, потом, с опозданием, вернулся и заменил лопату мечом этого человека. Но прежде все-таки опустился на колени и проверил его пульс – из предосторожности, он соображал достаточно, чтобы это сделать. Человек был мертв. Еще один краткий миг тревоги: как быстро, гладко, бесшумно жизнь может существовать, пульсировать, а потом исчезнуть.

Эта мысль подтолкнула Тая вперед. Легкими шагами он подошел к занавеске из ткани и приподнял ее край.

В другой комнате горели свечи, за что Тай возблагодарил богов. Три человека. Двое у входной двери оживленно перешептывались. Тай видел, что дверь заперта на засов. Приехавшие с ним не смогли бы прорваться с этой стороны. По крайней мере, не смогли бы сделать это незаметно.

Мешаг лежал на ложе возле очага. Тай видел, что его тунику разрезали, обнажив грудь. Глаза у больного были по-прежнему закрыты, и вообще он казался ужасно беззащитным. Третья фигура, высокая и плотная, с рогами какого-то животного на голове, стояла над ним.

На этом человеке были зеркала и колокольчики, он тихо стучал в бубен и пел, раскачиваясь из стороны в сторону, а иногда кружился. Нечто вроде танца. В комнате стоял тошнотворно-сладкий запах – что-то горело на жаровне. Тай представления не имел, что это такое.

Но он ни на секунду не поверил, что этот третий человек – это был мужчина, женщина лежала мертвая в саду – чем-то помогает бесчувственному больному. Они убили шаманку, жившую здесь. Они не пытались помочь Мешагу.

С другой стороны, они его пока не убили, и Тай не знал почему. Как ему было понять хоть что-то? Но пока он наблюдал из-за слегка приподнятой занавески, едва дыша, его охватило чувство, что задуманное здесь должно быть хуже убийства.

Он находился далеко от дома…

Это была последняя ясная мысль, а потом Тай закричал изо всех сил и ворвался из-за занавески в соседнюю комнату.

Он бросился прямо на шамана, что не обязательно сделал бы опытный воин (сначала надо снять охрану!), но Тай и не был опытным, и, несомненно, его задачей было попытаться прекратить то, что делали с помощью бубна, пения и накопленной силы с человеком на ложе.

Тогда Тай еще не побывал на горе Каменный Барабан, – его пребывание у воинов Каньлиня стало результатом того, что произошло в тот осенний день на севере, – но он был сыном солдата. Сколько он себя помнил, его учили способам и приемам борьбы. Тем более что его старший брат, слабый и немного полноватый уже в детстве, ясно дал понять свои пристрастия, и что его жизнь не будет связана с мечами и с маневрами, вращениями и прогибами в схватке с другими вооруженными людьми.

Слегка изогнутый меч убитого кочевника был короче и тяжелее меча Тая, к тому же он был предназначен для ударов сверху, с седла. Неважно. Проходится пользоваться тем, что есть. Тай успел увидеть, как шаман обернулся и широко раскрыл горящие глаза, сверкнувшие изумлением и яростью, перед тем как он нанес стремительный удар выше металлических зеркал, которые покрывали туловище шамана и защищали его.

Тай, потерявший ориентиры вдали от всего, что было ему известно, столкнувшись с колдовством, даже отчасти удивился, когда меч вошел так, как следовало.

Он почувствовал, как сталь заскрипела по кости, увидел кровь, услышал, как шаман вскрикнул и упал (зазвенели колокольчики), выронив бубен и колотушку на плотно утрамбованный пол. Он не должен был удивляться: ведь шаманку они убили, не так ли? Этих людей с зеркалами и бубнами, конечно, считали святыми и боялись, но они не были бессмертными.

Конечно, существовала возможность, что убить такого шамана – значит навлечь на себя пожизненное проклятие. Но в тот момент Таю некогда было думать об этом.

Страх сделал его быстрым. Он резко обернулся, низко пригибаясь. Увидел, как ближайший к нему охранник – тот, который изображал слугу у дома, – бросился к стене, где лежал лук. Тай прыгнул следом, увернулся от кинжала, брошенного другим охранником, и услышал крики снаружи.

Он снова закричал, на этот раз произнося слова:

– Предательство! Идите сюда!

Лжеслуга нашарил лук и стрелу, обернулся, пригнулся, чтобы уйти от выпада меча Тая – по крайней мере, попытаться уйти: клинок разрубил его плечо, а не грудь.

Тай услышал, как кочевник взвизгнул от боли, рывком освободил клинок и – инстинктивно – упал и перекатился, стараясь не поранить себя мечом, который держал в руке. Он бился о предметы, разбросанные по полу (привезенные ими дары), но зато меч второго противника просвистел над его головой.

Этот звук Тай услышал впервые в жизни: звук близкой смерти, которой удалось избежать. Он разобрал глухие удары снаружи, яростные крики спутников, которые ломились в запертую дверь.

– Со двора! – крикнул он. – Там открыто!

Но в то же мгновение он воспользовался другим шансом и бросился к двери. Отодвинул тяжелый деревянный брус, ухитрившись снова увернуться от удара меча, который просвистел совсем рядом и воткнулся в дерево.

Распахнутая дверь толкнула его в спину, едва не сбив с ног, но что-то – гордость, гнев и страх, переплетенные, словно нити шелковой ткани, – заставило Тая сделать шаг к еще оставшемуся на ногах человеку. Он успел нанести косой удар мечом, парировать сильный ответный удар, а потом остальные хлынули в комнату у него за спиной.

– Они убили шаманку! – крикнул Тай через плечо. – Она лежит мертвая на заднем дворе! Мешаг вон там! Берегитесь того, кто на полу! Я его только ранил!

Три человека схватили лежащего на полу, подняли и держали на весу, будто куклу. Ему нанесли сокрушительный удар в висок, но не убили – Тай это отметил. И в тот же момент услышал, как один из племени богю сказал:

– Последнего тоже оставьте. Он нам пригодится.

Услышав эти слова, человек, стоящий перед ним, внезапно изменился в лице. Тай запомнил это выражение лица. Иногда он видел его по ночам, когда закрывал глаза.

Этот человек отступил назад, к занавеске. Приставил к себе меч острым концом, держа за рукоять обеими руками. Он пытался заколоть себя, но не успел: две точно посланные стрелы вонзились ему в каждое плечо. Меч упал на пол.

И тогда человек закричал. Ужасный крик, рожденный чем-то гораздо более сильным, чем боль от ран, подумал Тай.

Чуть позже он начал понимать…

Я бы тоже так закричал, думал он на обратном пути на юг (они выехали в тот же вечер, не желая оставаться у озера, стремясь уехать от него как можно дальше).

Я бы тоже постарался убить себя, если бы имел представление о том, что произойдет до того, как мне позволят умереть. А тот человек явно это знал. В каком-то смысле это и было самым ужасным.

Катайские кавалеристы – люди Тая – бросились вниз по склону, когда услышали крики и вопли, но в хижине все уже было кончено раньше, чем они смогли вмешаться.

Тай вышел из дома и зашагал к ним по траве. Он потерял ощущение реальности, опять вернувшись на мягкий солнечный свет через такое короткое время. Мир может меняться слишком быстро…

Тридцать катайских всадников остались стоять в стороне, все вместе, и смотрели, что будут делать кочевники. Наблюдали сначала в равнодушном молчании, потом – со все возрастающим, убийственным отвращением.

Кочевники начали с того, что принесли тело старой шаманки из-за дома и сожгли его на погребальном костре, который разложили между хижиной и озером. Они делали это с почтением, с песнопениями и молитвами. По-видимому, старуху осквернили убийством и погребением в земле. Ее следовало вернуть на небо: оставить на открытом месте на поживу волкам и другим животным или ввергнуть в пламя, и она унесется вместе с дымом.

Богю выбрали огонь, потому что начинали большое всесожжение. Они подожгли дворовые постройки, а потом и сам дом, но только после того, как вынесли Мешага на ложе и положили во дворе. Они вытащили тела тех, что убил Тай, охранника и шамана, и, наконец, привели двоих, которые остались в живых. К тому времени они уже были пьяны, эти богю: в хижине нашелся кумыс.

Колокольчики шамана звенели, когда они тащили его тело по истоптанной траве. Его зеркала сверкали, дробя солнечный свет. Тай уже спрашивал себя, не совершил ли он святотатства, убив этого человека? Но сейчас он понял, что это не так. Он совершил нечто такое, что в глазах кочевников сделало его героем. Кажется, ему собирались оказывать почести.

Они пригласили его принять участие в том, что будет дальше, с двумя убитыми и двумя теми, которых специально оставили в живых, но Тай отказался, предпочтя остаться вместе со своими людьми. Со своими соплеменниками из цивилизованной страны.

Его физически тошнило, просто выворачивало наизнанку, пока он смотрел, что происходило дальше. В чем его пригласили поучаствовать. Многим катайским кавалеристам стало плохо, они отходили в сторону, спотыкаясь, или отъезжали верхом, и их рвало в траву.

Империя Катая создавалась на протяжении девяти династий отнюдь не миролюбивыми пацифистами. Ее величие было насильственным, завоевательным, построенным на бойне в течение почти тысячи лет – во время внутренних гражданских войн, или военных действий за пределами меняющихся границ, или с целью защиты этих границ. Такова история: такие костры, как эти, или гораздо большие пожары, кровь и клинки.

Еще во времена Первой династии появились тексты и учения о тактической пользе резни, убийства детей, увечий, изнасилований. О пользе страха, который все это могло вызвать среди врагов, в полных людей осажденных городах, когда перепуганные беженцы спасаются от наступающих армий. Такие вещи были частью того, что делали люди во время войны, а война была частью того, что люди делали в жизни.

Но катайцы не жарили мертвых врагов на кострах и не ели их плоть, взывая к небесам. И не отрезали куски от еще живых людей, привязанных к столбам на земле. И не заставляли их смотреть, с воплями, как пожирают части их тел, поджаренные или сырые.

Огромные столбы плотного дыма поднимались в небо, застилая солнце. Вонь и гарь в ранее безмятежно спокойном месте у северного озера. Треск нескольких костров, вой (людей, не волков) и чьи-то отчаянные, постепенно стихающие мольбы о смерти сменили пение птиц и шорох ветра в листве. Безобразие людей, уничтожающих уединение и красоту осени.

Это продолжалось какое-то время.

Один из кочевников, в конце концов, подошел к катайцам, к тому месту чуть в стороне, где они ждали, успокаивая пугливо вздрагивающих коней. Он был до пояса обнажен, широко ухмылялся и размахивал отрезанной по плечо рукой человека. С нее капала кровь, и с его подбородка – тоже.

Нетвердо держась на ногах, богю протянул человеческую плоть Таю, как герою, достойному отведать этот замечательный приз. Он явно давал чужаку-катайцу еще один шанс.

Стрела вонзилась в его грудь, когда он стоял перед ними. Кочевник умер мгновенно.

Какое-то мгновение Тай не мог поверить, что это произошло. Это было абсолютно неправильно, потрясающе неправильно. Он стоял, онемев от изумления. И каким бы кратким ни было это мгновение, оно было слишком долгим для командира в этом месте. В таком месте, каким оно стало.

Его солдаты, словно эта единственная стрела дала выход для их собственных демонов, их безумной реакции на тот ужас, свидетелями которого их заставили стать, вдруг вскочили на коней – все сразу, плавным, тренированным движением, словно им отдали приказ.

Выхватив луки и мечи, притороченные к седлам, они ринулись вперед – духи мщения, ставшие ими по своей воле, – к кострам и в дым. Охваченные жестокой яростью. С ощущением, что эта отвратительная дикость может быть уничтожена, стерта только их собственной дикостью.

Такое понимание событий пришло к Таю лишь потом. В тот момент его мысли не были такими отчетливыми.

Его всадники ворвались в группу малочисленных, пеших, пьяных от кумыса кочевников, этих пошатывающихся, залитых кровью людей, ради помощи которым они приехали на север, – и они убили их всех между кострами.

А когда это было сделано, когда ни одного кочевника не осталось в живых среди черного дыма и красных пожаров, когда туманное солнце уже садилось на западе, а озеро стало темной, холодной синевой, произошло следующее событие.

Мешаг, сын Хурока, встал.

Он оглядел жуткую сцену разыгранную людьми в этом месте. Раньше он был грациозным мужчиной. Но не теперь. Он изменился, или его изменили. Теперь Мешаг двигался неуклюже, словно его неправильно собрали. Ему приходилось поворачиваться всем телом, описывая полный круг, чтобы перевести взгляд. Черный дым плыл между ним и тем местом, где, широко раскрыв глаза, стоял Тай, пригвожденный к земле ужасом. Он это видел и отказывался верить тому, что видел.

Мешаг долгое мгновение смотрел на катайских всадников. Последних живых людей здесь. Потом, передернув плечами, словно пытаясь откинуть назад голову, он рассмеялся. Тихим, странным смехом.

Он не двигался и не открывал глаз с тех пор, как упал без чувств у другого костра на юге, за несколько недель до того.

Этот смех был не тот, какой они помнили. Богю стоял и двигался совершенно иначе, неестественно подволакивая слабые ноги. Катайские солдаты, очутившиеся в чужом месте среди пожаров и мертвецов, перестали разворачивать коней, прекратили кричать. Они столпились вокруг Тая снова, словно искали защиты, стараясь держаться подальше от Мешага.

Глядя на этого человека – если он все еще был человеком, – Тай понял, что злодеяния этого дня еще не закончились.

Он услышал рядом с собой какие-то звуки: щелкали вынимаемые из колчанов стрелы, звенела натянутая тетива. Он шевельнулся и хриплым голосом отдал приказ – но не был уверен, что поступает правильно. На обратном пути на юг он решил, что, возможно, так до самой смерти и не узнает, поступил ли он правильно.

– Стойте! – крикнул он. – Никто не должен стрелять!

То, что осталось от Мешага, или то, что с ним стало, повернулось, неуклюже и медленно, на звук голоса и посмотрело на Тая. Их взгляды встретились сквозь дым, и Тай задрожал. Он увидел в этих глазах отсутствие всякого выражения, какую-то бездонность. Холодные, как конец любой жизни… В тот самый момент ему пришло в голову, что, может быть, его задача, его долг по отношению к тому, кто раньше был человеком, – позволить стрелам освободить его.

И все же он этого не сделал. Он понимал – не мог отрицать этого, – что в том доме, все еще догорающем, превратившемся в ревущий хаос, творилось какое-то зло, пока он не ворвался туда и не убил шамана. Оно не было завершено, осталось неполным, но что оно значило для неподвижно стоящего перед ним человека, который смотрел Таю в глаза, будто обрекая его на воспоминания, он не мог даже надеяться понять.

– Это как с лебедями, – вслух сказал он своим всадникам. – Их убийство может навлечь проклятие на всех нас. Это не наше дело. Пусть оно… пусть он уходит. Он найдет свою судьбу и без нас.

Он произнес последние слова как можно более четко, глядя на душераздирающую фигуру Мешага. Если это существо двинется к ним, солдаты запаникуют, понимал Тай. Ему придется разрешить стрелам взлететь и потом жить с этим.

Он не верил собственному сравнению с лебедями. Он даже не верил, что убийство лебедя навлечет на них проклятие, – это были страхи богю. У катайцев были свои собственные легенды о животных и свои страхи. Но эти слова могли дать его людям основание послушаться своего командира. Обычно они не нуждались в основаниях: солдаты выполняют приказы, вот и все. Но это путешествие на север и сегодняшнее его окончание настолько отличались от их обычной жизни, от всего их мира, что он счел необходимым обосновать приказ.

Что касается того, почему, внутри себя, ему казалось правильным дать этому невероятным образом очнувшемуся человеку с мертвыми глазами возможность покинуть это место и остаться в живых – если он по-прежнему был живым, – то Тай мог назвать это только жалостью. И тогда, и потом.

Он гадал, проявилась ли она в его голосе, во взгляде, которым они обменялись. Он не сказал бы, что взгляд Мешага был человеческим, но также не назвал бы его не человеческим. Не мог бы с уверенностью сказать, что там, внутри, скрывался какой-то демон. Да, Мешаг изменился, и Таю казалось, что он, возможно, уже погиб, но он не знал этого наверняка.

Быть может, его убийство стало бы наиболее правильной реакцией на то, что с ним сделали. Стало бы проявлением доброты. Но Тай не сделал этого и не позволил своим солдатам сделать это. Он даже не был уверен, что это существо можно убить, и ему совсем не хотелось это проверять.

После долгого молчания, едва дыша, он увидел, как Мешаг – или то, что раньше было Мешагом, – поднял руку жестом, который Тай не мог интерпретировать. Потом это существо отвернулось от него, от них всех, живых, мертвых и горящих. Мешаг больше не смеялся и так и не заговорил. Он просто размашисто зашагал прочь – сначала вокруг горящего дома, а потом вдоль берега озера, к осенним деревьям в огненных листьях и далеким, почти невидимым горам.

Тай и его люди смотрели ему вслед сквозь дым, пока он не скрылся из виду, а потом двинулись в другую сторону. К дому…

* * *

Шелковичная ферма и огненно-красная лиса остались далеко позади.

Солнце садилось, сейчас оно тоже стало оранжевым. Тай осознал, что уже давно погрузился в задумчивость, вспоминая пути, которые привели его сюда.

Или один, особый путь – то путешествие на север: за Стену, за речную излучину, за степи, на самый край страны зимы.

Перед его внутренним взором, когда он ехал на великолепном сардийском коне с шестью спутниками, все еще стоял Мешаг, сын Хурока, – или то, во что он превратился, – в одиночестве уходящий прочь шаркающей походкой. Таю пришло в голову, что, повидав это, пережив тот день, он не должен так быстро отмахиваться от веры других в женщину-лису.

А возможно, именно благодаря собственной истории, он должен не принимать ничего всерьез? На свете было всего два человека, с которыми он мог бы поговорить об этом чувстве. Одна из них в Синане, и, весьма вероятно, он больше никогда не сможет еще раз поговорить с ней. Другим был Чоу Янь, но он умер.

Ни один человек, вспоминая своих друзей,Не скажет, что их достаточно у него.Когда ты уехал, я ветви ивы сломал,И вместе с листьями падали слезы мои…

Вэй Сун все еще скакала впереди. Речка, вдоль которой они ехали, находилась слева от них. Вокруг нее раскинулась широкая долина, плодородные земли на обоих берегах. Лес, окаймляющий ее с юга, отступил. Это была сельскохозяйственная местность. Они видели хижины крестьян, собравшиеся в хутора и деревни, мужчин и женщин на полях, костры угольщиков на фоне темнеющих деревьев.

Тай ехал этой же дорогой, направляясь на запад, к Куала Нору, два года назад. Но тогда у него было странное настроение, – он горевал, ушел в себя, – и он не обращал внимания на землю, по которой ехал. Оглядываясь назад, он мог сказать, что начал ясно соображать, что делает и что намерен делать, только после того, как проехал крепость у Железных Ворот, потом выехал из длинного ущелья и увидел озеро.

Теперь ему надо стать другим человеком.

Весенняя Капель столько раз предостерегала его об опасностях дворца Да-Мин, мира придворных и мандаринов, – а теперь ему еще надо учитывать армию и военных губернаторов.

Кто-то хотел видеть Шэнь Тая мертвым, и хотел этого еще до того, как он получил сардийских коней. Он не сможет их сохранить, Тай понимал это. Только не в таком мире. Проблема в том, что с ними делать, и – до этого – как оставаться в живых достаточно долго, чтобы когда-нибудь забрать их на тагурской границе?

Он дернул поводья Динлала, и большой конь без труда догнал едущую впереди каньлиньскую женщину-воина. Солнце светило у них за спиной, заливая долину. Почти пришло время остановиться на ночлег. Они могли снова разбить лагерь или остановиться в одной из деревень. Тай не знал точно, где расположена следующая почтовая станция.

Вэй Сун не повернула головы, когда он подъехал к ней. Только сказала:

– Мне было бы спокойнее за стенами, если вы не возражаете.

Это из-за лисы, догадался Тай. На этот раз он не стал шутить. В нем еще жили мрачные воспоминания этого долгого дня, он слышал запах гари на северном озере.

– Как скажешь.

На этот раз она подняла глаза, и он увидел в них гнев.

– Вы мне делаете одолжение!

Тай покачал головой:

– Я тебя слушаюсь. Я ведь нанял тебя для защиты. Зачем нанимать сторожевого пса и лаять самому?

Это не было рассчитано на то, чтобы ее успокоить, но ему и не хотелось этого делать. Он даже слегка пожалел, что нанял ее. Солдаты из крепости наверняка обеспечили бы ему достаточную охрану. Но он ведь не знал тогда, что ему дадут военный эскорт.

В этой женщине оказалось больше… личности, чем он ожидал. Ее выбрала Весенняя Капель, необходимо подумать об этом. По-видимому, ему о многом стоит подумать.

Он произнес:

– Ты так и не сказала мне в ту ночь, – если Капель что-то знает и рассказала тебе, – о том, почему кто-то послал каньлиньского воина убить меня?

Слабый вопрос… Она бы ему уже сказала, если бы знала сама. Он ожидал замечания по этому поводу, но не дождался.

– Фальшивого каньлиньского воина, – напомнила она ему задумчиво. Потом прибавила: – Если госпожа Линь Чан и знает, то мне она не сообщила. Впрочем, не думаю, что знает и она. Ваш друг нес вам какие-то известия, и мне кажется, вы не должны были их услышать.

– Нет, – покачал головой Тай. – Здесь нечто большее. Иначе Ян я убрали бы раньше, чем он до меня добрался. Было бы легко убить его по дороге. Они были одни.

Вэй Сун бросила на него быстрый взгляд:

– Я об это не подумала.

– Они не хотели, чтобы я остался жив и начал действовать под влиянием того, о чем он мне хотел сообщить, если я узнаю об этом другим способом.

Она все еще пристально смотрела на него. Тай внезапно улыбнулся:

– Что? Тебя поразило, что я могу подумать о чем-то, о чем не подумала ты?

Женщина покачала головой и отвела глаза. Глядя на нее, Тай почувствовал, что у нее испортилось настроение. Шутка показалась плоской. Он произнес, не совсем понимая, почему он ей доверяется:

– Он был моим добрым другом. И никогда в жизни не причинил никому вреда, насколько мне известно. Я хочу узнать, почему он погиб, и что-нибудь сделать.

Она снова повернула голову и посмотрела на него:

– Возможно, вы не сумеете ничего сделать. Это зависит от того, что вы узнаете.

Тай прочистил горло:

– Нам лучше поскорее выбрать деревню, если ты хочешь договориться о ночлеге.

Настала ее очередь улыбнуться, словно бы про себя:

– Посмотрите вперед.

Тай так и сделал.

– О! – воскликнул он.

Впереди местность слегка повышалась. Он увидел, что дорога расширяется, в ней стало три полосы – среднюю традиционно оставляли для императорских всадников. Вдалеке он едва различал стены довольно крупного города, освещенные заходящим солнцем. Над ними развевались знамена.

Чэньяо. Они приехали. А ближе к ним, рядом с дорогой, Тай увидел небольшую группу людей, которые явно их ждали. У них были лошади, но они спешились в знак уважения. Один из них, официально одетый, поднял руку в знак приветствия.

– Вас встречают за стенами, – прошептала Вэй Сун. – Это большая честь. Из крепости у Железных Ворот послали курьера с сообщением о вашем прибытии.

– Кони, – сказал Тай.

– Ну, разумеется, – ответила Сун. – Вероятно, вам придется встретиться с военным губернатором и префектом, прежде чем вы сможете пойти и найти женщину. Мне очень жаль…

Он не смог придумать достойной отповеди и тоже поднял руку в ответном приветствии тем, кто их ждал. Они тут же поклонились, все сразу, словно его жест пригнул их вниз, наподобие марионеток в уличном театре.

Тай набрал в грудь воздуха и выдохнул его. Началось…

Глава 7

Можно подумать, что все самые прекрасные и талантливые певицы, куртизанки, способные разбить сердце мужчины или довести его до экстаза такими способами, которых он и вообразить себе не мог, должны жить в Синане, ослепляющем весь мир богатством и дворцом у северных стен.

Это обоснованное предположение, но не соответствующее действительности. Торговые и стоящие на берегах каналов города могли также прославиться и завоевать славу по самым разным причинам, и одной из них была утонченность и мастерство их женщин. У юга были свои собственные традиции в вопросах любви, уходящие корнями еще в Четвертую династию, и некоторые из них – настолько извращенные, что их обсуждали только шепотом или после хорошей выпивки.

Конечно, северо-восток в этом смысле был пустыней: солдаты и маркитанты в продуваемых ветрами крепостях у Длинной стены, суровые города (тоже продуваемые ветрами), где правила аскетичная аристократия, считавшая последние три династии недавними пришельцами, едва достойными их внимания.

Чэньяо, однако, находился на другом конце империи, и через него проходил Шелковый путь, переходящий в имперский тракт, по которому торговцы и товары попадали на базарную площадь и в квартал удовольствий процветающего, оживленного города.

Чэньяо, лежащий так далеко на западе, также прославился сардийскими девушками – светловолосыми, голубоглазыми и зеленоглазыми богинями из-за пустынь, которые пользовались большим спросом в Катае Девятой династии.

Одну такую женщину звали Весенняя Капель, она жила в Синане, и теперь ее, по-видимому, звали Линь Чан, и принадлежала она новому первому министру империи в качестве личной наложницы.

Было много причин, решил Тай, уже давно позволяющих ему напиться до бесчувствия.

Одной причиной была гибель друга. Он продолжал вспоминать Яня: как он хохотал, пока не захлебывался и не давился, во время игры за чашкой вина в Северном квартале; или как занимался, сидя на скамье рядом с Таем, ужасно сосредоточенный; или как тихо напевал себе под нос, чтобы запомнить отрывок; или как они вдвоем взбирались на башню за стенами во время Праздника Хризантем, и все это было дружбой. А теперь этот друг лежит в могиле у озера рядом с женщиной, которая его убила. Второй причиной, почему ему необходимо вино (хорошее вино, можно надеяться), было то, что кто-то пытался его убить, а он не знал, кто и почему.

Третьей была Капель.

Она предвидела свой уход из Северного квартала больше двух лет назад и предупреждала об этом Тая. Он не поверил, что это возможно, – или убедил себя в этом. Это не одно и то же.

Против собственной воли он вспомнил одну ночь в Павильоне Лунного Света, где Капель и еще три девушки развлекали студентов, смех и музыку в самой большой комнате.

Вдруг стало тихо. Тай сидел спиной к двери.

Он увидел, как Капель подняла глаза, потом – без малейшего колебания – встала и с пипой в руках пошла от них к мужчине, которого Тай увидел в дверном проеме, когда повернулся и посмотрел ей вслед.

Вэнь Чжоу тогда еще не был первым министром. Но он был богатым сыном знатной семьи… и любимым двоюродным братом любимой наложницы императора, что куда важнее. Элегантно одетый крупный мужчина, красивый и знающий это.

Вэнь Чжоу мог приказать прислать к нему любую женщину в Синане. Но он пожелал Капель. Его забавляло, что он приходит к ней в город, и не возникало никаких сомнений в приоритете перед студентами, когда приходил такой человек, – сама мысль об этом была смехотворной.

Тай запомнил ту ночь, хотя это был не единственный раз. Взгляд Чжоу скользнул по компании студентов перед тем, как обратиться к Капели, грациозно и почтительно приветствующей его. Она повела его в свою комнату.

Тай пытался понять, почему возникло именно это воспоминание, и решил: потому что Чжоу какое-то мгновение, – слишком долгое мгновение, – смотрел ему в глаза, а потом отвел взгляд.

У Чань Ду есть стихотворение о могущественных мужчинах и женщинах двора, веселящихся на пиру в парке у Длинного озера. В нем он высказывает предположение, что лучше бы определенным мужчинам никогда тебя не замечать.

В ту ночь его заметили…

Шэнь Таю не нужна светловолосая девушка в Чэньяо.

Ему действительно нужна была женщина, после столь долгого одиночества. И он решил, что разнообразные призраки и злобные духи могут сами выбрать, кто из них будет мучить каньлиньскую женщину-воина, которую он так опрометчиво нанял на перевале Железные Ворота.

Он договорился с почетным эскортом, который ждал его за стенами города, что нанесет визит префекту и военному губернатору – в такой очередности – утром. Оба они ждали его сегодня ночью. Он вежливо отказался.

Эта ночь принадлежала ему.

Они находились в городе, охраняемом солдатами, защищенном от бродячих разбойников, – как и от женщин-лисиц из мира духов. Тай поручил Вэй Сун снять для них семерых комнаты в лучшей гостинице.

Он также решил оставить при себе всадников из крепости у Железных Ворот. Это был небольшой жест признательности коменданту Линю, который дал ему денег на дорогу, в том числе – и на здешнюю гостиницу. Его комната оказалась красивой, с большой кроватью и раздвижной дверью, ведущей в сад.

Пять стражников из приграничной крепости не свяжут его слишком тесными узами со Вторым военным округом, когда он доберется до столицы, но их присутствие может быть полезным коменданту, который их с ним отправил.

Встречающие чиновники сделали ему исключающие друг друга предложения по дороге в город – стать почетным гостем в домах обоих здешних правителей, и эта конкуренция облегчила Таю возможность осуществить желание поселиться отдельно. Губернатор обладал большей властью (у них всегда больше власти теперь), но префект носил титул, имеющий большое значение при соблюдении протокола, а Тай достаточно долго учился в Синане, чтобы знать, как разрешить эту проблему, когда наступит утро.

Разумеется, в его гостинице были девушки – в павильоне позади первого строения, с карнизов которого свисали красные фонари. Одна из них, заметил Тай, когда шел через двор и заглянул внутрь, была очаровательной, – или ему так показалось из-за того, что он уже два года не приближался к одетой в шелк женщине?

Играла пипа, и танцевала другая девушка, в платье с широкими красными рукавами. Он постоял в дверном проеме несколько секунд, глядя на нее. Но это была удобная гостиница, а не квартал развлечений, а люди, посланные его встречать, весело надавали Таю советов, какой из домов куртизанок может доставить мужчине со вкусом и определенными средствами больше удовольствий.

Он вышел из гостиницы и направился туда.

Ночные улицы Чэньяо были полны народа, освещены свисающими со стен фонарями и переносными факелами. С этим он тоже уже давно не сталкивался: люди отодвигали тьму, чтобы по ночам не было страшно. Тай не стал бы отрицать, что его охватило возбуждение предвкушения.

В Синане наступление ночи означало комендантский час, городские ворота и ворота каждого квартала запирались до утренних барабанов. Но Чэньяо был базарным городом на торговом пути, и правила здесь по необходимости нарушались. Мужчины, многие из них чужестранцы, после лишений долгого перехода по пустыням не желали подчиняться ограничениям в передвижениях, когда они наконец-то прибыли в цивилизованный город и знали, что их путешествие закончилось.

Они платили пошлины и налоги, предоставляли товары для осмотра, давали взятки чиновникам – и префекту, – как положено, но не желали сидеть на одном месте после наступления темноты.

В Чэньяо, расположенном так близко от тагурской границы, было достаточно солдат, чтобы обеспечить относительно надежный порядок, даже если путешественники не будут сидеть дома по ночам. Там и тут Тай видел группки этих солдат, но они были похожи на отдыхающих, а не на стражей порядка. Здесь поощрялись кутежи при лунном свете: пирующие и отдыхающие мужчины тратили деньги, оставляли их в городе.

Тай был готов стать одним из них.

Музыка, грациозные танцы женщин, хорошая еда и вино, а потом выбранная им девушка с полными обещаний глазами, и почти уже забытый запах женщины, ноги, обвившиеся вокруг его тела, рот и пальцы, искусно провоцирующие, изучающие… и освещенная свечами отдельная комната, где он мог бы начать свое возвращение назад, в тот мир, из которого уехал к Куала Нору.

Позже он решил, что отвлекся, его мысли улетели слишком далеко вперед, по шумным улицам, иначе не попал бы так легко в ловушку.

Он должен был насторожиться, когда короткая улочка, на которую он свернул, следуя полученным указаниям, вдруг перестала быть шумной и многолюдной. Тай осознал, что остался один.

В начале улочки появились какие-то фигуры и перекрыли ее.

На этом конце не было фонаря, и трудно было рассмотреть, сколько их. Тай остановился и шепотом выругался, а потом быстро оглянулся и не удивился, когда разглядел в том конце, откуда пришел, еще нескольких человек. Всего их, по его подсчетам, было восемь.

Тай стоял посередине пустой улицы. Двери лавок и жилых домов по обеим сторонам оказались, естественно, запертыми. При нем был только один из его мечей: брать два меча в дом куртизанок считалось признаком невоспитанности, но также считалось глупым ходить по ночным улицам любого города без оружия.

Возможно, сейчас он продемонстрировал глупость. Он обнажил меч.

Существовала тактика, выработанная на горе Каменный Барабан, на низких уровнях обучения, как вести себя при такой угрозе, как эта. Она входила в официальный урок. Человек вряд ли сможет одолеть восемь противников или убежать от них. Четырех – возможно.

Тай сделал два быстрых вдоха, потом бросился вперед, во весь голос призывая городскую стражу. Он услышал за спиной крик, но предпочел хоть несколько секунд иметь дело с половиной этих людей, кем бы они ни были.

И он действительно умел драться, как выяснилось.

Он редко пользовался своим мастерством в прошлые годы, но сейчас второй сын генерала Шэнь Гао, прошедший обучение у воинов Каньлиня на их священной горе, бежал вперед, к новой группе убийц, и чувствовал прилив нарастающего, полезного гнева. Он узнал его, позволил ему разрастись, направил в нужное русло.

Вытянув вперед меч, он описал на бегу полный круг, когда приблизился к ним, чтобы сбить с толку и внушить неуверенность. Потом прыгнул на стену последнего дома, сделал три или четыре коротких шага, пробежав вверх по стене, а потом снова спрыгнул с нее, пролетев над головами этих людей – всего трех, а не четырех, что хорошо, – и нанес колющий удар одному и рубящий – другому, еще находясь в воздухе. Острый клинок оба раза проник глубоко в плоть.

Тай приземлился за спиной у того, кто остался. Этот человек резко обернулся, поднимая меч, чтобы отразить удар. И в этот момент Тай увидел, что человек носит мундир – цвета армии Второго округа. Такой же, как его собственные кавалеристы. Это были те самые военные стражники, которых он звал. Тай замер, выставив вперед клинок.

– В чем дело? – воскликнул он. – Я – один из ваших офицеров! Комендант крепости у Железных Ворот предупредил о моем прибытии!

Второй из тех, кого он ранил, стонал, лежа на грязной улице.

Тот, который остался на ногах, быстро заговорил, преодолевая шок и страх:

– Это нам известно! Вас хотят видеть! Решили, что вы можете отказаться прийти. Нас послали, чтобы обеспечить ваш приход. – Он поклонился нервным рывком.

Тай услышал шуршание. Он быстро взглянул наверх, увидел, как кто-то спрыгнул с крыши за спиной у четырех других солдат, бегущих с дальнего конца улицы. Ему уже давно не приходилось принимать решение так поспешно.

– Сун, нет! Погоди! Оставь их!

Вэй Сун приземлилась, перекатилась и вскочила. Она не собиралась идти в дом куртизанок: вопросы учтивости здесь не поднимались. Она выхватила из ножен за спиной оба свои меча и вытянула перед собой.

– Почему? – только и спросила она.

Тай втянул воздух, чтобы прийти в себя.

– Потому что здесь еще двадцать солдат, и не все они неумелые, а некоторые – с луками. И вы находитесь в городе, в котором правлю я.

Голос, донесшийся с площади за спиной Тая, звучал уверенно и насмешливо. Он медленно обернулся.

Полдюжины факелов горело возле паланкина с задернутыми шторками. Маленькая площадь была пуста, людей на нее не пускали солдаты, перекрывшие все улицы. По крайней мере, двадцать человек. С этой стороны занавески паланкина были открыты, так что сидящий внутри человек мог видеть происходящее – и его было видно при свете факелов.

Тай все еще чувствовал в себе гнев, подобный горячему камню. Он боролся с тошнотой, которая может возникнуть вслед за насилием. Теперь оба лежащих на земле человека молчали. Он не знал, убил ли он их. Первого, вероятно да, подумал Тай. Он медленно подошел к паланкину и факелам.

– Зачем вы это сделали? – спросил он требовательно, слишком вызывающим тоном. Он сознавал это, но ему было все равно. Он был совершенно уверен в том, с кем говорит.

– Ты похож на отца, – произнес худой, очень высокий человек на носилках. Сошел вниз и остановился, глядя на Тая и опираясь на толстую палку.

И теперь сомнений не оставалось. «Город, в котором правлю я».

Тай поклонился. Это было необходимо, как бы он ни был разгневан. Он прочистил горло:

– Господин, я сказал вашим офицерам у города, что почту за честь нанести вам визит утром.

– И у меня нет сомнений в том, что ты бы так и сделал. Но я – человек нетерпеливый и не склонен уступать первенство префекту в подобных делах. Тебе пришлось бы сначала посетить его.

«В подобных делах».

Теперь кони всегда будут на первом месте, подумал Тай.

Губернатор Сюй Бихай, командующий как Вторым, так и Третьим военным округом, улыбнулся ему. Улыбка была холодной.

Тай вложил меч в ножны.

– Эта каньлиньская женщина-воин, – произнес губернатор тонким, как бумага голосом. – Ее нанял ты?

Он не терял времени. Тай кивнул:

– Да, господин.

– И ей было поручено охранять тебя сегодня ночью?

– Ей поручено охранять меня всегда, – он понимал, о чем идет речь, и вдруг опять испугался.

– Она шла не с тобой.

– Воины Каньлиня бросаются в глаза, господин. Я предпочел остаться незамеченным. Она находилась недалеко. Как вы видите.

Снова холодная улыбка. Военному губернатору на вид было лет шестьдесят, его длинная и узкая бородка и волосы были седыми, но его поза и манеры – властными, несмотря на палку в руке.

– В таком случае ей будет дарована жизнь. Ты не станешь возражать, если ее побьют палками? Двадцать ударов?

– Я буду возражать. Я сочту это за личную обиду и оскорбление.

Поднятые брови. Факелы мигнули под порывом ветра.

– Она обнажила оружие против солдат моего города, господин Шэнь.

– Она обнажила клинки против людей в темноте, которые, по-видимому, напали на меня, губернатор Сюй. Я говорю это с уважением. У меня был бы повод уволить ее, или еще хуже, если бы она этого не сделала.

Молчание.

– Я уступлю тебе в этом вопросе, – в конце концов произнес Сю Бихай. – В память о твоем отце, которого я знал. Я служил под его началом на западе.

– Я это знаю. Он часто говорил о вас, – сказал Тай. Это была не совсем ложь. Он действительно знал, как губернатор получил рану ноги. – Спасибо, – прибавил он. И снова поклонился.

Губернатор имел полное право, и даже был обязан приказать казнить Сун или избить и превратить в калеку. Это базарный город, полный пьяных чужестранцев и проезжих людей, ожесточившихся после долгого пути. Солдаты обязаны поддерживать порядок. Из этого вытекают определенные правила.

– Вэй Сун, вложи оружие в ножны, пожалуйста! – крикнул Тай. Он не оглянулся, но с облегчением выслушал двойное «вжик», когда она повиновалась.

– Спасибо, – сказал он еще раз, на этот раз ей. Она была воином Каньлиня. Они не слуги, чтобы им так приказывать.

И он тоже.

– Я польщен, конечно. Я не стою того, чтобы губернатор выходил из дома ночью с целью побеседовать со мной. Я с нетерпением ждал от вас совета и новостей утром. И все еще жду. Когда вам было бы удобно?

– Сейчас, – ответил Сюй Бихай. – Ты меня не слушал. Я сказал, что не намерен принимать тебя после префекта.

– Я вас слушал, господин. Но не я пишу протоколы нашей славной Девятой династии, губернатор. И я не склонен позволить кому-либо назначать мои встречи на день – или на ночь, – с каким бы уважением я к ним ни относился.

Казалось, седобородый губернатор это обдумывает. До них доносились далекие звуки, музыка и смех; кто-то гневно повысил голос, но они были одни на площади с солдатами и Вэй Сун.

– Не вижу для тебя другого выхода, – в конце концов заметил Сюй Бихай, – хотя я отметил твое нежелание. Не буду извиняться за то, что защищаю интересы этого военного округа, но могу предложить тебе вино из винограда сорта «сосцы кобылицы» в моей резиденции и сопровождение в квартал развлечений потом.

Тай вздохнул. Ему необходимо решать, и быстро, как далеко он может пойти – и как далеко готов пойти губернатор.

Он все еще злился. Его отцу нравился этот человек. Элементы нужно уравновешивать. Принцесса в Ригиале изменила его жизнь. Такие моменты, как этот, были частью этой перемены. Непохоже, что он будет последним.

– Я не пробовал это вино больше двух лет, – ответил он в конце концов. – И я должен быть польщен возможностью стать вашим гостем. Пригласим и префекта тоже?

На мгновение худое лицо губернатора выдало его изумление. Потом он запрокинул голову и рассмеялся. Тай позволил себе улыбнуться.

– Не думаю, – сказал Сюй Бихай.

Как потом понял Тай, губернатор хотел сказать ему только одну вещь, но хотел сказать это срочно. И сделать это до того, как кто-нибудь другой поговорит с молодым человеком, который сейчас владел достаточным количеством сардийских коней, чтобы повлиять на равновесие сил к концу долгого правления императора.

Вино, приправленное шафраном, оказалось роскошным. Тай честно попытался вспомнить, когда в последний раз пробовал такое вино, и не смог.

Две молодые женщины, которые им прислуживали, были дочерьми Сюй Бихая, незамужними. Каждая одета в безупречные шелка: одна в бледно-зеленый, вторая – в голубой. Платья с низким вырезом, по моде, которая, очевидно, появилась после того, как Тай покинул Синань.

Аромат их духов, у каждой свой, опьянял. У обеих были тонкие, нарисованные брови, подкрашенные сине-зеленым цветом, волосы зачесаны на бок и заколоты экстравагантными шпильками. Они носили туфли с закрытым носом, усыпанные драгоценными камнями, золотые кольца и нефритовые серьги, их глаза смотрели уверенно и насмешливо.

Тай подумал, что это нечестно.

Губернатор сидел, скрестив ноги, на возвышении напротив, одетый в черные одежды, в черной шляпе и с красным поясом. Казалось, он не замечал, какое впечатление производят его дочери на гостя, но Тай был совершенно уверен, что и вино, и освещенная лампами комната, и две изящные, надушенные женщины – все это тщательно спланировано.

Вэй Сун осталась во внутреннем дворе вместе с солдатами. Надеялись, что те двое, которых ранил Тай, выживут. Он спросил об этом, когда они прибыли сюда. Конечно, это хорошо, но напомнило ему о том, что его мастерство уже не то, каким было прежде: ведь он намеревался убить обоих.

Они ели высушенную в пяти специях речную рыбу с тремя соусами, ранние фрукты, поданные в вазах из слоновой кости дочерьми, а не слугами. Они пили приправленное шафраном вино, которое непрерывно подливали в чашки. Говорили о весенних посевах у стен города и вдоль реки, о грозах и о комете, явственно наблюдавшейся на востоке в начале этого месяца, и о том, что она может предвещать. Две женщины принесли воду и полотенца, чтобы они вымыли и вытерли пальцы, которыми ели. Нагнувшись вперед к Таю и подавая ему лакированную чашу с ароматной водой, та, что в зеленом, позволила волосам (в продуманном беспорядке ниспадающим с одной стороны) коснуться его рук. Стиль такой прически – «водопад» – ввела в моду Синаня сама Драгоценная Наложница Вэнь Цзянь.

Это было очень нечестно.

Дочь Сюя чуть-чуть улыбнулась, выпрямляясь, словно почувствовала его реакцию и обрадовалась. Ее отец оживленно произнес:

– Комендант Линь пишет, что предложил тебе должность высокого ранга в кавалерии Второй армии. При этом некоторое количество сардийских коней останется в твоем распоряжении, а подчиненных офицеров ты выберешь сам.

Конец вежливому обсуждению звезд, проса, времени его созревания и наиболее подходящей почвы.

Тай поставил чашку.

– Комендант крепости Линь от имени своего военного округа проявил щедрость, которой я не заслужил, и безупречную учтивость к гостю.

– Он и должен был поступить так. Ведь он честолюбив и достаточно умен, – ответил Сюй Бихай.

– Мне кажется, он хорошо послужит округу, получив повышение по службе. – Тай решил, что обязан сказать это в качестве благодарности коменданту.

– Возможно, – равнодушно бросил Сюй. – Впрочем, его не слишком любят и не боятся, что мешает карьере. Твой отец согласился бы со мной.

– Действительно, – уклончиво ответил Тай.

И получил в ответ взгляд собеседника. Две его дочери отошли к двери и встали по обеим сторонам от нее, до того эффектные, что не передать словами. Ему очень понравилась та, что в зеленом. Ее глаза, эта понимающая полуулыбка…

– Вероятно, дальнейшие уговоры с моей стороны не заставят тебя снова подумать о его предложении?

– Я польщен тем, что вы считаете меня достойным уговоров, – тихо ответил Тай. – Но я уже сказал коменданту Линю, – человеку, который мне, между прочим, понравился, – что с моей стороны было бы безумием планировать свои действия до того, как я поговорю об этом при дворе императора.

– С первым министром Вэнь Чжоу?

– Действительно, – повторил Тай.

– Твой старший брат – его советник?

Тай кивнул, вдруг ощутив неловкость.

– Два человека, не любить которых, как я понимаю, у тебя есть причины.

– Мне будет жаль, если вы будете и впредь понимать это так, – осторожно произнес Тай. Его пульс участился. – Мой долг перед Сыном Неба, да правит он тысячу лет, конечно, требует, чтобы я обратился в Синане к его советникам.

Воцарилось молчание. На это утверждение невозможно было возразить, и оба это понимали. Губернатор Сюй поднял чашку, задумчиво сделал глоток. Поставил ее. Посмотрел на Тая, уже с другим выражением:

– Мне тебя почти жаль.

– Я тоже сожалею об этом, – согласился Тай.

– Ты понимаешь, что я имею в виду?

Тай посмотрел ему в глаза.

– Я мог бы выбрать более простую жизнь, если бы решение зависело от меня. Но если мы признаем учение Священного Пути, то мы также признаем…

– Правда? Ты следуешь этому учению?

Обсуждение стало таким личным, что вызывало неловкость. Тай сказал:

– Я пытаюсь. Равновесие. Мужчины и женщины, горячее и холодное, понимание всех пяти направлений. Неподвижность и движение, полярности. Взаимное перетекание подобных вещей больше соответствует моей натуре, чем определенности Учителя Чо, каким бы мудрым он ни был.

– Ты научился этому на горе Каменный Барабан?

Любопытно, как много людей знает о том, что он там был.

Тай вспомнил, как Капель говорила ему об этом – и что еще она сказала. Насколько это может быть полезным. Это окутывает его таинственностью.

Он покачал головой:

– Раньше. Из книг. По этой причине я и поехал туда, – он не видел причины лгать, до определенного момента. Это действительно было одной из причин.

Сюй Бихай кивнул, словно получил какое-то подтверждение.

Еще одно долгое мгновение он смотрел на Тая, потом, словно опять говорил всего лишь о возделывании полей или о дождях в начале лета, тихо произнес:

– Я понимаю, что ты должен проконсультироваться во дворце перед тем, как начать действовать, но я скорее убью тебя сегодня ночью и допущу потерю всех этих коней для империи, а потом отправлюсь в ссылку на смертоносный юг или совершу самоубийство по приказу чем позволю отдать их Рошаню. Это тебе необходимо знать, господин Шэнь Тай…

Обещанные солдаты сопровождения доставили его на носилках губернатора в квартал развлечений. Он уже давно не бывал в подобных местах. Подушки были мягкими, в них стоял аромат алоэ. Тай почувствовал, что слегка пьян.

Носильщики остановились. Тай раздвинул занавески и увидел довольно красивый вход в Павильон удовольствий Белый Феникс. Павильон имел новую крышу и крытый портик, фонари висели у входа, наверх вела широкая лестница, а двери были распахнуты в теплую ночь.

Начальник охраны Тая поднялся по лестнице и переговорил с немолодой женщиной у входа. Тай понял, что ему не позволят здесь платить сегодня ночью, но ничего не мог с этим поделать, иначе проявил бы неучтивость.

Солдаты знаками показали, что подождут его. Он хотел их отпустить, но это было невозможно, если они получили приказ от губернатора, а Тай понимал, что они его получили. Потом они отнесут его назад, в гостиницу. Если он проведет здесь всю ночь, они останутся с носилками снаружи до утра. Теперь так и будет. Люди вкладывали в него капитал. Он мог бы попробовать отнестись к этому с юмором, но это оказалось трудным.

«Я лучше убью тебя сегодня ночью. Это тебе необходимо знать».

Убийство как альтернатива вложению капитала, криво усмехнулся Тай. И учитывая последствия, такие неотвратимые и такие суровые даже для губернатора, – поскольку сообщение уже отправлено в Синань и там очень скоро узнают о конях, – заявление Сюя имело свой собственный бескомпромиссный смысл.

Рошаню нельзя позволить получить коней.

Рошань – это прозвище, данное давным-давно солдатами и принятое двором. Настоящее имя этого человека – Ань Ли. Некогда он был варваром-кавалеристом, потом офицером, генералом, а теперь стал военным губернатором и сам командовал армиями Седьмого, Восьмого и с недавних пор – также и Девятого округа. Человек, за которым все наблюдали. И которого боялись.

Тай слишком долго отсутствовал. Существовали элементы – соотношения сил, которые ему необходимо знать, а времени у него было совсем немного.

«Мне тебя почти жаль» – вот еще одна фраза Сюй Бихая. У Куала Нора, среди призраков, тагур с синими татуировками сказал ему почти то же самое.

Он видел Рошаня всего один раз, в парке Длинного озера, когда тот наблюдал за игрой в поло принцев и аристократов. Генерал, приехавший на время со своей базы на северо-востоке в Синань, чтобы получить еще одну награду (и дворец в городе в подарок), сидел в группе приближенных императора. Его невозможно было ни с кем спутать, эту громадную тушу, одетую в блестящие, ярко-красные одежды. Его смех разносился по всему лугу.

Он не всегда был таким толстым, но только человек старше Тая мог помнить те дни, когда Ань Ли еще сражался. Сегодня он бы раздавил своим весом коня.

Говорили, что он все время смеется, даже когда убивает людей. Что он так и не научился читать. Что ему дает советы степной демон. И что он подарил императору какие-то снадобья для наслаждений во тьме, когда стареющий Тайцзу обратил свой взор на юную красавицу Вэнь Цзянь и отдал ей свое сердце.

Еще говорили, что единственным человеком, которого боялся Рошань, – и боялся его очень сильно, как и все остальные, – был бесконечно коварный, расчетливый, ныне покойный первый министр Цинь Хай.

После смерти Цинь Хая появился новый первый министр, и пусть Вэнь Чжоу был любимым двоюродным братом Драгоценной Наложницы, обязанным своим назначением этому факту не меньше, чем чему-либо другому, Рошань также был любимцем императора. К тому же давно поговаривали, что он не менее близок к изысканной Цзянь, – а возможно больше, чем просто близок, в зависимости от того, какому слуху вы поверили.

На ночной улице у дома куртизанок в квартале удовольствий Чэньяо Тай вспоминал тот летний день в парке и то, как смотрел издалека на тучную фигуру военного губернатора, внутренне содрогаясь, представив себе такого мужчину, сжимающего в тисках сокрушительных объятий самую прекрасную женщину их века. К тому времени Цзянь уже прославляли в стихах и называли одной из четырех великих красавиц Катая, если начать счет от Первой династии и императрицы Нефритовая Жемчужина, ныне пребывающей среди бессмертных.

Сюй Бихаю Тай просто сказал, что постарается посоветоваться с как можно большим количеством людей прежде, чем решит, что ему делать. А потом выразил готовность вернуться на запад и встретиться там с губернатором, снова выпить и поужинать, – может быть, в присутствии его очаровательных дочерей.

Одна из них, по прежнему стоящих у двери, хихикнула при этих словах. Но не та, что в зеленом. Та просто посмотрела на Тая, и выражение ее лица вдруг стало трудно прочесть.

Вспомнив о них обеих, он вернулся мыслями к дому, перед которым стоял. Тай был не в самом лучшем состоянии, выпив столько вина с шафраном, чтобы решать вопросы двора и соперников-губернаторов. Неужели нельзя на одну ночь отложить эти вопросы? В конце концов, он впервые в городе после двух лет отсутствия.

Двери дома были широко раскрыты. Он видел свет внутри. Распорядительница улыбалась ему из-под двух красных фонарей. Конечно, эта улыбка приглашает его войти. Это ее работа здесь, и ее только что поставили в известность, что все – все, что угодно, – что бы ни пожелал этот молодой человек, следует ему предоставить, а счет оплатит губернатор.

Для начала «этот молодой человек» хочет еще вина, решил Тай. «Мудрость – в чаше», говорили поэты. Остальное может последовать, когда весенняя ночь будет в разгаре и взойдет поздняя луна.

Он услышал внутри голос, декламирующий стихи, поднялся по широким красивым ступеням между фонарями, сунул женщине у двери монету и вошел в Белый Феникс.

Глава 8

Смехотворное преклонение катайцев – а другим словом это и назвать нельзя! – перед поэзией и чтением стихов пьяными поэтами остается неразрешимой загадкой для Эмбер и глубоко ее раздражает. Эмбер родом из Сардии, у нее волосы медово-золотистого цвета, отсюда и ее имя[5]. Не особенно изобретательно, но имена куртизанок всегда такие.

Она красива (зеленые глаза!). У нее длинные ноги, идеальная кожа, и она очень молода. Красоты оказалось достаточно, чтобы обеспечить ей приток клиентов с тех пор, как она появилась здесь, и даже очень увлеченных ею, хотя она не умеет петь и играть ни на одном из их инструментов, а поэзия нагоняет на нее сон.

Не каждый торговец шелком или офицер в увольнении, которому нужна женщина на один ветреный вечер или на одну летнюю ночь, желает, чтобы девушка рассуждала о философии или наигрывала «Бандиты из ущелья» перед тем, как он поведет ее наверх и бросит поперек кровати.

Эмбер обязательно хихикает, когда они так с ней поступают. Мужчин это возбуждает. Пускай она необразованна, но кое в чем разбирается.

В постели (или на полу рядом с ней) она точно знает, что делает. У нее талант, особенно если мужчина молод, не слишком уродлив и не ведет себя агрессивно.

Некоторые из женщин, которые прожили здесь дольше нее, постоянно убеждают ее внимательнее прислушаться к стихам и даже запоминать кое-какие из них, а также усерднее заниматься музыкой. Они вечно указывают ей на то, что мужчины с большими деньгами, – те, кто оставляет для девушки дополнительные суммы денег (им разрешают брать себе половину этой суммы), – обычно люди светские. Именно так обстоят дела в Катае, даже в западном торговом городе.

Умница Эмбер (надо заметить, ей нравится данное ей имя) им не возражает. Но она также знает, что торговец, только что проделавший долгий путь, будет щедр к хорошенькой девушке с гладкими ножками, беззаботным смехом и зелеными глазами. И что многим из этих мужчин безразличны (или даже скучны, как и ей) назязанные различия между восьмистрочными правильными стихами и любой другой из безнадежно надуманных форм, которые принимает здесь поэзия.

Поэзия! Помилуй ее Божественный бык! Здесь необходимо быть поэтом даже для того, чтобы продвинуться по службе. Может ли существовать более явный признак заблудившейся культуры? Эмбер думает, что нет, когда размышляет обо всем этом, хотя и соглашается с доводом Нефритового Цветка: если Катай заблудился, почему он контролирует такую большую часть мира?

Может быть, в домах удовольствий Синаня или Яньлина, куда ходят аристократы, все иначе. Может быть, там она бы согласилась, что стоит тратить свое время на изучение других искусств. Но Эмбер счастлива в Чэньяо и уже подумывает об одном или о двух торговцах и об одном очень красивом офицере из кавалерии Второго округа.

Ее вполне устроит, если она проведет год-два в Белом Фениксе, а потом уговорит или упросит нужного человека выкупить ее и сделать своей наложницей. Для девушки такой жизненный план ничем не хуже других.

В конце концов, она пришла из жестокого мира. В то лето, когда разразилась чума, она осиротела, и в двенадцать лет старшая сестра продала ее хозяину борделя. Там Эмбер заметил один купец, направляющийся на восток, и выкупил на продажу. Тут ей повезло, нет сомнений. В Катае она отличается от других, а Белый Феникс – лучший дом в Чэньяо. У нее есть еда и собственная постель, очаг зимой, два дня в месяц у нее выходной, и еще половина праздничных каникул. Жизнь обошлась с ней не так уж плохо.

Эмбер не чувствует никакого желания продвинуться вглубь страны дальше Чэньяо. В домах удовольствий на востоке читают еще больше стихов, кроме всего прочего. Ей достаточно часто говорили об этом. Нужно притворяться, что слушаешь, и восхищаешься, и понимаешь, подбирать аккомпанемент на пипе, иначе мужчины, тоже одетые в тонкий шелк, будут смеяться не так или будут полностью тебя игнорировать. И красота девушки, с точки зрения Эмбер, пропадет зря.

Пусть женщины постарше, которым необходимо каждый день тратить время на закрашивание морщин и пытаться найти способ удержать внимание клиентов, аплодируют и улыбаются пьяному чтению стихов, держа пипу на стратегически выгодном месте перед своими обвисшими грудями. А Эмбер знает, что достаточно встать определенным образом, а потом просто посмотреть на мужчину через всю комнату.

Однако в данный момент почти что летней ночи, в большой, искусно освещенной приемной Белого Феникса, полной разных людей и надушенных женщин, обстановка совсем другая.

Никто не смотрит на Эмбер, хотя она расположилась возле своей любимой лампы под аркой и знает, что ее волосы сегодня ночью очень красивы.

Даже один из ее постоянных клиентов, кавалерийский офицер, на счет которого у нее свои планы, стоит среди людей на центральном возвышении. На нем сильно пьяный мужчина – плохо ухоженный, с мягким животом, уже довольно пожилой, читает стихи о – насколько могла разобрать Эмбер – жене и ее отсутствующем муже.

Эмбер сильно подозревает, что они возмутительны.

Чтение идет медленно – отчасти потому, что поэт прерывает его после каждых нескольких строчек, чтобы выпить. Это стихотворение (увы!) – не одно из коротких, официальных стихов. Это, объявил чтец (голос у него не низкий, но звучный), – баллада. Интересно, что это такое?

вернуться

5

Amber (англ.) – янтарь (Прим. переводчика).

Ну, Эмбер знает только одно: это проклятое стихотворение очень длинное.

Тут она заставляет себя улыбнуться. Никто не замечает этого. Одна из девушек, у которой был такой вид, словно она на самом пике экстаза, выдохнула слово «бессмертный», когда этот поэт недавно пришел к ним.

Изгнанный Бессмертный.

Это смехотворно! Эмбер хочет рассмеяться, но понимает, что, если сделает это, у нее будут неприятности. Там, откуда она родом, бессмертный, низвергнутый с небес по какой бы то ни было причине, должен гораздо больше походить на человека, умеющего обращаться с мечом, который сейчас лежит рядом с поэтом. И, несомненно, он должен иметь чувство собственного достоинства, которое не позволит ему так явно демонстрировать неспособность удержаться от того, чтобы пить чашу за чашей их лучшего виноградного вина.

Пока этого не произошло, но она ждет, что его речь скоро станет неразборчивой – если он умудрится устоять на ногах. От этого мужчины будет мало толку, когда девушка отведет его наверх, – и ему самому, и девушке, думает Эмбер. Иногда, если мужчина слишком пьян и не может использовать девушку, как положено, он оставляет даже больше денег, чтобы та держала язык за зубами насчет его конфуза.

Впрочем, Эмбер кажется, что этому мужчине, этому «бессмертному» в пыльной, залитой вином одежде, глубоко плевать на условности.

Он продолжает декламировать стихи в неестественно тихой комнате и по-прежнему выпивает по чашке вина после каждых нескольких строк. По крайней мере, этим он производит большое впечатление, признает Эмбер. Две девушки, стоящие возле возвышения, явно взволнованы и торопливо по очереди доливают ему вина в чашку. Интересно, думает Эмбер, твердые ли у них соски? Ее одолевает искушение изобразить приступ кашля или перевернуть лампу, так ее раздражает это зрелище. Никто не смотрит на нее, никто не разговаривает, даже шепотом, никто не уводит ни одну из женщин в соседнюю комнату, а хозяйку, похоже, это ничуть не беспокоит.

Эмбер едва верит своим глазам, когда видит у некоторых девушек – и у многих мужчин – слезы. Слезы! Красавица Эмбер родом из страны, прославившейся конями и женщинами и мужчинами, которые полуобнаженными дерутся на кинжалах и гордятся своими шрамами.

Ей семнадцать с половиной, она уже прожила в Белом Фениксе немного дольше двух лет. Но, если честно, думает она, она может прожить среди этих катайцев до тех пор, пока не высохнет, как виноградина в конце осени, согнется дугой, как колесо телеги, запряженной быками, но так и не поймет их, как и того, почему Небесная империя правит тем миром, который они знают.

Она размышляет об этом в ярости и обиде, когда другой мужчина тихо входит в комнату через открытую дверь вслед за женщиной по имени Лотос. Лотос теперь только дежурит у входа, приветствуя гостей, она слишком стара, и мужчины больше не приглашают ее в отдельную комнату. Ее руки скрючены и болят в дождь и ветер, она даже не может играть на пипе как следует. А когда-то она была лучшей из всех.

Эмбер видит, как Лотос кланяется этому мужчине, так низко, как только может, дважды, пятясь назад, на крыльцо. Конечно, это обычный знак для них всех: это важный гость, с деньгами.

Никто, кроме Эмбер, даже не смотрит.

Она быстро проводит ладонью по светлым волосам, проверяет шпильки, удерживающие их. Готовит улыбку на тот момент, когда его взгляд найдет ее возле лампы.

Но он не смотрит на нее. Он замирает на месте. Открывает рот. Он пристально смотрит – это ее тоже огорчает – на поэта на возвышении. Лицо вновь прибывшего полно благоговения, он не верит своим глазам.

Лотос подала сигнал, что у него есть деньги. Он молод, прилично одет. Можно даже назвать его красивым (необычные, глубоко посаженные глаза). Эмбер хочет, чтобы он смотрел на нее с таким же потрясенным выражением, когда она распустит свои золотистые волосы и медленным, дразнящим движением сбросит шелковые одежды в отдельной комнате, а потом грациозно опустится на колени, чтобы обслужить его.

У нее вырывается проклятие, и даже не очень тихое. Две старшие женщины сердито оглядываются на нее. Эмбер отвечает им наиболее подходящим в данный момент жестом: она высовывает язык.

* * *

Из учения о Пути, которому Тай пытался следовать, хоть и не всегда, он знал, что совпадение, случайную встречу, следует воспринимать сдержанно.

Если эта встреча зловещая или неприятная, ее следует понимать как урок, который нужно усвоить. Если приятная, то это дар, который нужно принять со смирением.

Иногда нет очевидных признаков, склоняющих часу весов в ту или иную сторону, а просто этот момент, событие, поражает своей неожиданностью.

По этому поводу между учителями существовали разногласия. Некоторые говорили, что задача путника – трактовать значение этого момента, как он сумеет, и действовать соответственно. Другие учили, что в жизни бывают моменты, которые позволяют понять их только гораздо позже. Такие моменты, советовали они, нужно просто проживать, а осознавать – лишь по истечении времени.

То, что Сыма Цянь, Изгнанный Бессмертный, самый почитаемый поэт империи, оказался в приемной дома удовольствий Белый Феникс в Чэньяо, где читал одну из поэм, которую Тай любил больше всех, он сразу же воспринял как один из моментов, смысл которых не поддается пониманию. Не было смысла даже пытаться. «Останься в этой комнате, – сказал себе Тай. – Прочувствуй все это. Впитай в себя».

Однако, прежде всего, имело смысл закрыть рот, который открылся, как у ребенка, наблюдающего за фейерверком на Празднике Хризантем.

Он осторожно сделал несколько шагов вперед. В дорогом доме женщины, похожие в своих разноцветных шелках на бабочек или на цветы, хорошо обучены. Изысканно надушенные, они пропустили его, хорошо или не очень хорошо понимая, как он реагирует, что ему нравится.

О таких девушках и о вине, которое они предлагают, и об их игре на флейте или пипе Тай мечтал все два года. А теперь они почти не интересовали его.

Он еще немного прошел вперед, среди других мужчин вокруг возвышения. Торговцы и солдаты, провинциальные бюрократы в подпоясанных одеждах. А вот студентов в этом приграничном городе, или в таком дорогом доме, не было.

У самого возвышения Тай встретил сопротивление, когда попытался подойти ближе к поэту. Он увидел, как гибкая, точно тростинка, со стильно зачесанными наверх волосами девушка наклонилась, демонстрируя выпуклости идеальных грудей, и налила Сыма Цяню вина, когда он сделал паузу Поэт подождал, пока она нальет, улыбнулся, выпил всю чашку Поколебался, потом продолжил:

Я помню время беззаботного девичества.Мир представлялся мне загадочным, покудаЗа милого с Большой реки не вышла замуж.Теперь я перемены ветра жду.Когда попутные в начале лета ветры,Я думаю: мой муж, ты будешь скоро.Приходит осень, ветер западный лютует.Я знаю, что не можешь ты прийти.

Сыма Цянь снова замолчал и взял свою чашку. Ее опять наполнила, с другой стороны, другая девушка, такая же гибкая, как и первая, и ее темные волосы, рассыпавшиеся в красивом беспорядке, слегка коснулись плеча великого человека.

Он улыбнулся ей, и Тай увидел, – впервые с такого близкого расстояния, – знаменитые широко расставленные тигриные глаза поэта.

Даже можно сказать, опасные. Глаза, которые знают тебя и мир. С другой стороны…

Поэт икнул, потом хихикнул:

– О, боги! – произнес он. – У меня есть друзья в Синане… У меня все еще есть друзья в Синане… Я бы разочаровал их тем, что такое небольшое количество хорошего вина заставило меня потерять нить собственных стихов. Может, кто-нибудь…

Он с оптимизмом оглядел окружающих.

Тай услышал свой голос раньше, чем понял, что заговорил:

Ты уходишь или приходишь – это всегда печаль,Потому что встречи короткие лишь преддверие скорыхразлук.В пути до речного брода сколько минует дней?Вчера мне приснилось ночью, что я тебя догналаСквозь волны и ветер… Вместе мы скакали на серыхконяхНа Восток, на Остров Бессмертных, туда, где цветутсады.Мы видели утку и селезня, сидящих вдвоем втростнике,Как будто на ширме из шелка их кто-то нарисовал.

Толпа вокруг возвышения расступилась, люди обернулись и смотрели на него. Тай прошел вперед, сознавая, что он и сам не совсем трезв. У него кружилась голова: от его поступка и от того, что находится среди такого множества людей, среди всех этих женщин, после столь долгого одиночества. Тигриные глаза встретились с ним взглядом и удержали его.

Он остановился. Вспомнил последнее четверостишье.

Сыма Цянь улыбнулся. В его улыбке не было опасности, только добродушная, слегка пьяная радость.

– Правильно! – воскликнул он. – Спасибо, друг! А конец ты оставил мне?

Тай поклонился, сжал ладонь в кулак; он не доверял своему голосу. Он всегда любил слова этого человека и легенды о нем, с тех пор как простился с детством.

Когда он выпрямился, высокая девушка в ярко-красном шелке прижалась к его боку, бедро к бедру, длинная рука слегка обняла его за талию, голова склонилась к его плечу. Он вдохнул ее запах, почувствовал прилив желания, заглушивший все остальное.

Сыма Цянь, Изгнанный Бессмертный, который никогда не занимал никакой должности на имперской службе, никогда не сдавал экзаменов, которого (насколько знал Тай) три раза изгоняли из Синаня (как и с небес!), который, по слухам из надежных источников, десятилетиями оставался не вполне трезвым, но который, тем не менее, способен мгновенно сочинить поэму, записать ее кистью безупречными иероглифами и поразить человека в самое сердце, тихо произнес в тишине:

Теперь пожалей меня, милый. Когда мне былопятнадцать,Все тело мое светилось как персик, налитый солнцем.Зачем за купца я вышла, который всегда в пути?Теперь вода – мое горе и ветер – горе мое.

Снова тишина. Несомненно, подумал Тай, после такого всегда наступает тишина, повсюду. Рука женщины оставалась на его талии. В ее духах ощущались мускус и амбра. Обе составляющие очень дорогие. Он подумал, что это действительно лучший дом в Чэньяо, если девушки в нем пользуются такими духами.

– Спасибо, мастер, – сказал Тай.

Кто-то же должен это сказать, подумал он. Сыма Цянь сначала не повернул головы. Он поднял руку, держащую пустую чашку. Первая девушка приблизилась и наполнила ее. Поэт выпил ее, снова поднял. На этот раз вперед вышла вторая женщина, не желая отдавать свои права.

Глаза поэта, светлые и блестящие при свете ламп, наконец посмотрели на Тая.

– Присоединяйся ко мне, – произнес Цыма Цянь, – если время твоего траура закончилось. Должно быть, это так, если ты с нами. Мы можем выпить вместе.

Тай открыл рот и понял, что понятия не имеет, что ответить.

Девушка рядом с ним на мгновение прижалась головой к его плечу – напоминание о ее присутствии, обещание, – потом отошла. Тай подошел к возвышению, поклонился, снял свой меч в ножнах и положил его рядом с мечом поэта. Сел напротив него, скрестив ноги. Ему подали чашку, налили вина. Тай поднял чашку в знак приветствия. Он решил быть осторожным и следить за количеством выпитого.

Он представления не имел, откуда Сыма Цянь знает, кто он такой.

Вблизи поэт выглядел более крупным мужчиной, чем Тай думал раньше. Его длинные волосы, почти все седые, были подвязаны сзади убогим обрывком синей ткани, без шпилек. Одежду покрывали пятна. Лицо – поразительно гладкое, без морщин, круглое, румяное и доброе. Однако его блестящие глаза вызывали тревогу, а большие руки с длинными пальцами, несмотря на выпитое, не дрожали.

– Я знал твоего отца, разумеется, – сказал он. – Его смерть стала утратой для страны. Мне всегда казалось, что лучшие военачальники – добрые в душе и понимают, что такое война. Я думаю, таким и был Шэнь Гао.

Он поднял свою чашу и выпил. Тай осторожно сделал то же самое, потом прочистил горло. Необходимо поддержать разговор, иначе тебя сочтут слабоумным. Девушки спустились на две ступеньки вниз, оставив им пространство для уединения на возвышении. Вечерняя деятельность в комнате возобновилась. Он услышал, как заиграла пипа, потом флейта, раздался смех; увидел мужчин и женщин, уходящих за занавешенные двери.

Таю хотелось быть более трезвым. Он сказал:

– Наша семья польщена, конечно, что вам известно, кем он был. И… кто я.

Взгляд светлых глаз на мгновение стал острым, потом в него вернулась насмешка.

– Ты и правда долго отсутствовал, – ответил поэт. – Я знаю также твоего брата. Шэнь Лю слишком близок к первому министру, чтобы его не знать… и не оценивать.

Тай уточнил:

– Оценивать, но не восхищаться им?

Сыма Цянь снова ухмыльнулся. Эта улыбка, по-видимому, была естественным выражением его лица.

– Не все восхищаются. То же самое, конечно, можно сказать о самом первом министре. Мы живем в трудные времена. Оценивать будут их.

Тай быстро огляделся. Только две девушки с вином находились достаточно близко и могли их услышать.

Поэт рассмеялся:

– Ты беспокоишься обо мне? Что может сделать Вэнь Чжоу? Снова выслать меня из Синаня? Он бы хотел, как я подозреваю. И другие тоже. Мои друзья, которые обо мне заботятся, решили, что это лето мне лучше провести за пределами столицы. Вот почему я пью в доме удовольствий на западе. Отчасти…

Намеренная пауза, очевидное приглашение. Тай его принял и пробормотал:

– Отчасти?

Снова смех, раскованный, заразительный; только Тай был не в том состоянии, чтобы разделить веселье поэта.

– Префект был настолько любезен, что сообщил мне о твоем приезде, за обедом сегодня вечером. Он упомянул о том, что ты спрашивал, где находится в городе лучший дом куртизанок. Разумный интерес. Я хотел встретиться с тобой.

– Я… это такая честь… – услышал Тай свой заикающийся голос.

– Нет, – возразил Сыма Цянь. – После того озера за границей. И того, что ты там делал, – его рассеянный взгляд вдруг стал сосредоточенным.

Тай неловко кивнул, почувствовав, что краснеет. Вино и жара в комнате, напряженный взгляд глаз, смотрящих на него…

Поэт тихо произнес:Один среди сосенОн никому не слуга.Как мог я мечтатьНа гору эту взойти?Под светом звездГолову я склоняю.

Эти строки были хорошо известны. Цянь сам написал их другу много лет назад. Еще одному поэту, старше него, теперь уже ушедшему.

Тай опустил глаза:

– Вы оказываете мне слишком большую честь.

Сыма Цянь покачал головой:

– Нет, – еще раз повторил он. – Это не так. – Потом тихо: – Ты видел призраков здесь, сегодня вечером?

Этот вопрос был задан всерьез. Потрясенный Тай взглянул на собеседника, потом отвел глаза. Цянь поднял свою чашку, и одна из женщин шагнула вперед. Она жестом спросила Тая, но он покачал головой. Поэт поморщился, но Тай постарался это проигнорировать. Он сказал:

– Я их никогда не видел. У Куала Нора.

– Слышал?

Тай кивнул, медленно:

– Каждую ночь. И один раз… всего один раз – днем.

В последний день, когда солнце садилось. Ветер, который не был ветром…

– Они разгневаны?

Девушка снова спустилась со ступеньки, вместе с вином.

Трудный вопрос.

– Некоторые из них. Другие растеряны. Или страдают.

На этот раз отвел взгляд поэт. Через несколько мгновений он покачал головой:

– Ты когда-нибудь писал об этом?

– Откуда вы знаете, что я…

Снова улыбка, более добрая:

– Как я понимаю, ты готовился сдавать экзамены, когда умер твой отец. Все вы пишете стихи, сын Шэнь Гао.

– Скорее, пытаемся, – поправил Тай. – У меня была бумага и тушь. Но я написал мало такого, что считаю достойным сохранить. У меня не хватает таланта, чтобы писать о… них.

– Наверное, ни у кого из нас его не хватит.

Тай вздохнул:

– Что еще рассказал вам префект?

Он нуждался, очень нуждался в человеке, которому мог бы доверять. И хотел, чтобы им стал именно этот человек.

Сыма Цянь впервые заколебался. Затем ответил:

– Он действительно сообщил мне о твоих сардийских конях. О «божественных конях». О подарке принцессы.

– Понятно, – отозвался Тай.

Слишком большая новость, чтобы ее сохранить в тайне, подумал он. Каждый, кто ее услышал, передаст дальше.

– Вероятно, скоро узнают и в Синане, – прибавил поэт.

– Надеюсь. Я послал вперед сообщение.

Глаза поэта смотрели задумчиво:

– Потому что?

– Коней держат для меня у границы. Этот подарок отберут, если я сам не приеду за ними.

– Умно, – через несколько мгновений согласился поэт. – Это может спасти тебе жизнь. – Он уже не улыбался.

– Один тагурский офицер подумал о том же.

Тай не совсем понял, почему он это сказал.

– Явно твой друг.

– Так я думаю. Пока между нами мир.

– А! Ты считаешь, что его может и не быть?

Таю вдруг стало неловко, он покачал головой:

– Я отсутствовал два года. У меня нет информации. Откуда мне знать?

Он резко поднял чашку. Кажется, ему больше не хотелось пить. Поэт подождал, пока девушка с вином подойдет и отойдет, стройная и юная, в винно-красном шелке, шуршащем при каждом движении.

Взгляд Сыма Цяня блуждал по полной людей, освещенной лампами комнате, потом вернулся к Таю.

– Что касается безопасности твоей жизни… – пробормотал он, еле слышно сквозь музыку, – продолжай смотреть на меня… могут ли здесь оказаться нецивилизованные люди, замышляющие против тебя недоброе?

Его голос был спокойным, почти ленивым, словно они обсуждали поэзию или международные дела.

– Это возможно, – осторожно ответил Тай. Он почувствовал, как забилось его сердце. Но продолжал смотреть в глаза поэту.

– Даже несмотря на то, что ты отправил в столицу то послание? Что кони будут потеряны, если ты умрешь? Конечно, они могут охотиться и за мной.

– Правда?

Поэт пожал плечами, широкими, хотя это скрадывала полнота:

– Вряд ли. Конечно, я оскорбил первого министра и главного евнуха, который находился в одной с ним комнате, что неприятно. Но я не верю, что это было смертельное оскорбление для кого-то из них. Напомни мне, чтобы я позже рассказал тебе эту историю.

– Хорошо, – согласился Тай. «Позже». Это кое о чем говорит, правда?

Он прочистил горло. Ему стоило некоторого усилия не оглянуться. Решение было принято. После он признавал, что отчасти оно имело отношение к тому образу личности этого человека, который возникал в его стихах, а, возможно, по ним нельзя судить о человеке. И все же он сказал:

– Ко мне на запад послали убийцу. Еще до того, как стало известно о подарке.

Выражение лица Сыма Цяня снова изменилось. Наблюдая за ним, Тай увидел любопытство, а потом – неожиданно – намек на удовольствие.

– Ты его убил?

Все говорили о том, что поэт в молодости был странствующим воином, – два коня, два меча и лук, – спал в пещерах или под звездами, защищал крестьян от помещиков и сборщиков налогов, подобно одному из героев-разбойников народных сказок. Ходили слухи – скорее, легенда – о его подвигах на Большой реке в дикой местности возле ущелий.

– Это была женщина, – ответил Тай. – Но нет, я ее не убивал. Ее убили тагуры и… и призраки.

Нужно же доверять в жизни хоть кому-то.

Поэт это обдумал, потом сказал:

– Посмотри! У дверей. Ты их знаешь?

Тай оглянулся. Слева от входа стояли двое мужчин. Боком, занятые разговором с тремя девушками. Их одежда и сапоги не подходили для вечера в квартале удовольствий, не говоря уже о его лучшем доме: и то, и другое покрыто пылью и пятнами. У каждого по два меча. Один из них в тот момент бросил взгляд через плечо, прямо на Тая. Их взгляды встретились, и тот человек быстро отвел глаза. Но этого оказалось достаточно. Они были здесь из-за него.

Тай снова посмотрел на поэта:

– Я их не знаю.

– Зато они знают тебя, – ответил Сыма Цянь. Поэт сделал знак девушке, чья очередь была наливать им вино. – Радость моя, эти двое тут часто бывают? – спросил он, указывая на них подбородком. – Вообще когда-нибудь бывают?

Она оказалась сдержанной молодой женщиной и должна была занимать определенное положение среди девушек, если ее выбрали, чтобы прислуживать поэту Ее взгляд в сторону входа был коротким, оценивающим. Она подлила им вина и прошептала:

– Я их никогда не видела, – она скорчила неодобрительную гримасу. – У них неподходящая одежда.

– Совсем неподходящая, – весело согласился Цянь. Он посмотрел на Тая, теперь глаза его ярко сияли. Он потянулся, будто большой кот. – Я не прочь подраться. Убьем их вместе?

– Я могу попросить хозяйку, чтобы их выпроводили, – быстро вмешалась девушка, – если они вам неприятны, господин мой.

Это было правильное предложение. Драки – это плохо для дома удовольствий. А уж убийство – и того хуже. Поэт скривил лицо, но неохотно кивнул; он уже соглашался, когда Тай заговорил.

Он слышал гнев в собственном голосе, колючем, как шипы на таране, пронзающем ворота. Он устал от того, что кто-то воздействует на него: ему угрожают, на него нападают, с ним обращаются, как с объектом преступных замыслов – или даже притворного благодеяния, – не имеющим собственных ресурсов. Не дают возможности выбрать свой путь. У него в Чэньяо сегодня есть ресурсы, и это не только его меч.

– Нет, – возразил Тай. – Будь добра, выйди к носилкам губернатора перед входом. Расскажи солдатам, что в доме находятся два человека, имеющие по отношению ко мне недобрые намерения, и что это угрожает Второму военному округу, власти губернатора и безопасности империи. Я бы хотел знать, кто их послал. Я буду ждать ответа от губернатора к концу ночи у себя в гостинице. Ты можешь это сделать?

Девушка улыбнулась. Это была почти жестокая улыбка. Она поставила флягу с вином на низкий столик.

– Конечно, могу, мой господин, – прошептала она. Поклонилась ему и пошла прочь. – Прошу простить мне недолгое отсутствие.

Она спустилась по двум ступенькам и прошла через комнату к двери. Они смотрели ей вслед. Ее движения были неспешными, грациозными.

– Думаю, – задумчиво произнес Сыма Цянь, – из нее получилась бы запоминающаяся компаньонка.

Тай невольно кивнул.

– Ты уже познакомился с военным губернатором? Сю Бихай с ними не будет нежен, – сказал поэт.

– Я познакомился с ним сегодня вечером, – ответил Тай, – не по собственному желанию. И поэтому я вам верю. Однако мне необходимо знать эти вещи. – Он помолчал. – Та женщина-убийца, которая явилась на озеро. Она убила моего друга, которого сопровождала на запад, делая вид, что служит ему. Я похоронил его у Куала Нора.

– Солдат? – спросил Сыма Цянь.

Тай опять почувствовал гнев и вернувшуюся печаль.

– Ничего подобного. Студент, который сдавал вместе со мной экзамены. Человек, не способный кого-либо обидеть.

Поэт покачал головой:

– Грустно это слышать. Мы живем в беспокойное время.

– Он приехал, чтобы сообщить мне о чем-то. Проделал для этого такой долгий путь. Она убила его раньше, чем он сумел это сделать.

У дверей послышался какой-то шум. Они оглянулись. В Белый Феникс вошли шесть солдат.

Возникла суета, но не слишком большая. Комната была просторной и полной людей. Мужчины все время входили и выходили. Девушка, которая вернулась с солдатами, указала им на двоих с мечами, замеченных ранее Сыма Цянем.

Солдаты подошли к ним. Последовал короткий, напряженный разговор. Один из тех двоих потянулся к мечу, что было глупо. Через мгновение его вынесли из дома, без сознания. Второго вывели из дверей, зажав между двух солдат. Это заняло всего несколько секунд. Музыка и смех на другом конце комнаты даже не прервались. Две девушки танцевали, играла флейта…

Такова жизнь в городах, подумал Тай мрачно. Нападение может произойти в людном месте и его даже не заметят. Ему следует об этом помнить, снова научиться этому. Синань будет таким же, и даже гораздо худшим. Пыль мира…

Сыма Цянь снова повернулся и посмотрел на него.

– Я бы с удовольствием подрался, – сказал поэт.

– Я вам верю, – Тай заставил себя улыбнуться.

– Маловероятно, что эти двое смогут им что-то рассказать. Ты это понимаешь?

– Потому что?

– Если это приказ Синаня, то есть властей, то между приказом и посланными его выполнить будет много людей.

Тай покачал головой. Он все еще сердился. Слишком много вина, слишком большая беспомощность, и образ Чоу Яня в памяти.

– Возможно, – ответил он. – А возможно и не так много людей, если это держат в тайне по какой бы то ни было причине.

Цянь весело улыбнулся:

– Для человека, не имеющего чина и проведшего два года вдали от мира, ты знаешь о подобных вещах больше, чем следует.

Тай пожал плечами:

– Мой отец. А мой старший брат – советник первого министра, как вы уже заметили.

– Он действительно советник, да? – задумчиво произнес поэт. – Большая честь для вашей семьи.

– Большая честь.

Он понимал, что его голос не соответствует словам и что собеседник это почувствует.

Сыма Цянь мягко сказал:

– Если эти двое в Чэньяо ищут тебя, им отдали приказ некоторое время назад. Приказ следить, когда ты вернешься на восток. Вероятно, на тот случай, если убийца у озера потерпит неудачу.

Он высказал его собственные мысли.

Тай пристально посмотрел на поэта:

– Я все-таки не знаю, почему кто-то хотел моей смерти. Еще до лошадей.

Поэт не улыбнулся:

– Я знаю, – произнес он.

В густых лесах, под непроницаемым пологом листвы вдоль Большой реки, гиббоны раскачивались на ветках и пронзительно кричали на лодки, которые подскакивали и вертелись в потоке, стремящемся на восток, или которые тянули вверх против течения вдоль ущелий. Кружились и кричали птицы над водой и над утесами. Тигры жили среди деревьев и убивали людей в темноте, если те имели глупость ночью ходить по лесу.

Легко увидеть тигра в широко расставленных глазах, которые удерживают его взгляд, подумал Тай. Несмотря на все остроумие и искушенность поэта, в нем было нечто хищное, что связывало его с дикой природой, лежащей за окруженными стенами охраняемыми городами. Сыма Цянь раньше был разбойником на реках и на дорогах и никогда не принадлежал двору или кварталу куртизанок.

Это было видно.

Поэт снова улыбнулся, и теперь на его лице появилось сострадание. Но тигры не такие, подумал Тай. Они никогда не выглядят добрыми. Тебе придется лучше строить свои образы, сказал он себе. Для камышового кота в нем слишком много сложности…

Его собеседник мягко сказал:

– Ты пришел сюда ради женщины, как я понимаю. Ты очень долго прожил в одиночестве, а это нехорошо для мужчины, не говоря уже о том, кому предстоит принять трудное решение. Иди наверх, Шэнь Тай. Я поступлю так же. Воспользуйся сегодняшней ночью, пока можно. Давай встретимся здесь позднее. Нам обоим станет от этого лучше, и тогда мы сможем решить, что нам делать с тем, что я должен тебе сказать.

«Что нам делать».

Тай прочистил горло:

– Я… что бы это ни было, но это наверняка не ваша проблема или задача.

Улыбка стала шире:

– Назови это мудростью в вине, если хочешь, хотя это не всегда мудрость, как мы знаем. Но я прожил свои дни, принимая решения таким способом, а я слишком стар, чтобы меняться. Поэзия, дружба, вино. Суть человеческой жизни. И еще…

Поэт встал достаточно уверенно, но слегка покачнулся, когда выпрямился.

Он посмотрел сверху на Тая. Слегка расставил ноги. Растрепанные, испачканные едой, плохо подвязанные седеющие волосы. Но широко расставленные глаза горят огнем. Он сказал:

– Ты должен знать эти слова: «Есть мир другой, и он – не мир мужчин».

Он огляделся, покачиваясь, в поисках той девушки, которую они послали с поручением. Она уже была рядом с ним. Наклонилась, взяла его меч, подала ему. И сказала со своей медленной улыбкой:

– По правде говоря, сейчас мне нужен другой ваш меч, мой господин.

Сыма Цянь громко рассмеялся и спустился вместе с ней с двух ступенек, а потом вышел из комнаты через ближайшую занавешенную дверь.

Тай сидел еще несколько секунд, потом неуверенно встал и взял свой меч в ножнах.

В то же мгновение аромат оказался рядом с ним – мускус и амбра. Снова тонкая рука на его талии. Он взглянул на девушку. Красный шелк. Волосы заколоты шпильками из слоновой кости и нефрита, часть прядей искусно оставлены свободными.

– Я была терпеливой, – тихо произнесла она. – Не без огорчения.

Он посмотрел на нее еще раз. В тот момент она была для него красива, как лунный свет на горном лугу, как сама Ткачиха, как всё, что он помнил о грации и таинственности женщин. И ее волосы не были золотистыми.

– Я могу быть не столь терпеливым, – ответил он, слыша, как изменился его голос.

Выражение ее глаз тоже изменилось, глаза потемнели.

– Это мне тоже понравится, – сказала она. Сердце его забилось быстрее. – Окажите мне честь и поднимитесь наверх, мой господин.

Музыка пипы, тихое пение, флейты, смех и разговоры в неярко освещенной комнате остались за его спиной, за их спинами, когда она повела его вверх по лестнице в комнату с очень широкой кроватью и уже зажженными служанками лампами. Их ждал мигающий свет, благовония на жаровне, открытое окно и вливающийся в него ветерок поздней весны. На столе лежала пипа.

– Поиграть вам, господин?

– Потом, – ответил Тай. И заключил ее в объятия с жаждой и желанием, под которыми скрывался страх; и из всего этого родилась страсть и сосредоточилась на ее полных алых губах, пробующих его рот, и шелк соскользнул вниз, а она осталась стоять перед ним с драгоценными камнями в ушах и на шее, на запястьях, пальцах и щиколотках, и свет ламп играл на ее прекрасном теле.

Когда она начала раздевать его, а потом потянула на постель, у него было такое чувство, что после этого, после того, как он спустится вниз, его жизнь снова изменится так же сильно, как изменилась, когда он получил в дар коней. И из этого рождался его страх.

Она оказалась умелой и умной, неторопливой, до тонкостей знающей то, что должны делать здесь женщины и что должны знать о мужчинах, их нуждах (скрытых и явных), в таком хорошо обустроенном доме. Она заставила его смеяться, не один раз, дыхание его перехватывало от неожиданности, он резко втягивал воздух (он видел, как она улыбалась в такие моменты), и громко кричать, оба раза, когда она приводила его к долго оттягиваемому взрыву страсти.

После она омыла его водой из таза на столе. Во время этого она шептала слова очень старого фольклорного стишка, и ее движения были медленными, насыщенными, ленивыми, какими и должны быть движения после любви. А потом она все-таки тихо играла для него на пипе, оставленной в комнате, возвращая всем этим – движениями, ртом, пальцами, ноготками, шепотом на ухо шокирующих и утонченных слов, и, наконец, музыкой – обратно от Куала Нора в этот мир…

В конце концов Тай заставил себя встать. Он опять оделся, а она смотрела на него, лежа нагой на постели, в позе, позволяющей ему видеть ее в наиболее выгодной позе: ее груди, живот, темное, манящее местечко между бедрами. Она займется собой и спустится вниз после него, как это полагалось делать.

Он закончил одеваться, нашел свой меч, поклонился ей. Именно Чоу Янь ввел этот обычай: отдать дань уважения женщине, даже когда ты не знаешь ее имени и можешь никогда больше ее не увидеть, если она превзошла твои ожидания и удовлетворила твои самые глубокие потребности. Он увидел, что она удивлена.

Тай вышел из комнаты и спустился по лестнице к следующей перемене в своей жизни.

Поэт сидел на возвышении, на том же месте и, вероятно, с той же чашкой в руке. Обе девушки снова были с ним. Интересно, подумал Тай, обе ли они поднимались с ним наверх? Возможно, решил он.

Теперь в комнате стало тихо. Было уже поздно, и хотя квартал удовольствий никогда по-настоящему не засыпал в любом городе, настроение менялось по мере того, как ночь шла к концу. Лучшие дома гасили фонари в комнатах для приема гостей, атмосфера становилась мягче, музыка – тише, иногда даже более грустной, так как мужчины могут получать удовольствие и от грусти, от воспоминаний о давней любви или о днях их юности. Кто-то пел «Мельница над моей деревней», которую играли только поздно ночью и которая заставляла плакать некоторых слушателей.

Тай положил свой меч туда, где он лежал раньше, и снова сел напротив поэта. Та девушка, что повыше, подошла с чашкой для него, налила вина, отошла. Тай выпил. Он смотрел на поэта и ждал.

– Это касается твоей сестры, – сказал Сыма Цянь.

Часть вторая

Глава 9

У Ли-Мэй собственная юрта, ее собирают для нее каждый вечер, когда заканчивается дневной переход, и разбирают утром, когда они просыпаются, чтобы ехать дальше.

Сейчас солнце на западе, заканчивается четвертый день за границами Катая. Ли-Мэй еще никогда не уезжала так далеко. И никогда не хотела ехать так далеко. Две придворные дамы прислуживают ей. Она их не знает, и обе они ей не нравятся. Они все время плачут. Она понимает, что им не нравится прислуживать ей, а не настоящей принцессе.

Ли-Мэй теперь принцесса. Или называется принцессой. Ее сделали членом императорской семьи перед тем, как они выехали на север из Синаня. Во дворце Да-Мин состоялась церемония. Ли-Мэй, в красных и золотых шелках, со слишком тяжелой прической, с украшениями из белого нефрита, черепахового панциря и жемчуга с юга, почти не обращала на нее внимания. Она была слишком сердита. Ее брат стоял за спиной у первого министра. Она все время в упор смотрела на него, не отводя газ. Хотела ясно дать ему понять, что именно она чувствует. Как будто это могло хоть что-то значить для Лю.

Она и сейчас охвачена больше гневом, чем другими чувствами, но понимает, что это, возможно, способ скрыть от себя самой и от других страх. Именно гнев не позволяет ей быть добрее к двум женщинам, которые сейчас принадлежат ей. Они боятся. Конечно, боятся. Она могла бы быть добрее. Они ни в чем не виноваты.

Ли-Мэй думает, что в их горе нет позора. И в их ужасе тоже, а ведь он стал еще сильнее, что вполне предсказуемо, с тех пор как они проехали Шуцюань – последний большой город к северу от Синаня, – а затем добрались до большой излучины Золотой реки и до Стены.

Шуцюань проехали много дней назад. Они миновали Стену и четыре дня назад выехали в дикую степь. Солдаты салютовали им сверху, когда они проезжали сквозь стену.

Ли-Мэй считает, следит за временем, как может. Это привычка. Ее отец говорил, что ему в ней это нравится. Отец умер, иначе этого бы не случилось.

Начальник имперского эскорта три раза поклонился принцессам, и потом вместе с армией Летающего Дракона из Синаня повернул назад у тяжелых ворот Длинной стены – назад в цивилизованный мир. Ли-Мэй, вышедшая из своего паланкина, стояла под ветром желтого дракона и смотрела им вслед. И видела, как затворились ворота мира.

Кочевники-варвары взяли на себя охрану двух катайских невест, которых им отдали – обменяли на меха, верблюдов и янтарь, но, главным образом, на коней и военную поддержку.

Впервые богю прицелились так высоко, или им дали так много.

Настоящая принцесса, тридцать первая дочь катайского императора Тайцзу (да живет он и правит страной вечно, под небесами!), после соответствующей церемонии, принятой в стране пастбищ, станет самой новой женой Хурока, правящего кагана, владыки степей, или той их части (большей части), которая является верным союзником Катая.

Каркающие черные вороны, которые служат советниками императорского трона, недавно решили, что именно сейчас, при чрезмерно раздутой армии, учитывая проблемы с затратами на нее и на лошадей, будет мудрым и предусмотрительным оказать пьющим кумыс степным варварам такую честь, о которой в другое время и помыслить было бы невозможно.

Ли-Мэй не должно быть здесь, она не хотела быть принцессой. Если бы ее отец не умер и на два года не прекратились бы все семейные церемонии и празднества, она наверняка уже была бы замужем, в безопасности. Ее мать и Вторая мать уже занимались устройством ее замужества, по соответствующим каналам.

Она никак не является настоящим членом императорской семьи, она всего лишь фрейлина стареющей, отправленной из города в ссылку императрицы. Но Ли-Мэй – также сестра честолюбивого, занимающего блестящее положение брата, и поэтому она станет, теперь уже скоро, неизвестно которой по счету женой второго сына кагана Хурока, Тардука, нынешнего наследника кагана.

Нет никакой уверенности в том, что он останется наследником в этих степях, если верить рассказам. Ли-Мэй обычно прислушивается к разговорам окружающих, она была такой с самого детства, а ее второй брат, Тай, много лет назад вернулся с севера и рассказывал о нем.

Существовали прецеденты – как и для всего, что происходило во дворце Да-Мин, – возвышения с этой целью менее знатной женщины до звания члена императорской семьи. Это было нечто вроде хитрой уловки для варваров. Все подчиненные народы всегда хотят иметь право претендовать на родство с катайским правителем. Если женщина называется принцессой, этого более чем достаточно для второго или третьего участника бракосочетания. Для чужеземного правителя (так бывало несколько раз, хотя никогда – с правителем богю) послали настоящую принцессу.

У нынешнего императора после сорока лет на троне и при наличии десяти тысяч наложниц из всех известных стран мира дочерей было более чем достаточно.

Ли-Мэй иногда думала о жизни этих женщин, запертых за стенами, воротами и окнами из шелковой бумаги своего крыла во дворце, куда вела лестница, охраняемая евнухами. Большинство из них состарились или состарятся, так и не побывав в одной комнате с императором. Или с любым другим мужчиной.

Настоящая принцесса, дочь императора, непрерывно заставляла одну из своих фрейлин (их у нее было шесть) петь и играть для нее песню «Замуж на далекий горизонт», с тех пор как они выехали из Шуцюаня. Принцесса Сюэ и ее женщины. Бесконечные стенания.

Они приводят Ли-Мэй в отчаяние.

Она хочет более глубокой тишины вокруг в этой дикой степи, под этим ветром. Чтобы лелеять внутри себя ярость, отгонять ужас и думать о брате.

О двух братьях. Самый младший, Чао, все еще дома, у реки, он пока не в счет. Думать о доме – перебирать его образы – сейчас вредно, понимает Ли-Мэй.

Она изо всех сил пытается сосредоточиться на том брате, которого ей хочется убить, и на том, который обязан был, каким-то образом, спасти ее от этого.

Хотя, если честно, Тай ничего не смог бы сделать, когда Лю – блестящая находка для его собственных целей – предложил свою сестру в качестве второй принцессы для союза с богю и его предложение приняли. Но почему Ли-Мэй должна быть справедливой? Почему должна смириться в этом краю волков и травы, если она покидает все, что знала, ради пустых степей и примитивных юрт, ветра, несущего желтую пыль из западной пустыни, и ради жизни среди варваров, которые даже не говорят на ее языке?

Этого не случилось бы, если бы ее отец был жив.

Старший сын Лю всегда был красноречив и настойчив, а дочери – это орудия. Многие отцы уступили бы, смотрели бы на семейную славу так же, как Лю, но Ли-Мэй, единственный ребенок-девочка в семье, почти уверена, что генерал, даже в отставке, не позволил бы своему старшему сыну использовать сестру таким образом. Лю никогда бы не посмел даже предложить такое. Амбиции, собственные и семейные, полезны для уравновешенного человека, но есть границы, которые являются частью равновесия.

Ли-Мэй хочется так думать, но она прожила при дворе достаточно долго – приехала туда за год до ссылки императрицы – и представляет себе другую картину. Она почти наяву слышит воспитанный, рассудительный голос Лю:

– Чем так отличается предложение сделать ее фрейлиной императрицы от моего предложения возвысить ее до положения принцессы? Разве оба они не возвеличивают нашу семью? И разве у сестры есть другая обязанность или другая роль в жизни?

Трудно даже в воображении придумать достаточно сокрушительный ответ на такое.

Тай мог бы это сделать, он такой же умный, хотя ум у него другой. Но ее второй брат сейчас невозможно далеко – на западе, среди призраков. Она совершенно уверена, что Лю принял во внимание и его отсутствие тоже, когда строил свои планы. И грустная, милая императрица, сосланная из дворца, погруженная в бесконечные молитвы и слабеющие воспоминания, не могла ничего сделать, чтобы защитить свою придворную даму, когда ее вызвали в Зал Великолепия.

Ли-Мэй, которую сейчас уносят на север, сама теперь за пределами всех границ. Разница в том, что Тай – если он жив – скоро поедет домой. А она – никогда.

С этим трудно жить. Ей необходим ее гнев.

«Замуж за далекий горизонт» начинается снова, на этот раз ее исполняет фрейлина, хуже всех умеющая играть на пипе. По-видимому, они играют по очереди. Ли-Мэй позволяет себе выругаться, совершенно не по-царски. Она уже ненавидит эту песню. Так пусть это чувство поможет разжечь и поддерживать в ней необходимую ей ярость.

Она выглядывает из своего паланкина (ей не разрешат скакать верхом, разумеется). Один из богю в тот момент проезжает мимо, двигаясь к голове каравана. Он сидит на лошади так, как не умеет никто из катайцев. Все они так сидят, осознала она. Кочевники живут на своих конях. Он смотрит на нее, когда проезжает мимо. Их взгляды встречаются на мгновение перед тем, как Ли-Мэй отпускает занавеску.

У нее уходит на это несколько секунд, но она решает, что на лице всадника отражалась не победа, не торжество и даже не мужская похоть, а гордость.

Она не понимает, о чем ей это говорит.

Через какое-то время она снова выглядывает. Всадника нет, он ускакал вперед. Местность в дымке. Вечерний ветер полон пыли, как обычно. Он несет ее уже несколько дней. Пыль жжет глаза. Солнце висит низко, расплывается над бесконечной травой. Они видели огромные стада газелей за последние несколько дней. Слышали волков по ночам, с тех пор как Стена осталась позади. Катайцы ужасно боятся волков – это часть того страха, который вызывают у них эти чужие северные луга. Она думает, что те, кто живет в гарнизонах за Стеной, должны смертельно их ненавидеть.

Прищурившись на оранжевый закат, Ли-Мэй ловит себя на том, что думает, как можно было бы убить ее брата Лю до того, как все это случилось. Отправить его в ночь.

Эти картинки ненадолго приносят удовлетворение.

На Тая она сердита тоже, решает Ли-Мэй. Ей не обязательно быть справедливой ни к кому на таком ветру. Нечего было оставлять семью на два года, когда похоронили их отца и мужа. Он был нужен, хотя бы только в качестве противовеса Лю. Брат обязан был это понимать, предвидеть это.

Она выпускает из руки занавеску, откидывается на подушки, думая о них двоих, соскальзывает в воспоминания.

Это не всегда хорошо. Это означает вспомнить о доме снова, но сможет ли она удержаться от этого? Это способ, если нет другого, не думать о том, что ее ждет, когда путешествие из светлого мира закончится где-то в этой пустоте.

Вторая мать, единственная наложница их отца, была бездетной. Для нее – трагедия, причина ночных слез и бессонницы, но четырем детям Шэня это стало благом, как ни трудно признать это правдой. Потому что она отдала им всю свою большую любовь, и у двух женщин генерала не было причин для конфликта из-за соперничества детей.

Ли-Мэй было тогда шесть лет, значит, Лю исполнилось девятнадцать, и он готовился в первому этапу экзаменов в их префектуре. Тай был на два года младше него, он изучал боевые искусства и уже стал выше старшего брата. Чао, младенец той осенью, топал по двору, радостно падая в кучи листьев. Она это помнит.

Закончился сезон военных походов, и отец вернулся домой (еще и поэтому она знала, что наступила осень, – поэтому и из-за листьев павловнии). Ли-Мэй, которая все лето прилежно изучала танцы с учителем, нанятым матерями, предстояло выступать перед семьей в одно ясное, ветреное утро праздничного дня, когда все дома.

Она помнит ветер. И по сей день она считает, что именно ветер стал причиной ее неудачи. Если бы ее жизнь теперь не оказалась разбитой и загубленной, сейчас ее могло бы позабавить, что она до сих пор держится за это объяснение своего падения.

Она тогда упала – под взглядами матерей, отца, старших братьев, приглашенного для аккомпанемента барабанщика. Упала один-единственный раз, после, по крайней мере, десятка прошедших идеально репетиций в предшествующие дни с учителем и матерью. Закружилась слишком сильно посередине первого танца, потеряла равновесие, попыталась восстановить его, качнулась в другую сторону и позорно рухнула в листья на краю внутреннего дворика, словно она не старше младенца, играющего в них.

Никто не рассмеялся. Это она помнит.

Лю мог бы сделать это в определенном настроении, но не сделал. Ли-Мэй села, вся в листьях, потрясенная, бледная, и сразу увидела добрую озабоченность отца, а потом насмешку над своей коротконогой маленькой дочкой, которую ему почти удалось скрыть.

И именно это заставило ее вскочить на ноги и убежать со двора, безудержно рыдая. Она хотела показать ему – показать им всем – как она выросла, что она уже не маленький ребенок. А показала нечто прямо противоположное. Кипевшее в ней унижение невозможно было вынести.

Лю нашел ее первым, в саду, под ее любимым персиковым деревом, в дальнем конце ряда, у каменной стены. Она лежала на земле, уткнувшись лицом в руки, ее танцевальный костюм был безнадежно испорчен. К тому моменту она уже выплакала все слезы, но не захотела поднять голову, когда услышала его шаги.

Ли-Мэй ждала Вторую Мать или свою собственную мать (что менее вероятно). Услышав свое имя, произнесенное резким голосом старшего брата, она испугалась. Оглядываясь в прошлое, она давно уже поняла, что Лю, наверное, велел двум женщинам оставить этот разговор ему К тому времени они уже подчинялись его указаниям.

– Сядь! – приказал брат, и она услышала, как он закряхтел, присев на корточки рядом с ней. Он уже был полным, и такая поза давалась ему не без усилий.

Нечего было и думать о том, чтобы ослушаться прямого приказа первого брата. В иных семьях за подобное могли выпороть или лишить еды.

Ли-Мэй села, повернулась к нему, не забыв почтительно склонить голову, сложив ладони, хотя и не встала на ноги.

Лю простил ей это. Вероятно, ее испачканное грязью лицо со следами слез заставило его проявить снисхождение. Никогда ничего нельзя было знать наверняка с Лю, даже тогда.

Он произнес:

– Вот какой урок ты из этого должна вынести, – голос его звучал сдержанно, размеренно, не таким тоном разговаривают с ребенком. Потом она это вспомнила. Он говорил тихо, но заставил слушать себя. – Мы учимся, чтобы избежать ошибок, и не показываемся другим, пока не убедимся, что выучились достаточно. Это первое. Ты понимаешь?

Ли-Мэй кивнула, широко открытыми глазами глядя в круглее лицо брата. В тот год у него начали расти усы и борода.

– Тем не менее, – продолжал он, – поскольку мы не боги и не из императорской семьи, мы не можем быть уверены в том, что у нас нет недостатков. Это не дано обычным людям. Особенно женщинам. Поэтому запомни вторую вещь: если мы допускаем промах на публике, если мы падаем в листья, или запинаемся во время речи, или слишком много или слишком мало кланяемся… мы продолжаем делать то, что начали, словно ничего не случилось. Понимаешь?

Она снова кивнула, качнув макушкой.

Лю продолжал:

– Если мы останавливаемся, извиняемся, показываем свое отчаяние, убегаем со двора или из комнаты, мы заставляем зрителей обратить внимание на нашу ошибку и понять, что мы стыдимся ее. Если мы продолжаем, мы относимся к ней, как к неудаче, которая случается со многими мужчинами и женщинами, и показываем, что она нас не победила.

Что она не имеет никакого значения. И еще, сестра, ты должна всегда помнить, что ты представляешь нашу семью, а не только себя, что бы ты ни делала. Ты понимаешь?

И в третий раз Ли-Мэй кивнула.

– Скажи это! – скомандовал ее брат.

– Я понимаю, – произнесла она так четко, как смогла. Шестилетняя девочка, грязь и переспевшие фрукты на лице, руках и одежде. Представляющая свою семью, что бы ни делала.

Брат несколько мгновений пристально смотрел на нее. Потом поднялся, с кряхтением, и пошел прочь из сада вдоль длинного ряда деревьев. Сейчас она вспоминает, что он носил черную одежду. Это необычно для девятнадцатилетнего подростка и почти граничило с самонадеянностью (учтите, красного пояса он не носил), но Шэнь Лю всегда собирался сдать экзамены всех трех уровней и стать мандарином во дворце в Синане. Всегда.

Тай пришел в сад немного позже.

Несомненно, он ждал, пока Лю придет и уйдет, как и следует второму брату. Картинки того дня пронзительно четкие, ранящие: она также уверена, вспоминая тот день, что Тай почти точно знал, что сказал ей Лю.

Ли-Мэй все еще сидела прямо, поэтому заметила приближающегося брата. Он улыбнулся, когда подошел ближе, и она знала, что он улыбнется ей. Но она не ожидала, что он принесет с собой тазик с водой и полотенце. Брат догадался, что она лежала на грязной земле.

Он сел рядом с ней, скрестив ноги, не боясь испачкать свою одежду и туфли, и поставил тазик между ними, живописно перекинув полотенце через руку, как слуга. Ли-Мэй думала, что он скорчит смешную рожицу, попробует рассмешить ее, и твердо решила не смеяться (она почти всегда смеялась), но он этого не сделал, просто ждал. Через несколько секунд Ли-Мэй окунула ладони в воду и вымыла лицо, ладони и руки целиком. Только со специально сшитым костюмом для танца она ничего не могла поделать.

Тай подал ей полотенце, и она вытерлась. Он взял у нее полотенце и отложил в сторону, выплеснул воду из тазика и поставил его рядом с собой.

– Лучше, – произнес он, глядя на нее.

– Спасибо, – ответила она.

Она помнит короткое, но легкое молчание. С Таем было легко. Она преклонялась перед обоими старшими братьями, вспоминала Ли-Мэй, но Тая она любила.

– Я упала, – пожаловалась она.

Он не улыбнулся.

– Знаю. Наверное, ты чувствовала себя ужасно. Ты так ждала этого выступления.

Она кивнула, не доверяя своему голосу.

– Все было очень хорошо, Ли-Мэй, пока не поднялся ветер. Я забеспокоился, когда почувствовал его.

Она посмотрела на него.

– Возможно… в следующий раз, может, даже сегодня вечером… ты могла бы станцевать в доме? Я думаю, именно поэтому танцовщицы не любят выступать под открытым небом. Любой ветерок развевает их одежду, и… они могут упасть.

– Я не знала… они предпочитают танцевать внутри?

– Я точно это знаю, – кивнул брат. – Ты очень храбрая, если танцевала во дворе осенним утром.

Она позволила себе на короткое мгновение поверить в собственную храбрость. Потом решительно покачала головой:

– Нет, я просто танцевала там, где решили мама и барабанщик. Я не храбрая.

Он улыбнулся:

– Ли-Мэй, уже одно то, что ты это говоришь, подтверждает твою честность и храбрость. Это должно быть так, это и будет так, когда тебе исполнится двадцать шесть, а не шесть лет. Я горжусь тобой. И отец гордился. Я видел это, когда он смотрел. Ты станцуешь снова для нас, в доме? Сегодня вечером?

У нее задрожали губы:

– Он… отец почти смеялся.

Тай задумался.

– Знаешь правду о людях? Когда кто-нибудь падает, если этот человек не сильно ушибся, то это смешно, сестренка. Не знаю почему. А ты знаешь?

Она покачала головой. Она не знала, почему это смешно, но вспомнила, как хихикала, когда Чао спотыкался и падал в листья.

– А отец не смеялся, – прибавил Тай. – Он сначала боялся за тебя, а потом боялся, что заденет твою гордость, если улыбнется, поэтому он не улыбался.

– Я видел. Он сдерживал улыбку. Он прикрыл рот рукой.

– Хорошо, что ты это видела. Да. Потому что он очень гордился. Он сказал, что надеется, ты попробуешь еще раз.

У нее перестали дрожать губы.

– От так сказал? Это правда, Тай?

И Тай кивнул:

– Правда.

Она до сих пор не знает, по сей день, было ли это правдой, но они ушли из сада вместе, и Тай нес тазик и полотенце. А вечером она танцевала для них снова (костюм для танца быстро почистили), среди продуманно расставленных фонарей в самой большой комнате для приемов, и она не упала. Отец все время улыбался, глядя на нее, и погладил ее по щеке, когда она после подошла к нему. А потом он встал и официально поклонился, и совсем не смеялся, и дал ей несколько медных монет, как платят настоящим танцовщицам, а потом конфету из своего кармана, потому что ей было шесть лет…

Если бы Ли-Мэй искала в памяти ответ, – или хотела объяснить кому-нибудь, кто захочет спросить и может ожидать ответа, – чем так отличаются друг от друга ее старшие братья, то эти два давних разговора в осеннем саду могли стать убедительным ответом.

Лю говорил ей – в тот день, и бесконечное число раз потом, лично и в письмах из Синаня, – что она во всех своих поступках представляет их семью. Она считала это истиной, и для себя, и для любого другого человека, будь то мужчина или женщина. Такими были обычаи в Катае. Ты – ничто в империи, если за тобой не стоит семья.

Но сейчас она уже за пределами империи. Кочевники с их стадами долгогривых коней и огромными волкодавами, с их примитивными юртами и резко звучащим языком… не знают ее семью. Ее отца. Им на них наплевать. Они даже не знают – эта мысль далась ей с трудом, – что она из рода Шэнь. Ее сделали членом императорской династии, и богю считают ее таковой. Поэтому у них такой гордый вид, когда они бросают на нее взгляды, проезжая мимо.

Эта честь в данный момент ускользает от нее. Она – олицетворение хитрого обмана и холодного честолюбия брата. И никто у нее дома на берегу маленькой речки больше никогда ее не увидит…

Интересно, думает она, сдерживая чувства, доберется ли ее письмо до матери и Второй матери, если она отправит такое письмо, или десять писем, с всадниками богю в торговый город у излучины реки весной?

Тай назвал ее храброй; он тогда много раз повторял, какая она умная, как быстро растет, как все это поможет ей в жизни. Она уже не уверена в этом. Брат не стал бы лгать, но, возможно, он ошибался.

Храбрость, может быть, выражается только в том, что она не рыдает по ночам и не слушает упорно одну и ту же бесконечную жалобную песнь по дороге. А еще Ли-Мэй не имеет ни малейшего представления, что может принести ум второй или пятой жене наследника кагана.

Она даже не знает, какой по счету женой она станет.

Она ничего не знает о мужчине, женой которого ей предстоит стать, – с которым она будет делить ложе, если он еще захочет этого. На своих носилках Ли-Мэй тяжело вздыхает.

Она может убить себя. Так поступали в прошлом некоторые женщины, выданные замуж подобным образом. Разумеется, это считалось позором, но Ли-Мэй подозревает, что ей на то наплевать. Возможно, она решит плакать и горевать на всем пути на север и после их приезда. Или она может стать достойной светлой, высокой памяти об отце и того образа самой себя, который Тай всю жизнь держал перед ней, словно бронзовое зеркало. Той самой Шэнь Ли-Мэй, которую престарелая императрица любила и которой доверяла в своей собственной ссылке. После того как явилась Драгоценная Наложница, околдовала мир музыкой, умом и красотой и изменила его.

Женщина смогла изменить мир.

И Ли-Мэй – не первая женщина, которую отослали из жизни и из дома под предлогом замужества, развода, чьей-то смерти, рождения, неспособности родить ребенка… тем или иным жестоким способом.

Она слышит, как выкрикивают приказы. Она уже узнает некоторые слова, она их запомнила. Караван наконец останавливается на ночлег. Приближение лета в степях означает очень долгие дни.

Уже установился привычный порядок: две принцессы остаются в своих носилках, пока ставят их юрты. Они выходят, когда их позовут, и идут прямо в юрты, куда им приносят еду. Потом служанки готовят их ко сну, и они ложатся спать. Они встают так рано, что, несмотря на приближающееся лето, иногда на траве лежит иней. Или поднимается туман.

Носилки ставят на землю, и сидящая в них Ли-Мэй корчит рожицу. Это немного по-детски, хотя ей бы не понравилось, если бы ей это сказали. Она сует босые ноги в туфли, сама отодвигает занавеску – на этот раз до конца – и выходит наружу, на вечерний свет и пыльный ветер широкой степи.

Вокруг нее трава, мир зеленый, как изумруд. Ее сердце быстро бьется. Она надеется, что этого никто не заметит.

Один из носильщиков ее паланкина вскрикивает в изумлении. Какой-то всадник оборачивается на этот крик, видит, что она стоит возле носилок, и галопом скачет по высокой траве: тот самый, что смотрел на нее недавно. Он спрыгивает с коня еще до того, как тот остановился, плавно приземляется, сначала быстро бежит, потом замедляет бег. Он делал это тысячи раз, думает Ли-Мэй.

Он подходит к ней, на его лице гнев и нетерпение. Богю начинает яростно говорить, жестами указывая на носилки. Хотя она не понимает ни слова, смысл совершенно ясен – воин требует вернуться в них.

Ли-Мэй не шевелится. Он повторяет снова те же слова, уже громче, с тем же резким жестом рукой в сторону носилок. Теперь уже и другие обернулись и смотрят на них. Еще два всадника быстро приближаются от головы колонны с мрачными лицами. Разумнее всего было бы вернуться в паланкин, думает Ли-Мэй.

И изо всех сил бьет стоящего перед ней мужчину по лицу.

Он удара у нее горит ладонь. Она не помнит, когда в последний раз ударила человека. Собственно говоря, она вообще не помнит такого случая.

Ли-Мэй произносит, четко выговаривая слова, – он не поймет, но это неважно:

– Я – дочь катайского генерала и член императорской семьи Небесного императора Тайцзу, Повелителя пяти добродетелей. И я – невеста наследника кагана. Каким бы ни был твой ранг или ранг любого из вас, сейчас вы будете слушать меня. Мне надоело сидеть на носилках и в юрте весь день и всю ночь. Приведите того, кто понимает цивилизованный язык, и я повторю это еще раз!

Возможно, он ее убьет.

Возможно, она стоит на пороге ночи, у перехода в иной мир. Его позор должен быть огромен, ведь его ударила женщина.

Но она видит в его глазах нерешительность, и ее охватывает чувство облегчения. Она не умрет на этом вечернем ветру. Богю возлагают слишком большие надежды на ее приезд на север и на этот брак.

Несколько мгновений назад он казался таким гордым, когда проезжал мимо и смотрел на нее. Повинуясь только своему инстинкту, Ли-Мэй делает шаг назад, сдвигает ступни и кланяется, официальным жестом сцепив руки внутри широких рукавов платья.

Выпрямившись, она улыбается, коротко и снисходительно, как особа царской крови, снижающая напряжение трудного момента.

Надо сбить их с толку, думает она. Пусть они чувствуют себя неуверенно с ней. Демонстрируй гнев и независимость, затем будь учтивой и даже милостивой. Она видит, что занавески носилок другой принцессы (настоящей принцессы) слегка приподняты. Хорошо. Пусть она смотрит. По крайней мере, это идиотское пение прекратилось.

Ли-Мэй слышит птиц; они пролетают над головой, много птиц. Неподалеку есть озеро. Вот почему они выбрали это место для привала на ночь.

Она указывает на воду:

– Что это за озеро? Как оно называется на вашем языке?

Она смотрит на человека, стоящего перед ней. Другие двое к тому времени уже подъехали к ним, оставаясь на конях – они явно не знают, как себя вести. Ли-Мэй продолжает:

– Если мне предстоит жить среди богю, я должна знать такие вещи. Приведите ко мне того, кто может ответить!

Удивительно, но стоящий перед ней человек прочищает горло и отвечает:

– Мы называем его озером Сурка. Их тут много. Сурки, их норы на холмах, на другом берегу.

Он говорит по-катайски. Ли-Мэй приподнимает брови и одаривает его улыбкой, опять недолгой:

– Почему ты не сказал мне, что говоришь на нашем языке?

Богю отводит взгляд в сторону, пытается презрительно пожать плечами, но ему это не удается.

– Ты его выучил во время торгов у излучины реки?

Он бросает на нее быстрый взгляд, пораженный, хотя догадаться было нетрудно.

– Да, – отвечает он.

– В таком случае, – уже холодно говорит она, – если тебе есть что мне сказать, в том числе если у тебя есть просьбы, на которые я могу согласиться, а могу и не согласиться, с этой поры ты будешь говорить со мной на том языке, который я знаю. Ты меня понимаешь?

И, к ее ликованию, после кроткой паузы он кивает.

– Скажи им, – бросает она и поворачивается к ним спиной, чтобы смотреть на восток, на озеро и на птиц. Ветер треплет ее волосы, стараясь вытащить пряди из-под длинных шпилек.

Об этом есть стихотворение, в котором ветер – это нетерпеливый любовник.

Она снова слышит, как богю откашлялся и начинает говорить на своем языке с всадниками, которые собрались вокруг.

Ли-Мэй ждет, пока он закончит, потом поворачивается и к ним, и теперь она кое-что сообщает ему, им всем:

– Отныне я буду стараться выучить ваш язык. У меня будут вопросы. Ты должен показать мне всадников, которые знают катайский язык. Ты понимаешь?

Он снова кивает. Но, что важнее, один из сидящих верхом поднимает руку, словно просит позволения говорить (так и должно быть!), и говорит:

– Я тоже говорю на вашем языке, принцесса. Лучше, чем он, – богю усмехается, обнажая кривые зубы. Здесь видна конкуренция. Он старше по положению.

И Ли-Мэй с удовольствием отмечает, что тот, кто стоит перед ней, сердито смотрит на нового претендента. На этот раз она улыбается тому, кто сидит на коне:

– Я тебя слышала, но я сама буду решать, кто из вас говорит лучше. Я дам вам всем знать, после того как у меня будет время рассудить.

Она думает, что им нужно заплатить, удержать этих людей в равновесии. Любая женщина из Да-Мина кое-что знает о том, как это сделать. Всю жизнь Ли-Мэй славилась тем, что задает вопросы, и теперь, здесь, она может узнать кое-какие ответы.

Ей нужно узнать как можно больше о мужчине, за которого она выходит замуж, и о жизни женщин в степи. Если существование станет мрачным кошмаром, она сама его прекратит. Но если дни и ночи можно хоть как-то прожить здесь, за пределами Стены и известного мира, она решила попытаться. Она пытается уже сейчас.

Ли-Мэй смотрит на стоящего перед ней мужчину.

– Твое имя? – Она продолжает говорить повелительным тоном и держаться надменно.

– Сибир, – отвечает он. Потом прибавляет: – Принцесса. – И склоняет голову.

– Пойдем со мной, – приказывает она, и тем самым делает ему подарок, чтобы другие видели и завидовали, – пока они поставят юрты. Расскажи мне, где мы находимся, как далеко нам еще ехать. Научи меня названиям вещей.

Не дожидаясь его, она идет к воде, прочь от этой сгрудившейся толпы всадников, от носилок и разобранных юрт. От косых лучей солнца впереди нее лежит длинная тень. Держись величественно, напоминает она себе, высоко поднимая голову. Небо, думает она, огромное, в горизонт (тот горизонт, за который ее выдали замуж) поразительно далеко… Сибир энергично шагает вслед за ней, быстрым шагом.

Ей нравится, что он не идет рядом с ней, а держится на полшага сзади. Это хорошо. Еще хорошо то, что ее сердце уже не бьется так быстро. Правая рука все еще горит после той пощечины, которую она ему дала. Ей не верится, что она это сделала.

Почва неровная: в ней кроличьи норы и норы других животных. Сурков. Трава у озера удивительно высокая, она почти достает Ли-Мэй до талии. Кузнечики прыгают, когда она идет сквозь нее. Ей понадобятся туфли получше, понимает она. Она не знает, какую одежду ей упаковали с собой во дворце. Она намеренно игнорировала все это в то время, охваченная гневом. Сегодня она прикажет одной из своих женщин открыть сундуки и ящики, которые они везут на север, и посмотреть.

– Я собираюсь делать это каждое утро перед отправлением и каждый вечер, когда мы разбиваем лагерь, – говорит она, оглядываясь. – И еще в полдень, когда мы останавливаемся поесть, если ты не предупредишь меня об опасности. Я хочу, чтобы ты мне прислуживал. Ты понимаешь?

«Ты понимаешь?» Она говорит, как брат Лю. Да, в этом есть ирония.

Человек по имени Сибир не отвечает, это неожиданно. Она встревоженно оглядывается на него. Она вовсе не чувствует той уверенности, с которой говорит. Как она может быть уверена? Он остановился, и она тоже.

Он смотрит не на нее.

Произносит что-то на своем языке. Проклятие, молитву, заклинание? У них за спиной, в колонне всадников, все тоже замолчали. Никто не шевелится. Эта неподвижность неестественна. Они все смотрят в одном направлении – в сторону озера, но дальше него, выше, на холмы, где должны находиться норы сурков.

Ли-Мэй поворачивается и смотрит туда.

Еще одно дуновение ветра. Ли-Мэй поднимает обе руки и складывает их на груди, будто защищаясь, а потом снова, со всей силой, ощущает, как она одинока, как далеко от дома.

– Ох, отец! – шепчет она, удивляя себя. – Зачем ты покинул меня в этом испытании?

Из всех живых созданий катайцы больше всего боятся волков. Они всегда их боялись – крестьяне, занимающиеся выращиванием риса и другого зерна, орошением и терпеливой обработкой земли.

На вершине холма, за озером, на открытом месте, стоит дюжина волков, неподвижных на фоне неба, освещенных поздним солнцем. И они смотрят вниз на них, на нее.

Сибир наконец начинает говорить напряженным, низким голосом:

– Принцесса, возвращаемся обратно. Быстро! Это неестественно. Они позволяют себя видеть! Волки так никогда не делают. И…

Его голос прерывается, словно он потерял дар речи, на любом языке.

Ли-Мэй все еще смотрит на восток. Она видит то, что видят все они.

На вершине холма, среди волков, появился человек.

Звери расступаются перед ним. Они действительно это делают.

И Шэнь Ли-Мэй с внезапной, ужасающей уверенностью понимает, что путешествие ее жизни вот-вот снова изменится. Ни один человек не может понять, как пути могут разветвляться, и как разветвляются, и отчего это происходит. Потому что так устроен мир.

Глава 10

В тот самый вечер, во дворце Да-Мин, у северной стены Синаня, с обширным Оленьим парком внутри, который виден сквозь открытые балконные двери, одна женщина играет на струнном инструменте в палате приемов на верхнем уровне, развлекая музыкой императора и компанию избранных придворных. Наследник императора, Шиньцзу, тоже здесь. Принц держит в руке чашку с вином, которое ему постоянно подливают.

Император Тайцзу, Светлейший повелитель пяти добродетелей, правящий с благословения небес, не отрывает глаз от играющей женщины. То же самое можно сказать обо всех людях в комнате. (Один мандарин, сидящий рядом с императором, необычайно крупный мужчина, также наблюдает краем глаза, безуспешно пытаясь проникнуть в его сердце.)

Вэнь Цзянь, Драгоценная Наложница, привыкла быть объектом всеобщего внимания. Так уж повелось, такая она сама. Это всегда так, играет ли она на музыкальном инструменте, как сейчас, или просто входит в комнату, или едет на коне через город, или по паркам дворца среди воды или деревьев. Все признают, что так и должно быть. Ее уже причислили к самым легендарным красавицам Катая.

Ей двадцать один год.

При виде нее у человека захватывает дух и меняется ритм биения сердца. При первой встрече с ней и каждый раз после: словно память стирается, а затем возрождается. При виде Вэнь Цзянь человек думает о невозможной спелости, затем о фарфоре или слоновой кости, а затем пытается примирить эти образы. И терпит неудачу.

В этот вечер в руках Вэнь Цзянь инструмент западного происхождения, вариант пипы, на котором играют пальцами, а не медиатором. До этого она пела, но сейчас умолкла; только звуки струн волнами перетекают через комнату, где стоят колонны из нефрита и алебастра; некоторые из последних так искусно обточены, что вставленные внутрь фонари излучают свет.

Слепой мужчина с флейтой сидит на плетеной циновке рядом с женщиной. В выбранную ею секунду она берет последнюю ноту, флейтист узнает этот сигнал и начнет играть. Вэнь Цзянь встает – все видят, что она босая, – проходит по розовому мраморному полу и останавливается перед троном, который раньше принесли в эту комнату.

Сын Неба улыбается под прикрытием своей узкой, седой бородки. Он одет в белое, с желтым – цвет императора – поясом. Он носит мягкую серую шляпу, приколотую шпильками к прическе, черные шелковые туфли, расшитые золотом, и по три кольца на каждой руке. Одно кольцо сделано из зеленого нефрита в виде дракона. Только император имеет право носить такое. Сорок лет назад, или немного больше, он убил свою тетку и двух братьев, а еще шестьдесят тысяч человек погибло в следующие недели и месяцы, когда он предъявил свои права на Трон Феникса и захватил его после кончины своего отца.

Император уже не молод. Теперь, после многих десятков лет усердной заботы, его легко утомляют государственные дела и правление. Он строит себе гробницу к северо-западу от Синаня, рядом с гробницами отца и деда, только гораздо больших размеров, – но хочет жить вечно.

Вместе с ней. Вместе с Цзянь, с ее музыкой и юностью, с ее красотой. С этим невероятным открытием, сокровищем, что дороже нефрита, которое досталось ему недавно, в седовласой старости.

Сейчас она движется перед ними по высокой комнате, начиная танец под тихую игру слепца. Среди присутствующих проносится вздох, они все вместе вдыхают воздух, как смертные, которым вдалеке открылось девятое небо – намек на то, какой может быть жизнь среди богов.

Император молчит, глядя на нее. Цзянь смотрит ему в глаза. Она почти всегда смотрит в его глаза, когда он в комнате. Музыка флейты, это тихое дыхание предвкушения, когда начинается ее танец, а потом один голос кричит, вызывая шок, подобно нападению:

– О, как хорошо! Теперь ты для нас станцуешь! Хорошо!

Он радостно смеется. У него странно высокий голос для ошеломляюще массивного тела. Мужчина такой большой, что его ягодицы и бедра вываливаются за пределы циновки, постеленной для него рядом с троном. Ему позволили сидеть, откинувшись на подушки, признавая такую необходимость и оказывая ему честь. Никто другой не имеет права сидеть, кроме императора и слепого музыканта, даже наследник. Шиньцзу стоит рядом с отцом, пьет вино и осторожно молчит.

Осторожность – разумная предосторожность для принца в Катае.

Тот очень большой человек, напрочь лишенный осторожности, родился варваром на северо-западе. В молодости его арестовали за кражу овец, но позволили вступить в катайскую армию, чтобы избежать казни.

Сейчас он достиг такого могущества, что это внушает ужас большинству из находящихся в этой комнате. Он – военный губернатор трех округов, занимающих огромную территорию на северо-западе. Командующий очень большой армии.

Такого никогда раньше не случалось – один губернатор всех трех округов. Такого не допускали.

Толстые ноги этого человека вытянуты прямо вперед перед ним – он никак не смог бы их скрестить. Глаза-щелки почти спрятаны среди складок его гладко выбритого лица. Его волосы под черной шляпой редеют; их осталось слишком мало, чтобы сделать узел. Когда он прибывает с Синань или когда покидает имперский город, возвращаясь в северные округа, двенадцать человек несут его паланкин. Прошли те дни, когда его могла нести лошадь – в битву или куда-нибудь еще.

Его зовут Ань Ли, но уже давно все знают его как Рошаня.

Его ненавидят многие. Но есть и те, кто его обожает, так же сильно и страстно.

Среди тех, кто любит генерала, – император, а Вэнь Цзянь, Драгоценная Наложница, даже усыновила его, сделала своим сыном, – хотя он в два раза старше нее, устроив детскую игру, шутливую церемонию, которую некоторые сочли отвратительной.

В начале этой весны женщины из ее свиты, тридцать или сорок, хихикая среди облаков благовоний и смеси ароматов духов, сняли с Рошаня одежду, пока он лежал на полу в женских покоях, а потом присыпали его пудрой, спеленали и закутали, словно новорожденного, в широкие простыни. Цзянь вошла, смеясь и хлопая в ладоши от восторга, и напоила его молоком, делая вид – некоторые говорили, что из обнаженной груди, – что это ее собственное молоко.

Император, говорили шепотом, пришел в тот день на женскую половину, где толстяк, который некогда был – и во многих смыслах до сих пор им оставался – самым грозным генералом империи, вопил и плакал, как новорожденный младенец, лежа на спине, и тер кулаками маленькие глазки, а холеные, надушенные женщины дворца Да-Мин хохотали до колик, глядя, как Цзянь и Рошань весело играют в центре мира.

Все в Синане знали эту историю. Об этих двоих ходили и другие легенды, которые рассказывали шепотом: произносить их вслух в неподходящей компании было невыразимо опасно. По правде говоря, это было опасно в любой компании.

Высказываться так, как это делает Рошань сегодня вечером, когда Вэнь Цзянь начинает танцевать, является грубым нарушением протокола. Для тех, кто разбирается в таких вещах, это также является ужасно агрессивной демонстрацией самоуверенности.

Генерал неотесанный и необразованный – и сам гордо провозглашает себя таковым, – он родился в одном племени в приграничных дюнах пустыни, среди людей, которые научились выживать, выращивая овец и коней, а потом грабя купцов на Шелковом пути.

Его отец служил в катайской армии на границе, один из многих варваров, заполнивших кавалерию по мере роста имперской армии. Отец поднялся до среднего ранга, прокладывая дорогу для сына, который не всегда был таким тучным.

Ань Ли, в свою очередь, был солдатом, офицером, а затем и старшим офицером. Его солдаты оставили горы вражеских черепов на полях сражений для волков и грифов, завоевывая территории для Катая. После этих завоеваний Рошаня сделали генералом, а затем, очень скоро, – военным губернатором северо-запада, оказав почести большие, чем другим губернаторам.

Поэтому он считает, что ему позволено вести себя так, как не посмел бы ни один человек, даже наследник. Возможно – особенно наследник. Он забавляет Тайцзу. По мнению некоторых из присутствующих в этой комнате, он намеренно ведет себя так, грубо вмешивается, чтобы показать остальным, что ему это можно. Что это можно ему одному.

Среди тех, кто считает так, – новый первый министр Вэнь Чжоу, любимый двоюродный брат Драгоценной Наложницы, занявший этот пост благодаря ее протекции.

Его предшественник, тощий, недремлющий министр, который умер осенью, – к облегчению многих, к горю и ужасу других – был единственным из живых людей, которых заметно боялся Рошань.

Цинь Хай, который упорно продвигал по службе толстого варвара и держал его в узде, ушел к предкам, и дворец Да-Мин стал другим, а это значит – другой стала империя.

Евнухи и мандарины, принцы и военачальники, аристократы, последователи как Священного Пути, так и Учителя Чо, – все они наблюдают за первым министром и самым сильным из военных губернаторов. И никто не совершает быстрых движений и не привлекает к себе внимания. Не всегда полезно быть замеченным.

Из тех, кто следит за первыми медленными, чувственными движениями Цзянь, – ее кремовая с золотом шелковая юбка метет пол, потом начинает подниматься и плыть по воздуху по мере того, как движения становятся все быстрее и размашистее – самый подозрительный взгляд на Рошаня разделяет главный советник первого министра.

Этот человек стоит за спиной Чжоу в черной одежде (красный пояс, золотой ключ, висящий у пояса) мандарина наивысшей, девятой степени.

Его зовут Шэнь Лю, и его сестра – его единственная сестра – к настоящему моменту уже находится далеко на севере, за Длинной стеной, и очень хорошо служит его целям.

Как образованный и культурный человек, он ценит подобные танцы, поэзию, хорошее вино и еду, живопись и каллиграфию, драгоценные камни и шитый золотом шелк «ляо», даже архитектуру и изысканную планировку городских садов. Он ценит все это даже больше, чем первый министр.

В его натуре есть и чувственная сторона, хотя и тщательно скрываемая. Но глядя на эту женщину, Лю с трудом пытается сопротивляться своему воображению. Он сам себя пугает. Одно то, что он не может сдержаться и представляет себя в комнате с ней наедине, как она стоит с поднятыми изящными руками, – широкие рукава соскользнули к плечам и открыли длинные, гладкие руки – и вынимает шпильки из черных, как ночь, волос, вызывает у него дрожь. Словно какой-нибудь враг может заглянуть в тайные уголки его мыслей и ввергнуть в пучину опасности.

Невозмутимый, внешне сдержанный Лю стоит позади первого министра Вэня, рядом с главным дворцовым евнухом, и смотрит на танец женщины. Случайный наблюдатель мог бы подумать, что он скучает.

Шэнь Лю не скучает. Он прячет желание и боится Рошаня. Он не может понять, каковы амбиции именно этого человека. Лю терпеть не может не знать что-то наверняка, он всегда был таким.

Первый министр тоже боится, и они полагают, что у него есть на то причины. Они обсудили несколько вероятных действий, в том числе возможность спровоцировать Рошаня на какой-нибудь безрассудный поступок, а потом арестовать его за государственную измену. Но этот человек управляет тремя армиями, его любит император, а Цзянь, которая играет в этом большую роль, занимает двойственную позицию.

Один из сыновей Рошаня находится здесь, во дворце. Он придворный, но еще и заложник в каком-то смысле, если до этого дойдет. Лично Лю считает, что Рошань не позволит этому факту помешать ему сделать то, что он решил. Двое из советников генерала были задержаны в городе три недели назад по наущению первого министра: их обвинили в консультации с астрологами после наступления темноты, что является серьезным преступлением. Разумеется, оба отрицали свою вину. И все же они остаются под стражей. Рошаню, кажется, это совершенно безразлично.

Обсуждения будут продолжаться.

Раздается шелест. Худой алхимик, священнослужитель Пути, появляется рядом с троном, держа нефритовую с золотом чашу на круглом золотом подносе. Император, не отрывая глаз от танцовщицы, которая не сводит глаз с него, выпивает эликсир, предписанный ему на этот час. Она выпьет свой позже.

Ему, может быть, никогда не понадобится гробница. Может быть, он будет жить вечно, есть золотистые персики в павильонах из сандалового дерева, окруженных ухоженными лаковыми деревьями и бамбуковыми рощами, садами хризантем рядом с прудами, в которых плавают лилии и цветы лотоса дрейфуют среди фонариков и светлячков, как воспоминания о смертности людей.

* * *

Тай посмотрел через возвышение на поэта, а потом перевел взгляд на лампу и тень от нее на стене. Глаза его были открыты, но не видели ничего, кроме смутных очертаний.

Сыма Цянь закончил свой рассказ о том, что он знал. Он сказал, что это постепенно становится известным людям со связями при дворе или среди чиновников.

Это была история, о которой легко могли узнать ждущие экзамена студенты. Стало быть, она могла дойти до ушей друзей Тая: двух принцесс отправили в качестве жен в племя богю в обмен на срочно понадобившихся племенных коней для разведения и для кавалерии, так как все большее количество кочевников приходит служить за деньги в армию Катая. Одна из принцесс – настоящая дочь императорской семьи, другая, в результате старого, хитрого трюка…

«Это касается твоей сестры», сказал поэт.

Многое стало понятным в этой залитой мягким светом приемной в доме куртизанок, поздно ночью, в провинциальном городе вдали от центра власти. Откуда старший брат Тая, доверенное лицо и главный советник первого министра Вэнь Чжоу сделал шаг, который люди посчитали бы блестящим, эффектным подарком для всей их семьи, а не только для него самого.

Тай, глядя на тень, внезапно увидел маленькую девочку, сидящую у него на плечах и тянущую руку, чтобы сорвать абрикос…

Нет. Он отогнал прочь этот образ. Он не мог позволить себе такую дешевую сентиментальность. Подобные мысли свойственны слабым поэтам, импровизирующим на пиршестве у сельского префекта, или студентам, с трудом пытающимся сложить заданные стихи на экзамене.

Вместо этого он вызовет в памяти картинки тех дней, когда генерал Шэнь Гао уже вернулся домой из походов: образ своенравной девочки, подслушивающей у дверей, – она позволяла увидеть или услышать себя, чтобы они могли прогнать ее, если захотят, – когда Тай по утрам беседовал с отцом о мире.

Или, позднее, когда генерал ушел в отставку и поселился в своем поместье, ловил рыбу в реке и печалился, когда сам Тай возвращался домой: с далекого севера, с горы Каменный Барабан, или на каникулы по праздникам с учебы в Синане.

Ли-Мэй была уже не той серьезной, круглолицей малышкой. Она побывала вдали от дома, три года служила императрице при дворе, готовилась к замужеству перед смертью отца.

Еще одна картинка: северное озеро, дом в огне, пылающие костры. Запах горящей плоти, люди, которые делали ужасные вещи с другими людьми – с мертвыми и с еще живыми.

Воспоминания, от которых ему хотелось бы избавиться.

Тай поймал себя на том, что сжимает кулаки. Заставил себя прекратить. Он терпеть не мог быть понятным и прозрачным, это делает человека уязвимым. Собственно говоря, именно старший брат Лю научил его этому.

Он увидел, что Сыма Цянь смотрит на него, на его руки, и на его лице читается сочувствие.

– Мне хочется кого-нибудь убить, – признался Тай.

Пауза, чтобы это обдумать.

– Мне знакомо это желание. Иногда это эффективно. Но не всегда.

– Мой брат… ее брат сделал это, – произнес Тай.

Женщины ушли, они остались одни на возвышении.

Поэт кивнул:

– Это очевидно. Он ждет, что ты его за это похвалишь?

Тай уставился на него:

– Нет.

– Правда? Возможно, он этого ждал. Учитывая то, что это дает вашей семье.

– Нет, – повторил Тай и отвел глаза. – Он устроил это через первого министра. Должен был.

Сыма Цянь кивнул:

– Конечно, – он налил себе еще вина, показал на чашку Тая.

Тот покачал головой и произнес… слова сами вырвались у него:

– Я также узнал, что первый министр Вэнь взял к себе женщину, которую я… мою любимую куртизанку из Северного квартала.

Его собеседник улыбнулся:

– Все переплелось, как ткань правильного стиха. Это еще один человек, которого ты хочешь убить?

Тай вспыхнул, понимая, каким банальным это должно казаться такому искушенному человеку, как поэт. Теперь дуэль за куртизанку. Студент и высокий правительственный чиновник! До смертельного исхода! Такую несерьезную сказку разыгрывали на базарной площади в кукольном театре на потеху глазеющих крестьян.

Он слишком сердился и понимал это.

Тай протянул руку и все-таки налил себе еще вина. Снова оглядел комнату. Всего человек десять еще не спали. Было уже очень поздно. Он ехал верхом с рассвета этого дня.

Его сестра уехала. Янь лежит мертвый у озера. Его отец умер. Его брат… его брат…

– Есть много людей в Синане и в других местах, – мрачно произнес Сыма Цянь, – которые желали бы не видеть первого министра… среди живых. Он должен принимать меры предосторожности. Имперский город сейчас убийственно опасен, Шэнь Тай.

– Тогда я хорошо в него впишусь, правда?

Поэт не улыбнулся:

– Не думаю. Я думаю, что ты встревожишь людей и сместишь равновесие. Кто-то не хочет твоего приезда. Это очевидно.

Очевидно…

Трудно, несмотря ни на что, представить себе брата, выбирающего убийцу. Это причиняло боль, как удар. Это было трещиной, пропастью в привычном мире.

Тай медленно покачал головой.

– Возможно, это сделал не твой брат, – сказал поэт, словно читая его мысли. Женщина-воин Каньлиня, Вэй Сун, несколько дней тому назад, ночью, тоже их прочла. Таю это не понравилось.

– Конечно, это сделал он! – резко ответил он. За его словами скрывалось нечто темное. – Лю должен был предвидеть мою реакцию на то, как он поступил с Ли-Мэй.

– Он мог ожидать, что ты убьешь его за это?

Тай подавил в себе мрачный бой барабанов. Поэт удерживал его взгляд своими широко расставленными глазами.

В конце концов Тай пожал плечами:

– Нет, не мог.

Сыма Цянь улыбнулся:

– Я так и думал. Между прочим, на крыльце какой-то человек ходит взад и вперед и смотрит на нас. Маленького роста. В черном. Может быть, это еще один воин Каньлиня, посланный за тобой…

Тай даже не взглянул.

– Нет. Это мой воин. Да, из Каньлиня. Я нанял телохранителя в крепости у Железных Ворот. Этого воина послал из Синаня один человек, чтобы остановить убийцу.

– Ты ему доверяешь?

Тай вспомнил Вэй Сун сегодня ночью в переулке, когда за ним пришли люди губернатора. Он ей действительно доверяет, понял он.

Раньше то, что кто-то так явно охраняет его, вызвало бы у него раздражение: потеря самостоятельности, предположение, что он не в состоянии позаботиться о себе сам. Теперь, после того, что он узнал, – другое дело. Ему надо будет обдумать и это тоже.

Но только не сегодня. Он слишком устал и не мог перестать думать о Ли-Мэй. А потом – о Лю. Первый сын, старший брат. Они много лет жили в одной комнате…

Тай отбросил и эту мысль. Снова сентиментальность. Они уже не дети.

– Это женщина, – уточнил он. – Из воинов Каньлиня. Она видела, как солдаты губернатора ушли с арестованными, и решила, что кому-то нужно остаться на страже. С ней бывает трудно.

– С ними всеми бывает трудно. Женщины, воины Каньлиня. А уж в одном лице… – поэт рассмеялся. Потом спросил, как почти ожидал Тай: – Кто тот человек в Синане, который послал ее?

Он ведь уже решил доверять и этому человеку не так ли?

– Та куртизанка, о которой я упомянул. Наложница Вэнь Чжоу.

На этот раз поэт заморгал и сказал через несколько секунд:

– Она пошла на такой риск? Ради мужчины, который отсутствовал два года? Шэнь Тай, ты… – Он не закончил эту мысль. – Но если твоей смерти хочет первый министр, даже риск потерять твоих коней для империи, возможно, не заставит его передумать.

Тай покачал головой:

– Если убить меня сейчас, после того как пришло сообщение о конях, Чжоу или мой брат рискуют, что кто-нибудь – вы, Сюй Бихай, даже комендант у Железных Ворот – свяжут это с ними. Потеря такого большого количества сардийских коней придала бы значение моей смерти. Враги Вэнь Чжоу могут использовать это и свалить его.

Поэт задумался.

– Тогда о чем речь? Ты ничего не мог бы сделать для сестры у Куала Нора, правда? Ты был слишком далеко, было уже слишком поздно, но убийцу все равно послали. Для того чтобы устранить нового врага раньше, чем он вернется? – Он поколебался. – Или, может быть, соперника?

Это было похоже на правду.

Ее волосы при свете лампы…

«А если один человек заберет меня отсюда, когда ты уедешь?»

– Это возможно, – согласился Тай.

– Ты поедешь дальше в Синань?

Тай улыбнулся, в первый раз после того, как вернулся сверху. И сказал невесело:

– Я ведь должен это сделать? Я отправил сообщение. Меня будут ждать с нетерпением!

На этот раз ответной улыбки не последовало:

– Или будут ждать на дороге, это тоже возможно. Шэнь Тай, ты примешь в попутчики недостойного друга?

Тай сглотнул. Этого он не ожидал.

– Зачем? С вашей стороны было бы глупо и опасно подвергать себя…

– Ты помог мне вспомнить поэму, – ответил тот, кого называли Изгнанным Бессмертным.

– Нет смысла…

– И ты два года хоронил мертвых у Куала Нора.

Снова молчание. В этом человеке много пауз, подумал Тай. Пространства между словами, не менее важного, чем сами слова.

В другом конце комнаты кто-то начал тихо перебирать струны пипы, и звуки поплыли сквозь свет ламп и тени, как листья по освещенному луной потоку.

– Синань изменился. Тебе понадобится человек, знающий тот город, которым он стал с тех пор, как ты уехал. Знающий лучше, чем некоторые воины Каньлиня, вышагивающие взад и вперед, – Сыма Цянь ухмыльнулся, а потом рассмеялся, забавляясь какой-то мыслью, которой не захотел поделиться.

Рука поэта, заметил Тай, потянулась к мечу и прикоснулась к нему.

«Друг» – вот слово, которое он произнес.

* * *

Путешествие не кончается тогда, когда кончается.

Эта избитая мысль приходит ей в голову в холоде ночи, пока она ждет одна в своей юрте. Ли-Мэй не спит и не ложится под овечьи шкуры, которые ей приготовили на ночь – в степи под звездами может стать еще холоднее. Когда опущен клапан, внутри юрты темно, как в гробнице. Она не видит даже собственных рук. Ли-Мэй сидит на тюфяке, полностью одетая, сжимая в руке маленький кинжал.

Она дрожит, и ей это не нравится, хотя никого здесь нет и никто не видит ее слабости.

Учение о священном Пути использует фразу о путешествии и месте назначения, чтобы проповедовать, в том числе, что путешествие человека по времени и мирам не заканчивается смертью.

Она не знает, – да и откуда ей знать? – но вера богю включает ту же мысль. Душа возвращается к Небесному Отцу, а тело уходит в землю и продолжает существовать в иной форме, потом в иной, и еще в иной, пока не сломается колесо.

Ли-Мэй поняла сегодня еще кое-что. Точнее, кое-что узнала. И это случилось в тот момент, когда она увидела волков на склоне и человека с ними и наблюдала, как возник хаос. Кочевников за ее спиной охватила паника – этих жестких, свирепых мужчин степей, само существо которых требует не показывать страха никому, и самим себе – тоже.

Что-то должно произойти. Путешествие, одно путешествие, закончится. Возможно, прямо здесь.

Поэтому Ли-Мэй не спит. Она одета и ждет. С кинжалом.

Поэтому когда раздается вой первого волка, она не удивляется. Но все равно не может удержаться от того, чтобы судорожно не вздрогнуть, услышав этот тоскливый, дикий вой, и не может заставить руки не дрожать еще сильнее. Можно быть храброй и бояться. Она, например, боится, что порежется кинжалом, поэтому откладывает его в сторону.

Вожак волков начинает сам, потом подхватывают другие, наполняя простор ночи своими голосами. Но собаки кочевников – крупные волкодавы – молчат, как молчали с тех пор, когда увидели первого волка на закате.

Вот почему, прежде всего, она так уверена, что происходит нечто странное. Собаки должны были взбеситься при виде волков и раньше, и услышав их сейчас.

Ни звука. Они не издают ни звука.

Ли-Мэй слышит движение снаружи: всадники вскакивают на коней. Им спокойнее верхом, она это уже поняла. Но не слышно выкриков, приказов, воинственных кличей и лая собак. Это неестественно.

Снова волки, еще ближе. Худшие звуки на свете – так кто-то назвал их вой в давнишней поэме. Катайцы боятся волков больше, чем тигров. В легендах и в жизни. Сейчас они спускаются с холмов. Она закрывает глаза в темноте.

Ли-Мэй хочется лечь на свое маленькое ложе, натянуть на голову овечьи шкуры и пожелать, чтобы все это исчезло. Чтобы этого не было.

В городке недалеко от их поместья жил сказочник, который обычно рассказывал на базарной площади легенду о девушке, которая умела делать такое. Она помнит, как в первый раз протянула ему медную монетку, а потом поняла, что сказочник слеп…

Ей так хочется оказаться там, дома, в своей собственной спальне, или раскачиваться на садовых качелях, стоять на лестнице в саду, срывая первые летние фрукты, смотреть вверх, чтобы найти Ткачиху на знакомом вечернем небе…

Ли-Мэй чувствует на лице слезы.

Нетерпеливо, с жестом, который узнал бы, по крайней мере, один из ее братьев, она плотно сжимает губы и вытирает щеки тыльной стороной ладоней обеих рук. Возможно, ей захотелось бы это отрицать, но показывать свое отчаяние Ли-Мэй по-своему так же неприятно, как кочевникам, сидящим снаружи на лошадях.

Она заставляет себя встать и убеждается, что твердо стоит на ногах. На ней сапоги для верховой езды. Она заставила двух служанок найти их в ее вещах, когда вернулась с прогулки на закате. Она колеблется, потом снова берет кинжал и прячет его во внутренний карман туники.

Возможно, он ей понадобится, чтобы покончить с жизнью.

Она вздыхает, откидывает тяжелый клапан юрты и выходит наружу. Нужно бояться, чтобы это сошло за храбрость. Отец научил ее этому, давным-давно.

Дует ветер. Холодно. Она видит жесткий блеск звезд, полосу Небесной Реки, дугой перекинутой через небосвод, – вечный символ одного, отделенного от другого: Ткачихи от ее смертного возлюбленного, живого от мертвого. Символ изгнания из дома…

Перед ее юртой стоит мужчина. Она думала о нем раньше: о том, кем он может быть, но оказывается, она ошибалась. Трудно определить его возраст, особенно в ночи, но она видит, что он одет так же, как любой другой всадник богю.

Никаких колокольчиков, зеркал, бубна.

Он не шаман. Ли-Мэй думала, что это именно так и поэтому ее всадники настолько испуганы. Она знала об этих людях, потому что ей рассказывал брат, много лет назад. Хотя, по правде говоря, Тай рассказывал их отцу, а Ли-Мэй стояла неподалеку и слушала, как беседовали генерал и второй сын.

Разве это имело значение? Теперь? Отец и брат могли бы прогнать ее прочь от реки или закрыть дверь, если бы захотели. Она не слишком-то старалась прятаться.

Человек перед ее юртой – это тот, кто стоял на склоне холма у озера. Ли-Мэй ждала, что он придет. Фактически она знает еще больше: она знает, что именно из-за нее он здесь и что он – причина молчания собак, хотя волки пришли вместе с ним в лагерь. С полдюжины волков. Она решает не смотреть на них.

Всадники богю застыли почти в официальной неподвижности. Они сидят верхом на своих конях через равные промежутки друг от друга вокруг юрты, но никто не двигается. Никто вообще никак не реагирует на вторгшегося к ним человека и на его волков. Это действительно его волки, чьими еще они могут быть? Ли-Мэй не видит стрел, вложенных в луки, и обнаженных клинков. Эти люди здесь для того, чтобы сопровождать катайских принцесс к их кагану, защищать их ценой собственной жизни. Этого не происходит.

Звезды, убывающая луна, костры, горящие между юртами, треск искр – и никакого другого движения. Словно они все превратились в залитые лунным светом статуи, человек и его волки, всадники и их кони и собаки. Как в какой-то легенде о царе драконов и волшебниках давних времен или о женщинах-лисицах, колдующих в бамбуковых рощах в ущельях Большой реки.

Вид у богю такой, думает Ли-Мэй, будто они не могут пошевелиться.

Возможно, это правда. Настоящая правда, а не рассказанная легенда. Возможно, их заставило застыть на месте нечто большее, чем страх и благоговение.

Это не так, решает она, оглядываясь вокруг в темноте, освещенной кострами. Один человек дергает поводья. Другой нервно проводит рукой по лошадиной гриве. Собака встает, потом снова быстро садится.

Народные сказания и легенды – вот от чего мы уходим, когда взрослый мир предъявляет права на нашу жизнь, думает Ли-Мэй.

В короткое, неуверенное мгновение у нее мелькает мысль подойти к человеку с волками и дать ему пощечину Ли-Мэй этого не делает: ситуация не та, что раньше. Она плохо понимает. Нет. Она совсем ничего не понимает. И, пока не поймет, не может действовать, не может поставить свою печать (даже самую слабую) на события. Она может лишь следовать туда, куда поведет ночь, стараться подавить ужас и быть готовой умереть.

Кинжал в кармане ее платья.

Человек не говорил раньше и не говорит сейчас. Вместо этого, глядя прямо на нее, он поднимает руку и показывает, скованным жестом, на восток – в сторону озера и холмов за ним, сейчас невидимых в темноте. Она решает, что примет это за приглашение, а не за приказ.

Не то чтобы это что-то меняло.

Волки – их шесть – немедленно встают и начинают трусить в том направлении. Один проходит близко от нее. Она на него не смотрит, а человек не смотрит на них. Он продолжает смотреть на Ли-Мэй и ждет.

Всадники богю не двигаются. Они не собираются ее спасать.

Ли-Мэй делает неуверенный шаг, проверяя свою устойчивость. Когда она его делает, то слышит вздох всадников на конях: этот звук похож на ветер в летней роще. Она с опозданием понимает, что все ждали ее. Вот что значила эта неподвижность.

Это делает все понятным, если есть хоть что-то понятное в этой огромной ночи на чужой земле.

Все-таки он пришел за ней…

Глава 11

Он устал. День был очень длинным, и его тело говорило ему об этом. Разумеется, Тай окреп и стал физически сильным за два года рытья могил у Куала Нора, но есть и другие факторы, вызывающие усталость в конце дня.

Было бы также нечестно отрицать, что определенную часть этого утомления можно отнести за счет недавнего свидания на верхнем этаже Белого Феникса.

Он до сих пор чувствовал аромат той женщины, хотя даже не знал ее имени. Последнее не было необычным. И какое бы имя он ни узнал, оно не было бы настоящим. Тай не знал настоящего имени даже Весенней Капели.

Это вдруг стало еще одним огорчением, добавившимся к остальным.

Выходя на улицу вместе с самым прославленным поэтом империи, своим новым спутником, – чтобы осознать эту реальность нужно некоторое время, – Тай увидел, что его ждут. Он решил, что ему было бы приятнее, если бы его недавно нанятая телохранительница не выглядела такой самодовольно насмешливой. Заметив выражение ее лица, он пожалел, что не совсем трезв.

Вэй Сун подошла к ним. Поклонилась.

– Ваша служанка надеется, что вы чувствуете себя лучше, мой господин.

Она произнесла это с безукоризненной учтивостью – и с явной иронией.

Тай решил пока проигнорировать это. Полезная тактика, когда тебе в голову не приходит хороший ответ. Он оглядел ночную площадь. Увидел паланкин губернатора позади нее. Другие солдаты сменили тех, кто арестовал предполагаемых убийц. Осторожность – еще одно новое качество – заставила его заколебаться.

– Ты видела, как прибыли эти люди? – спросил он, показывая рукой в их сторону.

Сун кивнула:

– Я говорила с командиром. Можете ехать с ними без опасений.

Ее тон был правильным, но выражение лица – едва ли. Лучше бы она не говорила того, что сказала тогда, у Железных Ворот, насчет женщин, ждущих его в Чэньяо.

Тай заметил восторг на лице взъерошенного поэта, стоящего рядом с ним. Сыма Цянь оценивающе рассматривал телохранительницу Тая при свете фонарей над крыльцом.

– Это Вэй Сун, моя каньлиньская телохранительница, – коротко представил он. – Я говорил в доме о ней.

– Говорил, – согласился поэт с улыбкой.

Сун улыбнулась ему в ответ и поклонилась:

– Большая честь для меня, уважаемый господин, – ей не нужно было представлять Сыма Цяня.

Тай переводил взгляд с одного на другую.

– Пройдемся пешком, – сказал он резко. – Пусть солдаты следуют за нами. Сун, есть вести от губернатора? Насчет тех людей, которых они взяли?

– Отчет пришлют нам, как только им будет что сказать.

«Нам». Он хотел это прокомментировать, но решил, что слишком устал для конфронтации и недостаточно трезв. Ему не хотелось спорить. Он думал о сестре. И о брате.

– Мы уезжаем, как только взойдет солнце, – сообщил он. – Теперь поедем быстрее. Сообщи, пожалуйста, солдатам из Железных Ворот.

– Когда взойдет солнце? – запротестовал Сыма Цянь.

Тай посмотрел на него. Поэт криво усмехнулся:

– Я справлюсь, – пообещал он. – Пришлешь ее разбудить меня?

Вэй Сун рассмеялась. По-настоящему рассмеялась, сверкнув белыми зубами.

– С радостью это сделаю, мой господин.

Тай и на это тоже не смог придумать ответа и зашагал вперед. Сыма Цянь догнал его. Он не выказывал никаких признаков усталости или действия выпитого вина. Это нечестно. Сун шла позади них. Тай услышал, как один из людей губернатора резко отдал команду, остальные подхватили пустые носилки и поспешили следом.

Ему кое-что пришло в голову.

Не сбавляя шага и не оглядываясь, он спросил:

– Сун, как эти двое вошли внутрь?

– Мне пришла в голову та же мысль, мой господин, – ответила она. – Я сторожила за домом. Там есть вход. Я считала, что солдаты губернатора Сю сумеют остановить любого, кто придет к парадной двери. Я говорила с ними об этом промахе. И они знают, что я расскажу об этом их командиру.

Ее трудно подловить, подумал Тай. Как и должно быть. В конце концов, она – воин Каньлиня.

– Они не будут тебе за это благодарны, – заметил поэт, на ходу оглядываясь на Сун.

– Уверена, что это так, – ответила она. Потом, помолчав, тихо сказала: – Я опять видела женщину-лису, господин Шэнь. Возле переулка, когда вы сражались с солдатами.

– Лису-оборотня? В городе? – поэт снова взглянул на нее. Его тон изменился.

– Да, – ответила она на оба вопроса сразу.

– Нет, – одновременно резко бросил Тай. – Она видела лису.

Другие двое промолчали. Слышался только звук их шагов и далекие звуки с других улиц. Город, подумал Тай. Он снова в городе, ночью. У воды Куала Нора кричат призраки, но никто не слышит их голосов.

– А! Ну, да. Лису. Интересно… – задумчиво произнес Изгнанный Бессмертный, – найдется ли приличное вино в этой гостинице? Надеюсь, она недалеко…

Когда они пришли в гостиницу, от губернатора еще не было сообщений. И не было свободной комнаты для поэта. Сун поговорила со служителем в приемном павильоне, и Цяню отдали ее комнату.

Она опять будет спать у порога Тая. Служащие гостиницы были смущены этой неловкостью и готовы приготовить ей временное ложе на крытом портике. Впрочем, не было ничего необычного в том, что телохранители спят у дверей.

С этим Тай ничего не мог поделать. Поэт пригласил Сун разделить комнату с ним. Она отказалась, хотя более добродушно, чем ожидал Тай.

Он пристально посмотрел на нее, когда служитель поспешил прочь, чтобы дать указания.

– Это из-за тех двух мужчин? – спросил он.

Она поколебалась.

– Да, конечно. И вашему другу нужна комната. Так и следовало…

– Это из-за лисы, да?

Он не мог бы объяснить, почему это так его злит. Гнев быстро охватывал его. Отчасти из-за этого он поехал на гору Каменный Барабан. И уехал по той же причине. Отчасти.

Сун с вызовом встретила его взгляд. Они все еще стояли в павильоне-приемной, рядом никого не было.

– Да, – сказала она. – И из-за нее тоже.

Он вспомнил, что каньлиньским воинам лгать запрещено.

Что можно ответить на такое? С ее стороны это неожиданно, учитывая то, насколько она сдержанна в других случаях. Вера в народные легенды, в древние сказки, но она, конечно в этом не одинока.

Поэт прошел через первый внутренний двор в ближайший павильон, где все еще играла музыка. Когда Тай посмотрел в ту сторону, Цянь снова вышел, ухмыляясь, с флягой вина и двумя чашками. Он снова поднялся по ступеням.

– Вино Лососевой реки, поверить невозможно! Я просто счастлив!

Тай понял ладонь:

– Вы хотите моей смерти. Больше никакого вина сегодня.

Улыбка поэта стала шире. Он процитировал:

– «На самом дне последней чаши, на исходе ночи, таится радость».

Тай покачал головой:

– Возможно, но скоро рассветет.

Сыма Цянь рассмеялся:

– Я тоже об этом подумал. Так зачем вообще ложиться спать?

Он повернулся к Вэй Сун:

– Оставь комнату себе, маленькая воительница. Я буду у музыкантов. Уверен, что кто-нибудь предложит мне подушку, если она понадобится.

Сун снова улыбнулась ему:

– Комната ваша, господин. Может быть, та подушка – или тот кто-нибудь – окажутся вам не по вкусу. У меня есть место на эту ночь.

Поэт бросил взгляд на Тая. Кивнул. Он совсем не выглядел пьяным.

– Я распоряжусь, чтобы любое послание от губернатора принесли мне, – у Сун хватило вежливости поклониться Таю. – Если вы не возражаете.

Возможно, он не должен был чувствовать себя таким обессиленным, но чувствовал себя именно так. Слишком много всего сразу. «Это касается твоей сестры». Он кивнул:

– Да, спасибо. Ты меня разбудишь, если сочтешь нужным.

– Конечно.

Двое слуг прошли мимо со свернутой циновкой; они двигались быстро, но ухитрились поклониться в их сторону, когда шли мимо. Они вышли во двор и прошли под фонарями к строению слева. Цянь шел за ними, но потом снова повернул направо, к звукам пипы и флейт, и к всплескам смеха, несмотря на позднее время. В его походке Тай уловил нетерпение.

Тай и Сун последовали за циновкой в другую сторону. Ее положили на крытой веранде первого строения, возле закрытой двери его комнаты. Слуги опять поклонились и поспешно ушли, оставив их наедине.

Вдоль веранды через равные промежутки горели факелы. До Тая и Сун доносилась тихая музыка с дальнего конца дворика. Тай посмотрел на звезды. Он вспомнил последний раз, когда Сун провела ночь у его комнаты. Интересно, есть ли на двери засов, подумал он.

Потом вспомнил, что хотел навестить Динлала перед тем, как лечь спать. Он мог бы попросить об этом Сун, и она бы это сделала, но ему это показалось неправильным. Она не спала так же долго, как и он. Вряд ли это необходимо: один из солдат из крепости у Железных Ворот, тот первый, которого увидел Тай, подъезжая к крепости на стене, почти никогда не отходил от коня. Весьма вероятно, он и спит в конюшне.

Тай не знал, где остальные солдаты… вероятнее всего, у них общая комната. Они давно уже должны спать.

Звезды, тьма и серп луны,Но надежда есть, что солнцеСнова мир преобразитИ вернет обратно горы.

В каком-то смысле, Сыме Цяну пришла в голову правильная мысль. Таю уже доводилось проводить всю ночь за выпивкой, много раз. С Весенней Капелью, с Янем и другими студентами и их женщинами. Но сегодня у него не хватит сил.

– Ты разбудишь людей? – спросил он у Вэй Сун.

– Я разбужу вас всех перед рассветом.

– Просто постучи в мою дверь, – сказал он. Ему удалось улыбнуться.

Она не ответила, просто несколько мгновений смотрела на него, колеблясь. Когда женщина стояла так близко, он понимал, какая она маленькая.

– Пойду, скажу конюхам, чтобы накормили и напоили коней до восхода солнца. Еще нам будет нужна лошадь для господина Сыма. И я загляну к Динлалу.

Она коротко поклонилась и быстро спустилась с трех ступенек во двор. Тай смотрел, как она пересекает его.

Она тоже не выглядит усталой, подумал он. Вошел в комнату, закрыл дверь. Потом остановился у самого входа, и застыл.

Через несколько секунд он снова открыл дверь.

– Подожди здесь, – сказал он пустой веранде. – Придешь, если я позову. – Он оставил дверь приоткрытой и снова повернулся лицом к комнате.

Ее выдал запах духов.

Это, и еще янтарный свет в комнате: горело три лампы, что было расточительностью в столь поздний час. Слуги гостиницы этого бы не сделали.

В комнате был еще один вход, с крытой веранды на противоположной стороне – уединенное место, откуда можно любоваться цветами или луной. Двери из реек были раздвинуты, комната стояла открытой в ночь. Сады гостиницы спускались вниз до самой реки. Тай видел в открытый проем звезду, очень яркую, мигающую.

Она сменила платье. Теперь она была в красном с золотыми нитями, а не в зеленом, как раньше. Он пожалел, что оно красное.

– Добрый вечер, – тихо поздоровался Тай с дочерью Сюй Бихая.

Это была старшая дочь, та, которая ему понравилась: зачесанные на одну сторону волосы, умный взгляд, осознание того, какое впечатление она производит, когда наклоняется, наливая вино. Ее украшения остались прежними – кольца на большинстве пальцев.

Дочь губернатора сидела на краю кровати под пологом, одна в комнате. На ногах золотые открытые сандалии. Ногти выкрашены красным, как заметил Тай. Она улыбнулась, встала, подошла к нему – само совершенство.

Все равно, это было нечестно, во всех смыслах.

– Моя каньлиньская телохранительница… она за дверью, – солгал он.

– Тогда не следует ли нам закрыть дверь? – спросила она. Голос ее звучал тихо, насмешливо. – Хотите, я это сделаю? Она опасна?

– Нет. Нет! Ваш отец… был бы очень недоволен, если бы его дочь осталась в закрытой комнате с мужчиной.

– Мой отец послал меня сюда, – тихо ответила она.

Тай сглотнул.

Это возможно. Как упорно, как отчаянно командующий двух военных округов хотел уберечь Тая – и его коней – от своих соперников? От Рошаня, например. На что он готов был пойти для достижения своей цели?

Впрочем, Тай получил ответ в начале ночи, не так ли? «Я скорее убью тебя», сказал Сюй Бихай за вином с шафраном.

Было ли это – послушная дочь, посланная привязать его к себе, – альтернативой убийству? Это сохранило бы коней для империи. И для Второго и Третьего военных округов. Если Тая убьют, кони будут потеряны. А губернатора Сюй, если узнают, что он стал виновником его смерти, вероятно, отправят в ссылку или прикажут покончить собой, несмотря на всю его власть и заслуги.

Но мужчину может соблазнить элегантная дочь со светскими манерами хорошо воспитанной женщины в Катае Девятой династии. Или его можно скомпрометировать, может быть, заставить поступить как честного человека, после ночи, в которой нет ничего честного, только мастерство. Такая возможность была.

А дочерей – как и сестер – можно использовать в качестве орудий.

Тай осознал, что больше не чувствует усталости.

Дочь губернатора, высокая, стройная, медленно подошла к нему. Ее духи пахли восхитительно, дорогие, тревожные, а красное платье имело такой же глубокий вырез, как и зеленое раньше, вечером. Амулет в виде зеленого дракона по-прежнему висел между ее грудей на золотой цепочке.

Задев его шелком, она скользнула мимо, чтобы закрыть полуоткрытую дверь.

– Оставьте ее! Пожалуйста! – попросил Тай.

Она снова улыбнулась. Повернулась к нему, стоя очень близко. Большие глаза, снизу вверх искали его взгляда. Нарисованные брови в форме крыльев мотылька, безупречная кожа, щеки, подкрашенные румянами. Девушка мягко сказала:

– Она может позавидовать или возбудиться, ваша телохранительница, если мы оставим дверь приоткрытой. Вы бы хотели этого? Это прибавит вам удовольствия, господин мой? Представлять себе, как она смотрит на нас из темноты?

Если она делает это по приказу отца, с некоторым отчаянием подумал Тай, то она очень послушная дочь.

– Я… я уже посетил Дом удовольствий Белый Феникс сегодня ночью, – заикаясь, произнес он.

Это слова были не самыми взвешенными и учтивыми. Ногти на ее пальцах тоже были красными, с золотистыми удлиняющими накладками. Такая мода, как он помнил, была два года назад в Синане. Эта мода добралась так далеко на запад. Это… это интересно, подумал Тай.

В действительности, это не интересно. Мысли у него путались.

Ее дыхание было сладким, с ароматом гвоздики.

– Я знаю, где вы побывали, Тай. Говорят, они хорошо обучены, тамошние девушки. Стоят денег любого мужчины. – Она опустила глаза, словно в смущении. – Но это не то же самое, и вы это знаете, господин мой, что быть с высокородной женщиной, которую вы не купили. С женщиной, которая многим рискует, когда приходит к вам и ждет, чтобы вы научили ее тому, что знаете.

Она подняла правую руку и один из золоченых ноготков погладил тыльную сторону его ладони, а потом небрежно, медленно двинулся вверх по внутренней стороне предплечья. Тай задрожал. Он подумал, что эту женщину нечему учить – ни ему, ни любому другому.

Он закрыл глаза. Глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и сказал:

– Я знаю, что это глупо, но вы… не может ли в вас быть дайцзи?

– Я задержалась дольше, чем следовало!

Третий голос – с маленького крыльца, ведущего в сад и к реке.

Тай и дочь губернатора обернулись, мгновенно.

Вэй Сун стояла в раме раздвигающихся дверей. Один ее меч был обнажен и направлен на девушку.

– Я могу быть довольно опасной, – услышал он хладнокровный голос своей каньлиньской телохранительницы. Она не улыбалась.

Вторая женщина подняла выщипанные брови, потом отвернулась от Сун, нарочито медленно, как от человека, не имеющего никакого значения.

– Меня зовут Сюй Лян, – обратилась она к Таю. – Вам это известно. Мой отец познакомил нас сегодня вечером. Я польщена, что вы считаете меня достаточно красивой, чтобы быть призраком дайцзи, но это ошибка. Если ваша служанка причинит мне вред, это будет еще одной ошибкой.

Она произнесла это с полным самообладанием. Действительно есть нечто особенное в благородном происхождении, подумал Тай. Во-первых, можно называть каньлиньских воительниц служанками.

«Это ошибка». Он взглянул в сторону веранды. Сун прикусила нижнюю губу; кажется, она этого не заметила. Тай попытался вспомнить, видел ли он ее когда-нибудь такой неуверенной раньше. В любое другое время это могло бы его позабавить. Она не опустила свой клинок, но ее уверенность и напор, как он видел, исчезли.

Он все еще пытался определить правильную мишень для поднимающегося в нем гнева. Разве в жизни мужчины не может быть никакого уединения, когда он путешествует с телохранителем? Или, кстати, когда некий военачальник, встреченный по дороге, решает связать его обязательствами с помощью дочери? И любой может запросто забрести в его комнату, когда пожелает, как пожелает, днем и ночью, под предлогом его защиты от духов-оборотней?

Вышеназванная дочь пробормотала, все еще не желая смотреть на Сун:

– Разве ты не видела моих телохранителей в саду, женщина? Они привезли меня сюда в лодке, к водным воротам гостиницы. Я удивлена и слегка недовольна тем, что никто из них тебя еще не прикончил.

– Им было бы трудно это сделать, моя госпожа. Они лежат без чувств возле деревьев.

– Ты на них напала?

Она повернулась и гневно уставилась на Сун, напряженно прижав руки к бокам. Ее гнев явно непритворный, решил Тай.

– Я их такими нашла, – ответила Сун после недолгого колебания.

Госпожа Сюй Лян открыла рот.

– Они не умерли, – прибавила Вэй Сун. – Я не видела никаких ран, как и чашек или бутылок с ядом, и все они дышат. Если в вас не вселилась лиса-оборотень, дочь губернатора, и не использовала в своих целях, то, возможно, это потому, что дайцзи что-то спугнуло.

Тай представления не имел, как это понимать. Лисы-оборотни в облике женщин были сюжетом эротических сказаний, родившихся еще во времена первых династий. Их красота была невероятно соблазнительна, их физическое желание – непомерно. Они могли уничтожить мужчин, но таким способом, при помощи страсти, меняющей мир, что эти легенды вызывали страх и смутное желание. Более того, не каждый мужчина, ставший ночным объектом яростной страсти дайцзи, бывал уничтожен. В некоторых памятных легендах рассказывалось об обратном.

Вэй Сун еще не опустила свой клинок. Тай задал первый из десятка вопросов, проносящихся в его голове:

– Как ты поняла, что надо вернуться?

Она пожала плечами:

– Вы не почувствовали этот запах сквозь дверь? – Холодный взгляд в сторону дочери губернатора. – А я была совершенно уверена, что вы не вызывали еще одну куртизанку. Вы ведь сказали, что устали. Помните, мой господин?

Он знал этот тон.

Сюй Лян сложила руки на груди перед низким вырезом. Она вдруг стала казаться более юной. Тай принял решение. Это не девушка, захваченная лисой-оборотнем, которая решила воспользоваться ее телом – и его, – на оставшуюся часть ночи. Он даже не верил в женщин-лис.

А это означало, если у тебя осталось достаточно соображения, чтобы все обдумать, что старшая дочь губернатора удивительно соблазнительна и уравновешенна, а это опасно. Он обдумает эту проблему позже.

Но, возможно, он ее не станет обдумывать.

Тай сосредоточил внимание на телохранительнице в черном. Кстати, она была не намного старше дочери Сюя.

– Итак, ты пошла…

Сун нетерпеливо перебила его и быстро стала рассказывать:

– Я обошла дом со стороны сада. Увидела в траве двух телохранителей, – он взглянула на Лян. – Я их не трогала.

Дочь губернатора в первый раз смутилась.

– Что тогда? Как они были…

На крыльце за спиной Вэй Сун послышались шаги.

– Придется признать, что это, наверное, была дайцзи, – произнес Сыма Цянь.

Поэт поднялся по ступенькам и вошел в комнату.

– Я только что осмотрел этих двоих.

Тай моргнул, потом негодующе тряхнул головой.

– Может, разбудим солдат и пригласим их сюда? – осторожно предложил он. – О, и может быть, люди губернатора, стоящие перед домом, захотят присоединиться к нам?

– Почему бы и нет? – ухмыльнулся Цянь.

– Нет! – резко возразила Сюй Лян. – Только не стражники отца!

– Почему? Вы сказали, что его солдаты привезли вас сюда. Это не останется в тайне, – сухо сказала Сун. Эти две женщины, понял Тай, решили не испытывать друг к другу симпатии.

– Ты снова ошибаешься. То, что я здесь, – это тайна. Разумеется, тайна! Те двое в саду – люди, которым я могу доверять, – объяснила Лян. – Они были моими телохранителями всю мою жизнь. Если их убили…

– Они не мертвые, – сказал поэт. Он огляделся вокруг, вероятно, в надежде увидеть вино, решил Тай. – Если бы я был в состоянии строить догадки, а я, признаюсь, люблю это делать, я бы сказал, что господин Шэнь был мишенью дайцзи и что наша умная воительница права. – Он улыбнулся Сун, а потом дочери губернатора. – Ваш приезд, милостивая госпожа, был точно назначен на нужное для лисы-оборотня время, – или она им управляла. – Он помолчал, давая всем осознать эту мысль. – Но нечто здесь, возможно, внутри нашего друга, отогнало духа – от него самого и от вас. Если я прав, у вас есть причина быть благодарной.

– А что такое это «нечто»? – спросила Сюй Лян. Ее нарисованные брови снова приподнялись. Они были изумительно изящные.

– Это… это всего лишь догадка! – резко бросил Тай.

– Да, я так сказал, – спокойно согласился Сыма Цянь. – Но еще я спросил, не видел ли ты призраков в Белом Фениксе сегодня ночью, когда мы разговаривали в первый раз.

– Вы хотите сказать, что видели их?

– Нет. У меня ограниченный доступ в мир духов, друг мой. Но достаточный, чтобы почувствовать нечто в тебе.

– Вы имеете в виду нечто из Куала Нора? Призраков?

На этот раз вопрос задала Вэй Сун. Она наморщила лоб и снова прикусила нижнюю губу.

– Возможно, – согласился Изгнанный Бессмертный. – Откуда мне знать? – Он смотрел на Тая в ожидании.

Другое озеро, далеко на севере. Хижина у озера. Мертвая шаманка в саду, зеркала и бубен. Костры, а потом человек или то, что раньше было человеком…

Тай покачал головой. Он не собирался об этом говорить.

Когда на тебя давят – задай вопрос.

– Что может мое пребывание у Куала Нора значить для дайцзи?

Поэт пожал плечами, принимая эту перемену темы.

– Ты мог притянуть к себе одну из них, когда проезжал мимо. Она могла почувствовать твое присутствие, осознать присутствие тех, кто тебя защищает, за твоей спиной.

– Духи прислуживают господину Шэню?

В голосе Сюй Лян не было страха. Можно было сказать при желании, что она находит эту ситуацию интригующей, захватывающей. Она снова опустила скрещенные на груди руки и смотрела на Тая. Еще один оценивающий взгляд, напоминающий те, которые она посылала ему от двери в приемной своего отца.

Он действительно слишком долго жил вдали от женщин…

– Духи есть возле каждого из нас, – сказала с крыльца Сун, с преувеличенным нажимом. – Видим мы их или нет. Так гласит учение Священного Пути.

– А «Диалоги» Учителя Чо утверждают, что это не так, – тихо произнесла женщина в красном платье. – Только наши предки находятся рядом с нами, и только в том случае, если их неправильно проводили в следующий мир, когда они умерли. Поэтому так важны обряды.

Сыма Цянь весело переводил взгляд с одной женщины на другую, а потом захлопал в ладоши:

– Вы обе великолепны выше всяких слов! Это чудесная ночь! Мы должны найти вино! – воскликнул он. – Давайте продолжим этот разговор через дорогу? Там играет музыка…

– Я не собираюсь входить в павильон куртизанок! – тут же возмутилась дочь Сюй Бихая со впечатляюще праведным гневом.

То, что она стоит – надушенная, в драгоценностях, – в спальне мужчины и уже готова была закрыть дверь (чтобы никто не позавидовал тому, что, очевидно, должно было произойти), кажется ей совершенно не имеющим значения, подумал Тай с восхищением.

– Конечно! Конечно нет, – пробормотал поэт. – Простите меня, благородная госпожа. Мы приведем сюда музыканта с пипой. И, возможно, всего одну девушку с вином и чашками?

– Я считаю, это не нужно, – возразил Тай. – Думаю, Вэй Сун сейчас проводит госпожу Сюй Лян назад, в дом ее отца. Лодка ждет вас?

– Разумеется, ждет. Но мои телохранители…

Тай прочистил горло:

– Кажется, если Сыма Цянь и моя телохранительница правы, они встретились с существом из мира духов. У меня нет лучшего объяснения. Нам сказали, что они живы.

– Я вернусь и сама за ними присмотрю? – предложила Сун. – И скажу им, когда они очнутся, что их госпожа уже дома и с ней все в порядке.

– Они тебе не поверят, если меня здесь не будет, – возразила Сюй Лян.

– Я – воин Каньлиня, – просто ответила Сун. – Мы не лжем, и они должны это знать. Хотя не слишком опытные могут и не знать.

Поэта, подумал Тай, по-видимому, очень забавляет все происходящее. А Лян, осознал он, снова смотрит на меня, игнорируя другую женщину. Тай почти ничего не имел против. На мгновение его посетило искушение согласиться с Цянем, потребовать музыки и вина.

Но это быстро прошло. Его сестра сейчас далеко на севере, за Стеной. А сегодня ночью, здесь, в Чэньяо, какие-то люди…

– Я уже говорила раньше, – тихо произнесла Сюй Лян, скромно опустив глаза, – что меня прислал мой отец. Вы не спросили зачем.

Действительно. Ну, у него на это были веские причины.

– Приношу свои извинения, – он поклонился. – Позволено ли будет вашему слуге задать этот вопрос сейчас?

Она кивнула:

– Да. Мой отец хотел сообщить вам лично, что те два человека, когда их заставили объяснить их сегодняшние проступки, назвали всего одно имя, возможно, имеющее значение. А потом, как это ни грустно, они умерли, не выдержав трудностей беседы.

Она многозначительно посмотрела на поэта, а потом на Сун, стоящую на крыльце. Тай понял.

– Она – мой телохранитель, – сказал он. – А второй – мой спутник.

Лян кивнула:

– Эти наемные убийцы были бандитами из лесов к югу отсюда. Человек, имя которого они назвали, живет в Чэньяо. Его, в свою очередь, пригласили для беседы, и он любезно назвал еще одно имя – из Синаня, – а потом, как ни прискорбно, тоже скончался.

Тай внимательно слушал.

– Понятно. И это второе имя?

Она говорила резко, уверенно:

– Было названо имя Синь Луня – гражданского чиновника при дворе, как мы поняли. Мой достопочтенный отец выражает глубочайшее сожаление, что не смог быть более полезным, но смеет надеяться, что это может пригодиться господину Шэню.

Синь Лунь. Снова. Янь назвал это имя перед смертью. Его убили, когда он его произнес.

Лунь. Товарищ по выпивке, брат-студент, общительный и умный. По-видимому, уже не студент. Если он во дворце, то уже сдал экзамены, пока Тай отсутствовал. Азартный игрок в карты и в кости, исполнитель баллад по ночам, любитель, между прочим, вина Лососевой реки. Теперь он носит одежды мандарина.

Благодаря Яню это не стало откровением, сокрушительным известием о предательстве. Больше подтверждением, эхом. Тай ожидал услышать другое имя, возможно, два имени, стоящие за этими убийцами… и очень боялся услышать одно из них, произнесенное вслух.

Он надеялся, что ничего из этого не отразилось на его лице, и поклонился дочери губернатора.

– Благодарю вашего отца. И вас, милостивая госпожа, за то, что принесли эти вести в столь поздний час. Теперь я понимаю, почему губернатор Сюй Бихай не доверил их никому другому.

– Разумеется, не доверил, – тихо сказала она.

Она посмотрела прямо на него, произнося эти слова, потом изогнула губы в легкой улыбке, словно телохранительницы и поэта не было в комнате. Словно они с Таем продолжали беседу, прерванную ранее, и так неприятно, другой девушкой с клинком.

Эта другая девушка проводила ее из раздвижных дверей через сад. Сыма Цянь спустился вместе с ними к реке. Стоя на веранде, Тай смотрел, как эти трое идут к деревьям и реке за ними. Он потерял их из виду в темноте, потом увидел, как один человек через короткое время вернулся и опять направился в сторону музыки – с поднятой головой, убыстряя шаги, когда услышал ее.

Тай некоторое время ждал в тишине, прислушиваясь к темноте. Он уловил аромат цветов и цитрусовых. Цвели пионы. Легкий ветерок с севера дул в сторону реки. Всходили звезды, которые завершают ночь в это время года.

– Дайцзи? – позвал он с безрассудной смелостью.

Он не мог бы объяснить почему, но ему казалось, что из сада можно получить ответ на какие-то вопросы, являющиеся частью этой истории.

Ничего не шевелилось в темноте, кроме светлячков. О них сложена старая песня: «Ночные странники сияют в темноте». Тай вспомнил сказку о бедном школяре, который не мог заплатить за масло для фонарей, поэтому каждый вечер собирал светляков в мешок и учился при их свете. В Синане, будучи студентами, они подшучивали над этой историей. Чоу Янь, Синь Лунь, Шэнь Тай и другие…

Сегодня есть и другие ночные странники. Интересно, где сейчас его сестра? Где она, в этом слишком большом мире? У него больно сжалось сердце. Его отец умер. Иначе этого не случилось бы.

Смерть, даже спокойная, имеет свои последствия.

Три человека умерли в Чэньяо сегодня ночью во время допроса, за то, что пытались его убить.

Никакого движения в саду, никто не пришел в ответ на его зов, на эту глупую выходку. Тай не верил, что его преследовала лиса-оборотень, хотя интересно, что Вэй Сун, по-видимому, их боится. Раньше он не замечал, чтобы она так кусала нижнюю губу. У него были мысли насчет того, как те два телохранителя оказались без чувств.

Ветер в листьях. Далекая музыка. Яркая, низкая звезда, которую он видел раньше, все еще висела на прежнем месте. Казалось, что очень много времени прошло с тех пор, как он вошел в эту комнату, но это было не так.

Тай не стал больше звать. Он повернулся и опять вошел в дом. Помылся, воспользовавшись тазом с водой и полотенцем. Разделся, погасил три фонаря, горящие в комнате, задвинул раздвижные двери и запер их на засов. Немного воздуха проникало внутрь сквозь щели, и это было хорошо. Он закрыл основную дверь, все еще стоящую полуоткрытой.

Лег в постель.

Чуть позже, уплывая в сон, как будто к берегу другой страны, он внезапно сел в почти полной темноте комнаты и громко выругался. Он почти ждал, что услышит с веранды голос Сун и та спросит его, что случилось, но она еще не успела бы вернуться из дома губернатора.

Они не могут уехать с восходом солнца. Он только что понял это.

Это невозможно. Только не в империи Девятой династии.

Ему придется нанести визит префекту завтра утром. Придется. Они должны вместе завтракать. Эта встреча назначена. Если он не появится, если просто уедет, то покроет вечным позором себя и память об отце.

Ни поэт, ни телохранительница не скажут и слова против. Даже не подумают. Такова правда их мира, хорошо это или плохо. Такая же часть этой определяемой ритуалами, негибкой, формализованной жизни, как поэзия, шелк, скульптуры из нефрита, дворцовые интриги, студенты и куртизанки, «божественные кони», музыка пипы и оставшиеся лежать непогребенными на поле боя десятки тысяч солдат…

Глава 12

Они идут на восток в темноте, по берегу маленького озера, потом поднимаются по склонам холмов, обрамляющих его с дальней стороны. Никто их не преследует. Ветер дует с севера.

Ли-Мэй оглядывается. Горят костры. Они кажутся хрупкими, ненадежными в обширном пространстве, простирающемся во всех направлениях. Освещенные светом костров люди – там несколько женщин, но не она, ее там уже нет – окружены всей той ночью и всем миром.

На ветру холодно. Быстро бегущие облака, потом звезды. Сапоги для верховой езды из оленьей кожи лучше усыпанных камнями туфелек, но они непригодны для непрерывной ходьбы. Волки бегут по обеим сторонам от нее. Ли-Мэй до сих пор старается на них не смотреть.

Этот человек не сказал ни слова с тех пор, как они ушли из лагеря.

Она его еще не разглядела хорошенько. Ей нужно больше света. Он шагает широко, но как-то неуклюже, скованно. Ли-Мэй гадает, не потому ли это, что он привык ездить верхом, как и большинство богю. Он шагает впереди, не давая себе труда посмотреть, успевает ли она за ним, не попыталась ли сбежать. Ему нет необходимости это делать. У него есть волки.

Она не имеет понятия, куда они идут и почему он так поступает. Почему он пришел за ней, а не за настоящей принцессой. Возможно, это ошибка с его стороны, которую позволили совершить их телохранители, чтобы защитить невесту кагана.

Верность, думает Ли-Мэй, требует, чтобы она продолжала этот обман и дала принцессе возможность уехать как можно дальше. Она не думает, что незнакомец намеревается ее убить. Он мог бы уже это сделать, если бы пришел за этим. И это не выглядит так, будто кто-то увидел возможность обогатиться, похитив катайскую принцессу. Так она думала раньше, когда ждала в юрте, сжимая кинжал в темноте. Похищения нередко случаются у них дома. Конечно, не в городах, а в диких местах, среди ущелий Большой реки. Но она не думает, что этот человек хочет денег.

Может быть… может быть, он хочет ее тело? Трудно прогнать эту мысль. Привлекательность катайской женщины, волнующая тайна чужеземки… Это может быть таким похищением. Но, опять-таки, Ли-Мэй так не считает: он почти не смотрел на нее.

Нет, это другое: из-за волков и молчания собак, когда он пришел за ней. Здесь происходит что-то другое. Ли-Мэй всю жизнь гордилась тем (и за это ее хвалил отец, хоть и с оттенком сожаления), что была более любопытной и более вдумчивой, чем большинство женщин. И чем большинство мужчин, однажды прибавил отец. Она запомнила тот момент: где они были, как он посмотрел на нее, когда говорил это.

Она хорошо умеет схватывать новые ситуации и перемены, нюансы отношений между мужчинами и женщинами, скрытые и неуловимые. Она даже научилась чувствовать придворную жизнь и маневрирование ради власти, когда служила императрице. До того как их отправили в ссылку, и это потеряло всякое значение.

Ее отец не был таким. У нее эта черта, весьма вероятно, из того же источника, что и у старшего брата. Хотя она не хочет думать о Лю, не хочет признавать их родство и вообще хоть что-то общее между ними.

Она желает ему смерти.

И еще ей хочется… нет, ей просто необходимо отдохнуть, прямо сейчас. И согреться. Ли-Мэй окоченела от ветра, поскольку они поднялись выше, огибая самые крутые холмы, но все равно двигаясь вверх. Она одета не для ночной прогулки по степи и не взяла с собой ничего, кроме маленького кинжала.

Ли-Мэй принимает решение и мысленно пожимает плечами. Есть много способов умереть. Как гласят философские учения, столько же, сколько и жить. Она никогда не думала, что ее разорвут волки или что ей разрежут грудь во время ритуала жертвоприношения богю на равнине, но…

– Стой! – говорит она, негромко, но очень четко.

В безбрежной тишине ночи это слишком похоже на приказ. Хотя в ее голосе слышится, главным образом, страх.

Чужак не обращает на нее внимания. Ли-Мэй обдумывает это еще несколько шагов, а потом останавливается. Она никогда не позволяла себя игнорировать, с самого детства.

Они находятся на вершине гряды. Озеро лежит слева от них и ниже, луна освещает его для нее. Художник-пейзажист увидел бы здесь красоту. Но не она, и не сейчас.

Ближайший волк тоже останавливается.

Он подходит к ней. Смотрит прямо на Ли-Мэй, глаза его горят, как в сказках. Это оказалось правдой, думает она. Его челюсти приоткрываются, обнажая зубы. Он делает к ней еще два бесшумных шага. Он слишком близко. Это волк. Она одна.

Ли-Мэй не плачет. От ветра у нее слезятся глаза, но это совсем другое дело. Она не станет плакать, если ее не приведут к более глубокой пропасти, чем эта.

Она снова идет вперед, проходит мимо зверя и на мгновение все-таки закрывает глаза. Волк мог бы разорвать ее плоть одним поворотом головы. Человек идет медленнее, как она видит, чтобы дать ей и зверю догнать их. Он по-прежнему не оглядывается. Однако, кажется, он знает, что произошло.

А вот Ли-Мэй ничего не знает, и это можно назвать невыносимым.

Она глубоко вздыхает и снова останавливается. Волк рядом с ней делает то же самое. Она не станет смотреть на него. Она кричит:

– Если ты намерен меня убить, сделай это сейчас!

Никакого ответа. Но на этот раз он останавливается. Он действительно останавливается. Значит ли это, что он ее понимает? Она говорит:

– Я очень замерзла, и я понятия не имею, куда ты намерен идти и как далеко. Я не пойду дальше по своей воле, если ты не скажешь мне, в чем дело. Меня похитили ради денег?

Он оборачивается.

Хоть этого я добилась, думает Ли-Мэй.

Долгое мгновение они стоят вот так в ночи, на расстоянии десяти шагов друг от друга. Она по-прежнему не может разглядеть его лица, света луны недостаточно. Какое это имеет значение, спрашивает она себя. Для богю он крупный мужчина, с длинными руками. Голый по пояс, даже на таком ветру, ветер развевает вокруг лица его распущенные волосы. Он не посочувствует заявлению, что я замерзла, думает Ли-Мэй. Он смотрит на нее. Она не видит его глаз.

– Шандай, – произносит он. Она шокирована. Уже тем, что он говорит. – Ты идти за мной. Укрытие. Конь, – он произносит все это по-катайски. С трудом, но на ее языке.

Он уже опять отвернулся, словно эта горстка слов – все, что он умеет сказать или хочет сказать. Человек, не привыкший говорить, старается объясниться. Ну, это понятно, думает она, бросая взгляд на волков.

– Шандай? – повторяет Ли-Мэй. – Мы туда идем? – она не смотрела на карты до того, как они отправились в это путешествие. И сейчас жалеет об этом.

Он снова останавливается. Поворачивается, медленно. Она видит его застывшую позу. Он нетерпеливо трясет головой.

– Шандай! – снова повторяет он, с большей настойчивостью. – Почему это. Почему ты. Идем! Богю будут преследовать. Шаман.

Ли-Мэй знает, что такое шаман. Она думала, он сам шаман.

Он снова шагает дальше, и она делает то же самое, обдумывая сказанное, стараясь разгадать загадку. Теперь, когда ей надо что-то обдумать, она уже не так ощущает холод и даже усталость. Итак, этот человек не хочет, чтобы его поймал шаман. Это кажется разумным и понятным. У ее телохранителей не было шамана, и поэтому они боялись незнакомца. А шаман… не испугается?

Через какое-то время, прямо впереди, она видит, как первый серый свет утра смягчает небо, потом появляется бледная полоса, и розовая. Утро. Ли-Мэй оглядывается вокруг. Туман поднимается. Во все стороны необозримое пространство травы, между ними и каждой стороной горизонта.

«Замуж за далекий горизонт».

Возможно, и нет. Возможно, это другая сказка?

Перед самым восходом солнца прямо перед ними, когда заблистали высокая трава и весь мир под небесами, она поняла то слово, которое он произнес.

* * *

Имперская дорога, идущая по совершенно прямой линии на протяжении восемнадцати ли и проходящая точно через центр Синаня, от ворот дворца Да-Мин до южных стен, имела в ширину четыреста девяносто шагов.

В империи и во всем мире не было такой широкой и великолепной магистрали. Она была предназначена для того, чтобы внушать благоговение и запугивать, провозглашать величие и власть, достойные прославленных императоров, правящих здесь с благословения богов, а также служила эффективной преградой на пути пожаров.

И еще ее было трудно пересечь любому человеку после комендантского часа, не будучи замеченным одним из стражников Золотой Птицы, стоящих на каждом перекрестке.

Нужно было бежать долго, и нет ни намека на укрытие.

По тридцать стражников стояли на всех главных пересечениях этой дороги (с четырнадцатью большими дорогами с востока на запад) и по пять стражников – на менее значительных. Вам грозили тридцать ударов палкой средней толщины, если вас заметили на большой дороге после того, как бой барабанов отдал команду запереть девяносто один квартал города. Ночным стражам давалось право убивать тех, кто не повиновался приказу остановиться.

Порядок в столице был первоочередной заботой двора. Принимая во внимание два миллиона жителей в городе и еще свежую память о голоде и беспорядках, это было только разумно. Разумеется, внутри кварталов – каждый в окружении собственных земляных стен – можно было находиться на улицах и после наступления темноты, иначе таверны, дома удовольствий и местные харчевни, разносчики и тележки с едой, торговцы дровами и ламповым и пищевым маслом лишились бы своего дохода. Лучше всего торговля шла после закрытия двух огромных городских базаров. Невозможно закрыть город на ночь, но можно его контролировать. И защищать.

Массивные внешние стены в четыре раза превышали рост человека. Сто стражников Золотой Птицы днем и ночью стояли на башнях над каждыми крупными воротами, и по двадцать стражей – над менее крупными. Было трое очень больших ворот в стенах на востоке, на юге и на западе, и полдюжины на севере; четыре из них открывались во внутренние дворы дворца, и к этим воротам примыкали административные учреждения и обширный Олений парк императора.

Четыре канала текли в город, их отвели от реки, чтобы обеспечить воду для питья и стирки, орошать городские сады аристократов и создавать озера в больших садах. Один канал был предназначен для сплава бревен, потребных для бесконечного строительства и ремонта, и для плоских барж с углем и дровами. В том месте, где каждый канал проходил сквозь стены, располагались еще сто стражников.

Того, кого ловили в канале после наступления темноты, наказывали шестидесятью ударами. Если его ловили днем и он не выполнял определенное задание (например, разбирать нагромождение бревен), его наказывали тридцатью ударами. Допускали также, что мужчины могут свалиться в воду на рассвете, пьяные после долгой ночи загула, без преступных намерений. Император Тайцзу, Повелитель пяти добродетелей, был милостивым правителем и заботился о своих подданных.

Менее тридцати ударов палкой редко приводили к смерти и не оставляли людей калеками.

Конечно, немногие из этих правил и ограничений касались аристократов, придворных императора или одетых в черное мандаринов гражданских учреждений из двора Пурпурного мирта, прозванных воронами, с их ключами и печатями. Для них открывали и закрывали ворота кварталов по приказу, если они передвигались в темное время суток верхом или на носилках.

Северный квартал, где расположены лучшие дома удовольствий, привык к поздним посетителям из Да-Мина и дворцов администрации. Трудолюбивые чиновники из управления цензуры или финансового управления, наконец-то освободившиеся от своих директив и каллиграфии, или элегантно одетые аристократы, живущие в городских особняках (или в самом дворце), прилично напившись, не видели причин отказываться от продолжения вечера с музыкой и девушками в шелках.

Иногда это могла быть женщина, передвигающаяся по одной из широких улиц квартала в неприметном паланкине с опущенными занавесками, с идущим рядом переодетым офицером из ее дома, чтобы разбираться со стражниками Золотой Птицы и защищать ее от убийц.

Справедливо будет сказать, что после наступления темноты на главной улице Синаня появляться было рискованно, если ты не офицер стражи и не придворный.

Первый министр Вэнь Чжоу обычно с удовольствием ехал ночью на своем любимом сером коне по самой середине императорской дороги. Это позволяло ему чувствовать, что Спишь принадлежит ему, и демонстрировать непринужденность обладающего большой властью, красивого, богато одетого аристократа, едущего на юг от дворца в свой городской особняк, под луной или звездами. Его сопровождали стражники, разумеется, но если они держались позади или по бокам, он мог воображать, что он один в имперском городе.

Далекие обочины дороги были усажены можжевельником и софорой[6], их приказал посадить еще отец нынешнего императора, чтобы замаскировать дренажные канавы. Клумбы пионов, королей цветов, между освещенными лампами постами стражников наполняли ароматом весенние ночи. Красива и величественна была императорская дорога под звездами!

Но в эту ночь первый министр Вэнь не получал удовольствия от ночной поездки.

В тот вечер, после танца своей двоюродной сестры в верхней палате дворца Да-Минь, его охватила такая тревога (он не хотел называть это страхом), что он почувствовал срочную потребность удалиться из дворца. Дабы ни один из возмутительно проницательных придворных или гражданских чиновников не заметил на его лице беспокойства, что было бы недопустимо. Только не на лице первого министра (у которого в подчинении семь министерств), да еще на первом году пребывания в этой должности.

Он мог бы попросить Шэнь Лю поехать домой вместе с ним, и Лю бы это сделал, но сегодня он не хотел видеть рядом с собой даже своего главного советника. Он не хотел смотреть на это гладкое, ничего не выражающее лицо в тот момент, когда собственное лицо первого министра выдавало всю глубину его неуверенности.

Он доверял Лю: этот человек был всем обязан Вэнь Чжоу, и к этому моменту его собственная судьба была уже тесно связана с судьбой первого министра. Но не всегда в этом дело. Иногда не хочется, чтобы твое доверенное лицо слишком хорошо тебя понимало, а Лю обычно казался способным на это, почти ничего не открывая о себе самом.

Конечно, у первого министра имелись и другие советники – в его распоряжении была обширная армия бюрократов. Он провел собственное расследование, много узнал о Лю – и о его семье, – в том числе кое-что неожиданное, а кое-что сложное.

Проницательность Лю делала его чрезвычайно полезным, потому что он умел очень ясно понимать всех во дворце, но это также означало, что бывали моменты, когда ты с удовольствием договаривался об утренней встрече с этим человеком, а ночь проводил с другими.

Чжоу нужно было решить, хочет ли он быть сегодня ночью с одной только Весенней Капелью или в компании с кем-то из других своих женщин. Он был зол и смущен, это могло повлиять на его нужды. Он напомнил себе, в который раз, не называть наложницу – даже в мыслях – именем, которое она носила в Северном квартале.

Он огляделся. Уже недалеко ворота его квартала.

Его дом в Синане, выделенный ему императором, находился в пятьдесят пятом квартале, на востоке имперского города, на полпути к центру. Там находилось много самых роскошных владений этого города.

В том числе, как объявил в эту ночь император, самый новый особняк военного губернатора Седьмого, Восьмого и Девятого округов, Ань Ли, известного под именем Рошань. Человека, которого Вэнь Чжоу ненавидел и боялся и которому желал смерти – всей его расплывшейся туше, – и чтобы потом его сожрали безглазые ползучие твари, не имеющие названия.

Его пальцы крепче сжали поводья, и нервный конь тут же среагировал, беспокойно подавшись в сторону. Чжоу легко справился с ним. Он был превосходным наездником и игроком в поло, любил быструю езду и объезжать самых норовистых коней. Он получал от них больше удовольствия, чем, скажем, от выставок каллиграфии и пейзажей или поэтических импровизаций во дворце. Танцы, он готов был согласиться, вполне приятны, если танцовщица хоть примерно так же искусна – и так ошеломительно желанна, – как его кузина.

Его двоюродная сестра, которая изменила империю. Цзянь, которой он обязан всем, чем сейчас стал, и всем, что имел. Но она капризно отказалась открыто поддержать его в борьбе против очевидных амбиций чудовищно толстого генерала. Она даже усыновила Рошаня несколько месяцев назад! Какую женскую игру может она вести?

вернуться

6

Дерево семейства бобовых, достигающее высоты 25 м, с широкой шаровидной кроной и желтовато-белыми, ароматными цветками.

Тучный варвар, должно быть, на тридцать лет старше нее. Даже его одиозные сыновья старше нее! Это усыновление было легкомысленным поступком, должен был признать Чжоу, имеющим целью развлечь двор и императора.

Первый министр был в числе тех, кто не считал это развлечением. С того момента, как умер Цинь Хай и Чжоу быстро сманеврировал, ушел со своей должности начальника Министерства финансов и наказаний и стал его преемником, он понимал, что Ань Ли представляет для него самую большую опасность – среди многих прочих. После смерти Цинь Хая Рошань стал похож на зверя из джунглей, выпущенного из клетки. И почему, почему император и его прекрасная наложница не замечают очевидного за всей этой клоунадой, разыгранной для них Рошанем?

Чжоу заставил себя успокоиться, хотя бы ради коня. Он смотрел вверх, на звезды, на убывающую луну, на бегущие облака. Его приветствовали следующие стражники, когда он приблизился к их посту. Он едва кивнул им – широкоплечий, внушительный мужчина с прямой спиной.

Эти ночные поездки из дворца, возможно, со временем станут неблагоразумными. Это соображение стоило взвесить. Собственно говоря… Он жестом приказал охране подъехать ближе, а одного из всадников отправил вперед. Они уже почти подъехали к его воротам, кто-нибудь должен дать сигнал, чтобы их впустили.

Даже в присутствии императора Рошань, казалось, не испытывал страха или смущения и понятия не имел о сдержанности – сама его масса это предполагала. Раньше он, однако, смертельно боялся Цинь Хая. Его прошибал пот, стоило только первому министру Циню заговорит с ним, даже если они просто находились в одной комнате. Чжоу это наблюдал. Не один раз.

Этот страх никого не удивлял; Цинь Хая боялись все.

В чем бы люди ни обвиняли Чжоу с тех пор, как он вступил в эту должность, – в том, как он выбирал тех, кого надо отправить в ссылку или на казнь, на формальных основаниях, произвольно или по личным причинам, – никто не предполагал всерьез, что он хочет изменить политику правительства. Только не после всего, что Цинь Хай сделал в течение большей части правления императора.

Именно Шэнь Лю, его столь мудрый советник, указал первому министру на это, вскоре после того как Чжоу назначили преемником того, кого за глаза называли Пауком. С некоторыми людьми просто необходимо разобраться, сказал тогда Лю, если вы хотите правильно выполнять свои обязанности на посту и взять нужный тон в качестве первого министра.

Если вы новичок и относительно молоды – а Вэнь Чжоу был и тем, и другим, – некоторые при дворе, в мире и за границами будут ждать от вас слабости и проверять на прочность. Любое подобное ошибочное представление следует быстро развеять.

Почти всегда полезно, сказал Лю, прибегнуть к эффективному террору.

Могут возразить, прибавил он, что это необходимо во времена испытаний. Пусть Катай неописуемо богат, но это может сделать его еще более уязвимым для разрушительных амбиций, и еще более необходимо, чтобы верные люди смотрели, прищурив глаза и с подозрением в сердце. И были холодными и бдительными, пока другие играют в поло, пишут поэмы, танцуют под заграничную музыку, едят золотые персики, доставленные из дальних уголков мира, строят озера в личных садах или отделывают дорогим сандаловым деревом панели павильонов.

Поло был любимым спортом Вэнь Чжоу. Сандаловое дерево, считал он, совершенно уместно для демонстрации своего богатства. Им были отделаны стены его собственной спальни. А в искусственном озере позади его особняка был построен островок, украшенный нефритовыми камешками и слоновой костью. Когда к нему приходили на вечеринку гости, куртизанки, нанятые в лучших домах, играли на музыкальных инструментах на этом островке, одетые персонажами из сказок. Один раз на них были перья зимородка – большая редкость и большая ценность, чем нефрит.

Но новый первый министр понял главную мысль Лю: дворцу Дай-Мин, гражданским службам и армии необходима твердая рука. Может быть, в первую очередь армии. В начале своего правления Цинь Хай, опасаясь аристократов, постепенно отдал много постов военных губернаторов генералам из варваров. Это обеспечило ему большую безопасность (на что мог надеяться необразованный чужестранец, обязанный ему всем, и что он мог сделать?), но были и последствия. Особенно теперь, когда небесный император (пусть живет он тысячу лет!) старел, становился рассеянным и почти не обращал внимания на положение дел в империи. С каждым месяцем, с каждым днем – все меньше.

И с каждой ночью.

Все знали, что Рошань прислал императору эликсир алхимиков вскоре после того, как Тайцзу призвал во дворец свою очень юную Драгоценную Наложницу и поселил ее там. Незадолго до того сиятельную императрицу мягко убедили поселиться в новой резиденции в Храме Пути за пределами Синаня.

Вэнь Чжоу жалел, очень жалел, что сам не догадался послать этот эликсир.

Он был не в настроении развлекаться или развлекать других. Сегодня – нет. Городской дворец, который сегодня вечером отдали в подарок (еще один подарок!) этой ядовитой варварской жабе, принадлежал самому Цинь Хаю. В нем никто не жил все девять месяцев после его смерти.

Что это значит, если он, несравненно великолепный и печально известный (ходили слухи о камерах допросов и стенах, не пропускающих крики), теперь отдан военному губернатору трех округов с их закаленными, обученными армиями на северо-востоке? Человеку, который почти наверняка никогда им не воспользуется? Неужели император, пустоголовая двоюродная сестра Чжоу и вообще никто не понимают, о чем это говорит?

Или, что еще страшнее, они это понимают?..

Конечно, стражники у ворот узнали его. На верху стены послышался крик, подали сигнал. Люди начали поспешно снимать засовы с ворот при приближении первого министра и его свиты, которые начали пересекать императорскую дорогу. Возможно, это не лучшая охрана ворот, но некоторое удовлетворение эта расторопность ему принесла. А еще – страх, с которым они среагировали на его присутствие.

Наверное, ему следовало уже привыкнуть к этому, но почему привычка к чему-либо должна уменьшать удовольствие? Может хоть один из философов ответить ему на этот вопрос? Ему до сих пор нравится вино с шафраном и он наслаждается женщинами, правда?

Проезжая ворота, он небрежно спросил, обращаясь в темноту, не снизойдя до взгляда на кого бы то ни было, кто еще проехал здесь после начала комендантского часа. Он всегда задавал им этот вопрос.

Кто-то ему ответил. Два имени. Ни одно из них, по разным причинам, не доставило Чжоу того удовольствия, о котором он только что думал. Он поехал дальше, слыша за спиной отданные приказы, скрип затворяемых ворот и стук тяжелых засовов.

Даже здесь, внутри квартала, главная улица, идущая с востока на запад между воротами с каждого конца, имела в ширину шестьдесят пять шагов. Длинные участки стены по обе стороны, фонари через равные промежутки, тенистые деревья, посаженные владельцами домов. На северной стороне улицы стены прерывались массивными дверями домов, или скорее дворцов. Справа были только редкие двери для слуг: выходы из задних садов чьих-то владений. Все парадные двери, разумеется, выходили на юг.

Он увидел второго из тех людей, которые миновали ворота раньше. Он ждал в паланкине с откинутыми занавесками, чтобы его могли увидеть и узнать при свете фонарей, висящих у дверей собственного дома Чжоу.

Чжоу не собирался встречаться с этим человеком сегодня ночью. Он вообще не хотел его видеть, и его главный советник должен был это знать. А это означало: если Лю здесь, что-то случилось. Нечто еще более важное, чем неприятное известие о подарке, сделанном Рошаню, полученное ими сегодня вечером.

Сам Рошань был вторым человеком, въехавшим в квартал после наступления темноты. Несомненно, приехал для того, чтобы хвастливо роскошествовать в своем самом новом, богатом приобретении: городском дворце, который был большим по размерам и более значительным символом, чем любой другой дворец Синаня.

Возможно, подумал Чжоу, он сам мог бы поехать туда, предложить выпить, чтобы отпраздновать, и отравить вино.

Рошань пил очень мало. У него была сахарная болезнь. Чжоу жалел, что она его еще не прикончила. Он вдруг подумал о том, кто личный лекарь варвара. Это мысль…

Бывший особняк Цинь Хая находился совсем близко, если ехать верхом, – на две улицы дальше и на одну улицу севернее. Усадьба было гигантской, даже по меркам аристократического квартала: оно тянулось вдоль всей северной стены этого квартала и южной границы – пятьдесят третьего. Ходили слухи, что под стеной проходит туннель в пятьдесят третий квартал.

Слуг в доме продолжал оплачивать двор, хотя никто там не жил, и Чжоу это знал. Павильоны и комнаты, обстановка, внутренние дворики, сады, пиршественные залы, женская половина – все содержалось в безукоризненном порядке в ожидании того, кому будет оказана честь – высокая честь! – по прихоти императора стать владельцем дома покойного первого министра.

Ну, теперь это известно. Чжоу спрыгнул с коня, бросил поводья одному из слуг, который поспешил к нему, кланяясь. Ворота были открыты на ширину, позволявшую пропустить экипаж и коней. Первый двор был ярко, приветливо освещен. Его дом – совершенно великолепен. Просто он не…

Увидев, что первый министр спешился, Лю вышел из своего паланкина. На дороге осталась грязь после дождя прошлой ночью. Его советник осторожно выбирал, куда ступить, брезгливый человек. Чжоу это казалось смешным. Первый министр, в сапогах, привычный к поло и охоте, совершенно не обращая внимания на грязь и пыль, зашагал к нему.

– Он проехал ворота прямо перед тобой, – произнес он. Называть имя не было необходимости.

Шэнь Лю кивнул:

– Знаю. Я спрашивал.

– Я подумал, не поехать ли и поприветствовать его в новом доме. Принести отравленного вина…

На лице Ли появилось выражение боли, словно его мучил желудок, что служило редким проявлением чувств. Его советник старательно сдерживал себя, чтобы не оглянуться и не проверить, кто из стражников или слуг мог их услышать. Чжоу было наплевать. Пускай толстый варвар знает, что думает первый министр Катая о нем и о его слишком очевидных замыслах.

Как будто Рошань и так уже не знает этого!

– Что ты здесь делаешь? – спросил Чжоу. – Я велел тебе прийти утром.

– Я получил известия, – тихо сказал Лю. – То есть мне сообщили о полученных во дворце известиях.

– И мне необходимо знать о них сегодня ночью?

Лю пожал плечами. «Очевидно», означал этот жест.

Он вызывал раздражение, но был почти незаменим, и это пугало. Вэнь Чжоу повернулся и зашагал через распахнутые ворота во внутренний двор, шлепая по лужам. Он вошел в первую приемную, а потом в свою личную комнату рядом с ней. Слуги засуетись. Прошло какое-то время, во время которого сапоги сменились шлепанцами, придворные одежды – шелковым вечерним домашним халатом, вино с кипарисовыми листьями подогрели на жаровне. Лю ждал в соседней комнате.

Из павильона по другую сторону еще одного внутреннего дворика доносилась музыка – из более интимной приемной, смежной со спальней. Весенняя Капель играла для него на своей пипе, она ждала его возвращения, как обычно. Он знал, что она надела украшения, изящно заколола волосы, накрасила лицо. И ждет его. Принадлежит ему.

Теперь ее зовут Линь Чан, она сменила имя по его приказу, когда он привез ее сюда. Оно гораздо больше соответствует ее статусу наложницы первого министра Катая. Он еще не отвык называть ее именем Девятого квартала, но это не имеет значения.

Она принадлежит ему, она подождет. Это ее роль. Хотя, если посмотреть с другой стороны, это ему придется ждать, пока Лю не поделится с ним тем, что у него на уме.

Первый министр решил, что его настроение не улучшится. Он вернулся обратно в приемную, и ему подали вино. Он сделал глоток. Швырнул чашку на пол. Она подскочила и откатилась к стене.

Слуга, корчась и кланяясь почти в пол, в отчаянии умоляя о прощении, бросился к жаровне и прибавил углей в огонь. На ковре остались пятна.

Первый министр раньше уже очень ясно объяснил, какой температуры вино он предпочитает ночью (не такой, какой утром или в середине дня). Слуги обязаны были знать такие вещи или мириться с последствиями. Эти последствия, по крайней мере в одном случае, привели к тому, что человек остался калекой и был уволен. Теперь он просил милостыню на улице позади особняка. Кто-то сообщил об этом Чжоу.

Музыка пипы продолжала звучать по другую сторону от внутреннего дворика. Двери были раздвинуты, ставни на окнах распахнуты в теплую ночь. Окна из шелковой бумаги почти не заглушали звуки. Министр подумал, не приказать ли замолчать инструменту, но музыка была прекрасной – и обещала настроение, совсем не похожее на нынешнее, когда он закончит дела с Лю.

Повинуясь приглашающему жесту Чжоу, Шэнь Лю сел на одной стороне возвышения. Чжоу сел напротив, скрестив ноги. Ветерок, музыка, поздняя ночь. Двое мужчин ждали. Слуга отвесил три полных поклона, не поднимая глаз от пола, снова принес вино и протянул его двумя руками. Вэнь Чжоу попробовал его.

Он не кивнул, в этом не было необходимости. Достаточно того, что он оставил в руке чашку. Слуга налил вина Лю и попятился, все время кланяясь, к выходу их комнаты. Он ожидал, что его побьют потом. Вино было слишком прохладным. Чжоу посмотрел на своего советника и кивком разрешил ему говорить.

– Что, по-вашему, происходит, – спросил Лю, и его круглое лицо было безмятежным, как всегда, – когда мы отпускаем шутки насчет его убийства?

Чжоу не ожидал такого начала.

– Не мы, – холодно ответил Вэнь Чжоу, – а я. Если только ты не отпускаешь шуточки, когда меня нет.

Лю покачал головой.

– Я так и думал. Происходит то, – продолжал первый министр, настроение которого портилось все больше, – что я развлекаюсь.

– Конечно, господин мой, – ответил Лю.

Больше он ничего не сказал. Он снова напомнил ему о своем мнении: иногда развлекаться непозволительно.

Чжоу был с этим не согласен. Если ему хотелось женщину или коня, то они принадлежали ему, пока не наскучат. Если он хотел, чтобы человек умер, он мог приказать его убить. Иначе зачем быть тем, кем был он? Это сопутствует власти, определяет ее.

– Зачем ты здесь? – проворчал он. Взмахнул рукой, слуга подскочил с вином. Лю отказался от второй чашки. Первый министр давно уже хотел увидеть своего советника пьяным, но пока такого не случалось.

Пипа на другой стороне двора замолчала.

Ей, должно быть, сказали, что ее господин занят со своим главным советником. Капель – Линь Чан – безукоризненно воспитана и умна. Она не хочет его отвлекать, он это знал.

Его советник подождал, пока слуга опять отойдет к дальней стенке. Потом сказал:

– Сегодня вечером военный курьер привез известие с запада. Из крепости у Железных Ворот.

– Да, это действительно на западе, – заметил первый министр, слегка забавляясь.

Лю не улыбнулся.

– Вы знаете, что мой… мой брат был у Куала Нора? Вы спрашивали о моей семье в прошлом году, и я вам сказал…

Вэнь действительно помнил, что спрашивал. Это было до того, как он поступил на эту должность. Он очень хорошо запомнил эту информацию. И человека. Ему не нравился господин Шэнь Тай. Он совсем его не знал, но это не имело значения.

Первый министр кивнул, теперь осторожнее. Настроение его изменилось, и он не хотел, чтобы это было заметно.

– Закапывал кости, – равнодушно произнес он. И быстро махнул рукой. – Глупость, при всем уважении к вашему покойному отцу. И что с того?

– Он покинул озеро и возвращается в Синань. Его приняли в армию Второго военного округа, чтобы сократить период траура и позволить ему вернуться.

Двое мужчин в этой комнате сделали то же самое вскоре после смерти Шэнь Гао, чтобы позволить Лю вернуться во дворец – помогать честолюбивому двоюродному брату женщины, к которой император благоволил больше всех.

Первый министр несколько секунд это обдумывал. Все еще осторожно, он сказал:

– Интересно, почему? Нам об этом написали из крепости?

Лю кивнул:

– Он останавливался там на одну ночь по дороге. Он послал письмо в Да-Мин, вместе с официальным докладом коменданта крепости.

«На одну ночь» означало, что Шэнь Тай не задерживался во время путешествия. Вэнь Чжоу притворно зевнул.

– А почему передвижения твоего брата – как бы этот предмет ни был интересен для тебя лично – могут интересовать меня или иметь значение для императора? – Он подумал, что сказал это достаточно хорошо.

Лю выглядел смущенным. Исключительно редкий случай! Он поерзал на сиденье. Так мог выглядеть всадник после слишком долгого пребывания в седле. Это интересно. Первый министр не отрывал от него взгляда.

– Ну? – поторопил он.

Лю вздохнул:

– Он… мой брат сначала сообщает, что у Куала Нора был убит наемный убийца, посланный туда, чтобы убить его.

– Понятно, – ответил Чжоу ровным тоном. – Это первое. Для нас это мало значит, насколько я понимаю. Что еще?

Его советник прочистил горло:

– По-видимому… по-видимому, принцесса Белый Нефрит в Ригиале… Чэн-Вань, наша, наша собственная принцесса…

– Я знаю, кто она, Лю.

Лю еще раз откашлялся. Лю был взволнован. Это, само по себе, внушало тревогу.

– Она сделала ему подарок. В награду за то, что он делал на озере. С мертвыми.

– Как это приятно для твоего брата, – пробормотал Вэнь Чжоу – Но я не понимаю…

– Двести пятьдесят сардийских коней.

Вот так. Удар молота.

Чжоу почувствовал, что у него пересохло во рту. Он с трудом сглотнул.

– Он… твой младший брат едет от границы с табуном из двухсот пятидесяти «божественных коней»?

Это невозможно, подумал он.

Возможно, в каком-то смысле.

– Нет, – ответил Лю. – Он устроил так, чтобы они пока остались у тагуров. Он должен вернуться за ними лично, только он может их забрать после того, как будет решено, что с ними делать. Он пишет, что едет в Синань, чтобы информировать небесного императора. И других.

И других.

Теперь Вэнь понял, почему ему необходимо было знать об том.

Он также понял еще кое-что, внезапно. И даже пожал плечами, чтобы это не отразилось на его лице. Неприятный младший брат Лю рассказал солдатам в крепости у Железных Ворот и написал в письме о подосланном к нему наемном убийце. Теперь он стал важной фигурой, с этими конями. Почти наверняка будет расследование, которого раньше могло бы не быть.

А это означает…

Это означает, что надо разобраться кое с кем в Синане. Сегодня ночью, фактически до того, как весть о путешествии Шэнь Тая и его подарке – она, вероятно, уже сейчас несется по дворцу и по двору Пурпурного мирта – слишком широко разлетится и дойдет до ушей одного человека.

Жаль. Тот человек, о котором он сейчас думал, был ему полезен. Но он также знал слишком много, учитывая неожиданные новости, чтобы первый министр мог быть спокоен.

Все еще возможно, по некоторым причинам, что этот крайне раздражающий его Шэнь Тай не доберется до Синаня, но эти новости все изменили.

– Что это значит – он должен вернуться за конями лично? Ты читал эти письма?

– Читал. – Первый министр не спросил, как Лю этого добился. – Если он не вернется за ними лично, подарок отправят обратно. Это дар принцессы именно ему. Было… есть третье письмо, от тагурского офицера, где это ясно сказано.

Первый министр Катая начал произносить про себя самые грязные ругательства, какие только мог вообразить, и с огромной яростью. Он почувствовал, как по его боку скользит капля пота.

Это хуже, чем он думал раньше. Потому что теперь, если Шэнь Тай погибнет по дороге, – если он уже погиб, – его смерть будет стоить империи этих коней.

Двести пятьдесят коней – абсурдное, ошеломляющее число. Этот человек возвращается как герой, он будет немедленно принят во дворце. Хуже этого и быть не могло.

И кое-кого надо убить. Быстро.

Молчание тянулось. Смолкла музыка пипы на другой стороне двора. Лю сидел неподвижно, ждал его слов. Явно сам потрясенный. Можно было бы подумать, что это хорошо для него, для его семьи, но только если не знать этих братьев – и еще кое-чего, что было сделано.

Подумав об этом, Чжоу произнес это вслух.

– Твоя сестра за Длинной стеной, Лю. Он ничего не сможет с этим поделать.

Лю не захотел посмотреть ему в глаза. Это случалось редко и сказало Вэню, что он попал в больное место – или в одно из них – в душе своего советника.

– Ты – старший сын, не так ли? – резко прибавил он. – Глава семьи. Ты имел право это сделать, и я это одобрил и предложил при дворе. Вам была оказана честь. Всем вам.

Это также делало Лю еще больше обязанным ему.

Его советник кивнул, хоть и несколько менее решительно, чем обычно.

– Что еще мне нужно знать? – спросил первый министр. Отношения в семье Шэнь не были самой большой его проблемой. Ему нужно было поскорее отпустить советника. Сегодня ночью он должен вызвать другого человека. – Кто об этом узнает?

Лю поднял взгляд.

– Кто узнает? Все. Сегодня ночью или к середине утра. Это была военная почта, две копии: одна – в большой секретариат, другая – в Военное министерство. А в Да-Мине тайн не существует.

Это он понимал. «В Да-Мине тайн не существует».

Шэнь Тая должен будет принять Сын Неба.

Этому никак нельзя помешать. И в зависимости от того, чего хочет Шэнь Тай, он сразу же может стать непредсказуемым фактором в игре, уже и так настолько сложной, что не выразить словами.

Хотя, возможно, его убьют или уже убили по дороге от Железных Ворот. Но теперь последствия будут другими, принимая во внимание этих коней. Двор проведет расследование, несомненно. А первый министр Вэнь слишком много знает о той возможной гибели по дороге.

Это было такое маленькое, частное предприятие, когда он его затеял. Порыв, почти ничего более, небрежное использование собственной власти. Но теперь, если окажется, что империя лишилась двухсот пятидесяти сардийских коней из-за чьего-то безрассудства, преследования исключительно личных интересов…

А это может произойти, если кое-кто заговорит.

Есть человек, который просто должен умереть до того, как оценит грозящую ему опасность и постарается защитить себя. Например, поговорит с кем-нибудь во дворце. Сегодня ночью. Может быть, даже прямо сейчас.

Или – первый министр почувствовал, что побледнел при этой мысли – посетит одного военного губернатора и выскажет ему свои опасения, а потом попросит совета и защиты.

Слишком пугающий сценарий, чтобы его рассматривать.

Он отослал советника домой. Слишком резко, вероятно, учитывая проницательность этого человека, но у него не было времени действовать более тонко, и он не собирался посвящать Лю в эту историю. Ему придется положиться на то, что Лю растерян и встревожен. Из-за того, что он сделал с сестрой, конечно, и возвращения брата.

Все это из-за одного человека, с горечью думал Чжоу. Того, кто возвращается по императорской дороге из-за границы. Возможно, у него достаточно сил – и желания – погубить их обоих.

Когда Чжоу остался один, не считая притаившегося слугу, который не имел значения, он начал ругаться вслух. Та, кого он проклинал – не называя имени, не такой он глупец, – была семнадцатой дочерью небесного императора, светлой и прекрасной принцессой Белый Нефрит, Чэн-Вань.

Эта капризная и безответственная женщина из далекого Ригиала на окруженном горами плато так много изменила. Это свойственно женщине.

Он услышал, как снова заиграла пипа.

Ей, наверное, сказали об уходе Лю. Она предположила, что Чжоу уже освободился и заботы дня покидают его. Но это не так. Он не может пойти к ней. Он пока не может расслабиться, успокоиться и избавиться своего страха и гнева. Ему надо кое-что уладить немедленно, а это означает, что надо довериться другому человеку. И надеяться, что еще не слишком поздно.

Он знал, какой человек ему нужен, и отдал приказ привести его. Что касается доверия, то он может всегда приказать убить и его тоже, потом. От подобных дел расходятся круги во все стороны, подумал первый министр, словно по застывшей воде пруда от одного брошенного камня.

Вот. Подумайте, какой образ! Он все-таки поэт, будь он проклят.

Чжоу поднял свою чашку, слуга бросился наливать ему вино. Он старался гнать от себя картинку, как некто уже сейчас едет или его несут на носилках из двора Пурпурного мирта по ночному городу Как он прибывает к дверям нового особняка Рошаня. Как его впускают. Как он рассказывает ему…

Доложили о приходе того стражника, которого он вызвал. Чжоу приказал ему войти. Крупный человек. Шрам на правой щеке. Его звали Фэн. Он поклонился, стоя в дверях.

Вэнь Чжоу отпустил слугу, потом сказал то, что нужно было сказать. Он объяснял точно, спокойным голосом. Фэн выслушал указания и поклонился. На его лице ничего не отражалось.

Так и должно было быть. Просто невозможно руководить и управлять такой обширной империей, с такими трудностями внутри и снаружи, будучи мягкосердечным человеком, которого могут счесть достойным сана священника.

И любой здравомыслящий человек, оценив это время, согласился бы, что это еще более справедливо, если император уже не молод. Уже не тот энергичный, блестящий вождь, каким был тогда, когда сам захватил трон (убив братьев, этого не следует забывать) и начал свое славное правление.

Если покойный первый министр Цинь Хай, десятки лет находившийся рядом с императором, и научил чему-то двор, так это тому, что иногда темные, сомнительные деяния правительства должен взять на себя первый министр. Иначе зачем, по слухам, существовали эти звуконепроницаемые подземные помещения или тайные туннели внутри и за пределами городского дворца, который с нынешней ночи принадлежит самому опасному человеку в Катае?

И если окруженный врагами, перегруженный работой первый министр, непосредственно отвечающий за целых девять министерств, жертвующий своими собственными любимыми развлечениями на утомительной службе своему императору, использует свою власть в пустячном деле, касающемся выбранной им женщины и раздражающего его мужчины, которого она раньше слишком хорошо знала… Ну неужели нет никаких преимуществ в награду за то, что он выполняет столько разных задач? За бессонные часы, например, которые предстоят ему сегодня ночью в ожидании возвращения того человека, которого он послал с заданием?

На своих девяти небесах, решил Вэнь Чжоу, боги поймут его…

Она так и не приняла то имя, которое он выбрал для нее, когда выкупил из павильона Лунного света в доме удовольствий и привез сюда.

Имя Линь Чан ничего для нее не значит, оно не имеет никакого веса. Как сначала и имя «Весенняя Капель», но она, по крайней мере, привыкла к своему имени куртизанки, и ей даже предлагали другие варианты на выбор, спрашивали, нравится ли ей оно.

Чжоу этого не сделал. Конечно, он и не обязан был это делать, но женщины в павильоне Лунного света тоже были не обязаны это делать, когда она туда приехала. Он даже не сказал ей, откуда это ее новое имя, что оно для него значит, если вообще что-то значит. Уж конечно, это не сардийское имя. Оно не говорило о ее происхождении. Он хотел имя, более достойное, чем имя девушки для удовольствий из Северного квартала, вот и все.

Женщине необходимо принимать некоторые истины этого мира.

Вэнь Чжоу обладает огромной властью. Он не жесток со своими слугами и со своими женщинами. Разумеется, по меркам Синаня. Да и по меркам Сардии тоже.

Он молод, с ним довольно приятно общаться в большинстве его настроений. А его требования к женщинам, хотя ему и нравится считать их развратными (это часто свойственно мужчинам), едва ли можно назвать таковыми с точки зрения девушки из квартала удовольствий.

Нет, если она его сейчас ненавидит – а она его ненавидит, – то по другой причине. Ей с очень большим трудом удается подавить свой гнев.

Ему не следовало приказывать убить своего соперника.

Тай даже не был соперником, в любом смысле, который бы имел значение. Он уехал на долгие годы траура, оставив ее там, где она была. Да и какой мужчина – какой студент, еще даже не сдавший экзамены, – мог бросить вызов первому министру империи, родственнику Драгоценной Наложницы?!

При желании можно найти утешение в понимании того, как слабы мужчины, даже самые могущественные. Как легко может их формировать, или управлять ими, женщина и вызываемые ею желания. Разве сам сиятельный император не служит ярчайшим примером этого?

Можно понять, насколько мужчине, даже такому высокопоставленному, как Вэнь Чжоу, должно быть неприятно вспоминать те вечера в павильоне Лунного Света, когда он неожиданно являлся туда и находил ее в обществе другого мужчины, слишком явно доставлявшем ей удовольствие.

Но можно также про себя подвести черту, прямую как струна, относительно того, какие действия допустимы в ответ на это. И убийство находилось далеко за такой чертой.

Нетрудно было занять для себя место, когда она приехала сюда, в усадьбу. Она сумела внушить двум слугам обожание к себе. Если бы она этого не сумела, то едва ли ее стоило желать, правда? Она начала работать над задачей сбора сведений, как только приехала, без особой цели. Просто… так все делали.

Она ясно дала понять (пускай думают, что догадались сами, это срабатывает со всеми мужчинами, высокопоставленными и простолюдинами), что ее желание знать о настроении, разговорах, приходах и уходах их хозяина продиктовано стремлением угодить ему, знать его потребности в любой момент.

Она вела себя – и до сих пор ведет – безукоризненно: в самой усадьбе и когда выезжает из нее на носилках, под охраной, за покупками на один из базаров или сопровождает Чжоу на пиры и на игру в поло.

Ни у кого здесь нет повода ненавидеть ее, разве что у других наложниц, а она вела себя с ними осторожно. Она по-прежнему называет себя Весенней Капелью в разговорах с другими, чтобы не показаться заносчивой.

Ее настоящее имя, данное ей дома, принадлежит только ей, и давно никто не произносил его вслух. Она отложила его в сторону, когда пересекла границу у Нефритовых Ворот, много лет назад. Возможно, нет никого во всем Катае, кто знает его. Тревожная мысль.

Жена Чжоу не играет большой роли. Она – женщина исключительно воспитанная – выбранная именно за это – и в еще большей степени набожная, а это означает, что они с мужем ведут совершенно разную жизнь. Одна из наложниц высказала мнение, что она была бы менее добродетельной, если бы была более красивой. Неблагородная мысль, хоть и не обязательно ошибочная.

Жена первого министра часто уезжает в то или иное святилище. Ее щедрость к святым людям хорошо известна. Муж это поощряет. Она также часто посещает астрологов, но ведет себя осторожно. Школа Безграничной ночи занимает неопределенное место при дворе императора Тайцзу.

Сегодня вечером Капель узнала, что советник Шэнь приехал к их дому раньше, чем Чжоу вернулся, и что он почему-то нервничает. Обычно Шэнь Лю пустили бы подождать в доме, но он отказался от приглашения и остался на улице под фонарями, ожидая Чжоу. Его нервозность – как сообщил Хвань, ее главный источник сведений, – была необычной.

Шэнь Лю не знает о ее связи с его братом. Капель в этом почти уверена. Она не так уверена в некоторых других вещах, связанных с ним. Ей придется подождать возвращения и отчета одной женщины-воина Каньлиня, и тогда она будет знать – если можно будет сделать определенный вывод. Шэнь Лю – человек осторожный.

Вряд ли удастся выяснить, принимал ли он участие в планировании убийства своего брата.

Капель ждала в павильоне номер два, элегантно одетая. Она не надушилась, как обычно, так ей легче ходить по темным внутренним дворикам, задерживаться на верандах. Ведь духи могут выдать.

Только когда она знает, что Чжоу собирается прийти к ней, она пользуется духами. Это стало тем жестом, по которому ее здесь знали, ее подписью, следом кисти каллиграфа. Еще один способ, которым новая наложница выражает почтение своему хозяину.

Эти уловки не сложно осуществлять женщине, умеющей думать, и с мужчинами, которые не понимают, что она это умеет.

Она слышала, как двое мужчин вошли в помещение на другой стороне маленького внутреннего дворика. Начала играть на пипе, чтобы дать Чжоу понять, что она здесь. Прекратила игру, когда услышала – слишком далеко, чтобы разобрать слова, – что они начали разговаривать. Она знала, они примут это за учтивость с ее стороны.

Она пересекает мокрый дворик, босиком, чтобы не погубить туфли, взяв с собой пипу. Это ее оправдание: если ее увидят, она стоит на крыльце, спрятавшись, чтобы поиграть своему господину и его советнику, если ее попросят. Здесь музыка – это ее владения.

Раздвижные двери открыты в весеннюю ночь, а окна из шелковой бумаги почти не заглушают звуки. Она слышит, очень ясно, то, что они говорят.

Сердце ее начинает быстро биться. Волнение и страх, но она с этим примирилась и приняла собственное решение некоторое время назад. Предательство – так можно это назвать по справедливости. И так это назовут, если то, что она делает, выйдет из темноты на свет дня.

Но Вэнь послал обученного убийцу, фальшивую женщину-воина Каньлиня, и договорился двумя другими, в приступе чрезмерной жажды убийства, и Капель сочла бы предательством со своей стороны, если бы ничего не сделала.

По-видимому, Тай не был в доме отца, даже в период траура. Вэнь Чжоу, очевидно, знал, где он. Капель – не знала. Это могло свести с ума. Она здесь слишком изолирована от всего: от города, от империи, от мира за этими каменными стенами, где все окутано облаком неведения.

Она сделала все, что смогла. Хвань, уже влюбленный в нее к тому моменту, договорился, чтобы воин из Каньлиня, на этот раз настоящий, прибыл к ней из их святилища у Мавая. Эта женщина – она и просила женщину – перелезла через стену в задней части поместья и ночью встретилась с ней в саду.

Капель сказала Хваню, что это связано с угрозой, от которой ей нужно тайно защитить себя, и это было правдой. Она заплатила этой женщине и послала ее к семье Тая. Это было единственное место, с которого можно начать. Наверняка там знают, где он и почему уехал.

Сегодня ночью, подслушивая на крыльце, Капель наконец узнает, куда уехал Тай. Это удивительно.

Вернувшись обратно в павильон номер два, пока служанка моет ей ноги, снова играя на инструменте для мужчины, который теперь ждет возвращения еще одного человека сегодня ночью, Капель пытается решить, хочет ли она, чтобы этому стражнику – его зовут Фэн – удалось убить Синь Луня.

Она помнила Луня: быстрого, непочтительного собеседника в павильоне Лунного света. Хороший голос для пения, громкий, высокий смех, щедро тратил деньги. Все это не имеет значения. Ее волнует только то, будет ли лучше, если Тай сможет найти этого человека живым, когда вернется? Если только он сам уцелеет.

Она пытается успокоить свое сердце. Здесь нет места для страсти или для мечты, хотя мечты трудно контролировать. Среди прочего, правда и то, что она не может теперь принадлежать ему.

Ему не следовало уезжать без нее. Она сказала ему, что может произойти дальше. Истина этого мира: мужчины плохо умеют слушать.

Но… что он сделал у Куала Нора? Что он сделал?

А теперь двести пятьдесят коней с ее собственной родины. Это нельзя выразить словами, это выше всякой музыки, и это может так много изменить – хоть и не для нее.

Уже очень поздно, когда Чжоу приходит к ней. Она точно знала, что он придет, но не знала, в каком настроении. Хвань и ее служанка уже спали, когда Фэн вернулся в поместье.

Чжоу выглядит почти веселым, когда идет к ней через двор. Ей кажется, она понимает, что это значит.

Он берет ее с нетерпением. Сначала сзади, у стены, потом медленнее, лицом к лицу на широкой кровати, а она прикасается к нему так, как он любит. Он не будит остальных женщин, чтобы поиграть с ними или наблюдать за ними.

Когда он закончил, она омывает его тело, пока он пьет вино, приготовленное ее служанкой. Она старается не расплескать его вино.

Она усиленно думает, скрывая это, как всегда.

Синь Лунь мертв. Чжоу должен был защитить себя, покончить с риском разоблачения. Ей придется это учесть, думает она, пока ее руки скользят по телу мужчины – легонько, потом сильно, потом снова легонько.

Она ошибается в некоторых своих догадках и выводах. Есть пределы тому, что женщина в ее положении может знать, какой бы умной и преданной она ни была. Слишком много ограничений для того, кто ограничен рамками женской половины усадьбы или паланкином с занавесками и полагается на сведения влюбленных слуг.

Такие пределы существовали всегда. Так устроен мир, и не все мужчины глупы, хотя иногда кажется, что все.

Сегодня ночью она гадает – лаская его и слегка улыбаясь, словно сама получает удовольствие (ему это нравится) – прикажет ли он теперь убить стражника.

Скорее всего, он сначала отошлет Фэна, думает она. На юг, туда, где его семья и основа его власти. Его повысят в должности, чтобы замаскировать намерения, представят это, как награду, а потом – случайная смерть в далекой префектуре.

Или он может решить, что такой человек, как Фэн, нужен ему в Синане, если события будут разворачиваться так, как сейчас представляется.

Возможно и то, и другое, думает Капель и одновременно поет для Вэня. Это песнь о луне, отражающейся в Большой реке, об осенних листьях, падающих в воду, плывущих мимо серебристых рыбацких лодок на якоре и уносящихся к морю. Ранние стихи Сыма Цяня, Изгнанного Бессмертного, положенные на музыку. Эту песню, как все знают, поют только поздно ночью: она дарит покой и несет воспоминания…

Глава 13

Тай знал, что можно спать и видеть сон, но почему-то сознавать, что ты спишь, запутался во сне и не можешь проснуться.

После бурно проведенной им ночи: напряжение в Белом Фениксе, до этого – схватка, и тревожные новости, которые ему сообщили, – он оказался один в спальне в Чэньяо. Ему снилось, что он лежит на спине, на скомканных простынях, а верхом на нем сидит женщина, лица которой он не видит.

Во сне он слышал ее все более учащенное дыхание, чувствовал свое собственное возбуждение. Он чувствовал свои ладони на ее движущихся бедрах, когда она поднималась и опускалась над ним, но как ни старался во тьме сновидения (более густой, чем в мире бодрствования), он не мог ее увидеть, не знал, кто эта женщина, которая пробуждала в нем такое лихорадочное желание.

Он подумал о лисе-оборотне, конечно, он подумал о ней даже во сне. Возможно, именно потому, что это был сон.

Он опять попытался произнести это слово: дайцзи. Но слова, даже это одно слово, не приходили к нему, так же как и способность ясно видеть. Только движение, прикосновение, ее аромат (не духи), ее прерывистое дыхание – теперь уже вздохи – и свое собственное.

Ему хотелось поднять руку и потрогать ее лицо, как делает слепой, найти ее волосы, но во сне его руки не могли оторваться от ее бедер, от гладкой кожи, от напряженных мускулов.

Он чувствовал себя, словно в шелковичном коконе, в этом замкнутом, неопределенном пространстве неоконченного сна. Он боялся его, был возбужден и ужасно взволнован им, хотел, чтобы это никогда не кончалось, хотел, чтобы она никогда не покидала его.

Спустя некоторое время он услышал другой звук и проснулся.

Он был один в комнате, в постели. Конечно, один.

Слабый свет пробивался сквозь щели двери в сад. Простыни скомканы в беспорядке. Наверное, он сбросил их в беспокойном сне. Он устал, плохо ориентировался, не совсем понимал, что его разбудило.

Потом опять услышал тот же звук, который разбудил его: звон металла о металл, донесшийся с крыльца за дверью.

Что-то тяжело упало, ударившись о наружную стену.

Тай спрыгнул с постели, натянул штаны, не став их завязывать, искать рубаху и сапоги, подвязывать волосы. Зато он схватил свои мечи и рванулся к двери, отметив, что не запер их на засов ночью, хотя помнил, что собирался это сделать.

На пороге лежал мужчина. Он был мертв. Рана от меча, в правом боку.

Тай услышал шум схватки слева, в саду. Он перешагнул через мертвое тело, побежал на звук мечей по веранде – босой, с развевающимися волосами. Сон исчез, брезжил первый свет утра. Он добежал до конца веранды, перепрыгнул через перила, не замедляя бега.

Вэй Сун во внутреннем дворе кружилась, как обычно делают каньлиньские воины, сражаясь с пятью мужчинами.

Сначала их было шестеро, по крайней мере считая того, который лежал позади Тая. Она сражалась, подобно смерчу, в убийственной тишине. Тай тихо и яростно выругался: она могла бы и позвать на помощь! Он догадывался, почему она этого не сделала. Ему это не понравилось.

Устремившись к ним, он крикнул, в основном чтобы выплеснуть накопившуюся ярость. Его крик не был адресован никому конкретно, но всем и всему сразу. Всем этим людям, которые действовали на него и для него, и даже через него, – с того момента, как Бицан шри Неспо у озера Куала Нор вручил ему свернутый в трубочку пергамент, который дарил ему слишком много коней.

Это зашло слишком далеко: эта пассивность, эти уступки, согласие с замыслами других людей – благожелательных или наоборот. Он не такой человек и не позволит себе быть таким под девятью небесами. Возможно, он сможет заявить об этом, держа в руках два меча.

Один из стоящих перед Сун людей полуобернулся на внезапный крик Тая. Это движение оборвало линию его жизни: удар, нанесенный Сун слева, попал в его незащищенный бок. Клинок вышел обратно так же аккуратно, как и вошел, и унес с собой жизнь.

Сун упала на землю и перекатилась по цветочной клумбе, давя пионы. Они снова распрямились, когда она вскочила на ноги. Взмах меча ближайшего к ней противника, который должен был обезглавить ее, просвистел в воздухе.

Тай к тому времени уже был среди них.

Суть тренировок Каньлиня, как он их видел (другие, может быть, отличаются), заключалась в постоянном, терпеливом, формальном повторении боевых движений. Без мечей, с одним мечом, с двумя мечами, снова и снова, в идеале – каждый день жизни. Эти движения становятся настолько автоматичными, что исчезает необходимость думать, понимать, планировать во время схватки. Тело знает, что ему нужно делать и как делать.

Поэтому, безо всяких колебаний, не думая о том, как давно он этим не занимался, Тай воткнул правый меч в землю, оставил колеблющийся клинок в земле и прыгнул вперед, с поворотом, словно ныряя. Это движение, – правильно выполненное, – позволяет левому мечу проскользнуть под своим собственным летящим телом и нанести параллельный земле удар, точно серпом, противнику, стоящему к вам лицом или поворачивающему к вам.

Клинок вонзился в ближайшего мужчину, вошел глубоко над самым коленом, и кровь брызнула, подобно первобытному жертвоприношению, к восходящему солнцу.

Тай приземлился (опасный момент, с мечом в одной руке) и, стоя на коленях, прикончил падающего раненого прямым ударом в грудь.

Осталось трое. Все трое повернулись к нему.

– Уходите! – крикнула Вэй Сун.

Как бы не так, подумал Тай, охваченный гневом.

Каждый выбирает противника с одной стороны, когда трое стоят в ряд против двоих – если они допускают эту ошибку.

Он переложил свой единственный клинок в правую руку. Выбрал стоящего дальше других от Сун: обычно так и делали. Парировал косой удар бандита и снова перелетел по воздуху налево – еще одно движение, которого, как ему казалось, он не помнит. При этом тоже нужно быть осторожным и не пораниться собственным мечом – Тай подумал об этом еще в воздухе, – но когда он закончил это движение, перед приземлением, он нанес удар бандиту и почувствовал, как меч попал в цель.

Мужчина вскрикнул и упал. Тай тоже упал, в цветы, вскочил (почти плавно), прикончил и этого тоже, на земле.

Быстро огляделся, пригибаясь в ожидании нападения, потом отступил.

Прямой опасности не было: стоявший посередине человек тоже лежал на земле. Сун воспользовалась предоставленной ими возможностью и нанесла рубящий удар обеими мечами, когда этот человек повернулся к Таю. Можно было бы назвать удар элегантным, хотя крови было много.

Неудивительно, что последний бандит повернулся и пустился бежать.

К несчастью для него, путь ему преградил взъерошенный, раздраженный поэт. Его не подвязанные седые волосы падали на одну сторону.

Всему миру Сыма Цянь должен был казаться одной из гротескных охранных статуй у ворот дома или у входа в гробницу, поставленных отпугивать демонов.

– Ты отвлек меня от первой чаши вина, – мрачно произнес он. – Бросай оружие. Тогда у тебя появится хотя бы малейший шанс остаться в живых. Иначе у тебя не будет вообще никаких шансов.

Бандит заколебался, затем, очевидно, решил, что «малейший шанс» не реален. Он выкрикнул что-то, похожее на имя, и бросился очертя голову на поэта, размахивая мечом. Тай затаил дыхание.

Ему не следовало беспокоиться, ведь он слышал рассказы. Сыма Цянь долгие годы сам был разбойником в диких ущельях, а его меч – единственный, который он носил, – стяжал славу.

Цянь уклонился от яростной атаки, пригнулся, уходя в сторону, и выставил вперед ногу. Бегущий человек споткнулся и упал. Бандит еще не успел опомниться и лежал, растянувшись на крыльце, когда господин Сыма уже приставил кинжал к его горлу.

Солнце появилось над павильоном с восточной стороны.

Слуга вышел во двор с той же стороны, держа в руках таз с водой. Он остановился. Широко открыл рот.

– Позови людей губернатора! – крикнула Сун. – Они перед домом! – Она взглянула на Тая. – И от них столько же пользы, как и в Белом Фениксе. – Она подошла и подала ему второй меч. Свою пару мечей она уже вложила в ножны.

– Эти пришли через калитку у воды?

Сун кивнула.

Поэт заломил левую руку бандита за спину. Тай видел, что она треснет, если нажать чуть посильнее. Кинжал оставался у его горла.

– Зачем ты здесь? – тихо спросил Сыма Цянь. – Ты знаешь, что следователи губернатора будет безжалостны. Отвечай, и я сделаю все, что смогу.

– Кто ты такой, чтобы делать мне предложения в Чэньяо? – прохрипел бандит, уткнувшись лицом в землю.

– Тебе придется поверить, что я могу их делать. Они скоро будут здесь. Ты слышал, как она послала за ними. Говори!

– Ты убьешь меня, если я скажу? До того, как они…

Тай поморщился, на мгновение закрыл глаза.

– Клянусь, – хладнокровно ответил поэт. – Зачем ты здесь?

– Это моего брата они пытали вчера ночью. После того, как два человека назвали его имя.

– Твой брат нанял людей для убийства Шэнь Тая?

– Ему сообщили, что человек с таким именем может приехать с запада. Нужно его ждать. Хорошо заплатят, если он приедет в Чэньяо и не уедет отсюда.

– Твоей брат получил такие инструкции?

– Да. Письмом. Я его не видел. Он мне только рассказал.

– Кто написал это письмо?

– Я не знаю.

– Тогда почему ты здесь? Это было его задание?

Лежащий на земле человек издал какой-то звук.

– Почему? Его принесли обратно к жене вчера ночью. Бросили тело на улице. Его слуга вызвал меня. Он лежал голый в грязи. Его кастрировали, а орган засунули в рот. Ему вырезали глаза и отрубили руки. Это был мой брат. Ты слышишь? Я пришел сюда, чтобы убить того, кто стал причиной этого.

Тай почувствовал, как его качнуло на том месте, где он стоял, в нарастающем свете дня.

– Тех, кто стал причиной этого, здесь нет, – сказал Сыма Цянь мрачно. Будто он ждал этих слов, подумал Тай. – Ты должен это знать. Они работают на губернатора Сюя, который только стремился прекратить насилие и убийства в своем городе, как обязан поступать на службе у Сына Неба, которому мы все в Катае служим. Нелегко… нелегко починить сломанный мир.

Последние слова были из стихотворения, не его собственного.

Они услышали звон металла. Солдаты, полдюжины, вбежали во внутренний двор. Один из них выкрикнул приказ.

Сыма Цянь прошептал что-то, чего Тай не расслышал. Кинжал поэта пришел в движение. Бандит, лежащий лицом вниз на земле среди цветов, умер мгновенно, раньше, чем стражники успели забрать его распростертое тело и сделать с ним то же, что с его братом в эту ночь.

– Как ты посмел убить его! – в ярости прохрипел начальник стражников.

Тай видел, что поэт собирается ответить. Он выступил вперед, быстро подняв руку. Цянь из учтивости замолчал, но остался напряженным, подобно змее, которая еще может ужалить.

– Как вы посмели пропустить убийц во двор гостиницы? – Резко спросил Тай. – В сад, который были поставлены охранять! Я хочу, чтобы вы назвали свои имена моей телохранительнице, немедленно. Я буду ждать, чтобы губернатор Сюй сообщил мне, как он собирается возместить эту оплошность.

Тай подумал, что солдат стал очень похож на рыбу, вытащенную из воды, которая внезапно лишилась возможности дышать.

Сюй Бихай, как уже стало ясно, был человеком, не признающим полумер. Он сочтет это второе упущение своих стражников пятном на своей чести. Этих солдат, весьма вероятно, казнят, подумал Тай. Он был не уверен в данный момент, что его это огорчит.

Он вздохнул.

– Простите, что вам испортили утро, – обратился он к Цяню.

Поэт пошевелил плечами и шеей, словно снимая напряжение.

– Это едва ли твоя вина. И я уже не спал.

– Нет?

– Ну, может, слегка дремал. Но я уже пил первую чашу. Ты теперь составишь мне компанию?

Тай покачал головой.

– Вы должны меня извинить. Мне придется переодеться для завтрака у префекта. Вчера вечером я забыл об этом.

– А! – произнес поэт. – Мы бы все равно не выехали на рассвете, даже без этой задержки.

– Не выехали бы.

Тай повернулся к Сун. Она выглядела бледной. И у нее были на то причины.

– С тобой все в порядке?

– Они меня едва задели. – Это было неправдой, он это видел, на ее левом боку сквозь разрезанную тунику проступала полоса крови. Выражение ее лица изменилось.

– Глупо было так прыгать человеку, который два года не сражался! Безумием было даже выходить из дома. О чем вы думали?

Тай уставился на нее, маленькую и решительную, раненую, глядящую на него с яростью. Возмутительный вопрос.

– О чем я думал? Кто дерется с шестью бандитами и не зовет на помощь?

Она отвела взгляд, потом пожала плечами.

– Вы знаете ответ каньлиньских воинов на этот вопрос, мой господин. Ваша служанка просит прощения, если вы считаете, что я совершила ошибку. – Она поклонилась.

Он хотел было снова резко ответить, потом остановился. Всмотрелся внимательнее.

– Твоя рука тоже задета.

Она равнодушно взглянула на нее.

– Я перекатилась по камням. Я узнаю имена этих солдат и отошлю их губернатору. Что-нибудь ему передать? – Она сделала многозначительную паузу. – Или кому-нибудь еще?

Тай проигнорировал ее вопрос.

– Что произошло с теми двумя мужчинами в саду вчера ночью?

– Они ожили. Я с ними говорила. Они отправились по реке домой.

– Ты не спала?

Она кивнула. Поколебалась.

– Поэтому я увидела тех, других, когда они вошли в сад.

Он это обдумал.

– Сун, откуда они узнали, где моя комната?

– Думаю, мы выясним, что кто-то из здешних слуг им сказал, – под давлением. Или нет. Мы можем это оставить для следствия губернатора Сюя, если вы не хотите поступить иначе.

– Да, – согласился Тай. – Мы уезжаем, как только я вернусь от префекта.

– Как только мы вернемся, – поправила она. Она посмотрела ему в глаза. Ее рот был крепко сжат, глаза полны упрямой решимости.

Он в ответ посмотрел на нее. Она только что сражалась с шестью убийцами, молча, чтобы не позволить ему выйти и, может быть, погибнуть в этой схватке.

Ему надо будет спросить у нее, хоть и не сейчас, действительно ли она считала, что окажет ему услугу, оставив его лежать в постели и подвергнуться нападению – невооруженному и беззащитному – в том случае, если они убьют ее, ведь она дралась с ними одна.

– Ваша служанка будет сопровождать вас и подождет, – тихо произнесла Сун. – Если вас это устраивает, мой господин.

Она опустила глаза, образец маленькой, аккуратной, смертельно опасной женщины в черной каньлиньской одежде, воплощение почтения и долга.

– Да, – вздохнул он. – Устраивает.

Какой смысл отвечать по-другому?

* * *

– «Шандай» – это мой брат! – Голос Ли-Мэй звучит громче, чем ей хотелось. Они одни все-таки, вокруг них только волки на огромном пространстве, и солнце только что взошло. Но сердце ее стремительно бьется. – Ты это пытаешься сказать? Его имя? Шэнь Тай?

Он оборачивается и смотрит на нее. Вокруг свет, бледный и ласковый, согревающий землю. Туман поднимается, рассеивается. Она впервые может ясно рассмотреть его, и теперь понимает, кто этот человек.

Тай рассказал им, что произошло. Ну, он рассказал отцу, а Ли-Мэй пряталась среди ив возле реки.

Этот человек со скованной, широкой походкой и погасшими глазами – наверняка тот самый, на которого была направлена магия шамана так много лет назад. Который чуть не умер. Или наполовину умер. Или его превратили в какое-то… существо, подвешенное между живыми и мертвыми.

Тай не сумел тогда объяснить отцу точнее, поэтому Ли-Мэй не поняла. Не могла понять, даже глядя на него сейчас. Но личность совпадала, и вспомнилось даже имя – Мешаг, сын Хурока, – словно сложились детали деревянной головоломки, игрушки, которую ее мать и Вторая мать иногда привозили домой для нее по базарным дням, давным-давно.

Мне следует прийти в ужас, думает Ли-Мэй. Он может быть чудовищным призраком, хищником, как его волки – злобным, готовым сожрать.

Но он не такой, и поэтому она не боится. Он не тронул ее. Даже волки ее не тронули. Он… он меня спасает, приходит ей в голову. И он спасает именно ее – не настоящую принцессу, дочь императора, потому что…

– Ты меня уводишь из-за того, что сделал Тай?

Он смотрит на нее в упор, принимая ее взгляд в нарастающем свете. Долгое мгновение спустя, во время которого его распущенные волосы развеваются на ветру, заслоняя лицо, он резко кивает – подбородок вниз и снова вверх.

– Да, – отвечает он. – Шань… Шэньдай.

Ли-Мэй внезапно чувствует, что начинает дрожать и готова расплакаться. Ей это очень не нравится, но одно дело, быть совершенно уверенной в своей догадке, а другое – стоять здесь с призрачной фигурой и волками и слышать, что это правда.

– Откуда ты узнал, что я у них? Откуда знал, что нужно прийти?

Она всегда умела придумывать вопросы. Но ее голос прозвучал совсем тихо. Она боится этого ответа. Вероятно, по той же причине, по которой всадники богю боялись этого человека вчера ночью.

Магия, будь то предсказания судьбы Школы Безграничной ночи в Синане, эликсиры и заклинания алхимиков или более мрачные и кровавые здешние обряды с зеркалами и бубнами, это… нелегкая область. А история, рассказанная ее братом так много лет назад, остается самой ужасной из всех, что ей доводилось слышать в жизни.

Возможно, этот человек это чувствует? Или, может быть, по совершенно другой причине он лишь встряхивает тяжелой головой и не отвечает. А потом снимает висящую у бедра кожаную флягу и протягивает ей, вытянув руку прямо вперед.

Ли-Мэй не повторяет вопрос, просто берет воду, пьет. После этого наливает немного на ладонь и умывается, хотя в этом нет смысла. Она боится, что он рассердится за такую трату воды, но он ничего не говорит.

Его глаза внушают тревогу. Если она будет думать о том, как они стали такими черными и безжизненными, она будет бояться. Он не мертв, говорит она себе. Повторяет это про себя, словно для большей убедительности. И понимает, что ей, может быть, нужно будет все время напоминать себе об этом.

Он произносит неуклюже, но на ее языке:

– Пещера не далеко. Ты отдыхать. Я находить лошадей.

Она оглядывается вокруг. Во все стороны раскинулись степные просторы. Озеро уже скрылось из виду, осталось позади. Туман растаял.

– Пещера? – переспрашивает она. – Здесь?

На мгновение ей кажется, что ему смешно. Его рот дергается, одна его сторона. В глазах – ничего. Они поглощают свет, и свет умирает.

Ли-Мэй возвращает флягу. Он закрывает ее, вешает на плечо, поворачивается и идет дальше. Она идет за ним.

«Шандай».

Этот мир, решает Ли-Мэй, такое странное место, что его не могут объяснить учения любых мудрецов. Остается удивляться, почему боги на своих девяти небесах создали его таким.

Они довольно быстро приходят к пещере. Ли-Мэй не замечает обрыва впереди. Стоя на краю, она видит лишь неглубокую долину, а в ней – еще одно маленькое озеро. По берегам растут полевые цветы. На дальнем берегу склон более крутой.

Они спускаются и идут к озеру. Утро уже в разгаре, воздух потеплел. У озера Мешаг наполняет флягу. Ли-Мэй хорошенько умывает лицо, распускает и снова закалывает волосы. Он наблюдает за ней, с бесстрастным лицом. Он не мертвый, напоминает она себе.

Вожак волков ведет их к пещере на восточном конце. Вход в нее полностью скрывает высокая трава. Ли-Мэй никогда бы не заметила ее. И никто бы не заметил, не зная, что она здесь.

Этот человек и эти животные здесь не в первый раз, понимает Ли-Мэй. Богю указывает рукой, и она заползает, на локтях и коленях, подавляя страх, в волчье логово.

Туннель узкий. Дальше отсек, где явно рождались детеныши: вокруг запах волков и мелкие косточки. Она их чувствует под ладонями и коленями. В темноте ее начинает охватывать паника, но затем пещера расширяется. Ли-Мэй оказывается в помещении с грубыми каменными стенами и потолком, который не может даже различить. Она поднимается на ноги. По-прежнему темно, но не совсем. Свет просачивается откуда-то сверху, через отверстия, выходящие на поверхности скалы где-то высоко, поэтому ей кое-что видно.

Странность этого мира.

Мешаг появляется из туннеля. Волки не последовали за ними. Сторожат снаружи? Она не знает. Да и откуда ей знать? Она находится в волчьем логове, в степях богю, за границами мира. Ее жизнь… ее жизнь привела ее сюда. Странность…

Он подает ей мешочек и флягу:

– Здесь еда. Не уходить. Ждать. Мой брат придет за нами, очень скоро.

«Мой брат». Его брат – наследник кагана. Тот мужчина, за которого ей полагалось выйти замуж. Она – катайская принцесса, невеста по договору.

Ли-Мэй смотрит на стоящего рядом человека. Его речь, думает она, стала более понятной. Способны ли мертвые учиться?

Он не мертвый, напоминает она себе.

– Куда ты пойдешь? – спрашивает она, стараясь не выдать страха в голосе. Одна, пещера в дикой степи, волки…

На его лице нетерпение. Это почти облегчение – видеть такое обычное выражение лица, если не смотреть в глаза.

– Лошади. Я уже говорил.

Он действительно говорил. Она кивает и пытается снова собрать факты, с которыми можно работать. Она бы не могла сказать, почему это ей важно, но это важно.

– Твой брат. Ты выступаешь против него? Ради меня? Ради… ради Шэнь Тая? Моего брата?

Здесь остаточно светло, и она видит, что его глаза остаются темными. В них ничего нельзя прочесть. Это наводит ее на мысль о том, как много из того, что она знала – или думала, что знает – о людях, сказали их глаза.

– Да, – наконец произносит он.

Но он молчал так долго, что она приходит к выводу: этот ответ – не совсем правда. Возможно, она ошибается. Возможно, он просто пытался решить, говорить ли ей? Она все равно чувствует…

– Что он с тобой может сделать? Твой брат?

Он снова пристально смотрит на нее. Снова колеблется.

– Он хочет меня уничтожить. Но раньше не мог найти. Теперь он будет думать, что сможет.

«Уничтожить». Не убить. Но это, возможно, всего лишь язык, слова… Она усиленно думает.

– Он думает, что сможет найти тебя, следуя за мной?

Он кивает. Это его единственное движение подбородком, вниз и вверх.

– За всеми нами. Волки. Я позволил себя увидеть.

– Вот как? Ты этого не делал? Раньше?

– Не так близко от него. Или от его шаманов. Не трудно. Степь широка.

Можно даже вообразить, что видишь улыбку. Почти…

Ли-Мэй опускает голову думает. Снова поднимает взгляд и говорит:

– Я тебе благодарна. Ты… очень рискуешь. Ради меня.

Она кланяется. Дважды, правый кулак в левой ладони.

Она еще так ему не кланялась, но это правильный жест. Пусть ее называют принцессой, но она не принцесса, и все равно это не имеет значения.

Мешаг (мне нужно начать называть его по имени, думает она) лишь смотрит на нее. Она видит, что его не смутил ее поклон. Он – наследник кагана, думает она. А я так далеко от дома…

Он тихо говорит:

– Я тоже хочу его уничтожить.

Ли-Мэй моргает. Он смотрит на нее – мертвые глаза, голая грудь и волосы до талии, – такой чужой, в этой пещере, куда просачивается сверху слабый свет.

– Он сделал это со мной. Мой брат.

И все начинает проясняться, один кусочек головоломки за другим ложится на свое место.

Мешаг еще не вернулся. По ее расчетам полдень давно миновал, хотя трудно определить время внутри пещеры. Теперь вниз проникает больше света – солнце стоит высоко. Ли-Мэй поела и даже ненадолго забылась беспокойным сном, лежа на земле и гальке и положив под голову неудобный мешочек. Она явно не принцесса, если может так спать.

Разбуженная каким-то шумом, который, наверное, ей почудился, она распустила и снова подвязала волосы, потратила немного воды, чтобы снова вымыть руки.

Она не должна выходить наружу. Можно не обратить внимания на приказ – она за свою жизнь не обращала внимания на множество указаний, – но она не склонна этого делать. Побег ей тоже не приходит в голову.

Во-первых, она понятия не имеет, куда идти. Во-вторых, тот человек, которому ее отправили в жены, ищет ее. Она в этом не сомневается и не хочет, чтобы ее нашли. Не хочет прожить всю жизнь в этой степи. Возможно, у нее не останется другого выхода (кроме смерти), но в данный момент, по крайней мере, один выход брезжит в темноте, словно светлячок в ночной долине. Или в пещере.

Она не имеет представления, что собирается сделать Мешаг, но он помогает ей, и это начало, правда? Это может привести ее к гибели, или он может решить потребовать себе ее тело в качестве трофея в войне с братом и взять ее прямо здесь, на земле и камнях. Но что она может с этим поделать, в любом варианте?

Она бы предпочла (это слово кажется абсурдным) быть по-прежнему с императрицей, служить ей – даже в ссылке, не в Да-Мине. Или, еще лучше, очутиться дома прямо сейчас, в начале лета. Она слишком хорошо это себе представляет. Но такие мысли и воспоминания сейчас ей не помогут.

Ли-Мэй сидит, обхватив согнутые колени. Она позволяет себе слезы (никто ведь не видит), а потом прекращает плакать и оглядывается вокруг, наверное, в сотый раз: низкий, узкий туннель, ведущий наружу, кривые стены пещеры, поднимающиеся к свету, мягко льющемуся из отверстий с одной стороны. Камни и галька, разбросанные кости. Конечно, волкам нужно есть и кормить детенышей. Она содрогается. Есть еще один туннель, больший, чем тот, что ведет к входу. Он уходит в глубину. Она увидела его, когда вошла сюда.

Ли-Мэй не может сказать, почему она решает исследовать этот туннель. Беспокойство, желание делать хоть что-нибудь, принять решение, пусть даже незначительное. Терпение не входит в число достоинств Шэнь Ли-Мэй. Мать часто говорила с ней об этом.

Она обнаруживает, что можно стоять во втором туннеле, если слегка согнуться. Воздух кажется ей хорошим, когда она идет по нему. Впрочем, Ли-Мэй не знает, как понять, если он вдруг станет плохим. Она касается шершавых стен с обеих сторон и напрягает зрение, потому что свет начинает слабеть.

Собственно говоря, идет она недолго. Еще одна пещера для родов, думает она, хотя не понимает, почему к ней пришла эта мысль, уже два раза.

Ли-Мэй выпрямляется во второй пещере, не такой большой, не такой высокой. Здесь холоднее. Она слышит слабый звук падающих капель.

Еще кое-что по-другому: здесь не пахнет волками. Она не понимает почему. Разве они не сделали бы свое логово более глубоким, чтобы уйти как можно дальше от внешнего мира? Чтобы защитить щенков? Что их не пустило? И значит ли это, что ей тоже не следует здесь находиться? Она не знает. Ответы слишком далеки от той жизни, которую она прожила.

Затем, когда глаза Ли-Мэй привыкают к более слабому свету, она видит то, что находится в этой пещере.

Обе ладони взлетают к ее рту, словно для того, чтобы запереть внутри звук. Словно вздох или вскрик был бы святотатством. Ее следующая мысль: возможно, она все-таки понимает, почему животные не пришли сюда. Потому что это должно быть – наверняка должно быть – местом сосредоточия силы.

На стене перед собой Ли-Мэй видит, не слишком четко в полумраке, но достаточно ясно, коней.

Неисчислимое количество коней, хаотично перемешанных, нагроможденных друг на друга на всем пространстве, уходящем в темноту. Целые кони, половинки, у некоторых только головы, шеи и гривы. Мчащаяся, беспорядочная, рассыпающаяся масса. Это табун – все головы повернуты в одну сторону, они бегут в одном направлении, вглубь пещеры. Кажется, что они с топотом мчатся по изогнутым стенам. И Ли-Мэй понимает, как только видит их, как только они возникают из темноты на стене, что эти нарисованные, бегущие фигуры невообразимо древние.

Ли-Мэй поворачивается вокруг своей оси в центре потока. На противоположной стене – другое стадо, несущееся галопом в том же направлении. Фигуры коней накладываются друг на друга с дикой, расточительной интенсивностью, такие живые, такие яркие, даже при этом очень тусклом свете, что она мысленно слышит звуки. Дробь копыт по твердой земле. Кони степей богю. Но до того, как племена богю пришли сюда, думает она. На этих стенах нет людей, и кони не укрощенные – свободные, текущие, подобно реке в половодье, к восточному концу пещеры и вглубь нее. Туда, где, как она сейчас видит, находится третий туннель.

Внутри нее возникает какое-то чувство, примитивное и непререкаемое. Оно запрещает ей идти туда. Это не для Шэнь Ли-Мэй. Она здесь чужая, и знает это.

Высоко над щелью входа изображение, намного крупнее всех нарисованных коней: ржаво-коричневый, почти красный жеребец с крутой грудью и с ясно показанным половым органом. А на его теле, по всему телу – и только на нем одном – Ли-Мэй видит отпечатки человеческих ладоней, сделанные более светлой краской, словно заклеймившие этого коня или покрывшие его татуировками.

Она не понимает смысла этого, и даже не надеется когда-нибудь понять, сколько бы ни жила. Зато чувствует здесь ужасающе древнюю силу и ощущает в себе жажду прикоснуться к ней или овладеть ею. Она уверена, что те, кто оставил отпечатки своих ладоней на стене, на нарисованном теле этого царя-коня (сделали ли они это века назад или пришли недавно по этим туннелям), воздавали почести этому табуну, поклонялись ему.

И, возможно, тем, кто нарисовал здесь этих коней, прокладывая путь дальше, в глубину.

Ли-Мэй не последует за ними туда. Она не такой человек, и она слишком далеко от дома. Девушка мысленно видит преграду там, где начинается этот третий туннель. Это не то отверстие, куда она может войти. Ее прежней жизнью не руководила магия, она не была пропитана или сплетена с магией. Ей не нравился мир, даже при дворе, в котором присутствовали алхимики, поглаживающие узкие бороды, и астрологи, бормочущие над своими схемами.

И все же она смотрит на этих коней и, не в состоянии остановиться, все поворачивается и поворачивается вокруг своей оси. Чувствуя, что у нее начинает кружиться голова, подавленная, поглощенная этим великолепием, этим богатством. На этих стенах так много силы – подавляющей, внушающей такое благоговение, что впору разрыдаться.

У Ли-Мэй возникает ощущение, что время растягивается, уходит все дальше назад. Так далеко, что невозможно осознать. По крайней мере, не может она – Шэнь Ли-Мэй, единственная дочь катайского генерала Шэнь Гао. Внезапно она думает о том, что сказал бы ее отец, если бы оказался с ней в этом потаенном месте. Трудная мысль, потому что, если бы он был жив, ее бы здесь не было.

И в этот момент девушка слышит звук, который заставляет ее прекратить вращение и застыть на месте, обратившись в слух. Капли воды? Не то. Она почти уверена, что слышала… стук копыт коня. Ее охватывает страх.

Потом другой звук: кто-то входит из первой пещеры во внутреннюю. Это не пугает ее, напротив, ободряет. Мешаг ушел достать коней. Он знает, где она. Тот звук, который она слышала – слабо, – донесся снаружи. Настоящий конь, а не сверхъестественное ржание жеребца-призрака на этих стенах.

Ли-Мэй видит, как Мешаг входит. Выпрямляется. Она уже готова заговорить, когда он поднимает руку, прижимая три пальца к губам. Страх возвращается. Почему молчание? Кто там, снаружи?

Он жестом зовет ее за собой, поворачивается, чтобы провести по короткому туннелю в более широкую и светлую первую пещеру. Она бросает последний взгляд на коней вокруг нее, на коня-царя с человеческими ладонями на нем, а потом уходит оттуда.

В большей пещере, где отверстия наверху пропускают свет, Мешаг снова оборачивается и снова прижимает пальцы к губам, призывая к молчанию. Теперь он одет в кожаный жилет поверх длинной, темной туники. Интересно, какую одежду он нашел для нее?

Ли-Мэй открывает рот, чтобы шепотом спросить его (конечно, шепотом можно?), но резкий жест приказывает молчать. Глаза Мешага сердито сверкают в тусклом свете, льющемся сверху.

Ли-Мэй отмечает это и ничего не говорит, лишь медленно втягивает воздух.

Он снова делает ей знак следовать за ним и поворачивается, чтобы вывести их обратно на дневной свет.

Она подходит к нему сзади вплотную. И у входа в туннель, который выведет их наружу, в тот момент, когда он низко пригибается, чтобы войти в него, Ли-Мэй наносит ему удар в шею сбоку Кинжалом, который все время держала в рукаве.

Она вонзает кинжал, потом дергает его на себя изо всех сил, понимая, что у нее будет только один этот шанс. Не зная, как надо убивать человека. Потом выдергивает его и снова наносит удар, и в третий раз, уже рыдая.

Мешаг издает всего один стон – странный грудной звук. И падает со звоном прямо у входа в туннель.

Все еще плача (а она не из тех женщин, которые плачут), Ли-Мэй снова наносит удар кинжалом, на этот раз в спину. Металл ударяет по металлу, оружие гнется и выворачивается в ее руке. Ли-Мэй в отчаянии, в ужасе, но богю лежит там, куда упал, и теперь она видит, как много вокруг крови.

Она отползает в сторону, сжимая испачканный клинок. Пятится к стене пещеры, не отрывая от мужчины глаз. Ли-Мэй понимает, что, если он встанет или хотя бы пошевелится, она закричит и не сможет остановиться.

Ничего. Никакого движения. Только ее собственное быстрое и прерывистое дыхание громко отдается в ушах. Свет в этой пещере такой же, как и прежде. Этот свет спас ее, дал подсказку. Если она не ошиблась, конечно.

Она кладет рядом с собой кинжал. Ее руки все еще трясутся, она не может остановить эти судороги. Она убила человека. Она совершенно уверена, что убила человека.

Это не Мешаг. Не он! Она произносит последние слова вслух, сама шокированная звуком и хрипотой своего голоса. Это не может быть он, не должен быть он!

Ей нужно знать наверняка. Но это можно сделать, только если посмотреть. Это значит – вернуться туда, где лежит тело, лицом вниз, перед туннелем. Для этого нужна смелость. Ее у нее больше, чем она думает.

Держа себя в руках, она действительно ползет назад, сжимая кинжал. На полу пещеры камешки, они царапают ее колени. У нее болит запястье, с того момента, когда нож вывернулся. Почему он вывернулся? Ей кажется, она знает, почему. Но чтобы быть уверенной, Ли-Мэй нужно прикоснуться к убитому ею человеку.

Она и это тоже делает: оттаскивает труп за ноги от входа в туннель. Там, где он сейчас лежит, больше света. С усилием, застонав, она переворачивает тело на спину. В ее воображении мелькает ужасная картинка: мертвец, встающий в это самое мгновение. Встающий, чтобы…

Он мертв. Он не встанет. И он не Мешаг.

Этот человек старше, с худым лицом и с редкими, седыми волосами Он совсем не похож на Мешага, сына Хурока. Теперь. Хотя и был похож раньше. Он выглядел точно как Мешаг, во всем, кроме одного. И это говорит ей о том, кто этот человек. Кем он был, поправляет себя Ли-Мэй. Он мертв. Я его убила.

Своим покрасневшим, согнутым клинком она вспарывает его жилет, от груди до живота. Разрывает тунику обеими руками. И видит металлические зеркала, которыми обвязано его тело – блестящие в льющемся сверху бледном свете…

* * *

Поистине, человеческая природа такова, что мы ищем – и даже требуем – порядка и системы в нашей жизни, в потоке и постоянном движении истории и нашего собственного времени.

Философы отмечали это и размышляли над этим. Советники принцев, императоров, царей иногда предлагали использовать, эксплуатировать, формировать это желание, эту потребность. Придумать способ направить повествование, события, историю времени, войны, династии, чтобы люди понимали их так, как пожелает правитель.

Без системы, без этого ощущения порядка, чувство неуверенности, потерянности в мире без цели и направления может погубить даже самого сильного человека.

Учитывая это, любой философ или советник должен был счесть многозначительным, что второй сын и единственная дочь генерала Шэнь Гао, в свое время получившего почетную должность Командующего левым флангом на Усмиренном западе, в одно и то же утро убили человека на очень большом расстоянии друг от друга.

Сын уже делал это прежде. Дочь – нет, и никогда не ожидала этого от себя.

Что касается значения, которое следует придать такому совпадению, системы, заложенной в этой истории…

Кто может пересчитать под девятью небесами драгоценные жемчужины наблюдений, которые можно извлечь из подобных моментов? Кто осмелится сказать, что он точно знает, какую именно жемчужину нужно поднести к тому свету, который нам дан в нашем путешествии, и объявить ее настоящей?..

* * *

В конце концов, Ли-Мэй вспоминает о том стуке копыт, который она тогда услышала: она боится, что это животное ее выдаст, наведет на пещеру, если оно все еще где-то рядом.

Впрочем, этого может и не произойти. Волки, возможно, прогнали его прочь. Или убили. Ли-Мэй чувствует себя странно пассивной после того ужасного приступа деятельности: убитый ею человек лежит неподалеку, его кровь густеет на камне. Словно она исчерпала свой запас сил, способность играть дальше свою роль, помочь себе. Она может лишь ждать и смотреть, что будет дальше. Это неожиданно очень спокойное состояние.

Просто сидишь, прислонившись к стене и вытянув ноги, среди камней и костей животных, и запаха волков, и редкого хлопанья крыльев летучих мышей или птичьего крика над головой, и ждешь, кто – или что – придет за тобой. Тебе ничего не нужно делать, да и делать больше нечего. Нет смысла выходить наружу – тебя могут увидеть. Да и куда ты пойдешь отсюда или даже поедешь верхом, – одна? У тебя нет нужной одежды, нет еды, и где-то там волки…

Поэтому Шэнь Ли-Мэй до странности спокойна, когда слышит, как кто-то входит в пещеру по туннелю. Она поднимает глаза, но не встает и не пытается спрятаться. Зато держит в руке свой погнутый нож.

Мешаг входит, выпрямляется и оглядывается вокруг. Ли-Мэй видит, как он осознает, что произошло. Она пристально всматривается в него, хотя совершенно уверена, что это не новый обман.

Он опускается на колени рядом с лежащим человеком. Ли-Мэй видит, что Мешаг старается не задеть кровь на полу пещеры. Потом встает и идет к ней. Она смотрит ему в глаза.

– Это был шаман? – спрашивает Ли-Мэй, хотя уже знает ответ.

Мешаг коротко кивает.

– Он сделал себя почти точно похожим на тебя. Но не сказал ни слова. Он вел меня наружу, когда я… – Она не договаривает.

– Что было не мной?

Она встает, перед тем как ответить. Отряхивает штаны и тунику от каменной пыли. Видит, что еще они испачканы кровью. Ее так легко не стряхнуть.

– Его глаза, – отвечает Шэнь Ли-Мэй. – Его… твои не могли бы так блестеть. – Она гадает, не ранит ли его такой ответ. То, что он подразумевает.

Но Мешаг, похоже, улыбается. Она почти уверена, что видит улыбку, но потом это выражение исчезает. Он говорит:

– Я знаю. Я видел свои глаза в воде. В… лужах? Правильное слово?

– Да, в лужах. Они у тебя такие с тех пор, как с тобой случилось… это?

Глупый вопрос, но он лишь снова кивает:

– Да, с тех пор. Мои глаза мертвые.

– Нет, не мертвые! – с неожиданной силой возражает она. Он кажется удивленным. Ли-Мэй сама удивляется. – Твои глаза черные, но они не… ты не мертвый!

На этот раз улыбки нет.

– Нет. Но слишком близко к чему-то другому, – отвечает он. – До того, как Шан… как Шэндай пришел. В тот день.

В тот день…

– И именно твой брат?..

– Да.

– Ты это точно знаешь?

– Я это знаю.

– А этот? – она показывает на тело. – Его послал он?

Неожиданно Мешаг качает головой. А она уже думала, что начала понимать.

– Нет. Слишком быстро. Я думаю, он увидел меня, когда я пошел искать коня. Или раньше, когда мы сюда пришли.

– Он увидел возможность меня захватить?

– Для себя или ради награды, может быть. Он меня узнал. Знал, кто я. Ему могло подсказать наблюдение за волками. Потом он потратил время на то, чтобы сотворить заклинание превращения.

Ли-Мэй усиленно соображает.

– Он мог просто войти и схватить меня, когда ты ушел? Нет?

Мешаг обдумывает это.

– Да. Наверное, он хотел отвести тебя к ним. Может, боялся, что ты убьешь себя, поэтому он изменился.

Она прочищает горло. У нее болит рука.

– Теперь нужно уходить, – говорит он.

– А с ним что?

Мешаг кажется удивленным. Показывает на разбросанные вокруг кости:

– Оставим волкам. Так мы всегда делаем… – Он молчит и кажется несколько смущенным. Потом говорит: – Было хорошо убить этого человека. Было очень… отвага? Такое слово?

Ли-Мэй вздыхает:

– Отважно. Наверное, это нужное слово.

Он снова колеблется. Делает скованный жест рукой:

– Ты видела, что в следующей пещере?

– Коней? Видела. Дальше не ходила. Я не чувствовала себя… отважной.

– Нет, – он качает головой. – Это правильно. Не надо ходить. Только для священников. Для тех, кто ходит к духам. Очень старые. Но ты видела последнего коня? Наверху?

– Видела.

Он смотрит на нее и, кажется, принимает решение:

– Пойдем. Мы сделаем одну вещь, потом уйдем.

Ли-Мэй исчерпала свой запас сил, поэтому не сопротивляется и позволяет ему отвести себя обратно в полутьму пещеры с конями. С этими животными на стене, давным-давно нарисованными одно поверх другого. И она смотрит, как он входит в последнюю пещеру, в ту, куда она не захотела войти. Очень старую.

Он выходит оттуда с плоской глиняной чашей, наливает в нее воды из второй фляги, которая у него с собой, и помешивает деревянной палочкой. Его движения скованны, как обычно. В них нет грации, в этих движениях. Удивительно, но она уверена, что эта грация когда-то была…

Он знаком подзывает ее к себе. Ли-Мэй подходит. Мешаг берет ее правую руку – он прикасается к ней в первый раз, – и опускает ее ладонь в чашу. Там какая-то краска, белая или почти белая.

В этот момент она понимает, что происходит.

Он ведет ее, держа за запястье, и кладет ее ладонь на бок царя-коня над туннелем, ведущим в третью пещеру. И там появляется свежий отпечаток среди всех остальных, а это означает, что ее существование, ее присутствие, ее жизнь, то, что она была здесь, теперь отмечено, зарегистрировано. И возможно (она этого никогда не узнает), это действительно сыграет роль в том, что произойдет дальше.

Так трудно увидеть схему жизни или даже быть уверенным, что она есть…

Они уходят из этой пещеры, потом из другой, снова выходят на солнечный свет. Ли-Мэй моргает от яркого дневного света.

Мешаг нашел только одного коня, но конь мертвого шамана еще привязан рядом. Волки ему не угрожают, но он весь в пене от страха. Поэтому у них все-таки есть два коня, а также еда и одежда, которую Мешаг достал неизвестно где.

Он помогает ей сесть на более низкорослую лошадь, а потом сам садится на коня шамана и успокаивает его, и они едут по тропе из долины, потом на восток. Солнце над головой, волки бегут рядом.

Ли-Мэй не имеет ни малейшего представления, куда он ее везет. Но она жива и не едет покорно навстречу судьбе, предначертанной ей вопреки ее воле и желанию. И пока, на этот момент под небесами, этого достаточно…

Глава 14

У цзянь Нин, кавалерист Второго округа, первым увидел господина Шэнь Тая и его коня, когда они возникли, как призраки, из серого рассвета к западу от крепости у Железных Ворот.

Теперь, много дней спустя, он смутно сознавал, что эти двое могут изменить его жизнь – или уже изменили.

Для крестьянских работников и для рядовых солдат ненормально переживать такие перемены в течении жизни. Ты работал на поле, выносил голод или наводнения, женился, рожал детей, дети умирали (и жены тоже). События вдалеке от тебя шли своим чередом, смутно осознаваемые. Возможно, ты слышал о них за чашкой рисового вина в таверне, если бывал в тавернах.

Или ты поступал в армию, и тебя куда-нибудь отправляли, в наше время – обычно далеко от дома. Ты копал траншеи и отхожие места, строил и перестраивал стены и здания гарнизона, ездил в патруль для защиты от бандитов или диких зверей, подхватывал лихорадку, выживал или умирал, маршировал, в увольнении действительно посещал таверны и бордели торговых городков. Иногда сражался, выживал или погибал в бою, получал ранения, иногда – лишался глаза или руки и жалел, что не погиб. Далекие события среди больших людей, возможно, чаще достигали твоих ушей в виде армейских слухов, но они мало что для тебя значили, если речь не шла о крупной военной кампании или о мятеже.

Перемены не были частью жизни, в рамках понимания и опыта Уцзянь Нина. С этой истиной в данный момент… происходили перемены.

Во-первых, он находился потрясающе близко от Синаня, от возможности впервые в жизни увидеть столицу. Всего на расстоянии пары дней пути, как ему сказали.

По мере того как они ехали на восток от Чэньяо, местность вокруг менялась. Поля пшеницы и овса, редкие тутовые рощи (шелковичные фермы размещались позади них, подальше от шумной дороги) сменялись одной деревней за другой, потом – более крупными городами, стоящими так близко, что теперь можно было сказать, что они переходят друг в друга. И – люди, все больше людей. Колокольный звон храмов не в призрачной тишине, а едва различимый в шуме громких людских голосов. Мелкие фермы – сладкий картофель, конские бобы – втиснуты между деревнями, зажаты ими.

По имперской дороге тек в обе стороны бесконечный поток базарных повозок или фургонов дровосеков, создавая заторы и замедляя движение. Ему сказали, что это самая дальняя окраина Синаня. Они подъезжают все ближе.

Нин раньше никогда не думал об этом и не желал этого. Столица была так же далеко за пределами его досягаемости, как море. Если честно, она приводила его в ужас: так много людей. Уже так много… Солдат старался не показывать этого, и так как никто из их компании не смотрел на него, а он мало разговаривал, ему казалось, что он сохранил свою тайну. Иногда Нин ловил себя на том, что нервно насвистывает.

Пока они путешествовали, он гадал, как относятся другие солдаты к приезду в столицу. Теперь их было тридцать всадников, а не только те пять, которые выехали из крепости у Железных Ворот для сопровождения господина Шэня. Губернатор Сюй настоял, чтобы Шэнь Тай, как почетный офицер армии Второго округа, везущий чрезвычайно важное сообщение (и едущий верхом), имел сопровождение – и охрану.

Солдаты из крепости у Железных Ворот сердились и насмехались (Нин не понимал этого юмора, но знал, что вообще плохо его понимает), потому что считали, что именно небрежность стражников губернатора чуть не привела к гибели господина Шэня в Чэньяо.

Один из приятелей Нина из их крепости, не отличавшийся недостатком собственных мнений и отсутствием голоса, чтобы их высказывать после хорошей выпивки, сказал, что, по его мнению, никого из тех солдат, которые стояли на страже возле их гостиницы в ту ночь, уже нет в живых.

Пусть губернатор Сюй уже не так молод, сказал он, но он не проявляет никакой склонности удалиться на покой к фруктовым садам и прудам с форелью. Он богат, аристократичен, известен тем, что у него есть соперники среди других военных губернаторов. Особенно – один крупный соперник, произнес он с понимающим видом, словно все за столом должны понять, кого он имеет в виду. Хотя Нин не понял, его это не волновало.

Если бы Шэнь Тая убили (или его коня, подумал Уцзянь Нин с искренним ужасом), это, очевидно, очень плохо отразилось бы на губернаторе. Нин многого не понимал и не слишком размышлял об этом, но с того момента, как они покинули Чэньяо, он старался держаться как можно ближе к господину Шэню и Динлалу. Он уважал Шэнь Тая; он любил коня. Как можно не любить этого коня, думал Уцзянь Нин?

Женщина-телохранительница, которая их всех немного пугала (и служила темой грубых шуточек по вечерам), кажется, решила, что Нин в порядке. Пару раз сделав насмешливое лицо, она примирилась с тем, что он держится поблизости от них во время пути или когда они останавливались на ночлег.

(Нин не понимал ее взглядов. Он не знал, что можно найти в этом смешного, но научился мириться с тем, что то, что вызывает у других улыбку, может его озадачивать.)

Теперь на закате они останавливались в больших гостиницах при имперских почтовых станциях. У них были документы, подписанные губернатором. Это означало хорошую еду и смену лошадей.

Динлала всегда доверяли Нину в конце дневного перегона. Он старался не показывать своей гордости, но она, вероятно, была заметна. Он разговаривал с конем по ночам, просыпался и уходил из помещения, где спал с другими солдатами, приносил в стойло яблоки. Иногда даже ночевал там.

Господин Шэнь почти не смотрел на него по дороге, как и ни на кого из них. Он иногда разговаривал с телохранительницей, чаще – с поэтом, который присоединился к ним (еще одна загадка). Его волновало, быстро ли они едут. Никто из солдат не знал почему, даже тот, кто вел себя так, будто все знает.

Если Вэй Сун и поэт знали причину они никому не говорили. Поэта звали господин Сыма. Другие сказали, что он знаменит. Бессмертный, объявил один из них. Нин ничего не знал об этом, но не думал, что кто-то может быть бессмертным. Разве что император.

Он знал только, что Шэнь Тай очень торопится попасть в Синань.

Вот Нин не торопился, совсем, но его желания и стремления были подобны желаниям шелковичного червя, который плетет паутину в приглушенном свете и в тишине, и живет только для этого…

На пятый день после отъезда из Чэньяо, перед самым арочным мостом через реку, который Тай всегда любил, они подъехали к дороге, ответвляющейся на юг и бегущей вдоль реки.

Конечно, он знал, что этот момент приближается, и все же старательно не смотрел в сторону этой дороги, когда они достигли перекрестка, и даже пустил коня быстрее с притворным равнодушием, когда они ехали по мосту над сверкающей водой. Он видел в потоке лепестки цветов сливы.

Это было трудно. Он знал эту южную дорогу, как отражение собственного лица в бронзовом зеркале, – каждый ее поворот, каждый подъем и спуск. Знал городки и деревни у дороги, поля, тутовые рощи и шелковичные фермы. Единственный винный магазин с действительно хорошим вином, и места, где можно найти женщину и постель между имперской дорогой, по которой они ехали, и домом, где он вырос. Где сейчас его матери и младший брат, и могила отца.

Но нет его. Нет Лю. Нет Ли-Мэй.

Они трое были в широком мире, они затерялись в нем. В пыли и шуме, нефрите и золоте. После двух лет у озера Тай не понимал, как он к этому относится; он двигался на восток так быстро, что у него не было времени подумать о таких вещах. Он решил, что это составляющая пыли и шума: никогда нет времени.

Ли-Мэй должно быть еще хуже. Тай помнил пыльные бури севера. Реальные бури – колючие, слепящие, опасные, а не рожденные воображением поэта. Его охватывал такой гнев, когда он думал о ней…

Когда они ехали мимо поворота на юг, его просто потянуло в ту сторону, и это было почти физическое ощущение. Прошло уже больше двух лет с тех пор, как он был там, видел ворота в каменной стене, отполированные временем статуи рядом с ними (чтобы отпугивать демонов), всегда подметенную дорожку, пруды с золотыми рыбками, крыльцо, сад, реку…

Памятник на могиле отца уже должны были поставить, подумал он. Отведенное для этого время прошло. Мать должна была все сделать правильно, она всегда все делала правильно. Но Тай не видел этого могильного камня, не поклонился ему, не знал, что на нем написано, какой стих выбрали, какие памятные слова, какого каллиграфа выбрали, чтобы сделать эту надпись.

Он был у Куала Нора. А теперь ехал в другое место, минуя дорогу, которая привела бы его к дому. Ночью там было бы тихо, подумал он, после двух лет, проведенных с голосами мертвых.

Тай знал, что такая спешка почти бессмысленна. Она превратилась в некий показной жест, демонстрацию любви к сестре, ради которой он так гнал всадников и коней к Синаню, совершенно напрасно.

Она уже уехала, когда Сыма Цянь покинул столицу, так сказал поэт. Решение было приято до того, как бедный Янь выехал в поместье семьи Тая, думая, что найдет его там, чтобы сообщить ему, как с ней поступили. Если бы он был дома, он мог бы успеть, а теперь уже поздно. Так почему он так рвется вперед, почему все они просыпаются до восхода солнца и скачут до наступления ночи? Дни теперь длиннее, приближается летний праздник.

Никто не жаловался, ни словом, ни взглядом. Солдаты и не стали бы жаловаться (никогда!), но не возражала и Вэй Сун, которая прежде не раз демонстрировала готовность давать ему советы относительно правильного поведения. И Сыма Цянь, который был старше и должен был страдать больше от их спешки, казалось, совсем не страдает. Поэт никогда не говорил с Таем об их спешке, о ее глупости, об отсутствии соразмерности.

Возможно, наблюдая людей всю жизнь, он понял с самого начала то, что Тай осознал лишь постепенно: он мчится по дороге на своем великолепном коне вовсе не ради отчаянной попытки спасти сестру.

Он едет к брату.

Открытие этой истины, признание ее, не принесло ему того спокойствия, которое должно приносить устранение неопределенности. Во-первых, в нем было слишком много гнева. Казалось, гнев находит новый канал с каждым ли, который они проехали, с каждой ночной стражей, когда лежишь без сна, несмотря на усталость после дневной скачки.

Тай не говорил об этом с поэтом, и уж конечно не говорил с Вэй Сун, хотя у него было ощущение, что оба они знают кое-что о том, что его тревожит. Ему не нравилось, что его так хорошо понимают, даже этот новый, ослепительный друг, и, конечно, не эта женщина – воин Каньлиня, которая здесь лишь для того, чтобы его охранять, и только потому, что он принял это неожиданное решение у Железных Ворот. Он мог бы ее теперь уволить. У него тридцать солдат.

Но он ее не уволил. Вместо этого он вспомнил, как она дралась на восходе солнца в саду, в Чэньяо.

День шел к концу. Тай чувствовал это ногами и спиной. Мягкий летний день, легкий ветерок, солнце позади них. На императорской дороге было оживленное движение. Нечего и пытаться ощутить красоту вечера перед наступлением сумерек: слишком много народа, слишком шумно…

Они миновали поворот к его дому три дня назад, и это означало, что до Синаня осталось два дня. Возможно, они будут там уже завтра, прямо перед комендантским часом. Тай очень хорошо знал этот участок дороги, поскольку часто ездил по ней много лет.

Даже в такой толпе они двигались быстро, занимая середину трех полос, отведенных солдатам и императорским всадникам. Пара курьеров, проскакавших галопом, крикнули, чтобы они дали дорогу, и они посторонились, столкнув несколько повозок и крестьян с поклажей с дороги в дренажную канаву Курьеры везли полные седельные сумки, явно набитые чем-то большим, чем свитки с посланиями.

– Личи[7] для Вэнь Цзянь! – крикнул один из них через плечо в ответ на вопрос поэта.

Сыма Цянь рассмеялся, потом стал серьезным.

Тай хотел было помочь крестьянам вытащить повозки и товары, но он слишком спешил. Они помогут друг другу, решил он и, оглянувшись, увидел, что был прав. Такой была жизнь сельских жителей: наверное, они бы испугались и смутились, если бы солдаты остановились, чтобы им помочь.

Тай посмотрел на поэта. Конь Цяня скакал рядом с его конем. Динлал мог бы легко обогнать всех остальных, но это было бы глупо. Хотя через день-другой это может быть не так уж глупо. Тай уже думал об этом, о том, чтобы ускакать вперед, тихо явиться в Синань до того, как в сумерках закроют ворота. Ему надо повидать кое-кого, а с наступлением темноты это, возможно, сделать легче.

Лицо его спутника было мрачным, когда они смотрели, как курьеры исчезают в туче пыли впереди, вместе с лакомством для Драгоценной Наложницы. Личи… Военной почтой, загоняя ради этого коней…

– Это неправильно. Это не… – начал Сыма Цянь. И замолчал.

– Несоразмерно? – опрометчиво закончил Тай.

Цянь огляделся, чтобы убедиться, что рядом никого нет. И кивнул:

– Одно из определений для этого. Я боюсь хаоса – на небе, и здесь, на земле.

За эти слова могут побить палками и отправить в ссылку. Даже убить. Тай вздрогнул, пожалев, что заговорил. Поэт это увидел и улыбнулся:

– Приношу извинения. Давай займемся тем, что обсудим стихи Чань Ду! Это всегда доставляет мне удовольствие. Интересно, в Синане ли он?.. Я считаю, он лучший из живущих поэтов.

Тай прочистил горло и продолжил тему:

– Я считаю, что еду рядом с лучшим из живущих поэтов.

Сыма Цянь снова рассмеялся и пренебрежительно отмахнулся:

– Мы очень разные люди, Чань Ду и я. Хотя он любит выпить вина, рад это отметить. – Короткая пауза – Он писал о Куала Норе, когда был моложе. После кампании твоего отца. Ты их знаешь, эти стихи?

Тай кивнул:

– Конечно, – он действительно учил эти стихи.

Глаза Цяня горели, как у тигра.

– Из-за них ты поехал туда? К озеру?

Тай обдумал вопрос.

– Нет. Печаль моего отца послала меня туда. Одно стихотворение… может быть, поставило мне задачу.

Поэт это обдумал, потом стал читать:

Все это правда, господин: на берегах Куала НораБелеют кости много лет.И их никто не собирает. И новых призраков рядыПолны и горечи и злобы.А старых призраков стенанья застыли под дождемв ущелье.И ими полон воздух гор.

– Ты думал, это поэтический образ? Эти призраки?

Тай кивнул:

– Полагаю, все так думают. Если не бывали там.

Короткое молчание, а потом поэт спросил:

– Сын Шэнь Гао, что тебе необходимо сделать, когда мы приедем? Чем я могу тебе помочь?

Тай проехал еще немного. Потом ответил, очень просто:

– Я не знаю. И очень хочу услышать совет: что я должен делать?

Но Сыма Цянь только повторил в ответ:

– Я не знаю.

Они поехали дальше; теперь свет стал насыщенным – близился конец дня, ветер дул им в спину. Тай чувствовал, как он шевелит его волосы. Он протянул руку и погладил гриву коня. Я уже люблю этого коня, подумал он. Иногда это происходит мгновенно…

Поэт произнес:

– Ты мне говорил, что хочешь кого-то убить.

Тай вспомнил. Поздняя ночь в доме удовольствий Белый Феникс.

– Я и правда так сказал. И до сих пор сержусь, но пытаюсь не поступить опрометчиво. Что бы вы сделали на моем месте?

На этот раз он получил ответ быстро:

– Для начала постарайся остаться в живых. Ты представляешь опасность для многих людей. И они знают, что ты приедешь.

Конечно, они знают. Он отправил свои сообщения, и комендант крепости у Железных Ворот, и губернатор Сюй должны были послать письма с гонцами, которые скачут и днем, и ночью.

вернуться

7

Небольшие овальные плоды с кожурой красного цвета, покрытой многочисленными остроконечными бугорками, и светлой желеобразной мякотью, обладающей сладким вкусом с небольшим винным оттенком, немного вяжущей рот.

Но Тай уловил смысл высказанного или хотя бы часть тонкого намека умного человека: действительно, было бы неразумно въехать одному в стены города и сделать то, что он хотел сделать, если бы он решил, что хочет сделать это.

Он почувствовал, что едущий рядом Цянь натянул поводья, придерживая коня. Сдерживая Динлала, Тай посмотрел вперед, в сторону обочины, на поросшее травой пространство за канавой. И понял, что его замысел незаметно пробраться в город с темнотой был более чем глупым.

Он остановил коня. Поднял руку, чтобы остальные сделали то же. Вэй Сун подъехала к ним, а за ней – тот солдат с редкими зубами, имя которого он никак не мог запомнить. Тот, который всегда ухаживал за Динлалом.

– Кто это? – тихо спросила Сун.

– Разве это не очевидно? – задал встречный вопрос поэт.

– Для меня – нет, – резко ответила она.

– Посмотри на карету, – предложил Цянь. В его голосе прозвучало раздражение. Солнце из-за их спин освещало дорогу, траву и карету, которую он разглядывал. – На ней перья зимородка.

– Но это не император! – воскликнула Сун. – Перестаньте говорить загадками. Мне нужно знать, чтобы решить, что…

– Посмотри на солдат! – перебил ее Сыма Цянь. – На их форму.

Молчание.

– О! – произнесла Сун. А потом повторила еще раз.

Поэт смотрел на Тая.

– Ты к этому готов? – Настоящий вопрос, большие глаза смотрят мрачно. – Может быть, у тебя уже не осталось времени, чтобы решить, чего ты хочешь. Его нельзя игнорировать, друг мой.

Таю удалось слабо улыбнуться:

– Я об этом и не мечтаю.

Он послал Динлала вперед, к плотной группе из сорока или пятидесяти солдат, окружавшей громадную, пышно разукрашенную карету. Такую большую, что Тай удивился, как они провели ее по маленькому мостику через придорожную канаву. Может быть, подумал он, один из мостиков, дальше к востоку, больше остальных? У перекрестка дорог?

Это не имело значения. Иногда мозг выбирает такие странные вещи, как эта, и размышляет над ними.

Он услышал топот копыт. Оглянулся. Все-таки он не один: взъерошенный поэт, маленькая, свирепая женщина-воин Каньлиня.

Тай натянул повод, посмотрел через канаву на карету. Ее украшали перья зимородка, как и сказал поэт. Согласно строгому кодексу относительно подобных вещей, они являлись исключительным знаком дома императора, но некоторые люди, достаточно близкие к трону и пользующиеся высоким расположением, могли их использовать, чтобы продемонстрировать это расположение.

Тай напомнил себе, что обитатели дворца – и многие члены различных группировок – могут захотеть не прикончить его, а, если удастся, привлечь на свою сторону.

Он послал Динлала через дорогу на траву у канавы.

Дверца кареты была открыта изнутри. Голос, привыкший командовать, но неожиданно веселый, резко произнес с легким иностранным акцентом:

– Господин Шэнь Тай? Мы поговорим в карете. Иди сюда!

Тай сделал еще один вдох. Выдохнул. Поклонился.

– Почту за честь поговорить с вами, прославленный господин. Давайте побеседуем на почтовой станции к востоку от нас? Ваш слуга должен позаботиться о своих солдатах и друзьях. Они скакали весь день.

– Нет! – ответил человек в карете.

Резко, категорично. Тай по-прежнему не видел говорящего, ведь он сидел верхом на Динлале, у дороги. Голос прибавил:

– Я не хочу быть замеченным и узнанным.

Тай прочистил горло.

– Мой господин, – сказал он, – на этой дороге не может быть ни одного имеющего хоть какое-то значение человека, который бы не понял, кто находится в этой карете. Я встречусь с вами в гостинице на почтовой станции. Может быть, мы поужинаем вместе. Это было бы для меня большой честью.

В окошке кареты показалось лицо. Огромное, круглое, как луна, под черной шляпой.

– Нет, – повторил Ань Ли, обычно называемый Рошань, губернатор трех округов, приемный сын Драгоценной Наложницы. – Полезай ко мне, или я прикажу убить твоих солдат, обезглавить твоего друга, а тебя все равно внести сюда.

Удивительно (учитывая, какой оживленной была только что дорога), но вокруг них каким-то образом образовалось пустое пространство, в обоих направлениях, на восток и на запад. Тай посмотрел вперед, потом через плечо, увидел, что другие путешественники останавливаются. Неожиданно стало тихо.

Это важно, сказал он себе. Важно то, что я сейчас сделаю…

Поэтому он произнес, очень четко выговаривая слова:

– Сыма Цянь! Для меня большое горе, как, несомненно, и для всей империи, что наша дружба может стать причиной конца вашей славной жизни, но я надеюсь, вы поймете, почему это так.

– Конечно, я понимаю, – отозвался поэт. – Что толку в дружбе, если она появляется только тогда, когда чаши щедро наполнены вином?

Тай кивнул и повернулся к женщине-воину:

– Вэй Сун, будь добра, вернись и сообщи солдатам губернатора Сюя, чтобы приготовились к атаке кавалеристов… – он бросил взгляд на всадников у кареты. – Это ваша Восьмая или Девятая армия, почтенный губернатор?

Ответа из кареты не последовало.

Этот человек, должно быть, усиленно думает. Тай только что сказал одну вещь, возможно две вещи, которые он должен учесть. Тай с удовольствием отметил, что его голос звучал ровно, словно он сталкивается с подобным каждый день.

– Полагаю, Девятая, – заговорил поэт.

– Повинуюсь, мой господин, – в ту же секунду ответила Сун.

Тай услышал, как она скачет галопом назад к их всадникам. Он не повернулся посмотреть ей вслед. Он смотрел на карету, на круглое, молчаливое, луноподобное лицо, едва различимое внутри.

– Мой господин, – тихо сказал Тай, – я являюсь офицером, пусть только почетным, Второго военного округа. Командующим кавалеристами, которых отдал под мое начало сам губернатор Сюй. Правила должны определять мои действия в большей степени, чем желания. Я везу важные сведения для двора. Полагаю, вам это известно. Думаю, именно поэтому вы оказали мне честь своим присутствием здесь. Положение не позволяет мне поступить в соответствии с моими желаниями и принять почетное приглашение на тайную беседу с вами. Она будет иметь слишком большое значение, когда столько глаз наблюдает за каретой, украшенной перьями зимородка. Уверен, что вы со мной согласитесь.

Собственно говоря, он был уверен в обратном, но если у него имелась хоть какая-то надежда сохранить свободу собственных передвижений и решений, то ему, безусловно, надо…

Ань Ли из кареты холодно спросил:

– Рядом с тобой действительно тот пьяный поэт? Тот, которого называют Бессмертным?

Тай наклонил голову.

– Да, Изгнанный Бессмертный. Он оказал мне честь быть моим спутником и советчиком.

Сыма Цянь, сидя рядом с Таем на своем коне, слегка поклонился. Тай видел, что он изумленно улыбается. «Тот пьяный поэт».

Мгновение спустя из кареты полился поток ругательств, поражающих своей грубостью даже того, кто когда-то был солдатом.

В воцарившемся потом молчании улыбка поэта стала еще шире:

– Это официальные распоряжения, мой господин? Признаю, мне, в моем возрасте, было бы трудно их выполнить.

Рошань уставился на них обоих. Глаза генерала почти утонули в складках лица. Трудно было разглядеть их, чтобы прочесть его мысли. Из-за этого, понял Тай, он выглядел еще более устрашающим.

Рассказывали, что когда-то, сражаясь на северо-востоке, он одержал победу над армией племени шуоки за пределами Стены, когда подавлял их восстание на границе. Он приказал своим солдатам и союзникам из племени богю отрубить каждому из пленников ступню, а потом уехал со своей армией, уводя с собой лошадей противника, и оставил шуоки умирать в траве или как-нибудь выживать, искалеченными.

Были и другие истории.

Сейчас, своим странным, высоким голосом с акцентом, Рошань сказал:

– Не умничай, поэт. Я не терплю, когда умничают.

– Приношу свои извинения, – ответил Сыма Цянь, и у Тая возникло ощущение, что он говорит серьезно.

– Твое присутствие здесь лимитирует мои действия.

– А вот за это, – хладнокровно произнес поэт, – я извиняться отказываюсь, мой господин. Особенно если ваши действия будут такими, как вы сказали.

Рошань откинулся на спинку сиденья. Они перестали его видеть. Тай бросил взгляд направо. Солнце садилось, ему пришлось прищуриться. Вэй Сун расставляла их людей в оборонительный порядок. Они пока не обнажили оружие. Движение на дороге остановилось. Рассказ об этой встрече теперь полетит впереди них, понял Тай. Он достигнет Синаня раньше него самого.

На то, почему он так поступал, была своя причина. Но был и риск умереть здесь, и другие могли умереть из-за него. Если бы с ними не было прославленного поэта…

Изнутри кареты он услышал:

– Сын Шэнь Гао, прими мои соболезнования в связи со смертью твоего уважаемого отца. Я о нем знал, разумеется. Я отклонился от своего пути на два дня, чтобы поговорить с тобой, и не стану возвращаться в ту гостиницу у почтовой станции. На то у меня есть свои причины. Тебе о них знать не нужно. Но если ты сядешь ко мне в карету, если ты… окажешь мне такую честь… я начну с рассказа о том, что случилось с человеком, которого ты будешь искать, и покажу тебе письмо.

Тай отметил перемену в его тоне. Он осторожно спросил:

– И кто этот человек?

– Его имя Синь Лунь.

Тай почувствовал, как глухо забилось его сердце.

– Лунь? – переспросил он.

– Да. Он организовал отправку к тебе наемных убийц.

Тай с трудом сглотнул. У него пересохло во рту.

– Откуда вам это известно?

– Он мне сам рассказал.

– Когда он… что с ним случилось?

Возможно, было ошибкой спрашивать об этом. Он будет в долгу перед этим человеком, если тот ответит.

Этот человек ответил:

– Его убили несколько ночей назад.

– О! – произнес Тай.

– В ту самую ночь, когда пришло сообщение, что ты едешь в Синань, и известие о подарке принцессы Белый Нефрит. О конях. Твой собственный конь великолепен, между прочим. Полагаю, ты его не продашь?

– В ту самую ночь? – переспросил Тай, проявив некоторую тупость.

Широкое, нелепое лицо снова появилось в окне кареты, подобно луне из-за облаков.

– Так я сказал. Он послал мне срочную просьбу о предоставлении убежища, объяснив почему. Я согласился. Его убили по дороге из дворца Да-Мин к моему дому, – показался толстый палец, прицелился в Тая. – Господин Шэнь, ты знаешь, что не я – источник твоих неприятностей. Это первый министр. Твоя жизнь зависит от того, поймешь ли ты это. Именно Вэнь Чжоу пытается тебя убить. Тебе нужны друзья.

Тай был потрясен. Лунь мертв. Его собутыльник, соученик, человек, которого он сам собирался убить, чтобы отомстить за Ян я. Избавиться от обязательств перед еще одним призраком.

Может, теперь у него на одно обязательство меньше? Хорошо ли это? Освобождает ли его это?

Ему казалось, что нет. Было письмо. Оно могло объяснить ему другую вещь, которую он должен был узнать – и боялся узнать.

– Входи, – произнес Рошань. В его голосе чувствовалось нетерпение. Но не гнев. Он опять распахнул дверцу.

Тай глубоко вздохнул. Иногда приходится просто идти туда, куда дует ветер. Он спешился. Отдал поводья Динлала поэту, который ничего не сказал. Потом спрыгнул в канаву и принял руку офицера Девятого округа, чтобы выбраться на другую сторону.

Он вошел в карету и сам закрыл дверцу.

Реальное положение дел на главных имперских дорогах определило то, что в большинстве гостиниц при почтовых станциях конюшни были больше, чем помещения для путешественников.

Гражданские и военные курьеры, самые регулярные постояльцы придорожных гостиниц, постоянно загоняли и меняли лошадей, часто не задерживаясь на ночлег. Поесть, и опять в седло. Главной задачей было мчаться сквозь ночь посередине дороги, а не искать пуховую постель, не говоря уже о вине и девочке. Время имело большое значение в широко раскинувшейся империи.

На дорогах можно было встретить купцов и армейских офицеров, аристократов, направляющихся в загородные поместья или едущих из них, которые не так спешили, и гражданских чиновников, едущих к месту назначения в различные префектуры, или возвращающихся оттуда, или совершающих инспекционные поездки. Для них, разумеется, требовались комнаты и соответствующая еда.

Гостиницы вблизи Синаня были другими. Вино в них, как правило, подавали отличное, такими же были девушки и музыка. Высокопоставленные мандарины, совершающие короткие поездки из столицы, не нуждались в смене лошадей для своих карет, но требовали комнаты и еду высокого качества. Например, если хотели подгадать время возвращения в столицу до начала комендантского часа.

Гостиница «Тутовая роща» недалеко от Синаня славилась как одно из самых изысканных заведений для ночлега на главной дороге, идущей с востока на запад.

Шелковичные деревья вокруг гостиницы давно исчезли, как и шелковичные фермы, связанные с ними. Название гостиницы напоминало более тихие дни много сотен лет назад, до того как Синань разросся и стал таким, как теперь. В главном дворе висела табличка, сделанная во времена Пятой династии: стихотворение, превозносившее безмятежный покой гостиницы и окружающей ее местности.

В этом была некоторая ирония. К тому времени, когда Тай и его спутники въехали во двор гостиницы, намного позже наступления темноты, здесь было так же шумно и многолюдно, как раньше на дороге. Двух всадников послали вперед договориться об их ночлеге, иначе найти комнаты было бы проблематично.

Когда они подъезжали, во дворе гостиницы уже горели факелы. Хотя ночь была звездная и видна была Небесная Река, серебро луны. Все они потерялись в дымном, грохочущем хаосе главного двора.

Всадники Тая сгрудились вокруг них. Настороженные, агрессивные. Он понял, что это Сун им приказала. Вопрос о рангах в их отряде был решен: женщина-воин имела право говорить от его имени. Солдаты могли ее за это ненавидеть, но так всегда бывает с женщинами. Во всяком случае, Сун, казалось, не склонна была заботиться о том, чтобы понравиться солдатам.

Тай был слишком погружен в свои мысли, пока они ехали, чтобы испытывать неудобство от их охраны. Фактически, с некоторой грустью, он понял, что уже не возражает. Он испугался в той карете у дороги и до сих пор был встревожен.

Два посланных вперед всадника отрапортовали Сун и своему командиру. Их отряд получил три комнаты, по семь-восемь человек в каждой. Одну комнату отвели Таю и Сыма Цяну. Остальные солдаты будут спать на конюшне. Тай узнал, что сегодня ночью будут расставлены патрульные, хотя он не слишком прислушивался к приказам, отдаваемым от его имени. Наверное, ему следует обращать на них больше внимания. Но он обнаружил, что ему это делать трудно.

Он не возражал против того, чтобы разделить комнату с поэтом. Во-первых, Цянь в других гостиницах, где они ночевали в одной комнате, так и не добрался до нее из павильона удовольствий. Этот человек завоевал свою легендарную репутацию самыми разными способами. Тай никогда бы не смог пить столько часов и так много, как удавалось поэту, – а ведь Сыма Цянь, должно быть, на двадцать лет старше.

Они спешились среди звона оружия и доспехов, под топот и храп усталых, голодных коней. Слуги сновали по двору во всех направлениях. Тай подумал, что было бы нетрудно убить его здесь. Один подкупленный слуга, один наемный убийца с кинжалом или на крыше с луком. Он посмотрел вверх. Дым от факелов. Он очень устал.

Тай заставил себя прекратить думать об этом. Помнить одну главную истину лежащую в основе всего этого: убить его сейчас, когда известие о сардийских конях уже дошло до Синаня, для любого стало бы безрассудным, а возможно – и самоубийственным поступком.

Даже для огромного и обладающего столь же огромной властью военного губернатора трех округов. Даже для первого министра Катая.

Он огляделся, стараясь вернуть себя в настоящее, не дать мыслям унестись слишком далеко вперед или слишком отстать. Сун была рядом с ним. И несколько мгновений тому назад, до того как Тай спешился, рядом был тот солдат с редкими зубами из крепости у Железных Ворот.

Он покачал головой, внезапно его охватило раздражение.

– Как зовут того человека, который всегда уводит Динлала? – Он видел, что тот ведет коня к конюшне. – Мне уже следовало бы это знать.

Сун слегка склонила голову к плечу, словно в удивлении.

– Солдата с границы? А зачем? Но его зовут Уцзянь. Уцзянь Нин. – Ее зубы сверкнули. – Вы опять забудете.

– Не забуду! – возразил Тай и тихо выругался. Он сразу же принял меры, чтобы закрепить это имя в памяти. Ассоциация: кузнеца в деревне рядом с их поместьем тоже звали Нин.

Он посмотрел на женщину в мигающем свете. Факелы горели у них над головой, над крыльцом. Другие огни двигались по двору. После наступления темноты вылетели насекомые. Тай прихлопнул одно у себя на руке.

– Мы меньше чем в дне пути от твоего святилища, – тихо сказал он. – Хочешь уехать домой?

Он понял, что застал ее врасплох. Не совсем понятно, почему этот вопрос напрашивался сам собой.

– Вы хотите уволить свою служанку, мой господин?

Он прочистил горло.

– Не думаю. У меня нет причины сомневаться в твоей компетентности.

– Польщена вашим доверием, – официальным тоном произнесла она.

Цянь подошел к ним с той стороны – вполне предсказуемо, – откуда доносилась музыка, с правой стороны этого первого двора.

– Я договорился о столике, – весело сообщил он, – и попросил подогреть их лучшего шафранового вина, так как у нас был длинный и тяжелый день. – Он улыбнулся Сун. – Полагаю, ты одобришь эти траты?

– Я только везу деньги, – тихо ответила она. – И не слежу за расходами господина Шэня. Только за расходами солдат.

– Проследи, чтобы им подали вина, – сказал Тай.

Поэт сделал приглашающий жест рукой, и Тай двинулся с ним через толпу. Сун держалась рядом, лицо ее оставалось настороженным. Тая утомляла эта необходимость все время быть настороже. Он никогда не хотел такой жизни.

Много ли людей могло вести ту жизнь, какую им хотелось?

Возможно, он может, подумал Тай, глядя на поэта, нетерпеливо устремившегося вперед, в комнату, откуда до них доносились звуки пипы и куда не проникал шум со двора. Он или мой брат…

– Имя твоего брата, – сказал тогда Рошань без всякой преамбулы, когда Тай закрыл дверцу кареты и сел напротив него, – не названо в этом письме. Мне его читали несколько раз. Сам я, – прибавил он, – читать не умею.

Это было всем известно. За это его презирали аристократы и сдавшие экзамены мандарины. Это считалось главной причиной того, почему бесконечно хитрый Цинь Хай, прежний первый министр, которого все боялись, теперь ушедший к праотцам, позволял Рошаню и другим генералам из варваров сосредоточить в своих руках такую большую власть на границах. Неграмотные не представляли для него никакой угрозы в центре его паутины в Да-Мине, зато ее могли представлять аристократы с армией.

Во всяком случае, таким было мнение студентов, сдающих экзамены или готовящихся к ним. Конечно, их общее мнение должно было быть правдой, не так ли?

Сев в карету, Тай сразу же почувствовал себя не в своей тарелке. Он был уверен, что в этом и заключался смысл замечания Рошаня.

– Почему вы решили, что я считаю это возможным? Что моего брата можно обвинить в чем-то, имеющем отношение ко мне?

Он тянул время, пытаясь сориентироваться. Губернатор откинулся на пышные подушки, разглядывая его. На таком близком расстоянии Ань Ли казался еще более устрашающе громадным. Такой размер выглядел мифическим. Впрочем, он и был легендарной фигурой.

Еще не поднявшись до ранга генерала, он возглавил три похода кавалерии Седьмого округа, когда после пяти дней и ночей тяжелой скачки ворвался в битву с повстанцами с Корейского полуострова и решил ее исход в свою пользу. Корейнцы с дальнего востока, преисполнившись амбиций под предводительством своего императора, в ту весну захотели подвергнуть испытанию решимость императора Катая построить крепости для гарнизонов за пределами Стены.

Они получили ответ, заплатив за него высокую цену, но только благодаря Рошаню. Это было двадцать лет назад. Отец Тая рассказывал ему об этом походе.

Лю он тоже рассказывал, вспомнил Тай.

Ань Ли снова поерзал на своих подушках.

– Твой брат – главный советник первого министра. Шэнь Лю сделал свой выбор пути. В том письме – ты можешь его прочесть – говорится, что у первого министра Вэня есть свои причины желать, чтобы тебя больше не было среди нас и в мыслях дорогой ему женщины. Или чтобы ты не смог сорвать планы твоего брата относительно вашей сестры. В конце концов, он во многом зависит от Шэнь Лю. Именно первый министр официально предложил возвысить вашу сестру до статуса члена императорской семьи. Ты это знал?

Тай покачал головой. Не знал, но это звучало правдоподобно.

Губернатор вздохнул, помахал рукой. Пальцы у него оказались неожиданно длинными. Он душился сладкими, цветочными духами, их запах наполнял карету. Он сказал:

– Весенняя Капель? Так зовут это очаровательное создание? Мне до конца дней не понять, как женщины могут так губительно влиять на мужчин. – Он помолчал, потом задумчиво прибавил: – Даже самые высокопоставленные из нас не застрахованы от этого безумия.

Он говорит только то, что задумал, сказал себе Тай. А это последнее замечание было государственной изменой, так как слова «самые высокопоставленные из нас» могли относиться только к императору.

Тай сказал, возможно допуская ошибку:

– Я и сам мог бы рискнуть пойти по такому пути ради женщины.

– Неужели? Я думал, что ты другой. Эта Линь Чан – так ее теперь зовут? – она очень привлекательна? Признаюсь, мне становится любопытно.

– Я не знаю этого имени. Мы называли ее Капель. Но я говорю не о ней, мой господин. Вы упомянули двух женщин.

Глаза Рошаня были узкими щелками. Тай даже усомнился, хорошо ли этот человек видит. Губернатор ждал. Он снова поерзал на сиденье.

– Если вы сумеете вернуть мою сестру из земель богю до того, как она там выйдет замуж, я заберу, а потом отдам всех сардийских коней армиям Седьмого, Восьмого и Девятого округов.

Он только что сам не знал, что скажет это.

Ань Ли непроизвольно дернул рукой. Тай понял, что поразил собеседника. Генерал сказал только:

– Ты более откровенен, чем твой брат, правда?

– У нас мало общего, – согласился Тай.

– Сестра? – пробормотал генерал.

– И выдающийся отец, как вы имели любезность упомянуть. Но мы по-разному видим способы прославить имя семьи. Я сделал официальное предложение, губернатор Ан.

– Ты правда готов это сделать? Готов отдать их мне? Всех – за девушку?

– За мою сестру.

Снаружи Тай опять слышал звуки: движение по дороге возобновилось, скрипели колеса повозок, раздавался смех, крики. Жизнь двигалась весенним днем. Он не отрывал взгляда от сидящего напротив человека.

Наконец Рошань покачал головой:

– Я бы это сделал. Ради двухсот пятидесяти сардийских коней? Конечно, сделал бы. Я даже сейчас думаю, сидя здесь, как это сделать. Но это невозможно. Полагаю, ты это понимаешь. Я мог бы даже обвинить тебя в том, что ты играешь со мной.

– Это было бы неправдой, – тихо ответил Тай.

Сидящий напротив человек еще раз сменил позу, со стоном вытянул массивную ногу в сторону и сказал:

– Пять коней были бы щедрым подарком. Принцесса Чэнь потрясла твою жизнь, не так ли?

Тай ничего не ответил.

– Потрясла, – продолжал губернатор. – Как буря трясет дерево или даже вырывает его с корнем. Тебе придется выбирать, что теперь делать. Тебя могут убить, чтобы не дать выбрать. Я мог бы сделать это здесь.

– Только если бы это не дошло до Да-Мина и до первого министра, чей поступок стоил империи потери этих коней.

Ань Ли смотрел на него в упор своими глазами-щелочками.

– Вы все слишком жаждете их получить, – сказал Тай.

– Чтобы они не достались врагу, Шэнь Тай.

Тай отметил это слово. И сказал:

– Я только что предложил их вам.

– Я тебя слышал. Но я не могу этого сделать, так как это невыполнимо. Твоя сестра потеряна, сын Шэнь Гао. Она уже на севере, за Стеной. Она у богю.

Он внезапно ухмыльнулся. Злобной улыбкой. Ничего общего с добродушным, забавным придворным, с тем, кто позволял женщинам спеленать себя, как младенца.

– Возможно, пока мы тут разговариваем, она уже понесла от сына кагана. По крайней мене, она узнает о его склонностях. Я слышал рассказы. Интересно, знал ли о них твой брат перед тем, как предложил ее в жены наследнику кагана?

Сладкий запах духов внезапно стал почти тошнотворным.

– Зачем намеренно быть варваром? – спросил Тай, не успев сдержаться.

Он боролся с гневом. Снова напомнил себе, что этот человек произнес свои слова с определенной целью, как и вообще все, что он говорит.

Казалось, Рошаня это позабавило.

– Зачем? Шэнь Тай, ты не единственный человек, склонный к прямоте. Потому что я и есть варвар! Я всю жизнь был солдатом, а племя моего отца воевало с богю.

– Позвольте посмотреть то письмо, – попросил Тай. Напрямую.

Ему без слов вручили письмо. Он быстро прочел. Это была копия – каллиграфия слишком правильная. О Лю там не упоминалось, как и сказал Рошань. Но…

Тай сказал:

– Он ясно выражается, Синь Лунь. Говорит, он думает, его убьют в эту ночь. Умоляет вас защитить его. Почему вы не послали людей, чтобы доставить его к вам?

Выражение лица собеседника снова заставило его почувствовать себя не в своей тарелке. Почувствовать себя ребенком.

Ань Ли пожал плечами, повернул шею в одну сторону, потом в другую, вытягивая ее.

– Наверное, я мог бы это сделать. Он действительно просил защиты, правда? Возможно, ты прав.

– Возможно? – Тай старался понять, это слышалось в его голосе.

Генерал выказал нетерпение:

– Шэнь Тай, в любом сражении важно знать свои собственные силы и слабости и понимать силы и слабости противника. Твой отец должен был научить тебя этому.

– Какое это имеет отношение к…

– Вэнь Чжоу должен был узнать о твоих конях и о том, что ты жив, как только во дворце получили это сообщение. Как только кто-то узнал об этом той ночью. Поэтому Синь Лунь знал, что ему грозит опасность. Первый министр не мог оставить его в живых, учитывая то, что он знал, и то, что он сделал. Чжоу – глупец, но опасный.

– Так почему вы не послали солдат за Лунем?

Генерал покачал массивной головой, словно сожалея о невежестве мира:

– Где все это происходило, Шэнь Тай? Где мы все находились?

– В Синане. Но я не…

– Подумай! У меня здесь нет армии. Это не позволено ни мне, ни любому другому. Я на вражеской территории, без своих войск. Если я укрываю Луня в столице, я объявляю войну первому министру в ту же ночь. Но у него есть необходимое ему оружие, а у меня его нет!

– Вы… вы – фаворит императора, Драгоценной Наложницы.

– Нет. Мы оба пользуемся его благосклонностью. Это политика. Но наш славный император теперь часто непредсказуем и слишком рассеян, а Цзянь молода, и она – женщина, а значит – непредсказуема. На них нельзя положиться, сын Шэнь Гао. Я не мог привести Луня в свой дом и быть хоть наполовину уверен, что покину Синань живым.

Тай опустил глаза на письмо в своей руке. Прочел его снова, в основном чтобы выиграть время. Он начинал понимать.

– Поэтому… вы позволили Луню думать, что защитите его. Вы предложил ему укрытие. Это заставило его пуститься в путь через город.

– Хорошо, – одобрил Ань Ли. – Ты не глупец. Ты так же опасен, как твой брат?

Тай моргнул:

– Я могу быть опасным для него.

Генерал улыбнулся и снова сменил позу.

– Хороший ответ. Он меня забавляет. Но давай дальше, сообрази. Что я сделал в ту ночь?

Тай медленно произнес:

– Вы действительно послали людей, да? Но не для того, чтобы охранять Синь Луня. Только наблюдать.

– Опять хорошо. А почему?

Тай сглотнул:

– Чтобы видеть, когда его убьют.

Ань Ли улыбнулся и поправил:

– Когда и кто.

– Так убийцу видели?

– Конечно, видели. Причем его видели стражники Золотой Птицы. Мои люди об этом позаботились. Стражников убедили пока ничего не предпринимать, но они записали то, что увидели в ту ночь.

Тай посмотрел на него – маленькие глазки, багровое лицо.

– Один из слуг Вэнь Чжоу убил Луня?

– Конечно.

Так просто.

– Но если Лунь мертв…

– Почтенный Синь Лунь так же полезен для меня мертвый, как и живой. Особенно если городские стражники знают, кто это сделал. Мне нужно было письмо, вместе с убийством автора письма на глазах у известного свидетеля. Первый министр щедро предоставил мне все это. Пребывание Синь Луня в моем доме могло привести к моему аресту. Синань был для меня плохим местом, чтобы начать битву.

Тай позволил сказанному проникнуть в глубину сознания, подобно камню в пруд.

– Вы начинаете битву?

Молчание. Он не был уверен, что хочет услышать ответ. Снова звуки снаружи. Обычное движение взад и вперед по дороге. Раздраженный возглас, ругательство, снова смех. День двигался к обычному завершению, к закату и звездам.

– Скажи мне, – спросил сидящий напротив человек, – ты действительно два года хоронил мертвых солдат у Куала Нора?

– Да, – ответил Тай.

– Там были призраки?

– Да.

– Тогда это был отважный поступок. Как солдат, я его уважаю. Я мог бы убить тебя здесь, если бы решил, что твои кони как-то могут определить ход событий.

– Вы так не думаете?

– Они могли бы. Я решил действовать, как будто это не так, и пощадить тебя, – он еще раз сменил позу.

– Вы можете потерять…

– Ранг, титул, все подаренные земли. Возможно, жизнь. И поэтому, Шэнь Тай, какой это подсказывает тебе ответ на тот вопрос, который ты задал?

«Вы начинаете битву?» был его вопрос.

Тай прочистил горло и выдавил полуулыбку:

– Это подсказывает, что мне следует быть благодарным за ваше решение, что кони могут не иметь такого большого значения, как некоторые могут подумать.

Мгновение тишины, потом карета затряслась от хохота Рошаня. Хохотал он долго. А когда наконец губернатор отсмеялся, кашляя, он сказал:

– Ты не понимаешь, нет? Ты слишком долго отсутствовал. Меня подталкивают к выбору – быть уничтоженным или сопротивляться. Вэнь Чжоу бросает кости. Такова его натура. Но я не могу и не хочу задержаться в Синане и посмотреть, что сделает император. Выберет ли Цзянь своего двоюродного брата или… своего приемного сына?

Тай никогда еще не видел такой невеселой улыбки. Он содрогнулся. Губернатор это заметил, разумеется. Эти узкие глазки в складках плоти… Рошань сказал:

– Оставь себе эту копию, она может тебе пригодиться. А может быть, и мне тоже, если ты предпочтешь не забыть, в конце, кто ее тебе дал. – Он еще раз переложил вытянутую ногу.

«В конце». Во всем, что он говорил, был много слоев смысла.

И в его движениях тоже, вдруг понял Тай, испытав огромное потрясение. Они не имели отношения к его тревоге. Этого человека мучила боль. Стоило ее заметить, как все становилось очевидным.

Тай отвел глаза, инстинктивно пытаясь скрыть то, что он только что понял. Он не был уверен, как догадался об этом, но был уверен, что он прав. И что Ань Ли будет недоволен, что это заметили.

– Я… меня это не касается, – заметил он, усиленно думая. Теперь он гадал насчет духов, насчет этого слишком сладкого запаха. Скрывается ли за ним что-то другое?

– Боюсь, это не так. Это всех коснется, если произойдет. И тебя тоже, если ты не вернешься к Куала Нору, к мертвецам. А может быть, даже там. Я тебе уже сказал, принцесса из Ригиала взяла твою жизнь в свои руки. – Он широко развел собственные руки в стороны. – Я на твоем месте был бы очень осторожен с этими конями. Ты можешь оказаться между скалой и тигром, как говорят у нас на северо-востоке. – Он опустил одну руку на колени, махнул другой в сторону дверцы. – Ты можешь идти, сын Шэнь Гао. Теперь я поеду своей дорогой. Обеспечь себе охрану в Синане.

– Вы не вернетесь?

Генерал покачал головой:

– Приехать ко двору этой весной было ошибкой. Мой старший сын меня предупреждал, пытался остановить. Я отослал его назад. На север, четыре дня назад. На наши земли. – Эта холодная улыбка. – Он умеет читать, мой сын. Даже пишет стихи. Я этого не понимаю.

Еще один кусочек головоломки готовился встать на место, словно в тех детских игрушках, которые так любила его сестра. Тай попытался вспомнить, что ему известно о сыновьях генерала.

– Но вы приехали сюда сами, чтобы…

– Встретиться с тобой и решить, не отдашь ли ты своих коней Вэнь Чжоу. Я убедился, что не отдашь.

Тай почувствовал, как на него снисходит спокойствие.

– А если бы вы убедились в обратном?

– Тогда здесь произошла бы схватка. Небольшая, первый бой. Твои кавалеристы были бы убиты, поэт, вероятно, тоже. Но ты наверняка первым. У меня не было бы выбора.

– Почему?

Безрассудный вопрос, но он так и не получил на него ответа. На словах. Только еще одну невеселую улыбку.

Именно в тот момент, когда Тай смотрел на выражение лица Ань Ли, его охватило такое чувство, какого он прежде не знал.

Раньше, чем его остановил инстинкт осторожности, он сказал:

– Губернатор Ань, достопочтенный генерал. Вам не нужно обеспечивать наследство своему сыну. Вам еще предстоит создать собственное наследство. Мы – те, кто следует за великими отцами, должны прокладывать собственные пути и делать собственный выбор. Вы все эти годы защищали нашу империю. Наверняка вы можете позволить себе теперь отдохнуть? Снять с себя… тяжелое бремя?

Слишком близко к цели, слишком много сказано. Взгляд, который Тай получил в ответ, был таким мрачным и пугающим, каких он прежде никогда не видел. Он подумал о волках, о зубах и когтях, вцепившихся в его плоть. Вслед за прежним внутренним ощущением это чувство было острым, как шип. Он почти почувствовал настоящую боль. Ань Ли больше не говорил. И Тай больше ничего не сказал.

Дверцу кареты открыл перед ним губернатор, нагнувшись для этого вперед. Жест учтивости от человека такого ранга. Тай поклонился, сидя на месте. Потом вышел и спустился в свет позднего дня и в мир, который выглядел удивительно обыкновенным.

Он с раздражением увидел, что Вэй Сун наблюдает за ними с дальнего конца комнаты, от двери во двор. Они с поэтом сидели в дальней нише и слишком быстро глотали хорошее вино. Играла тихая музыка.

На столе стояла еда, но Тай не чувствовал голода. Зато чувствовал необходимость напиться, и все еще не был пьян. Он не хотел бороться с теми мыслями, которые его мучили. «Слишком глубока река», как когда-то написал его друг.

По правде говоря, не слишком удачная строчка, хотя и застряла в голове.

Неважно, как глубока река, важно то, как быстро течет в ней вода, как она холодна, водятся ли в ней опасные твари, есть ли в ней пороги и водопады…

Тай осушил еще одну чашку шафранного вина. Оглядел комнату, увидел, что телохранительница наблюдает за ним издали.

Ему не понравился ее плотно сжатый слишком широкий рот и этот напряженный, настороженный взгляд. В нем была смесь озабоченности и неодобрения.

Да, я пью, захотелось сказать ему. Есть причины, почему мне этого делать не следует?

Она никогда не бросала подобных взглядов на Сыма Цяня, хотя тот каждую ночь и большую часть дней проводил именно за этим занятием.

Пока Тай смотрел через полную народа комнату, ему пришла в голову мысль, что он никогда не видел Сун ни в какой одежде, кроме черной туники и узких штанов или накидки каньлиньских воинов. И никогда не увидит. Ее волосы были распущены в то первое утро на рассвете, в крепости у Железных Ворот. Он тогда принял ее за очередного убийцу. Но она не убийца. Ее послала Капель. Капель теперь спит не дальше, чем на расстоянии дня езды от него. В доме Вэнь Чжоу. Возможно, в его постели. Или, быть может, она в его постели, но не спит.

Она пыталась сказать ему, что это может произойти…

Тай снова почувствовал раздражение из-за слишком очевидно оценивающего взгляда, которым продолжала смотреть на него его телохранительница. Его телохранительница. Вот почему она никогда не смотрела так на поэта. Цянь ее не нанимал. Он просто… получал удовольствие от ее присутствия.

В компании с поэтом было легко. Он мог говорить, если ты в настроении поговорить, или сидеть молча, по твоему желанию. Тай тряхнул головой. Он поймал себя на том, что невольно возвращается в мыслях к концу своей встречи в карете Рошаня.

Вот почему он пил.

Пипа умолкла, и мелодию подхватила флейта. Сидящий напротив поэт, насколько Тай мог судить, впервые отставал от него на несколько чашек вина. В его глазах не было осуждения. И насмешки тоже. Можно сказать, что это само по себе являлось своего рода осуждением.

Таю не хотелось этого говорить, и думать, и вообще ломать себе голову над чем-либо сегодня ночью. Он неопределенно взмахнул рукой, рядом с ним возникла стройная фигурка в бледно-голубом шелке и налила ему вина. Он смутно чувствовал ее духи, видел вырез ее платья. Мода Синаня этого сезона, наверное. Они уже почти приехали туда. Он отсутствовал два года. Они почти приехали…

– Обычно женщина лучше вина помогает прогнать мысли. И почти всегда полезнее для головы, – Цянь по-доброму улыбался.

Тай уставился на спутника.

Поэт тихо прибавил:

– «В глубине леса я слышу лишь птиц». Тебе не нужно ничего говорить, но я слушаю.

Тай пожал плечами:

– Я здесь. Мы живы. Имени моего брата не было в письме. Я бы сказал, что это была хорошая встреча. Уважительная. Многое прояснила…

– Ты бы так сказал?

Именно этот спокойный, глубокий взгляд, а не сами слова погасили в нем охоту иронизировать.

«В глубине леса…» Его ответ был недостойным – и этого человека, и того, что только случилось, и того, что переживал сейчас Тай. Пипа зазвучала снова, присоединившись к флейте. Музыканты играли очень хорошо.

– Прости, – сказал он, опустив голову. Потом снова поднял глаза. – Ты мне сказал сегодня утром, что у тебя такое ощущение, будто что-то приближается. Ты навал это хаосом.

– Я так сказал.

– Думаю, ты прав. Думаю, это почти наверняка так.

– И ты хочешь что-то предпринять? Это тебя беспокоит? Шэнь Тай, нам нужно помнить, кто мы такие. Пределы наших возможностей.

И, в конце концов, Тай сказал то, что думал (или о чем старался не думать):

– Я мог убить его. В карете. Он немолод. Его мучит сильная боль, все время. А у меня был кинжал. Понимаешь? Я был там, и я слышал, как он говорит, и думал: вот что я должен сделать! Ради империи. Ради всех нас. – Он отвел глаза. – У меня никогда в жизни не возникало такого чувства.

– Ну ты говорил о том, что готов убить кого-то, когда мы ехали…

Говорил. И имел в виду Синь Луня…

– Это другое. Тогда речь шла о смерти Ян я. О мести… А сейчас я чувствовал, что обязан убить Рошаня и погибнуть сам. Обязан… всем остальным. От меня это требовалось. Пока еще не поздно.

Он видел, что в конце концов заставил собеседника встревожиться.

– Каковы его намерения?

– Он покинул Синань и отправился обратно на северо-восток. Его сын уже уехал. Рошань боялся оставаться в городе. Говорил, что Вэнь Чжоу его вынуждает. У него письмо Синь Луня. Из него ясно, что первый министр пытался меня убить.

– В это кто-то поверит?

– Думаю, да. У Рошаня есть люди, в том числе стражники Золотой Птицы, которые видели, что убийство Луня организовал Чжоу. Потому что тот слишком много знал.

Он никогда не видел поэта таким.

– Он уехал на северо-восток. С какой целью?

Тай просто смотрел на него.

– Тебя бы убили сразу же, – наконец произнес Цянь. – Ты это понимаешь, конечно?

– Конечно, понимаю. Иногда приходится мириться с этим, правда? Это и есть храбрость, так? У солдата? Думаю, сегодня я был трусом.

Тай снова осушил свою чашку.

Поэт покачал головой:

– Нет. Закончить жизнь, даже две жизни, таким образом? И жизнь других людей на дороге. Ты не был готов притвориться богом.

– Возможно. Или я не был готов примириться с собственной смертью. Предложить свою жизнь. Возможно, дело в этом.

Поэт уставился на него. Потом произнес:

Полная луна упала с неба.Журавли летят сквозь облака.Волки воют. Не найти покоя,Потому что я бессилен склеитьВдребезги разбитый мир.

Сыма Цянь прибавил:

– Я люблю человека, который это написал, я тебе уже говорил. Но Чань Ду возлагает такое тяжелое бремя. Долг, учитывая все задачи, может говорить о высокомерии. Он внушает мысль о том, что мы можем знать, что нужно делать, и делать правильно. Однако мы не можем знать будущего, друг мой. Если вообразить, что мы можем, это потребует от нас так много. А мир сломан не больше, чем всегда…

Тай посмотрел на него, потом перевел взгляд в другой конец комнаты.

Вэй Сун исчезла. Он не понял куда. А музыка все продолжала играть. Она была очень красивой…

Часть третья

Глава 15

Тай очнулся от еще одного сна, который ускользнул от него, как ускользнул когда-то лосось из его детских рук в холодной реке. Пришло осознание утра.

На этот раз это был не сон о женщине-лисе. Ни желания, ни ощущения удовлетворенного желания. Вместо этого возникло ощущение тоски, потери, словно что-то или кто-то уходит, уже ушел, как и сам сон. Жизненный путь? Человек? Порядок мира? Все вместе?

«Я бессилен склеить вдребезги разбитый мир».

Ему пришло в голову, еще в полусне, что те слова, которыми Чань Ду выразил свою знаменитую печаль, предполагают существование других миров, наряду с нашим. Других, которые, возможно, нужно склеить или исправить. Это не одно и то же, подумал Тай, хотя одно значение переходит в другое, как это обычно бывает в поэзии.

Потом и эта мысль улетела прочь, когда раздался стук в дверь, и Тай понял, что уже слышал его, во сне, и что именно стук разбудил его, прогнав сон по реке лунной ночи.

Он бросил взгляд на соседнюю постель. Она была пуста, на нее никто не ложился, – как обычно, хотя поэт был трезв, когда Тай покинул его после их разговора вчера ночью.

Вэй Сун и двое солдат находились во дворе, когда он пересекал его, чтобы лечь спать. Они проводили его до двери комнаты. Было ясно, что они собираются остаться снаружи. Теперь уже трое охранников. Рошань предупредил его, чтобы он был осторожен. Тай не сказал об этом Сун, но она все равно отдала распоряжения. Он ничего не сказал, и даже не пожелал ей спокойной ночи.

Еще раз раздался стук в дверь. Не повелительный и не требовательный. Но его звала не телохранительница, это он понял по учтивости стука.

Снаружи раздался голос, тщательно отмеренный по высоте тона и изысканно воспитанный:

– Достопочтенный Шэнь Тай, прошу обратить внимание на присутствие скромного слуги и его просьбу.

Тай сел на постели.

– Вы не высказали никакой просьбы, и я не знаю, на чье присутствие я должен обратить внимание.

– Дважды со стыдом кланяюсь. Простите меня, благородный господин. Мое имя слишком незначительно и недостойно упоминания. Но мне доверен пост помощника управляющего хозяйством Блистающей и Высокой Спутницы. Благородного господина просят выйти во двор.

– Она здесь?

Управляющий ответил, с легким оттенком суровости в голосе:

– Нет-нет, она находится в Ма-вае. Нас послали препроводить вас туда, со всей учтивостью.

Тай начал поспешно одеваться.

Это было начало. Можно сказать, что это началось еще у Куала Нора, когда Бицан шри Неспо привез ему письмо. Или в Чэньяо, когда губернатор Второго и Третьего военных округов пытался завладеть им и его конями, и даже послал к нему ночью свою дочь. Шелковый намек на то, что может произойти дальше.

Можно сказать, что четкого начала чего-либо никогда в жизни не бывает. Разве только в тот момент, когда ты делаешь первый свой вдох в этом мире.

Или можно сказать, что это начинается сейчас.

Потому что Блистающая и Высокая Спутница также носит титул Драгоценной Наложницы, и зовут ее Вэнь Цзянь. Двор не стал ждать, пока он доберется до Синаня. Он сам пришел за ним.

Тай плеснул на лицо воды из таза. Поспешно подвязал волосы, потом сделал это заново, но получилось не намного лучше. Потер пальцем зубы. Воспользовался ночным горшком. Прицепил мечи, надел сапоги и подошел к двери. За мгновение до того, как открыть ее, ему в голову пришла одна мысль.

– Вэй Сун, прошу тебя, отзовись.

Молчание. Тай перевел дыхание. Ему действительно не хотелось входить в конфронтацию, но…

– Управляющий, где моя каньлиньская телохранительница?

Управляющий, стоящий за дверью, прочистил горло. Тем не менее голос его звучал так же ровно, как и прежде:

– Блистающая и Возвышения Спутница не всегда благосклонно относится в каньлиньским воинам, мой господин.

– Не все к ним так относятся. Но какое это имеет отношение к данным обстоятельствам?

– Ваша телохранительница упорно пыталась помешать нам постучать в вашу дверь.

– Это входило в ее обязанности, так как я спал. Еще раз спрашиваю: где она?

Колебание.

– Она здесь, конечно.

– Тогда почему она мне не отвечает?

– Я… я не знаю, мой господин.

Зато Тай знал.

– Управляющий, до тех пор пока Вэй Сун не отпустят те, кто ее держит, и пока она не поговорит со мной, я не открою эту дверь. Не сомневаюсь, что вы можете ее выломать, но вы говорили об уважении и учтивости. Жду от вас и того, и другого.

Не самый приятный способ начать день. Он услышал быстрые, тихие переговоры снаружи. Он ждал.

– Господин Шэнь, – наконец услышал он ее голос. – Мне стыдно. Я не смогла помешать им нарушить ваш покой. – Они, должно быть, держали ее. А она отказывалась говорить, пока ее не освободят.

Тай открыл дверь и окинул взглядом сцену перед ним. Управляющий согнулся в поклоне. В утреннем свете стояла дюжина солдат. Двое были ранены; один из них лежал на земле, ему оказывали помощь, второй стоял, но держался рукой за кровоточащий бок. Оба, как он с облегчением увидел, кажется, не сильно пострадали. Сун стояла среди них. У нее отобрали мечи. Они лежали рядом с ней. Голова ее была опущена.

Очевидно, она дралась за него с императорскими солдатами. Тай увидел двух других его ночных охранников. Они стояли на коленях в стороне, целые и невредимые.

Солдаты Тая, намного превосходящие численностью вновь прибывших, столпились на середине двора. Но разница в численности не имела значения. Этот управляющий возглавлял гвардейцев императора Тайцу, да правит он счастливо тысячу лет на Троне Феникса. Это были отборные солдаты дворца Да-Мин. С ним не сражаются, им ни в чем не отказывают, если ты не хочешь, чтобы твою голову надели на копье и выставили у городских ворот.

Тай увидел среди своих солдат поэта. Цянь сегодня утром не выглядел любопытным и насмешливым. Он казался обеспокоенным и настороженным, хоть и взъерошенным, как всегда: волосы растрепаны, пояс перекошен.

Во дворе позади них собралась толпа. Люди сбежались рано утром, чтобы посмотреть, что происходит и почему здесь придворная стража. Кого они пришли схватить, или вызвать, или кому оказать почет.

Второй сын генерала Шэнь Гао, бывшего Командующего левым флангом на Усмиренном западе, осторожно произнес:

– Управляющий, вы оказываете мне слишком большую честь.

Управляющий отработанным движением распрямился после поклона. Он был старше Тая, у него было мало волос, только бахрома по бокам головы. Он отращивал тонкие усики, вероятно следуя моде. Меча он не носил. Черное платье гражданского чиновника, красный пояс его ранга, у пояса ключ, символизирующий его должность.

В ответ на слова Тая управляющий снова поклонился, на этот раз – приложив кулак в ладони. Они обставили это очень официально, подумал Тай. Это действовало ему на нервы.

Внезапно он мысленно увидел картину яркую, словно написанную искусным мастером, картину гор, окружающих Куала Нор весной и вздымающихся все выше и выше. Людей нет, одни птицы, горные козы и овцы на склонах, и еще озеро внизу.

Он тряхнул головой. Посмотрел налево и увидел ожидающий его паланкин. Тай заморгал. Паланкин был ослепительным. Он сверкал на солнце. По сравнению с ним вчерашняя карета Рошаня была похожа на базарную повозку крестьянина.

Золото украшало четыре его столба. Ручки для носильщиков были украшены слоновой костью и ониксом, и Тай был совершенно уверен, даже издалека, что они из сандалового дерева. Занавески из тяжелого, вышитого шелка, с символом феникса, были желтого цвета, который позволено использовать только императорскому дому. Перья зимородка были повсюду – переливающиеся, сверкающие. Их было слишком много; такое изобилие било по чувствам, если ты знал, как они редки, из какой дали привезены и сколько должны стоить.

Тай увидел украшения из нефрита на стыках креплений кабинки к шестам, внизу и вверху. Белый нефрит, бледно-зеленый и темно-зеленый. Ручки достаточно длинные для восьми носильщиков (не четырех или шести), и восемь человек стояли рядом с бесстрастными лицами, чтобы отнести его в Ма-вай.

Тай уже пытался, безуспешно, как оказалось, сохранить самообладание, некую дистанцию, вчера, когда Ань Ли подозвал его у дороги. Он п