Приключения Конана-варвара (сборник)

Роберт Ирвин Говард

Приключения Конана-варвара (сборник)

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2012

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2012

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Создатель миров и вечный мечтатель

Роберт Ирвин Говард родился 22 января 1906 года в США, в штате Техас. Учился он в колледже Говарда Пейна, мало общался с одноклассниками, предпочитая им книги. Своими любимыми писателями взрослый Говард называл Артура Конан Дойла, Джека Лондона, Марка Твена, Райдера Хаггарда, Редьярда Киплинга, Вальтера Скотта, Амброза Бирса, Эдгара Аллана По, Говарда Филлипса Лавкрафта; любимыми поэтами – тех же Киплинга и По, Омара Хайяма, Гилберта Честертона, Оскара Уайльда.

Первый рассказ Говарда – «West is West» – был опубликован 22 декабря 1922 года в газете «The Tattler».

Закончив колледж, Говард вернулся в родной городок. Он работал секретарем в нотариальной конторе, чернорабочим в геологической партии, репортером в газетах. Решив, что литературный труд его не прокормит, он окончил бухгалтерские курсы. Но удача все-таки улыбнулась молодому человеку, и в конце 1924 года журнал «Weird Tales» («Сверхъестественные истории») принял три его рассказа. В июльском номере журнала за 1925 год появилась первая профессиональная публикация Роберта Говарда – рассказ «Копье и клык» («Spear and Fang»), в августовском номере – «В лесу Виллефэр» («In The Forest of Villefere»). Рассказ «Когда восходит полная луна» («Wolfshead»), являющийся продолжением «В лесу Виллефэр», увидел свет в апреле 1926 года, а «Затерянная раса» («The Lost Race») – в январе 1927 года.

С 1928 года рассказы и стихи Роберта Говарда стали постоянно появляться на страницах «Weird Tales». В августе этого года в журнале было опубликовано первое произведение о Соломоне Кейне – «Под пологом кровавых теней» («Red Shadows»). А через год, в августе 1929 года, вышел первый рассказ о Кулле – «Королевство теней» («The Shadow Kingdom»). В конце того же года в трех номерах журнала был напечатан первый роман Говарда – «Хозяин судьбы» («Skull-Face»). Появились произведения о моряке Стиве Костигане, историко-приключенческие рассказы.

Декабрь 1932 года стал знаковым для почитателей таланта писателя: журнал «Weird Tales» опубликовал первый рассказ Говарда из цикла о Конане – «Феникс на мече» («The Phoenix on the Sword»), а в начале 1936 года на страницах журнала появился роман «Час дракона» («The Hour of the Dragon»).

Одной из самых значимых женщин в короткой жизни Говарда была его мать, которую он обожал и с которой часто вел многочасовые беседы. В 1935 году после операции мать впала в кому. Говард с отцом и друзьями стали дежурить в больнице. Он мало спал, пил много кофе и с каждым часом становился все более и более подавленным. Утром 11 июня 1936 года, узнав от медсестры, что надежды больше нет, Говард вышел на улицу, сел в автомобиль, достал из бардачка пистолет и выстрелил себе в голову. Выбежавшие из больницы отец и врач пытались ему помочь, но сделать уже ничего было нельзя.

Эстер Говард скончалась на следующий день. Мать и сын были похоронены в воскресенье 14 июня 1936 года на мемориальном кладбище Гринлиф в Браунвуде.

После смерти Говарда некоторые его произведения (рассказы о Конане и хоррор-истории, стихи) были напечатаны в «Weird Tales», но к 50-м годам ХХ века писатель фактически оказался забыт. Стараниями Глена Лорда, которому достался огромный архив Говарда, и Л. Спрэга де Кампа, который вместе с Лином Картером дописал некоторые незаконченные работы о Конане, интерес к писателю возник вновь. Появились многочисленные последователи и подражатели, и с тех пор произведения Говарда знают и любят во всем мире.

За свою короткую жизнь Говард создал множество произведений о приключениях различных Великих Воителей, и все они ни в чем не уступают саге о Конане: Конн (не путать с Конаном) и король Кулл, Соломон Кейн и Джентльмен с Медвежьей речки, Бран Мак Морн и Кормак Мак Арт, Джон Харрисон и Иса Кэрн, Джон Кирован и Джеймс Конрад, Кормак Фитц Жоффрей и Брекинридж Элкинс. О четырех из них – Бране Мак Морне, Кормаке Мак Арте, Соломоне Кейне и короле Кулле – уже в наше время написаны саги-продолжения. Но самым популярным героем остается Великий Воитель Конан. Книги о нем не всегда удачны, но в каждой из них живет частица многогранных, красочных миров Роберта Ирвина Говарда.

Наиболее полную оценку творчества Роберта Говарда дал Г. Ф. Лавкрафт: «Трудно точно сказать, что так выразительно отличало рассказы Говарда от иных, но главный секрет заключался в том, что в каждом из них – независимо от того, писалось ли это произведение на продажу или нет, – автор оставил частичку себя. Он был выше меркантильных соображений. Даже там, где он явно поддавался на уговоры своих искушенных в денежных делах издателей и критиков, он оставался собой, а сила и щедрость его таланта придавали неповторимое своеобразие всему, что выходило из-под его пера. В его творчестве люди и события всегда обретали черты жизненности, реальности. Ни один писатель, пусть даже самого скромного масштаба, не может быть хорошим писателем, если он не относится к работе серьезно. Роберт Говард именно так относился к ней. То, что такой мастер ушел в небытие, в то время как легионы борзописцев и графоманов творят бессмысленных вампиров, вурдалаков, космические корабли и оккультные преступления, является воистину печальным доказательством существования иронии Вселенной!»

Киммериец

Киммерия

…Я помнюТемные леса, укрывающие склоны голых холмов;Свинцовых облаков вечный полог;Меланхоличные ручьи, журчащие беззвучно,И одинокий ветер, шепчущийся в ущельях.Долина за долиной, гряда за грядой,Вереница склонов, заросших мрачными деревьями,Смотри – это наш пустынный край. И когда мужчина поднимаетсяНа скалистый пик и смотрит окрест, Прикрыв глаза ладонью от солнца,Взору его предстают бесконечные долины – холмы за холмами,Вереница склонов, кутающихся в туман, Словно близнецы-братья.В этих унылых краях живутЛишь ветра, облака и мечты, что заслоняют солнце,И одинокий ветер скрипит голыми ветвями,Сверху на мир грустно взирают темные леса,Куда не забредает даже редкий луч солнца,И люди отбрасывают льнущие к земле короткие тени;Этот край зовется Киммерией, Страной вечной Тьмы и глубокой Ночи.Это было так давно и так далеко,Что я забыл, как люди звали меня.Топор и копье с кремневым наконечникомКажутся мне сном, а войны и охота стали тенями.Я помню только суровую строгостьЭтой унылой земли.Облака, что вечно спят на вершинах холмов,Полумрак вековых лесов.Киммерия, страна Тьмы и Ночи.О душа моя, рожденная в тенистых холмах,Воспарившая к облакам, и ветрам, и призракам,Что заслоняют солнце! И сколько еще нужно смертей,Чтобы разорвать наследную печать,Которая укутывает меня серым саваном призраков?Я спрашиваю свое сердце и вижуКиммерию, страну Тьмы и Ночи.

Феникс на мече

…Знай же, принц, что после того, как океанские волны поглотили Атлантиду с ее сверкающими городами, и перед тем, как восстали Сыны Ариев, случилась одна неслыханная эпоха, когда по всему миру раскинулись великие королевства, подобно голубой мантии под звездами: Немедия, Офир, Бритуния, Замора с ее темноволосыми женщинами и тонкими, как паутина, башнями, Зингара с ее рыцарством, Котх, расположившийся на границах пасторального Шема, Стигия с ее могилами, которые оберегали призраки, и Гиркания, наездники которой носили сталь, шелка и золото. Но самым гордым королевством на всем белом свете была Аквилония, правившая похожим на сон Западом. И вот туда пришел Конан по прозванию Киммериец, черноволосый и угрюмый, с мечом в руке, вор, грабитель и работорговец, с неизбывной печалью и такой же радостью в душе, дабы попрать изукрашенные драгоценными каменьями троны земных владык своей обутой в сандалии ногой.

Хроники Немедии

1

Над теряющимися в вышине шпилями и сверкающими башнями простерлась призрачная темнота и мертвая тишина, которая бывает только перед рассветом. В узкий переулок, задернутый непроглядным мраком, где легко можно было заблудиться, как в таинственном лабиринте, из двери, которую осторожно приоткрыла смуглая рука, поспешно вынырнули четыре фигуры в масках. Не обменявшись ни словом, они растворились в темноте, кутаясь в плотные накидки, похожие на призраки убиенных душ. Позади них в дверном проеме смутно белело чье-то лицо, на котором было написано сардоническое выражение; пара недобрых глаз злобно блестела в темноте.

– Ступайте в ночь, создания тьмы, – издевательски произнес чей-то голос. – О, глупцы, рок идет за вами по пятам, как слепой пес, а вы об этом даже не догадываетесь.

Говоривший затворил дверь и запер ее на засов, после чего повернулся и пошел по коридору, держа в руке огарок свечи. Это был мрачный и хмурый гигант, чья смуглая кожа выдавала его стигийское происхождение. Он вошел в небольшую комнату, где на обитой атласом кушетке подобно большому ленивому коту раскинулся худощавый мужчина в потертом бархатном камзоле, неспешно потягивая вино из огромного золотого кубка.

– Что ж, Аскаланте, – сказал стигиец, опуская свечу на стол, – твои простофили выскользнули на улицу, как крысы из норы. Странные у тебя приятели, и выбор средств тоже очень странный.

– Приятели? – переспросил Аскаланте. – Хороши приятели, нечего сказать! Вот уже несколько месяцев, с тех самых пор, как Совет Четырех призвал меня из южной пустыни, я живу среди злейших врагов, прячась днем в этом мрачном доме, а по ночам тайком блуждая по темным переулкам и еще более темным коридорам. И при этом мне удалось то, чего не смогли сделать эти благородные вельможи, называющие себя бунтовщиками. Через их посредство, равно как и с помощью других агентов, многие из которых никогда не видели моего лица, я заразил страну мятежными настроениями и беспорядками. Короче говоря, я, действуя исподволь и оставаясь в тени, подготовил все к свержению короля, который сейчас восседает на троне, ни о чем не подозревая. Клянусь Митрой, перед тем, как стать преступником, я ведь был государственным деятелем.

– А эти глупцы, что мнят себя твоими хозяевами?

– Они и дальше станут думать, что я верно служу им, пока не будет выполнена стоящая перед нами задача. Кто они такие, чтобы тягаться в хитроумии с самим Аскаланте? Вольмана, малорослый и недоразвитый граф Карабан; Громель, здоровенный громила, командующий Черным Легионом; Дион, жирный барон Атталус; Ринальдо, полоумный менестрель. Я – та сила, что объединяет их, и я же раздавлю их поодиночке, когда пробьет час. Но это – дело будущего, а сегодня ночью король умрет.

– Несколько дней назад я видел, как имперские эскадроны покидают город, – обронил стигиец.

– Они отправились к границе, атакованной язычниками-пиктами, – благодаря огненной воде, которую я тайно переправил им контрабандой, чтобы привести их в нужное состояние возбуждения. Сделать это удалось благодаря огромному состоянию Диона. А Вольмана постарался передислоцировать из города остальные воинские части, что еще оставались здесь. Благодаря его царственным родственникам в Немедии нам легко удалось убедить короля Нуму пригласить к себе графа Тросеро Пуатанского, сенешаля Аквилонии. Разумеется, его должен сопровождать почетный эскорт из имперских войск, командовать которыми поручено Просперо, правой руке короля Конана. Таким образом, в городе осталась только личная стража короля и Черный Легион, конечно. Через Громеля мне удалось подкупить проигравшегося в пух и прах офицера стражи, чтобы в полночь он увел своих людей от дверей опочивальни короля. Затем вместе с моими шестнадцатью отчаянными головорезами мы проникнем во дворец по тайному подземному ходу. После того, как дело будет сделано, даже если народ не примет нас с распростертыми объятиями, Черный Легион Громеля сумеет удержать под контролем ситуацию в городе и корону.

– А Дион, надо полагать, рассчитывает, что корона будет вручена ему?

– Да. Этот жирный идиот всерьез полагает, что она достанется ему благодаря капле королевской крови в его жилах. Конан сделал большую ошибку, оставив в живых людей, похваляющихся своим родством со старой династией, у которой он и отобрал корону Аквилонии. Вольмана желает вновь оказаться в фаворе при дворе, как было при прежнем властителе, чтобы вернуть былую роскошь своим обнищавшим поместьям. Громель люто ненавидит Паллантида, командира Черных Драконов, и с упрямством босконца, достойным лучшего применения, мечтает заполучить под свое начало всю армию. И лишь Ринальдо, единственный из нас, не питает личных амбиций. Он видит в Конане невежественного варвара, руки которого по локоть обагрены кровью, пришедшего с севера, чтобы вдоволь пограбить цивилизованную страну. Он идеализирует короля, которого убил Конан, дабы отобрать у него корону, помня лишь то, что тот изредка покровительствовал искусствам, и забывая о зле, которое причинило его правление. Самое главное, он заставляет и народ забыть об этом. Они уже открыто распевают «Похоронную песнь королю», в которой Ринальдо восхваляет причисленного им к лику святых злодея, называя Конана «злобным дикарем из бездны». Конан лишь посмеивается над этим, но люди уже ворчат.

– За что он ненавидит Конана?

– Поэты всегда ненавидят власть предержащих. Для них совершенство всегда ждет за следующим углом или осталось за тем, который они только что миновали. Они ищут спасения от настоящего в мечтах о прошлом или будущем. Ринальдо – пылающий факел идеализма, поднятый, как он думает, для свержения тирана и освобождения народных масс. Что касается меня… Что ж, всего несколько месяцев назад я думал, что предел моих желаний – грабить караваны на большой дороге, но теперь во мне ожили прежние мечты. Конан умрет, Дион сядет на трон. Но потом умрет и он. Один за другим умрут все, кто противостоит мне, – от огня, стали или отравленного вина, которое ты так хорошо умеешь готовить. Аскаланте, король Аквилонии! Красиво звучит, ты не находишь?

Стигиец лишь пожал в ответ своими широкими плечами.

– Было время, – с нескрываемой горечью заметил он, – когда и я строил честолюбивые планы, рядом с которыми твои выглядят детскими мечтами. И как же низко я пал! Мои прежние повелители и соперники не поверили бы своим глазам, если бы увидели, как Тхотх-амон Кольца прислуживает в качестве раба чужеземцу, да вдобавок еще и преступнику, и помогает осуществиться жалким мечтам баронов и королей!

– Ты посвятил себя магии и искусству обращения с мумиями, – небрежно заметил Аскаланте. – А я полагаюсь на свой ум и меч.

– Меч и ум – жалкие соломинки в сравнении с мудростью Тьмы, – прорычал стигиец, в темных глазах которого вдруг заблистали зловещие молнии. – Если бы я не лишился Кольца, сейчас мы бы с тобой поменялись ролями.

– Тем не менее, – нетерпеливо откликнулся разбойник, – ты носишь на своей спине следы моего хлыста и, скорее всего, будешь носить их и в дальнейшем.

– Не будь столь самоуверен! – Глаза стигийца полыхнули яростью. – Когда-нибудь, не знаю как, но я непременно отыщу Кольцо. А когда это случится, то, клянусь змеиными клыками Сета, ты заплатишь мне за все…

Но тут вспыльчивый аквилонец вскочил на ноги и изо всех сил ударил колдуна в лицо. Тот отлетел назад, вытирая кровь с разбитых губ.

– Ты слишком осмелел, грязный пес! – рявкнул разбойник. – На твоем месте я был бы осторожнее; я по-прежнему остаюсь твоим хозяином, которому известна твоя мрачная тайна. Иди, поднимись на крышу и закричи на весь город о том, что Аскаланте готовит мятеж против короля, – если осмелишься.

– Я не осмелюсь, – пробормотал стигиец, вытирая кровь с лица.

– Да, ты не посмеешь, – холодно улыбнулся Аскаланте. – Потому что если я погибну в результате твоей хитрости или предательства, отшельник-жрец в южной пустыне узнает об этом и сломает печать на рукописи, которую я оставил ему на хранение. А потом он прочтет ее, по Стигии поползут слухи, и полночный ветер донесет их сюда. И тогда тебя ничто не спасет, Тхотх-амон!

Раб содрогнулся, и его смуглое лицо посерело.

– Довольно! – Аскаланте резко сменил тон. – У меня есть для тебя работа. Я не доверяю Диону. Я приказал ему отправляться в свое поместье и оставаться там до тех пор, пока дело не будет сделано. Жирный дурак не смог бы скрыть свою нервозность сегодня перед лицом короля. Поезжай за ним; если ты не догонишь его в пути, следуй прямо в его поместье и сиди там, пока мы не пошлем за ним. Не спускай с него глаз. Он отчаянно трусит и может выкинуть какую-нибудь глупость – вплоть до того, что даже кинется к Конану и признается ему во всем, надеясь таким образом спасти свою шкуру. Ступай!

Раб поклонился, пряча ненависть в глазах, и сделал так, как ему было приказано. Над сверкающими шпилями занимался кроваво-красный рассвет.

2

…Когда я был воином, литавры гремели в мою честь,Народ рассыпал золотую пыль под копыта моего коня,Но сейчас я великий король, и люди предлагают мне кубокС отравленным вином, нацеливая кинжалы мне в спину.Дорога королей

Комната была большой и богато отделанной, на стенах с панелями из полированного дерева висели гобелены, на мраморном полу лежали толстые ковры. Высокий потолок украшали лепнина и серебряный орнамент. За письменным столом слоновой кости с золотыми инкрустациями сидел мужчина, широкие плечи и дочерна загорелая кожа которого выглядели неуместно в столь роскошном окружении. Он казался рожденным для яростного солнца, штормового ветра и далеких голых высокогорий. Стоило ему шевельнуться, как под кожей прокатывались волны стальных мускулов, а двигался он с ловкостью и сноровкой прирожденного воина. В его жестах не было ничего нарочитого или показушного. Даже отдыхая, он напоминал бронзовую статую, хотя обычно всегда пребывал в движении, в котором не было и следа нервозности и порывистости, а чувствовалась лишь стремительная грация дикой кошки, так что глаз попросту не поспевал за ним.

Одежда его была богатой, хотя и простого покроя. Он не носил перстней и прочих украшений, и его прямо подстриженную черную гриву схватывала лишь тканая серебром лента на лбу.

Он отложил в сторону золотое стило, которым что-то старательно выводил на восковых дощечках, и замер в задумчивости, подперев подбородок кулаком и устремив завистливый взгляд своих пылающих синих глаз на мужчину, стоявшего перед ним. А тот был занят своими делами, завязывая ремни позолоченных доспехов и что-то насвистывая себе под нос, – достаточно необычное и вольное поведение, учитывая, что он находился в обществе самого короля.

– Просперо, – сказал мужчина за столом, – государственные дела утомляют меня так, как я никогда не уставал в самой жестокой битве.

– Это – часть игры, Конан, – откликнулся темноглазый пуатанец. – Ты – король, и должен играть свою роль.

– Как бы мне хотелось поехать с тобой в Немедию, – с завистью заявил Конан. – Кажется, прошла вечность с тех пор, как я в последний раз поднимался в седло… Но Публий говорит, что дела города требуют моего присутствия. Будь он проклят! Когда я сверг старую династию, – продолжал он с непринужденной фамильярностью, которая существовала только между ним и пуатанцем, – все получилось легко, хотя тогда я так не думал, конечно. И когда я оглядываюсь сейчас на тот нелегкий путь, который я прошел, все эти дни тяжкого труда, интриг, схваток и страданий кажутся мне сном. Я не загадывал слишком далеко, Просперо. Когда король Нумедид пал мертвым к моим ногам и я сорвал корону с его окровавленной головы и водрузил на свою, я достиг предела своих мечтаний. Я готовился к тому, чтобы завоевать корону, а не к тому, чтобы удержать ее. В славные прежние деньки беззаботной свободы мне нужен был лишь острый меч и прямой путь к моим врагам. А сейчас передо мной лежат лишь кривые дорожки, а мой меч бесполезен. Когда я сверг Нумедида, я стал Освободителем – а теперь люди плюют мне вслед. Они установили статую этой свиньи в храме Митры и теперь приходят туда оплакивать его, превознося его, словно олицетворение святого и невинного правителя, павшего жертвой варвара, у которого руки по локоть в крови. Когда я возглавил армию и привел ее к победе, Аквилония предпочла не замечать того, что я чужестранец, а теперь она не может простить мне этого. Сейчас в храме Митры воскуряют фимиам и благовония в память о Нумедиде. Причем делают это те самые люди, которых истязали и ослепляли его палачи, люди, чьи сыновья умерли в его темницах и чьих жен и дочерей насильно уводили в его гарем. Непостоянные и легковерные глупцы с короткой памятью!

– В этом виноват Ринальдо, – заметил Просперо, затягивая перевязь с мечом. – Он распевает стишки, которые сводят людей с ума. Вздерни этого стихоплета в его шутовском наряде на самой высокой башне города. Пусть он складывает рифмы для ворон.

Конан решительно тряхнул своей львиной гривой.

– Нет, Просперо, он мне неподвластен. Великий поэт сильнее любого короля. Его песни обладают большей властью, чем мой скипетр; у меня едва не разорвалось сердце, когда он пел для меня. Когда я умру, обо мне никто не вспомнит, а песни Ринальдо будут жить вечно. Нет, Просперо, – продолжал король, и глаза его затуманились тенью сомнения, – происходит нечто такое, чего мы не знаем и не понимаем. Я чувствую это нутром, как в молодости чуял тигра, затаившегося в высокой траве. В королевстве зреет недовольство, которое пока не имеет названия. А я – я похож на охотника, который сидит у своего маленького костерка в чаще дремучего леса, вслушиваясь в мягкий шорох чьих-то тяжелых шагов в темноте и всматриваясь в огоньки чужих горящих глаз. Если бы я сумел увидеть нечто осязаемое, против чего мог бы обнажить свой меч! Говорю, пикты далеко не случайно так яростно атакуют границы моего королевства в последнее время, так что боссонийцам пришлось обратиться за помощью, чтобы отогнать их. Я должен был поехать туда во главе войска.

– Публий опасался заговора, цель которого – заманить тебя в ловушку и убить вдали отсюда, – ответил Просперо, разглаживая атласную накидку, надетую поверх вороненой кольчуги, и любуясь своей стройной и гибкой фигурой в серебряном зеркале. – Вот почему он настоял на том, чтобы ты остался в городе. Эти сомнения, что гложут тебя, – плод твоих инстинктов варвара. Пусть себе ворчат недовольные! Наемники верны нам, и Черные Драконы тоже. Даже самый последний бродяга в Пуатани готов молиться на тебя. Единственная реальная опасность – это покушение, которое невозможно в принципе, ведь имперские войска охраняют тебя день и ночь. Кстати, над чем ты сейчас трудишься?

– Над картой, – с гордостью сообщил ему Конан. – На придворных картах достаточно хорошо изображены страны юга, востока и запада, но на севере они расплывчаты и ненадежны. Так что северные земли я добавляю сам. Вот Киммерия, в которой я родился. А это…

– Асгард и Ванахейм. – Просперо окинул карту внимательным взглядом. – Клянусь Митрой, а ведь я почти поверил в то, что эти страны существуют только в мифах и легендах.

Конан широко улыбнулся, машинально коснувшись шрамов на своем загорелом лице.

– Ты бы так не думал, если бы провел молодые годы на северных рубежах Киммерии! Асгард лежит к северу, а Ванахейм – к северо-западу от Киммерии, и на границах не затихают военные действия.

– А что за люди живут на севере? – полюбопытствовал Просперо.

– Высокие, светловолосые и голубоглазые. Они поклоняются богу Аургельмиру, ледяному гиганту, и у каждого племени есть свой вождь. Они своенравны и свирепы. Они могут сражаться целые дни напролет, а по ночам пьют эль и горланят свои дикие песни.

– Тогда, думаю, ты похож на них, – рассмеялся Просперо. – Ты громко хохочешь, много пьешь и поешь славные песни; хотя я никогда не встречал другого киммерийца, который пил бы что-нибудь, кроме воды, или хоть раз засмеялся, или затянул бы что-либо, кроме унылой и мрачной погребальной песни.

– Наверное, так действует на них земля, на которой они живут, – задумчиво ответил король. – В целом свете не сыскать более унылого края – сплошные холмы и горы, поросшие густыми лесами, над которыми нависает вечно свинцовое небо, а в узких горных ущельях завывает пронизывающий ветер.

– Да уж, неудивительно, что тамошние народы не отличаются веселостью, – заключил Просперо, передернув плечами, думая о зеленых равнинах, обласканных солнцем, и глубоких и неспешных синих реках Пуатани, самой южной провинции Аквилонии.

– Они не питают напрасных надежд ни сейчас, ни потом, в загробной жизни, – откликнулся Конан. – Верховный бог у них – Кром со своим темным племенем, правящий землей вечных туманов, над которой почти никогда не сияет солнце. Это настоящий мир мертвых. Клянусь Митрой! Асы[1] мне больше по вкусу.

– Ну, – заявил Просперо, – темные холмы Киммерии далеко отсюда. Я осушу кубок белого немедийского вина за тебя при дворе Нумы.

– Хорошо, – согласно проворчал король. – Но смотри, целуй немедийских девушек только от своего имени и не впутывай сюда государство!

Сопровождаемый его громким хохотом, Просперо вышел из комнаты.

3

…В глубокой пещере у подножия пирамид спит Сет, свернувшись кольцом,Среди темных теней могил беззвучно скользят его воины. Я бросаюСлово в бездонные пропасти, никогда не знавшие солнца,Пошли мне слугу для моей ненависти, о, чешуйчатый и великий Господин!

Солнце клонилось к горизонту, ненадолго заливая зеленые и густо-синие дали лесов расплавленным золотом. Тускнеющие лучи его играли на толстой золотой цепи, которую Дион Атталус непрестанно вертел в своей пухлой руке, сидя среди пышных цветов и деревьев своего сада. Неловко поерзав на мраморном сиденье, он украдкой огляделся по сторонам, словно высматривая невидимого врага. Вокруг него стеной смыкались высокие деревья, и их густые кроны бросали на него мрачную тень. Рядом серебристым звоном журчал небольшой фонтан, а из дальних уголков сада доносилась нескончаемая трель других ручейков и искусственных водопадов.

Дион был один, если не считать смуглой фигуры, пристроившейся на такой же мраморной скамье неподалеку и глядевшей на барона тревожным и безрадостным взором. Но Дион не обращал на Тхотх-амона никакого внимания. Он слышал, что тот был доверенным рабом Аскаланте, но, подобно многим богатым людям, Дион не замечал тех, кто стоял ниже его на социальной лестнице.

– Не стоит так нервничать, – заметил Тхотх. – Заговор не может увенчаться провалом.

– Аскаланте способен ошибаться, как любой из нас, – парировал Дион, мгновенно покрывшись потом при одной только мысли о неудаче.

– Только не он, – безжалостно ухмыльнулся стигиец, – иначе я был бы его хозяином, а не рабом.

– К чему эти разговоры? – сварливо заметил Дион, лишь для видимости поддерживая беседу.

Тхотх-амон прищурился. Несмотря на свое железное самообладание, он уже готов был взорваться и дать волю давно сдерживаемому стыду, ненависти и злобе, воспользовавшись даже тенью шанса. Но он не учел, что Дион видел в нем не живого человека из плоти и крови, а бессловесного раба, недостойного внимания.

– Послушайте меня, – сказал Тхотх. – Вы будете королем. Но ведь вы совсем не знаете Аскаланте. После смерти Конана вам уже не следует доверять ему. А вот я могу вам помочь. Если вы сумеете защитить меня, когда взойдете на трон, я помогу вам. Слушайте же, милорд. Я был великим волшебником на юге. Люди отзывались о Тхотх-амоне со страхом, словно я был самим Раммоном. Король Стефон Стигийский оказал мне большую честь, возвысив меня и сделав главным среди волшебников, прежде занимавших высокие посты. Они ненавидели меня, но боялись, потому что мне подчинялись создания из потустороннего мира, которые приходили ко мне и выполняли мои приказания. Клянусь Сетом, никто из моих врагов не мог быть уверенным в том, что не проснется однажды в полночь, ощутив на своей шее жуткие когти безымянного ужаса бездны! Я занимался черной и ужасной магией, и в этом мне помогало Змеиное Кольцо Сета, которое я нашел в одной мрачной гробнице на глубине лиги под землей, забытой еще до того, как первый человек выполз на сушу из болотистого моря. Но вор похитил Кольцо, и моя власть пошатнулась. Волшебники тут же взбунтовались, намереваясь убить меня, и мне пришлось бежать. Под видом погонщика верблюдов я отправился на земли Котха, когда на нас напали разбойники Аскаланте. Погибли все, кто путешествовал с караваном, кроме меня; я уцелел, потому что рассказал Аскаланте о том, кто я такой на самом деле, и поклялся верно служить ему. Но сколь же горькой оказалась эта клятва! Чтобы повязать меня по рукам и ногам, он написал обо мне в манускрипте, который запечатал и вручил на хранение одному отшельнику, обитающему на южных границах Котха. И с тех пор я не осмеливаюсь ни воткнуть ему нож в спину, пока он спит, ни выдать его врагам, потому что тогда отшельник сломает печать и прочтет манускрипт – такие распоряжения оставил ему Аскаланте. Кроме того, он сообщит о случившемся в Стигию…

Тхотх-амон вновь содрогнулся, и кожа на его лице обрела пепельный оттенок.

– Здесь, в Аквилонии, меня никто не знает, – продолжал он. – Но если мои враги в Стигии пронюхают о том, что я здесь, разделяющие нас полмира не спасут меня от страшной участи, от которой заплачет горючими слезами даже бронзовая статуя. Только король со своими замками и вооруженными дружинами может защитить меня. Вот почему я рассказал вам свою тайну и прошу вас заключить со мной договор. Я помогу вам своими знаниями, а вы сможете защитить меня. А когда я найду Кольцо…

– Кольцо? Какое кольцо?

Тхотх-амон недооценил эгоизм своего собеседника. Дион настолько погрузился в свои мысли, что даже не прислушивался к словам раба, и только последняя фраза Тхотха всколыхнула гладкую поверхность его самопоглощенности.

– Кольцо? – повторил Дион. – Вот, кстати, чуть не забыл – у меня же есть кольцо счастья. Я купил его у шемитского вора, который клялся, что украл его у одного чародея далеко на юге и что оно принесет мне удачу. Митра свидетель, я заплатил ему более чем достаточно. Клянусь богами, мне не помешает толика удачи, учитывая, в какой проклятый заговор меня втянули Вольмана и Аскаланте, – сейчас я поищу его.

Тхотх-амон вскочил на ноги. Темная, дурная кровь прилила к его лицу, а в глазах вспыхнула бешеная радость пополам с яростью, когда он осознал всю глубину тупости сидевшей перед ним свиньи в образе человека. А Дион не обращал на него ни малейшего внимания. Приподняв потайную крышку в мраморной скамье, он принялся рыться в куче всякой ерунды. В углублении лежали дикарские амулеты, изделия из кости, аляповатые и безвкусные украшения – сувениры, приносящие удачу, собирать которые его подвигла суеверная натура.

вернуться

1

Асы – в скандинавской мифологии сонм богов (одна из двух групп главных божеств). (Здесь и далее примеч. пер.)

– Ага, вот оно!

Он торжественно достал из углубления кольцо необычного вида и формы. Оно было сделано из металла, похожего на медь, и отлито в виде чешуйчатого змея, свернувшегося тремя кольцами и кусающего себя за хвост. Вместо глаз у него были вставлены зловеще поблескивавшие желтые драгоценные камешки. Тхотх-амон закричал так, словно в него попала молния, а Дион резко обернулся к нему и застыл, раскрыв от удивления рот. Глаза раба сверкали, на губах выступила пена, а руки со скрюченными пальцами были вытянуты вперед, как хищные лапы какого-нибудь зверя.

– Кольцо! Клянусь Сетом! Кольцо! – пронзительно выкрикнул он. – Мое Кольцо, которое у меня украли…

В руке у стигийца блеснула сталь, и, вложив в удар всю свою силу, он всадил кинжал в жирное тело барона. Пронзительный и затравленный вопль Диона оборвался и перешел в зловещее бульканье, после чего его тучное тело обрушилось на землю, как груда тающего масла. Оставаясь набитым дураком до самой последней минуты, он умер в ужасе, так и не узнав, почему его настигла смерть. Отпихнув труп ногой и уже забыв о нем, Тхотх обеими руками схватил кольцо. В глазах его блестела пугающая алчность.

– Мое Кольцо! – горячечно, словно в бреду, шептал он. – Моя сила!

Сколько он простоял вот так, согнувшись над зловещим амулетом, впитывая его злобную ауру всеми фибрами своей темной души, не смог бы сказать и сам стигиец. Наконец, стряхнув с себя оцепенение, он с трудом вынырнул из бездонной пропасти, в которую погрузился. На небе взошла луна, и спинка мраморной скамьи уже отбрасывала длинную черную тень, у ножки которой простерлась темная масса, которая некогда была бароном Атталусом.

– Все, Аскаланте, мои мучения кончились! – прошептал стигиец, и глаза его в темноте загорелись алым пламенем, как у вампира.

Наклонившись, он зачерпнул ладонью запекшуюся кровь из лужи, в которой лежала его жертва, и принялся втирать ее в глаза змеи, пока желтые зрачки твари не покрыла малиновая пленка.

– Пусть ослепнут твои глаза, таинственный змей, – бормотал он зловещим шепотом. – Пусть ослепнут они для лунного света, и открой их для темных глубин! И что же ты видишь, о змей Сета? Кого ты призываешь из глубин Ночи? Чья тень падает на тускнеющий Свет? Отправь его ко мне, о змей Сета!

Поглаживая чешуйки особым образом, чтобы пальцы всегда возвращались к тому месту, с которого начинали движение, Тхотх-амон еще больше понизил голос, шепотом произнося тайные имена и жуткие заклинания, уже давно забытые в этом мире и сохранившиеся лишь в самых дальних уголках мрачной и угрюмой Стигии, где в чернильной темноте гробниц бродят чудовищные монстры.

Воздух вокруг него зашевелился. Такой водоворот возникает обычно в океане, когда на его поверхность поднимается из глубин огромное животное. На колдуна дохнуло порывом безымянного ледяного ветра, словно сквозняком из приоткрытой двери в Потусторонний Мир. Тхотх ощутил чужое присутствие у себя за спиной, но не оглянулся. Он не отрывал взгляда от залитого лунным светом мрамора, на котором вытягивалась подрагивающая тень. Он шептал все новые заклинания, и тень эта увеличивалась в размерах и становилась все более четкой, пока не предстала во всем своем жутком великолепии. Очертаниями она напоминала гигантского бабуина, вот только такие чудовищные обезьяны никогда не водились на земле, даже в Стигии. Но Тхотх по-прежнему не оборачивался. Вместо этого он вынул из мешочка на поясе сандалию своего хозяина – он всегда носил ее с собой в тайной надежде использовать именно таким образом – и швырнул ее назад, через плечо.

– Хорошенько запомни ее, раб Кольца! – вскричал он. – Найди того, кто носил ее, и уничтожь! Посмотри ему в глаза и отрави его душу, прежде чем разорвать ему горло! Убей его! Да, – продолжал он, охваченный безумной жаждой мщения, – и всех, кто будет рядом с ним!

Глядя на тень, словно вырезанную на мраморной поверхности, Тхотх увидел, как ужас опустил свою бесформенную голову и стал принюхиваться, словно жуткая дьявольская гончая, берущая след. Затем вызывающая суеверный страх морда вскинулась кверху, и в дуновении ледяного ветра, коротко свистнувшего меж деревьев, тварь резко развернулась и исчезла. В порыве сумасшедшей радости стигиец вскинул вверх обе руки, и зубы его сверкнули в лунном свете, оскаленные в зловещей ухмылке.

Солдат, стоявший на страже у ворот, вскрикнул от ужаса, когда гигантская тень с пылающими глазами одним прыжком перемахнула стену и промчалась мимо, обдав его дуновением холодного ветра. Но все случилось так быстро, что ошеломленный воин лишь спросил себя, что это было – кошмарный сон наяву или бредовая галлюцинация?

4

…Когда мир был молод, а люди – слабы,И демоны ночи бродили по свету,Я сражался с Сетом огнем и мечом,И соком анчара ядовитого.Но теперь, когда я сплю в черной глубине холма,И годы берут свое,Неужели вы забыли того,Кто дрался со Змеем, чтобы спастиЛюдские души?

В своей опочивальне с золоченым куполом король Конан забылся тяжелым сном. Из окутавшего его клубящегося серого тумана до него вдруг донесся чей-то зов, далекий и слабый, и хотя Конан не разобрал, что это такое, но обнаружил, что не в силах противиться ему. Взяв в руку обнаженный меч, он пошел сквозь эту колышущуюся пелену, как человек, ступающий по облакам, и далекий голос все отчетливее звучал у него в голове, пока он не разобрал слово, которое тот произносил: это было его собственное имя, долетевшее к нему из невероятных далей Пространства и Времени.

Туман постепенно рассеивался, и Конан понял, что идет по огромному темному коридору, вырубленному, казалось, в самой толще черного камня. Света не было, но, словно по волшебству, он ясно различал все вокруг себя. Гладкие срезы пола, потолка и стен тускло отсвечивали, будто отполированные, их украшали барельефы древних героев и полузабытых богов. Он с содроганием смотрел на расплывчатые безымянные силуэты прошлого, и откуда-то к нему пришла твердая уверенность, что нога смертного вот уже долгие века не ступала по этому коридору.

Он подошел к широкой лестнице, вырубленной в скале, и увидел, что стены лестничной шахты украшены эзотерическими символами, настолько древними и внушающими такой ужас, что по коже у него пробежали мурашки. На каждой ступеньке было вырезано ненавистное изображение Старого Змея, Сета, так что при каждом шаге ему приходилось наступать на голову Змея, как и было задумано еще в седой древности. Однако королю от этого почему-то ничуть не становилось легче.

Но голос настойчиво звал его к себе, и наконец, во тьме, которая была непроницаемой для его человеческих глаз, он вошел в странный склеп и увидел размытую седобородую фигуру, сидящую на краю гробницы. Волосы на затылке у Конана встали дыбом, и он машинально стиснул рукоять меча, когда фигура заговорила замогильным голосом:

– Отвечай, смертный, узнаешь ли ты меня?

– Нет, клянусь Кромом! – ответил король.

– Смертный, – прошелестел бесплотный дух, – меня зовут Эпемитреем.

– Но Эпемитрей по прозванию Мудрец мертв вот уже полторы тысячи лет! – ахнул Конан.

– Слушай меня! – властно распорядился его необычный собеседник. – Подобно тому, как камень, брошенный в темные глубины озера, посылает рябь к самым дальним его берегам, так и события, происходящие во Внутреннем мире, разбились, словно волны, о мое забытье. Я выделил тебя среди прочих, Конан Киммериец, поскольку ты отмечен печатью великих дел и свершений. Но в твоем мире происходит то, против чего твой меч бессилен.

– Ты говоришь загадками, – смущенно пробормотал Конан. – Дай мне увидеть моего врага, и я раскрою ему череп.

– Обрати свою варварскую ярость на врагов из плоти и крови, – прошелестел призрак. – А я намерен защитить тебя отнюдь не от людей. Мне известны темные миры, о существовании которых ты даже не подозреваешь, и там бродят бестелесные монстры – демоны, которых можно призвать из Внешней Пустоты и придать им материальную форму, а потом и заставить выполнять желания злых волшебников. В твоем доме живет змея, о король, – ядовитая гадюка, пришедшая из Стигии и обладающая темным знанием, которое таится в ее мрачной душе. Как забывшемуся тяжким сном мужчине снится змей, подползающий к нему, так и я ощутил присутствие неофита[2] Сета. Он пьян от ужасной силы, которой обладает, и удары, наносимые им его врагам, могут разрушить и твое королевство. И я позвал тебя, чтобы дать тебе оружие против него самого и его своры адских псов.

вернуться

2

Неофит – новообращенный, новый сторонник какого-либо учения.

– Но почему? – с недоумением спросил Конан. – Люди говорят, что ты спишь в темных глубинах Голамиры, откуда и посылаешь свой дух на незримых крыльях, дабы помочь Аквилонии в трудную минуту, но ведь я – чужеземец и варвар.

– Молчи и слушай! – Бестелесный голос гулким эхом отразился от стен огромного склепа, и в углах заплясали бесплотные тени. – Твоя судьба неразрывно связана с судьбой Аквилонии. В Паутине Судьбы зародились важные события, и алчущий крови и мести чародей не может стоять на дороге, ведущей страну к величию и процветанию. Много веков назад Сет свернулся вокруг мира кольцами, словно питон, сжимающий свою жертву в смертельных объятиях. Всю свою жизнь, которая была втрое длиннее жизни обычного человека, я сражался с ним. Я загнал его в глухие дебри мистического Юга, но по ночам люди Стигии все еще поклоняются ему, хотя для нас он – воплощение дьявола. И так же, как я сражался с Сетом, я веду борьбу и с его почитателями и служителями. Подними свой меч.

Недоумевая про себя, Конан вытянул вперед руку с мечом, и на широком лезвии, возле самой гарды эфеса призрак начертал костлявым пальцем странный символ, который вспыхнул во тьме белым пламенем. В мгновение ока подземный склеп, могила и древний старец исчезли, а Конан, ошеломленный и растерянный, вскочил со своего роскошного ложа в спальне с позолоченным куполом. Застыв на месте и раздумывая над своим странным сном, он вдруг сообразил, что по-прежнему сжимает в руке меч. И вдруг волосы у него встали дыбом на затылке – на широком лезвии сиял символ Феникса. Тогда король вспомнил, что на могиле в склепе он тоже видел похожее изображение, вырезанное из камня. Конан спросил себя, а действительно ли эта фигура была каменной, и содрогнулся от необъяснимости происходящего.

И пока он стоял в оцепенении, слабый звук, донесшийся из коридора, заставил его встрепенуться. Не утруждая себя раздумьями о том, что происходит за стенами его опочивальни, он принялся поспешно облачаться в доспехи. Конан вновь превратился в варвара, подозрительного и настороженного, как вышедший на охоту волк.

5

…Что знаю я о культурном обхождении,Позолоте, коварстве и лжи?Я, который родился в пустынном краюИ вырос под открытым небом.Тонкие намеки, вежливое вероломство – все ониОказываются бесполезными, когда в дело вступает меч.Врывайтесь и умрите, собаки; я был настоящим мужчинойДо того, как стать королем.Дорога королей

В мертвой тишине, царящей в коридоре королевского дворца, на цыпочках крались два десятка молчаливых фигур. Их ноги, босые или обутые в мягкую кожу, не издавали ни малейшего звука при ходьбе, ступали ли они по толстому ковру или по голой мраморной плитке. Факелы, горевшие в нишах, бросали кровавые отблески на кинжалы, мечи и обоюдоострые боевые секиры.

– Эй, там, потише! – прошипел Аскаланте. – Прекратите пыхтеть, черт бы вас подрал! Дежурный офицер ночной стражи увел почти всех часовых из этого зала, а остальных напоил, но нам все равно нужно соблюдать осторожность. Все назад! Сюда идет стража!

Они поспешно спрятались за вычурными, украшенными искусной резьбой колоннами, и почти сразу же из-за угла мерной поступью вышли десять гигантов в черной броне. На лицах их отражалось сомнение, и они с недоумением поглядывали на офицера, который уводил их с постов. Офицер же был бледен как мел; когда стража проходила мимо того места, где притаились заговорщики, они увидели, как он дрожащей рукой утирает пот со лба. Офицер был молод, и предать короля ему было нелегко. Он мысленно на все лады проклинал тщеславную экстравагантность, которая ввергла его в долги перед ростовщиками, превратив в пешку в руках хитроумных политиканов.

Стражники прошли мимо, громыхая доспехами, и скрылись в дальнем конце коридора.

– Очень хорошо! – заулыбался Аскаланте. – Конан спит без охраны. Поспешим! Если они застанут нас в тот момент, когда мы будем убивать его, – все, нам конец, но лишь немногие рискнут отстаивать дело мертвого короля.

– Да-да, поспешим! – вскричал Ринальдо, в голубых глазах которого светились радостные искры, отражавшиеся от лезвия меча, которым он размахивал над головой. – Мой клинок мучает жажда! Я слышу, как собираются хищники! Вперед!

Заговорщики помчались по коридору, уже не беспокоясь ни о чем, и вскоре остановились перед позолоченной дверью, на которой горел огнедышащий дракон – королевский герб Аквилонии.

– Разрази меня Кром! – выдохнул Аскаланте. – Ломайте дверь!

Высокий мужчина сделал глубокий вдох и всем своим могучим телом налег на резные створки, которые затрещали и прогнулись под его весом. Он отошел на шаг, присел и снова ринулся на дверь. С громким звоном отлетели запоры, затрещало дерево, створки разлетелись в щепки – путь был свободен.

– Внутрь! – взревел Аскаланте, которого подгоняла собственная смелость.

– Внутрь! – подхватил Ринальдо. – Смерть тирану!

Едва переступив порог, заговорщики замерли на месте. На них в упор смотрел Конан, не застигнутый врасплох и заспанный король, которого они намеревались зарезать как овцу на бойне, а готовый к бою варвар, успевший облачиться в доспехи, пусть и не до конца, и держащий в руке длинный меч.

Последовала немая сцена, которая, впрочем, длилась всего одно мгновение. Четверо благородных бунтовщиков в дверном проеме и жуткие рожи сообщников за их спинами – все они застыли, завороженные видом смуглого гиганта с пылающими ненавистью глазами, стоящего с мечом в руке посреди залитой пламенем свечей опочивальни. В этот миг Аскаланте узрел на маленьком столике подле королевского ложа серебряный скипетр и изящный золотой обруч – корону Аквилонии, и эта картина воспламенила его воображение.

– Вперед, бездельники! – завопил он. – Он один против двадцати, и у него нет шлема!

Действительно, королю попросту недостало времени надеть тяжелый шлем с плюмажем и завязать ремни, соединявшие две половинки его кирасы. Не успел он и сорвать со стены огромный щит. Тем не менее Конан оказался вооружен лучше большинства своих противников, за исключением Вольманы и Громеля, которые были защищены доспехами с головы до пят.

Король пожирал их яростным взором. Личины бунтовщиков изрядно смутили его. Аскаланте он вообще не знал; лиц еще двух заговорщиков в полном боевом вооружении он не мог разглядеть под забралами, а Ринальдо низко надвинул на глаза свою шляпу с широкими опущенными полями. Но предаваться бесплодным размышлениям было некогда. С громкими воплями, эхо которых заметалось под крышей дворца, бунтовщики ринулись в опочивальню. Первым несся Громель. Он налетел на Конана, как рассерженный буйвол, держа меч острием вниз, чтобы выпустить кишки королю восходящим ударом. Конан прыгнул ему навстречу, вложив всю свою звериную силу в замах меча. Широкий клинок со свистом разрезал воздух и опустился на шлем боссонийца. Посыпались искры, и Громель бездыханным повалился на пол. Конан отпрыгнул назад, сжимая в руке обломок своего меча.

– Разрази меня Кром! – сплюнул он, и глаза его изумленно блеснули, когда он увидел в расплющенном шлеме расколотый череп, но тут на него набросилась остальная свора.

Острие кинжала оцарапало ему незащищенные ребра в прорехе между спинной и нагрудной пластинами кирасы, ремни которых он не успел завязать, а перед глазами сверкнуло лезвие чужого клинка. Левой рукой он отшвырнул от себя обладателя кинжала, а обломком меча, как цестусом[3], хватил мечника в висок. Мозги мужчины расплескались по его лицу.

– Вы, впятером, стерегите двери! – завизжал Аскаланте, приплясывая сбоку от вихря сверкающей стали, поскольку опасался, что Конан прорвется сквозь их ряды и скроется.

вернуться

3

Цестус – кастет кулачных бойцов в Древнем Риме.

Разбойники на мгновение отпрянули, пока их вожак подталкивал нескольких своих сообщников к единственной двери из опочивальни, а Конан, воспользовавшись краткой передышкой, сорвал со стены древний боевой топор, который, нетронутый временем, провисел там почти полстолетия.

Прижавшись спиной к стене, он окинул своих врагов пылающим взором, а потом врубился в самую их середину. Он не привык отсиживаться в обороне; даже при подавляющем численном перевесе противника он всегда нес войну к его порогу. Любой другой человек на его месте уже пал бы мертвым, да и сам Конан не надеялся выжить, зато он яростно мечтал нанести врагу как можно больший урон перед тем, как погибнуть. Его душа варвара воспламенилась и запела песню смерти, и голоса великих героев прошлого зазвучали у него в ушах.

Когда он прыгнул вперед, рубящий удар его топора снес плечо вместе с рукой одному из разбойников, так что тот со стоном повалился на спину, а обратным взмахом он раскроил череп второму. Мечи со зловещим свистом рассекали воздух вокруг него, но смерть пока что щадила его. Киммериец двигался с головокружительной быстротой, так что уследить за ним было невозможно. Он был похож на тигра, вступившего в схватку с обезьянами, отступал в сторону и уворачивался, ни на миг не задерживаясь на месте, сея своим древним топором смерть в рядах врагов.

На краткий миг убийцы взяли его в плотное кольцо, осыпая ударами, – причем в этом столпотворении они лишь мешали друг другу, – а потом круг распался, и два неподвижных трупа на полу стали немыми доказательствами бешеной ярости короля, хотя и Конан был весь в крови, сочащейся из ран на плече, шее и ноге.

– Жалкие трусы! – заверещал Ринальдо, отбрасывая в сторону свою широкополую шляпу с перьями и глядя на короля безумным взором. – Вы боитесь драки? Неужели деспот останется жив? Убейте его!

Он ринулся вперед, бестолково размахивая мечом, но Конан, узнав его, одним ударом выбил меч у него из рук и сильным толчком открытой ладони отправил поэта на пол. Острие кинжала Аскаланте впилось ему в левую руку, но и сам разбойник лишь чудом спасся от просвистевшего над самой головой лезвия топора, вовремя пригнувшись и отпрыгнув назад. Волки вновь кинулись на короля, и топор Конана снова запел свою жуткую песню. Один из негодяев, заросший бородой по самые глаза, присел, пропуская лезвие топора над головой, и попытался ударить короля по ногам, но, натолкнувшись на то, что показалось ему закованными в железо колоннами, поднял голову – как раз вовремя, чтобы заметить падающий топор, отпрыгнуть от которого он уже не успевал. В следующий миг его сообщник занес над головой широкий меч, держа его обеими руками, и срубил королю левую наплечную пластину, ранив Конана в плечо. В мгновение ока кираса короля наполнилась кровью.

Вольмана, нетерпеливо расталкивая нападающих вправо и влево, проломился в первый ряд и нанес Конану страшный удар в голову. Король присел, и клинок срезал ему прядь черных волос, просвистев у него над головой. Конан, развернувшись на пятках, нанес удар сбоку. Топор прорубил кирасу насквозь, и Вольмана осел на пол – весь его левый бок был вмят и залит кровью.

– Вольмана! – задыхаясь, прохрипел Конан. – Я узнаю этого карлика и в аду…

Он выпрямился, чтобы отразить бешеный натиск Ринальдо, который, судорожно размахивая рукой с зажатым в ней кинжалом, ничего не видя перед собой, несся на него. Конан отступил, поднимая топор.

– Ринальдо! – В его напряженном голосе прозвучало отчаяние. – Опомнись! Я не стану убивать тебя…

– Умри, тиран! – вскричал обезумевший менестрель, бросаясь со склоненной головой на короля. Конан сумел сдержать руку – ему не хотелось убивать поэта – а потом было уже слишком поздно. Только ощутив укол стали в незащищенном кирасой боку, он в слепом отчаянии нанес ответный удар.

Ринальдо рухнул на пол с раскроенным черепом, а Конан отпрянул назад, к стене, зажав пальцами кровоточащую рану в боку.

– Вперед, разом, и убейте его! – взвыл Аскаланте.

Конан прижался спиной к стене и поднял топор. Он являл собой живое воплощение неукротимого и непобедимого первобытного воина – ноги широко расставлены, голова наклонена вперед, одна рука упирается в стену, чтобы не упасть, в другой зажат боевой топор, и под кожей перекатываются тугие канаты стальных мускулов. Черты его лица исказились в зловещем оскале смерти, а в глазах полыхало алое пламя ярости. Его противники заколебались – несмотря на то, что все они были отчаянными парнями, не боявшимися замарать руки убийством, они все-таки считали себя потомками цивилизованных людей, выросшими в цивилизованном обществе, а здесь и сейчас им противостоял варвар – прирожденный убийца. Они дрогнули и попятились – умирающий тигр смертельно опасен.

Конан почувствовал их неуверенность и оскалился – злобно и безжалостно.

– Кто умрет первым? – прорычал он разбитыми губами.

Аскаланте прыгнул вперед, как волк, с невероятной ловкостью извернулся в воздухе и упал ничком, уклоняясь от смертельного удара, обрушившегося на него. Он в страхе поджал ноги, чтобы не попасть под свистящее лезвие, и откатился в сторону, пока Конан выпрямлялся после неудачного выпада и замахивался для очередного удара. На сей раз лезвие вошло глубоко в отполированный пол рядом с дергающимися ступнями Аскаланте.

Еще один отчаянный сорвиголова выбрал этот момент, чтобы продемонстрировать свою храбрость. Он вознамерился покончить с Конаном до того, как тот успеет вытащить свой топор из пола, но жестоко просчитался. Окровавленное лезвие взлетело и опустилось, и изуродованная карикатура на человека безжизненно рухнула под ноги нападающим.

В следующую секунду разбойники, охранявшие дверь, дружно завопили от ужаса – на стену упала черная бесформенная тень. Все, кроме Аскаланте, обернулись на крик, а потом, обезумев от страха и завывая, как побитые псы, толпой ринулись в дверь и рассыпались по коридорам в паническом бегстве.

Аскаланте же не обратил внимания на суматоху за своей спиной; он не сводил глаз с раненого короля. Бандит решил, что шум схватки наконец-то поднял на ноги весь дворец и в опочивальню прибыла королевская стража, хотя ему и показалось странным, что при этом его закаленные спутники разразились криками ужаса, пустившись наутек. А Конан не смотрел в сторону двери, потому что следил за разбойником горящим взором умирающего волка. Даже в минуту смертельной опасности Аскаланте не утратил присутствия духа и не растерял циничной насмешливости.

– Похоже, все потеряно, особенно честь, – пробормотал он. – Однако же, король умирает на ногах и… – Какие еще мысли он собирался высказать, так и осталось невыясненным, потому что он легко бросился на Конана в тот самый миг, когда Киммериец рукой с зажатым в ней топором решил вытереть кровь с глаз.

Но, едва сорвавшись с места, Аскаланте ощутил за спиной словно бы порыв сильного ветра, и между лопаток ему с силой врезалось чье-то тяжелое тело. Он споткнулся и полетел головой вперед, успев почувствовать, как в плоть его впились острые когти. Отчаянно пытаясь сбросить с себя неожиданного противника, он вывернул голову вбок и уставился прямо в лицо Ночном Кошмару и Безумию. Верхом на нем сидела черная тварь, рожденная, как он сразу понял, отнюдь не в мире людей. Ее оскаленные черные клыки, с которых капала слюна, потянулись к его горлу, и Аскаланте еще успел почувствовать, как у него отнимаются и немеют руки и ноги, когда их коснулось ледяное дыхание смерти.

Безобразную морду даже нельзя было назвать животной. Пожалуй, она могла быть лицом древней злобной мумии, ожившей с помощью демонической магии. В ее вызывающих отвращение чертах Аскаланте почудилось жуткое и отдаленное сходство с Тхотх-амоном, и он, глядя на чудовище расширенными от ужаса глазами, почувствовал, как его с головой накрывает пелена безумия. А потом циничный и самодостаточный взгляд на вещи изменил Аскаланте, и, слабо вскрикнув, он простился с жизнью еще до того, как его коснулись страшные черные клыки.

Конан, смахивая с глаз капли крови, застыл на месте. Поначалу он решил, что над изуродованным телом Аскаланте стоит огромная черная гончая; но потом взор его прояснился, и он понял, что это – не гончая и не бабуин.

С криком, вторившим предсмертному воплю Аскаланте, он отпрянул от стены и встретил черную тварь ударом, в который вложил всю силу отчаяния своих наэлектризованных нервов. Лезвие со свистом рассекло воздух и отскочило от скошенного черепа, который должно было раскроить, а потом в короля врезалось гигантское тело и отбросило его на середину комнаты.

Челюсти, с которых капала слюна, сомкнулись на руке Конана, которую он выставил перед собой, чтобы защитить горло, но чудовище не сделало попытки разорвать его на куски. Поверх изжеванной руки короля оно с дьявольской злобой уставилось ему в глаза, в которых уже отражался тот же самый ужас и отвращение, что были написаны на лице мертвого Аскаланте. Конан почувствовал, как сжалась в комочек его душа и как неведомая злая сила вытягивает ее из тела, чтобы утопить в желтых колодцах вселенского ужаса, призрачное мерцание которого плотной пеленой окутывало его, грозя лишить рассудка. Глаза монстра все увеличивались в размерах и стали уже огромными, и в них Конан видел отражение бездонного и кощунственного ужаса, таившегося в темноте бесформенных глубин и провалов Потустороннего Мира. Он шевельнул окровавленными губами, чтобы выплеснуть на тварь всю свою ненависть и страх, но зубы его лишь бессильно клацнули, и крик замер у него в горле.

Но тот самый ужас, что парализовал и погубил Аскаланте, пробудил в Конане дикую ярость, похожую на безумие. Напрягшись из последних сил, он отскочил назад, стиснув зубы и превозмогая боль в полуоторванной руке, таща за собой монстра. И тут его отставленная в сторону ладонь наткнулась на что-то, в чем его затуманенный боевой горячкой мозг распознал рукоять меча. Он инстинктивно схватил ее, а потом, собрав волю в кулак, нанес удар так, как если бы в руке у него был кинжал. Обломок лезвия вошел в тело чудовища, и оно в агонии разжало челюсти, отпустив руку Конана. Короля отбросило в сторону и, приподнявшись на локте, он затуманенным взором увидел, как тело чудовища сотрясается в конвульсиях, а из рваной раны, которую нанес обломок его меча, темной струей хлещет кровь. Конан смотрел, как судорожные подергивания монстра прекратились и он замер в неподвижности, глядя на него своими страшными мертвыми глазами. Конан моргнул и смахнул кровь и пот со лба; ему вдруг показалось, что тварь тает, уменьшаясь в размерах, и превращается в липкую и скользкую на вид массу.

А потом до слуха его донесся громкий гул встревоженных голосов, и комната оказалась битком набита придворными – рыцарями, лордами, стражниками, советниками, – причем все они кричали одновременно и только мешали друг другу. Короля взяли в плотное кольцо Черные Драконы, взбешенные и изрыгающие проклятия, держа руки на эфесах мечей и обводя окружающих налитыми кровью глазами. Молодого дежурного офицера так и не нашли – ни сразу, ни потом, хотя искали долго и упорно.

– Громель! Вольмана! Ринальдо! – горестно восклицал Публий, первый советник короля, заламывая пухлые руки и с тоской глядя на бездыханные тела. – Какое подлое предательство! Кто-то должен заплатить за это! Кликните стражу!

– Стража уже здесь, старый дурак! – бесцеремонно оборвал его Паллантид, командир Черных Драконов, забыв в пылу гнева о высоком чине Публия. – Лучше прекрати свои причитания и помоги нам перевязать раны короля, иначе он истечет кровью.

– Да, да! – вскричал Публий, который был человеком слова, а не дела. – Нужно перевязать его раны. Пошлите за всеми придворными лекарями! О, милорд, какой позор на наш город! Вас действительно убили?

– Вина! – прохрипел король с ложа, на которое его опустили. К его окровавленным губам поспешно поднесли кубок, и он принялся жадно глотать живительную влагу, как человек, умирающий от жажды.

– Хорошо! – проворчал он, откидываясь на спину. – После доброй схватки мне всегда хочется пить.

Лекари остановили кровь, и здоровый организм варвара уже задействовал все свои внутренние резервы.

– Первым делом осмотрите рану от кинжала у меня в боку, – приказал он придворным лекарям. – Ринальдо спел мне там погребальную песнь, и стило его было очень острым.

– Нам следовало повесить его давным-давно, – убивался Публий. – От поэтов никакого проку… А это кто такой?

Он боязливо ткнул труп Аскаланте носком своей сандалии.

– Клянусь Митрой! – воскликнул командир Драконов. – Это же Аскаланте, бывший граф Туны! Хотел бы я знать, что привело его сюда из песков пустыни?

– Но почему он так смотрит? – прошептал Публий, тихонько пятясь в сторону.

Глаза у него испуганно расширились, а по коже пробежали мурашки. Вскоре и остальные смолкли, глядя на мертвого разбойника.

– Если бы вы видели то, что видели он и я, – проворчал король, садясь на ложе, несмотря на протесты лекарей, – то не задавали бы таких вопросов. Лучше взгляните вон туда… – Он оборвал себя на полуслове. От изумления у короля отвисла челюсть, а указующий перст нелепо замер в воздухе. – Клянусь Кромом! – выругался он. – Тварь растаяла и превратилась в прах, который и породил ее!

– Король бредит, – прошептал какой-то вельможа.

Конан услышал его слова и разразился длинной чередой варварских ругательств.

– Разрази меня Бадб, Маха и Немейн! – изрыгал он богохульства. – Я в своем уме! Это было нечто вроде помеси стигийской мумии и бабуина. Оно ворвалось в дверь, и стигийские разбойники в страхе бежали. Оно загрызло Аскаланте, который уже собирался заколоть меня. А потом оно набросилось на меня, и я убил его – хотя и не знаю как, потому что топор мой отскочил от его черепа, как если бы я ударил по камню. Но, полагаю, Эпемитрей Мудрец имеет к этому какое-то отношение…

– Откуда он может знать Эпемитрея, который мертв вот уже полторы тысячи лет? – принялись все перешептываться друг с другом.

– Клянусь Аургельмиром! – взревел король. – Сегодня ночью я разговаривал с Эпемитреем! Он позвал меня во сне, и я шел по длинному черному коридору, вырубленному в камне, с барельефами старых богов, а потом поднялся по лестнице, на каждой ступеньке которой был вырезан Сет, пока не вошел в усыпальницу, где была могила с изображением Феникса…

– Во имя Митры, ваше величество, замолчите! – Это вскричал верховный жрец Митры, лицо которого было пепельно-серым от ужаса.

Конан вскинул голову, словно лев, встряхивающий гривой, и в голосе его прозвучал рык рассерженного льва:

– Разве я твой раб, что должен умолкать по твоему приказанию?

– Нет, нет, мой господин! – Верховный жрец трясся всем телом, но, похоже, вовсе не от страха перед королевским гневом. – Я никоим образом не хотел оскорбить вас. – Он наклонился к королю и жарким шепотом заговорил ему на ухо: – Мой господин, этот вопрос выходит за рамки человеческого понимания. Только внутренний круг жрецов знает о коридоре из черного камня, вырубленном неведомыми руками в самом сердце горы Голамиры, или об охраняемой Фениксом могиле, в которой полторы тысячи лет назад упокоился Эпемитрей. С тех пор там не ступала нога живого человека, поскольку избранные жрецы, поместив Мудреца в усыпальницу, завалили наружный вход в коридор, чтобы никто не смог отыскать туда дороги. Так что теперь даже не все верховные жрецы знают, где она находится. Только из уст в уста некоторые высшие служители культа передают своим ученикам, которых тщательно отбирают, знания о месте последнего упокоения Эпемитрея в черном сердце Голамиры. Это – одно из таинств, на которых зиждется культ Митры.

– Мне неизвестно, с помощью какого волшебства призвал меня к себе Эпемитрей, – ответил Конан. – Но я разговаривал с ним, и он начертал знак на моем мече. Почему этот знак стал смертельным для демона, какая магия в нем сокрыта – мне неведомо, но хотя клинок сломался о шлем Громеля, оставшийся обломок оказался достаточно длинным, чтобы поразить жуткую тварь.

– Позвольте мне взглянуть на ваш меч, – прошептал верховный жрец внезапно пересохшими губами.

Конан протянул ему сломанное оружие, увидев которое жрец вскричал от восторга и упал на колени.

– Митра хранит нас от сил тьмы! – возопил он. – Король действительно разговаривал с Эпемитреем сегодня ночью! Вот здесь, на мече – этот тайный знак не может начертать никто, кроме него, – видна эмблема бессмертного Феникса, который вечно охраняет покой его могилы! Подайте свечу, быстро! Осветите то место, где, по словам короля, умер гоблин!

Оно находилось в тени сломанной ширмы. Придворные отодвинули ее в сторону и осветили пол ярким пламенем свечей. В опочивальне воцарилась мертвая тишина. А потом одни присутствующие опустились на колени и стали возносить молитвы Митре, а другие с громкими криками выбежали вон из королевской спальни.

На полу, в том самом месте, где умер монстр, виднелось обширное темное пятно, смыть которое так и не удалось. Очертания чудовища были четко прорисованы его собственной кровью, и контуры эти не принадлежали созданию нормального и привычного мира. Они остались там, мрачные и жуткие, подобно тени, отбрасываемой одним из похожих на обезьян богов, что сидят на корточках на погруженных в тень алтарях мрачных храмов, таящихся в сумеречных землях Стигии.

Багряная цитадель

1

…Поймали Льва на равнине Шаму,Сковали его железной цепью.И возопили под рев труб:«Наконец-то Лев в клетке!»Горе городам рек и равнин,Если Лев когда-нибудь вновь выйдет на охоту!Старинная баллада

Гром битвы стих, радостные крики победителей заглушали стоны умирающих. Подобно облетевшим листьям после осенней бури, павшие пестрым ковром устилали равнину. Лучи заходящего солнца игриво сверкали на блестящих шлемах, позолоченных кольчугах, серебряных нагрудных пластинах, сломанных мечах и тяжелых складках шелковых королевских штандартов, которые валялись в застывающих алых лужах. Мертвыми грудами лежали боевые кони и одетые в стальные доспехи наездники, развевающиеся гривы и колышущиеся плюмажи которых окрашивал красный прилив. Вокруг них и вперемежку, подобно плавнику, вынесенному на берег штормом, простерлись растоптанные копытами и посеченные мечами тела в стальных касках и коротких кожаных куртках – лучники и копейщики.

Трубачи ревом фанфар на всю округу возвестили об одержанной виктории, и копыта коней победителей с хрустом топтали кости поверженных, когда разрозненные шеренги в сверкающих доспехах подобно спицам огненного колеса стягивались внутрь к одной точке, туда, где последний из уцелевших все еще вел неравный бой.

В тот день Конан, король Аквилонии, своими глазами видел, как погиб и канул в вечность цвет его рыцарства. С пятью тысячами тяжеловооруженных всадников он пересек юго-восточную границу Аквилонии и въехал на поросшие густой травой луга Офира, где и оказалось, что его бывший союзник, король Офира Амальрус объединился с королем Котха Страбонусом и выступил против него. Он обнаружил западню слишком поздно. Конан сделал все, что в силах человеческих, со своими пятью тысячами рыцарей, которым противостояло тридцатитысячное войско заговорщиков, составленное из конных всадников, лучников и копейщиков.

Не имея в своем распоряжении ни стрелков из лука, ни пехотинцев, Конан бросил своих тяжеловооруженных конников в атаку на приближающуюся армию врага. Он видел, как валятся под копыта коней его рыцарей враги в сверкающих доспехах, он прорвал центр вражеской обороны и разнес его на куски, гоня перед собой потерявшее строй и неуправляемое стадо, но тут же понял, что попал в клещи, когда уцелевшие крылья чужой армии сомкнулись. Шемитские лучники Страбонуса сеяли смерть и хаос в рядах его рыцарей, осыпая их градом оперенных стрел, которые выискивали любую щель в доспехах и валили наземь коней, а потом подоспели котхийские копейщики, чтобы добить спешенных и упавших всадников. Пехотинцы в кольчужных рубашках из разбитого центра перестроились и, усиленные конниками с флангов, перешли в наступление, уничтожая его воинов за счет подавляющего численного превосходства.

Но аквилонцы не бежали с поля брани; они все пали в сражении, и ни один из пяти тысяч рыцарей, выступивших в поход с Конаном, не вышел из боя живым. И вот теперь король один сражался за всех, стоя среди трупов своих товарищей, а за спиной у него громоздилась целая гора мертвых тел людей и лошадей. Офирейские рыцари горячили своих коней, заставляя их перепрыгивать через завалы из трупов, чтобы сразить одинокую фигуру, а низкорослые, приземистые шемиты с иссиня-черными бородами и смуглолицые котхийские рыцари сражались в пешем строю. Вокруг стоял оглушительный лязг – это сталь скрещивалась со сталью. Огромный король западной страны в вороненых доспехах возвышался над своими врагами, раздавая разящие удары направо и налево, словно мясник на бойне, орудующий гигантским топором. По полю метались лошади, оставшиеся без всадников; у его закованных в железо ног росла груда изуродованных тел. И вот его противники не выдержали ярости его отчаяния и отпрянули, мертвенно-бледные, с трудом переводя дыхание.

В это время вдали показались лорды победителей. Они ехали к месту последней схватки сквозь шеренги своего воинства: Страбонус, широкоскулый, с умными и злыми глазами; Амальрус, стройный и утонченный, способный на самое подлое предательство и опасный, как кобра; и, наконец, поджарый Тсота-ланти, похожий на стервятника, одетый лишь в шелка, с горячими черными и сверкающими глазами. Об этом чародее из Котха ходили мрачные легенды, в северных и западных деревнях матери пугали детей его именем, и самые непокорные рабы под угрозой быть проданными ему демонстрировали униженное смирение быстрее, чем после истязаний кнутом. Говорили, что он собрал целую библиотеку, переплетенную в кожу, содранную с живых человеческих существ, и что в бездонных провалах под горой, на которой стоял его замок, он вел дела с силами тьмы, обменивая кричащих от ужаса девушек-рабынь на нечестивые тайны. Другими словами, он был подлинным и настоящим правителем Котха.

На губах его заиграла печальная улыбка, когда он увидел, как короли осаживают своих коней на безопасном расстоянии от угрюмой фигуры в вороненых доспехах, возвышающейся среди трупов. Перед жарким пламенем ярости, что бушевало в синих глазах, сверкавших из-под козырька смятого шлема с гребнем, отступили даже самые отчаянные смельчаки. Смуглое, испещренное шрамами лицо Конана стало еще темнее от охватившего его боевого бешенства; черные доспехи были изрублены в клочья и забрызганы кровью; огромный меч покраснел от крови до самой крестовины рукояти. С него спала вся наносная шелуха цивилизации, и сейчас он был варваром, оставшимся один на один со своими смертельными врагами. По рождению Конан был киммерийцем, одним из яростных и мрачных горцев, обитавших в своем суровом туманном краю на севере. Его история – та самая, которая привела его на трон Аквилонии – уже стала прообразом многочисленных баллад и сказаний о великих героях.

Итак, короли благоразумно держались поодаль, и Страбонус приказал шемитским лучникам расстрелять своего врага с безопасного расстояния; его военачальники, как спелая рожь под косой, полегли под взмахами широкого меча Конана, и Страбонус, который считал своих рыцарей выгодным вложением капитала, кипел от злобы. Но Тсота отрицательно качнул головой:

– Возьмите его живым.

– Легко сказать – живым! – вспылил Страбонус, которого беспокоило, что гигант в вороненых доспехах может прорубиться к ним сквозь частокол копий и пик. – Кто способен взять тигра-людоеда живым? Клянусь Иштар, он попирает ногами тела моих лучших мечников! Понадобилось целых семь лет и куча золотых монет, чтобы подготовить и обучить каждого, а теперь они валяются бездыханными и пойдут на корм хищникам. Стреляйте в него, я приказываю!

– А я запрещаю! – коротко бросил Тсота, легко спрыгивая с седла на землю. – Или ты до сих пор не усвоил, что мой разум сильнее любого меча?

Он двинулся прямо на шеренгу копейщиков, и гиганты в стальных касках и кольчужных рубашках в страхе расступались перед ним, чтобы не коснуться хотя бы края его развевающейся мантии. Не замедлили уступить ему дорогу и рыцари с плюмажем на шлемах. Он перешагнул через трупы и остановился перед угрюмым королем. Войска замерли в молчании, затаив дыхание. Массивная фигура в вороненой броне зловеще нависала над худым чародеем в шелковых одеждах, подняв над головой иззубренный меч, с которого срывались кровавые капли.

– Я предлагаю тебе жизнь, Конан, – сказал Тсота, и в голосе его прозвучала жестокая насмешка.

– А я обещаю тебе смерть, чародей, – прорычал король, и меч, направляемый стальными мускулами и дикой яростью, описал шелестящий полукруг, готовясь развалить колдуна до пояса.

Но когда воины дружно затаили дыхание, Тсота быстро шагнул вперед, пожалуй, даже слишком быстро, потому что глаз не успевал за ним, и просто положил ладонь Конану на предплечье – туда, где бугрились под кожей мускулы, не прикрытые кольчугой, – так, во всяком случае, показалось тем, кто наблюдал за ним. Меч замер в воздухе, а гигант в доспехах тяжко рухнул на землю и застыл в неподвижности. Тсота беззвучно рассмеялся:

– Поднимайте его и не бойтесь – лев втянул свои когти.

Короли подъехали ближе и с благоговейным страхом уставились на поверженного льва. Конан лежал совершенно неподвижно, как мертвый, но глаза его были широко раскрыты, и он смотрел на них с бессильной яростью.

– Что ты с ним сделал? – с содроганием спросил Амальрус.

Вместо ответа Тсота показал перстень необычной формы, который носил на руке. Он свел пальцы вместе, и на внутренней стороне кольца высунулось крошечное стальное острие, похожее на жало змеи.

– Оно смочено в настойке пурпурного лотоса, который растет в болотах Южной Стигии, где живут призраки, – сказал волшебник. – Его прикосновение вызывает временный паралич. Наденьте на него кандалы и уложите в колесницу. Солнце заходит, и нам пора отправляться в Хоршемиш.

Страбонус повернулся к своему генералу Арбанусу.

– Мы возвращаемся в Хоршемиш с ранеными. С нами пойдет эскадрон королевской кавалерии. А вам я приказываю на рассвете выступить к аквилонской границе и осадить город Шамар. Провиантом на марше вас обеспечат офирейцы. Мы присоединимся к вам как можно быстрее, взяв с собой подкрепление.

Итак, вся армия в полном составе – рыцари в доспехах, копейщики, лучники и слуги – стали лагерем на лугу неподалеку от поля боя. А оба короля и колдун, который был сильнее их обоих, вместе взятых, всю ночь напролет скакали к столице Страбонуса. Их сопровождала блистательная дворцовая стража, а замыкала процессию длинная вереница колесниц, на которых везли раненых. В одной из этих колесниц лежал и Конан, король Аквилонии, закованный в кандалы. На губах у него стыла горечь поражения, а в душе полыхала ярость посаженного в клетку тигра.

Яд, обездвиживший его могучие руки и ноги, не парализовал разум короля. Пока колесница, громыхая на ухабах, несла его по дороге, он мысленно вновь и вновь переживал свое поражение. Амальрус прислал к нему эмиссара с просьбой срочно помочь ему в борьбе со Страбонусом, который, по его словам, опустошал и грабил западные области его королевства, клином вдававшиеся между Аквилонией и огромным южным королевством Котх. Он просил выставить всего лишь тысячу рыцарей с самим Конаном во главе, чтобы поднять дух его деморализованного войска. И сейчас Конан мысленно проклинал его на чем свет стоит. В своей щедрости он выставил впятеро больше рыцарей, чем просил монарх-предатель. Он с наилучшими намерениями прибыл в Офир, где обнаружил, что ему противостоит объединенная армия двух якобы противников. Ему оставалось утешаться только тем, что его доблесть и талант полководца ценились настолько высоко, что они выставили против его пяти тысяч рыцарей столь огромную армию.

Красная пелена застлала ему взор; жилы его вздулись от сдерживаемой ярости, а в висках застучали горячие молоточки. Еще ни разу в жизни он не испытывал столь страшного и столь беспомощного гнева. За несколько мгновений перед мысленным взором Конана промелькнула вся его жизнь – панорама смутных образов и теней, олицетворявших его самого в разном обличье: варвара в звериных шкурах; наемника в рогатом шлеме и кольчужной рубашке; корсара на галере, чей острый нос украшала фигура дракона, за которой тянулся кровавый след убийств и грабежей вдоль всего южного побережья; капитана стражи в вороненых доспехах, верхом на черном жеребце, вставшем на дыбы; короля на золотом троне со знаменем над головой, на котором был изображен имперский лев, и толпы придворных на коленях перед ним. Но грохот и рывки колесницы неизменно возвращали его мысли к предательству Амальруса и колдовству Тсоты. Пульсирующие жилы едва не лопались у него на висках, и лишь крики и стоны раненых с других колесниц наполняли его злобным удовлетворением.

Еще до полуночи они пересекли границу Офира, и на рассвете на юго-восточном горизонте показались окрашенные в розовые тона сверкающие шпили Хоршемиша и изящные башни. Над ними грозно высилась багряная цитадель, которая издали казалась мазком крови на лазурном небе. Это и был замок Тсоты. К нему вела одна-единственная улочка, вымощенная мрамором и перегороженная тяжелыми воротами кованого железа, а сама цитадель венчала вершину горы, главенствующей над городом. Боковые склоны ее были слишком круты и отвесны, чтобы по ним можно было взобраться. Со стен цитадели открывался прекрасный вид на широкие улицы города, мечети с минаретами, лавки, храмы, особняки и базары. Сверху можно было взглянуть и на королевские дворцы, окруженные пышными огромными садами и обнесенные высокими стенами, за которыми прятались роскошные цветы и плодовые деревья. Между ними журчали искусственные ручьи и безостановочно шелестели серебряные фонтаны. И над всем этим великолепием, грозная и мрачная, нависала цитадель, словно кондор, высматривающий жертву или погруженный в свои темные мысли.

Мощные ворота между огромными башнями внешней стены с лязгом распахнулись, и король въехал в столицу. По бокам его двигались сверкающие шеренги копейщиков, и пятьдесят горнов сыграли приветствие. Но на вымощенных белым камнем улицах не теснились толпы горожан, чтобы бросить белые розы под копыта коня победителя. Страбонус опередил известие о битве, и его народ, только-только приступивший к выполнению ежедневных обязанностей, открыв от удивления рты, наблюдал за возвращением своего короля с небольшим эскортом, не зная, что сие означало – победу или поражение.

Конан, в жилы которого вновь медленно возвращалась жизнь, оторвал голову от пола колесницы, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на диковинки города, который носил название Королевы Юга. Он мечтал когда-нибудь проехать по его улицам во главе своих закованных в сталь эскадронов, чтобы над его головой развевался королевский штандарт со львом. Но вместо этого он прибыл сюда пленником, закованным в кандалы, брошенным на бронзовый пол колесницы своего победителя. Ярость уступила место изумлению той жестокой шутке, что сыграла с ним судьба, но для встревоженных солдат, управлявших колесницей, его смех показался рыком разбуженного льва.

2

…Сверкающая скорлупа затасканной лжи;Сказка о наместнике бога на земле —Ты получил свою корону по наследству,А я заплатил за нее кровью.И троны, которые я завоевал своей кровью и потом,Клянусь Кромом, я не продам за обещанияОсыпать меня золотом или отправить в ад!Дорога королей

В самой цитадели, в комнате с высоким куполообразным черным потолком, попасть в которую можно было через лепные арочные проемы и двери, сверкающие необычными темными драгоценными камнями, собрался странный конклав. Конан Аквилонский, все тело которого покрывала запекшаяся кровь из ран, которые никто не удосужился перевязать, стоял перед теми, кто захватил его в плен. По обе стороны от него выстроились две дюжины чернокожих гигантов, сжимающих древки длинных алебард. Перед ним стоял Тсота, а на диванах, в атласе и золоте, вольготно расположились Страбонус и Амальрус, рядом с которыми преклонили колени обнаженные мальчики-рабы, наливавшие вино в кубки, вырезанные из цельного сапфира. И полной их противоположностью выглядел Конан, мрачный, окровавленный и голый, если не считать набедренной повязки, с кандалами на могучих руках и ногах, с синими глазами, сверкающими из-под черной гривы, которая ниспадала на его низкий широкий лоб. Он был главным действующим лицом, на фоне яростной жизненной силы которого потуги тех, кто захватил его в плен, поразить его роскошью и помпезностью выглядели жалко. Оба короля, несмотря на свою гордыню, в глубине души понимали это, отчего чувствовали себя не в своей тарелке. Один только Тсота казался совершенно невозмутимым.

– Наши желания выразить совсем несложно, король Аквилонии, – сказал Тсота. – Мы желаем расширить границы нашей империи.

– Словом, вы хотите подгрести под себя и испоганить мое королевство, – проскрежетал Конан.

– Кто вы такой, как не искатель приключений, захвативший корону, на которую у вас было не больше прав, чем у любого варвара без роду, без племени? – парировал Амальрус. – Мы готовы предложить вам достойную компенсацию…

– Компенсацию! – Это слово исторгло из широкой груди Конана раскатистый смех. – Принц бесчестья и предательства! Да, я – варвар, и это значит, что я готов продать свое королевство и свой народ за обещание сохранить мне жизнь и за ваше вонючее золото? Ха! Интересно, каким образом вы получили свои короны, ты и эта черномордая свинья рядом с тобой? Это ведь ваши отцы сражались и страдали, а вам поднесли свои короны на блюде. То, что досталось вам даром, ради чего вы не шевельнули и пальцем, – если не считать того, что пришлось отравить нескольких своих братьев, – я завоевал в честном бою. Вы восседаете на шелке и поглощаете вино, которое в поте лица делают для вас другие, и рассуждаете о высшем праве наследования – ба! Я вскарабкался на трон из пропасти дикого варварства, и во время этого подъема я проливал свою кровь с такой же легкостью, как и чужую. Клянусь Кромом, если кто из нас и имеет право руководить людьми, так это я! Как вы доказали свое превосходство надо мной? Я застал Аквилонию в лапах такой же свиньи, как и вы сами, – а ведь он хвастался генеалогией, уходящей в прошлое на добрую тысячу лет. Край захлебывался в междоусобных баронских войнах, и народ стонал от притеснений и непомерных налогов. А сегодня ни один вельможа Аквилонии не осмелится дурно обращаться с самым последним из моих подданных, а налоги – самые маленькие во всем цивилизованном мире. А что же вы? Твой брат, Амальрус, правит восточной частью твоего королевства, причем открыто бросает тебе вызов. А ты, Страбонус? Твои солдаты даже сейчас осаждают замки дюжины или даже больше мятежных баронов. Народы обоих королевств стонут под тяжестью непомерных налогов и податей. А теперь вы собираетесь обобрать мое королевство – ха! Освободите мне руки, и я наведу глянец на этот пол вашими жалкими мозгами!

Тсота холодно улыбнулся, заметив ярость на лицах своих царственных сообщников.

– Все это, сколь бы справедливо ни звучало, не имеет к делу никакого отношения. Наши планы вас не касаются. Ваша ответственность закончится в тот самый момент, когда вы подпишете бумагу, то есть отречение от престола в пользу принца Арпелло Пеллийского. Мы дадим вам оружие, коня, пять тысяч золотых монет и проводим вас до восточной границы.

– Бросите меня на произвол судьбы, как тогда, когда я только явился в Аквилонию, чтобы служить в ее армии, разве что на этот раз на мне будет еще и клеймо предателя? – Смех Конана походил на короткий лай свирепого лесного волка. – Арпелло, значит? У меня были подозрения насчет этого мясника из Пеллии. Неужели вы даже воровать и грабить не умеете честно и открыто, и вам непременно требуется предлог, пусть даже притянутый за уши? Арпелло утверждает, что в его жилах течет королевская кровь, поэтому вы используете его в качестве прикрытия для воровства, а потом он превратится в правящего сатрапа. Да лучше я встречусь с вами в аду!

– Ты глупец! – вскричал Амальрус. – Ты – в наших руках, и мы можем лишить тебя короны и жизни по своему усмотрению.

Ответ Конана не был ни королевским, ни исполненным благородства, зато инстинктивным для человека, под внешней благоприобретенной цивилизованностью которого скрывалась натура варвара. Он плюнул в лицо Амальрусу. Король Офира отпрыгнул с яростным криком, хватаясь за рукоять своего парадного меча. Выхватив его из ножен, он ринулся на Киммерийца, но тут вмешался Тсота:

– Постойте, ваше величество, этот человек – мой пленник.

– Прочь с дороги, колдун! – завизжал Амальрус, взбешенный холодным презрением, которое прочел во взгляде Конана.

– Назад, я сказал! – взревел Тсота, мгновенно впадая в ярость.

Его худощавая рука вынырнула из широкого рукава накидки и швырнула горсть какого-то порошка в искаженное ненавистью лицо офирейца. Амальрус поперхнулся криком и неуверенно попятился, судорожно протирая глаза обеими руками и выпустив из ладони меч. Он бессильно повалился обратно на диван, у которого с непроницаемыми лицами застыли котхийские стражники, а король Страбонус поспешно опорожнил кубок с вином, держа его обеими руками, чтобы скрыть дрожь. Амальрус убрал руки от лица и яростно тряхнул головой. Он пришел в себя, и в его серых глазах вновь засветился ум.

– Я едва не ослеп, – проворчал он. – Что ты со мной сделал, колдун?

– Всего лишь показал тебе, кто здесь настоящий хозяин, – резко отозвался Тсота, отбросив всю напускную вежливость и являя свое истинное лицо воплощенного зла. – Страбонус уже усвоил преподанный ему урок, а теперь пришло время и тебе сделать то же самое. Пыль, которую я швырнул тебе в глаза, я нашел в стигийской могиле – и в следующий раз ты останешься слепым навсегда.

Амальрус пожал плечами, криво улыбнулся и потянулся к кубку с вином, чтобы утопить в нем страх и ярость. Утонченный дипломат, он быстро взял себя в руки. Тсота же повернулся к Конану, который невозмутимо стоял, наблюдая за происходящим. Повинуясь повелительному жесту колдуна, чернокожие стражники подхватили пленника под руки и потащили его вслед за Тсотой, который вышел из комнаты через арочный проход и зашагал по извилистому коридору. Пол его был выложен разноцветной мозаикой, стены украшены гобеленами с золотым шитьем и серебряной отделкой, а с лепного арочного потолка свисали золотые курильницы, наполняя коридор клубами тонких ароматов. Они свернули в коридор поменьше, отделанный черным блестящим гагатом и нефритом, мрачный и гнетущий, заканчивающийся тяжелой бронзовой дверью, над которой в жуткой усмешке скалился человеческий череп. У двери застыла жирная отвратительная фигура, позвякивавшая связкой ключей, – то был главный евнух Тсоты Шукели, о котором ходили самые отвратительные слухи – животная страсть к пыткам вытеснила в нем все обычные человеческие чувства.

Бронзовая дверь отворялась на узкую винтовую лестницу – та, казалось, вела в самое сердце горы, на которой стояла цитадель. Небольшая процессия спустилась по лестнице, где в самом низу их поджидала железная дверь, внушительные размеры которой представлялись излишними в таком месте. Было совершенно очевидно, что она не выводит наружу, на свежий воздух, тем не менее, она выглядела так, словно была способна выдержать попадание метательных камней из баллист и удары стенобитного тарана. Шукели открыл ее, и, пока он с силой тянул на себя тяжелые и громоздкие створки, Конан заметил, что его стражей охватила тревога и беспокойство. Да и сам Шукели не сумел скрыть нервозность, опасливо вглядываясь в темноту за порогом. За этой дверью виднелась еще одна преграда – решетка из толстых стальных прутьев. Она запиралась хитроумным засовом, у которого не было замка и открыть который можно было лишь снаружи. Засов отодвинулся, и решетка скользнула в стену. Они прошли через нее и оказались в широком коридоре, пол, стены и потолок которого словно были вырублены из цельного камня. Конан понял, что находится глубоко под землей, даже ниже подножия самой горы. Темнота давила на факелы стражей, как разумное и живое существо.

Короля приковали к кольцу, вделанному в каменную стену. В нишу над его головой стражники поместили факел, так что он оказался в полукруге тусклого света. Чернокожие явно не горели желанием задерживаться здесь сверх необходимого; они о чем-то переговаривались между собой приглушенными голосами и бросали тревожные взгляды в темноту. Тсота знаком приказал им убираться, и они, толкаясь, поспешно выскочили вон, словно боясь, что темнота обретет осязаемые формы и прыгнет им на спину. Тсота повернулся к Конану, и король с беспокойством отметил, что глаза колдуна светятся в темноте и что зубы его вдруг стали похожи на волчьи клыки, сверкающие сахарной белизной в темноте.

– Что ж, прощай, варвар, – с издевательской насмешкой произнес чародей. – Я должен спешить к Шамару, чтобы принять участие в осаде. Что передать твоим женщинам, прежде чем я сдеру их нежную кожу на свитки, в которых будет записана очередная победа Тсоты-ланти?

Конан ответил ему грубым киммерийским ругательством, от которого у обычного человека уши свернулись бы трубочкой, но Тсота лишь тоненько рассмеялся и ушел. Конан еще успел увидеть, как его поджарая фигура стервятника шагнула через порог, а потом колдун задвинул за собой решетку. Лязгнула массивная наружная дверь, и в подземелье воцарилась мертвая тишина.

3

…Лев шел по кругам ада,И путь его пересекли мрачные тениМножества живых существ, для которыхНет названия в языке людей, —Монстры с распахнутой пастью,С клыков которых капала слюна.Темнота содрогнулась от криков и воплей,Когда Лев шел по кругам ада.Старинная баллада

Король Конан попробовал на прочность кольцо в стене и сковывающие его цепи. Он мог двигать руками и ногами, но понимал, что разорвать оковы не под силу даже ему. Звенья цепи были толщиной в палец, и она крепилась к железному обручу у него на поясе шириной в его ладонь и толщиной в добрых полдюйма. От одного веса его кандалов обычный человек уже изнемогал бы от усталости. Замки, скреплявшие цепь и обруч, были такими массивными, что их не разбила бы и кувалда. Что же касается кольца, то штырь его явно проходил сквозь стену и крепился с обратной стороны.

Конан выругался, чувствуя, как его охватывает паника, пока он вглядывался в обступающую его темноту. В душе его дремали предрассудки и суеверия варварского народа, неподвластные рассудочной логике цивилизации. Его первобытное воображение уже населило темноту подземелья жуткими и отвратительными созданиями. Кроме того, разум подсказывал Конану, что его поместили сюда не только для того, чтобы ограничить его свободу. У тех, кто пленил его, не было никаких причин щадить его. Так что его сунули в подземелье с вполне определенной целью. Он проклял себя за то, что отказался от сделанного ими предложения, хотя его честь и взбунтовалась при одной только мысли об этом, и он знал, что если бы ему представился еще один шанс, он бы ответил то же самое. Он не намеревался продавать своих подданных мяснику. Хотя изначально он захватывал королевство, думая исключительно о собственной выгоде. Вот так, внешне незаметно, инстинкты государственного деятеля иногда просыпаются даже в захватчике, руки которого по локоть обагрены кровью.

Конан вспомнил последнюю отвратительную угрозу Тсоты и застонал в бессильной ярости, сознавая, что это было не пустое хвастовство. Мужчины и женщины значили для чародея не больше, чем подопытные насекомые для ученого. Мягкие белые руки, что ласкали его, полные коралловые губы, что прижимались к его губам, лакомые белые груди, что дрожали от вожделения под его жаркими поцелуями, – все они должны лишиться нежной кожи, белой, как слоновая кость, и розовой, как распустившийся бутон. При мысли об этом с губ Конана сорвался такой страшный и нечеловеческий в своей дикой ярости рык, что сторонний наблюдатель ни за что бы не поверил, что его издало горло мужчины.

Гулкое эхо, прокатившееся по огромному коридору, заставило короля содрогнуться и вспомнить о собственном бедственном положении. Он со страхом вглядывался в окружающую темноту, вспоминая страшные истории о жестокости некроманта. По спине его пробежал предательский холодок, когда Конан вдруг сообразил, что это, должно быть, и есть те самые Залы Ужаса, которые часто упоминаются в древних жутковатых преданиях, туннели и темницы, где Тсота проводил свои отвратительные эксперименты с людьми и животными. И здесь же, как шептались по углам досужие сказители, он кощунственно позволял себе забавляться с первоосновами самой жизни. Ходили слухи, что эти подземелья посещал и безумный поэт Ринальдо, и что чародей показывал ему тамошние ужасы, и что неописуемые чудовища, на существование которых намекал поэт в своей поэме «Песни Подземелья» – не просто плод воображения больного мозга. Того самого мозга, что разлетелся брызгами под ударом боевого топора Конана в ночь, когда он сражался за свою жизнь с убийцами, которых подло привел во дворец безумный стихоплет. Звучные строки той песни, внушающей суеверный страх, все еще звучали в ушах короля, когда он стоял, закованный в цепи.

Конан еще не успел до конца додумать эту мысль, когда до слуха его донесся легкий шелестящий шорох, и кровь застыла у него в жилах. Он замер, напряженно, до боли, всматриваясь и вслушиваясь в темноту. Ледяная рука погладила его по спине. Он безошибочно узнал этот звук – так шуршат о камень упруго прилегающие друг к другу чешуйки. На лбу у короля выступил холодный пот, когда за пределами тусклого круга света он заметил расплывчатую исполинскую тень, еще более страшную в своей неопределенности. Она вытянулась вверх, мягко покачиваясь из стороны в сторону, и из темноты в него вонзился холодный взгляд бездушных желтых глаз. Перед ошеломленным королем медленно обретала плоть огромная клиновидная голова, а из темноты выступали все новые контуры чудовища – перед ним покачивалась гигантская рептилия.

Это была змея, рядом с которой все прежние представления Конана об этих тварях просто меркли. От кончика заостренного хвоста до треугольной башки она имела в длину никак не меньше восьмидесяти футов. В тусклом свете факела ее белые как иней чешуйки холодно шуршали. Наверняка эта змея родилась и выросла в темноте, тем не менее в глазах ее читались злоба и зоркость. Она свернулась огромными кольцами перед пленником, так что исполинская голова на длинной шее покачивалась в каких-нибудь дюймах от его лица. Ее раздвоенный язык почти касался его губ, когда она то высовывала, то вновь втягивала его, а от мерзкого запаха его буквально тошнило. Большие пылающие зрачки впились в него взглядом, и Конан отшатнулся с рычанием затравленного волка. У него руки так и чесались стиснуть огромную вытянутую шею. Чудовищно сильный по меркам цивилизованного мира, однажды на побережье Стигии, еще во времена корсарства, он задушил в смертельной схватке питона. Но эта змея была ядовитой; он увидел огромные зубы в фут длиной, изогнутые наподобие скимитаров. С них капала бесцветная жидкость, и он шестым чувством понял, что это – смерть. Пожалуй, он все-таки смог бы разбить кулаком эту клиновидную голову, но Конан знал, что при первом же намеке на движение чудовище с быстротой молнии нанесет удар.

Однако Конан оставался неподвижным не потому, что так подсказывал ему разум; напротив, повинуясь ему, он мог затеять безнадежную схватку с чудовищем и поскорее покончить с жизнью, поскольку все равно был обречен; нет, это инстинкт самосохранения варвара заставил его замереть на месте, словно каменное изваяние. Тем временем чудовищное туловище вытянулось еще выше, и змея сейчас исследовала факел в нише у него над головой. Капля яда упала ему на бедро, и ему показалось, будто в плоть его вонзился раскаленный добела кинжал. Голову ему огненными молниями разорвала страшная боль, но он сдержался, не выдав себя ни единым движением, хотя яд оставил на его коже шрам, который он будет носить до самой смерти.

Змея раскачивалась над ним, словно пытаясь решить, действительно ли есть жизнь в этой фигуре, что застыла неподвижно, словно мертвая. И вдруг наружная дверь пронзительно заскрипела. Змея, отличающаяся подозрительностью, столь свойственной этим тварям, развернулась с быстротой, неожиданной для такого огромного тела, и с мягким шорохом уползла в глубину коридора. Дверь распахнулась и осталась открытой. Решетка нырнула в стену, и на пороге, подсвеченный пламенем факелов снаружи, появился чей-то огромный темный силуэт. Фигура скользнула внутрь, до половины выдвинув за собой решетку и оставив засов незапертым. Когда она вошла в круг света, отбрасываемый факелом над головой Конана, король увидел, что перед ним стоит чернокожий гигант с огромным мечом в одной руке и связкой ключей в другой. Чернокожий заговорил на языке жителей побережья, и Конан понял его: он овладел этим наречием еще в те времена, когда пиратствовал на побережье Куша.

– Наконец-то я встретился с тобой, Амра.

Чернокожий назвал Конана старым прозвищем, означавшим «лев». Его дали киммерийцу кушиты в дни его пиратской вольницы. Незнакомец растянул губы в животном оскале, обнажая белые клыки, но глаза его в свете факела полыхали красным огнем.

– Я так долго ждал нашей встречи! Смотри! Вот ключи от твоих цепей! Я украл их у Шукели. Что ты мне дашь за них?

Он позвенел ключами перед лицом Конана.

– Десять тысяч золотых монет, – быстро ответил король, и в сердце у него родился лучик надежды.

– Мало! – вскричал чернокожий, и на его лоснящейся физиономии отразилось восторженное ликование. – Этого мало за тот риск, на который я иду. Любимцы Тсоты могут вынырнуть из темноты и сожрать меня, а если Шукели узнает, что я украл его ключи, он повесит меня за… Словом, что ты мне дашь?

– Пятнадцать тысяч золотых монет и дворец в Пуатани, – предложил король.

Чернокожий завопил и пустился в пляс, выражая таким способом переполнявшие его чувства.

– Мало! – завопил он. – Предложи мне больше! Ну, что ты мне дашь?

– Ты, черная собака! – Красная пелена ярости застлала Конану глаза. – Будь я свободен, я бы свернул тебе шею! Или это Шукели прислал тебя сюда поиздеваться надо мной?

– Шукели ничего не знает о том, что я пришел сюда, белый, – ответил чернокожий, вытягивая шею, чтобы заглянуть в яростные глаза Конана. – Я давно тебя знаю, еще с тех времен, когда был вождем свободного племени, до того как стигийцы захватили меня в плен и продали на север. Помнишь грабеж Абомби, когда твои морские волки ворвались в селение? Перед дворцом короля Аджаги ты зарубил одного вождя, а второй спасся бегством; погибший был моим братом, а убежал от тебя я. Я требую с тебя плату кровью, Амра!

– Освободи меня, и я дам тебе столько золота, сколько ты сможешь унести, – прорычал Конан.

Красные глаза сверкнули, а белые зубы в свете факела оскалились в волчьей ухмылке.

– Ага, белый пес, ты – такой же, как и все представители твоего племени, но для чернокожего золото не может стать достойной платой за кровь. И цена, которую я требую, – твоя голова!

Последние слова он выкрикнул с маниакальным бешенством, и по закоулкам подземелья прокатилось пронзительное гулкое эхо. Конан напрягся, пытаясь разорвать кандалы; ему вовсе не улыбалось умереть, как овца на бойне. Но вдруг он оцепенел, пораженный жутким зрелищем. За спиной чернокожего в полутьме раскачивалось гигантское длинное тело.

– Тсота ни о чем не узнает! – злорадно рассмеялся чернокожий, упиваясь своим триумфом и опьянев от ненависти. Он и не подозревал, что смерть уже выглянула у него из-за плеча. – Он придет сюда не раньше, чем демоны вырвут твои кости из цепей. А я получу твою голову, Амра!

Он слегка присел, расставив на ширину плеч свои массивные, как колонны, ноги и замахнулся огромным мечом с такой силой, что под кожей его волной перекатились напряженные мускулы. В этот миг колоссальная тень у него за спиной качнулась взад и вперед, а клиновидная голова нанесла такой удар, что по туннелям пошло гулять эхо. Толстые губы, разошедшиеся в мученическом оскале, не издали ни звука. В последний момент Конан успел заметить, как в широко раскрытых черных глазах гаснет жизнь, словно внезапно задутая свеча. От удара крупное черное тело отлетело в коридор, и чудовищная тварь обвилась вокруг него гигантскими кольцами, так что труп чернокожего совершенно скрылся из глаз, а затем до слуха Конана долетел отвратительный хруст костей. И вдруг сердце у него замерло, а потом бешено забилось в груди. Меч и связка ключей вылетели из рук чернокожего и зазвенели на камнях – причем ключи оказались почти у самых ног короля.

Он попытался нагнуться, чтобы поднять их, но цепи были слишком коротки; задыхаясь от судорожного стука сердца, которое колотилось где-то у самого горла, мешая дышать, он осторожно высвободил ступню из сандалии и подцепил ключи пальцами ноги. Согнув ее в колене, он жадно схватил их, едва сумев сдержать уже готовый сорваться с губ крик яростного ликования.

Всего мгновение провозившись с огромными замками, он освободился от оков. Подхватив упавший меч, Конан огляделся по сторонам. Но глазам его предстала немая темнота, в которую змея утащила изуродованный бесформенный предмет, лишь отдаленно напоминавший человеческое тело. Конан обернулся к открытой двери. Сделав несколько быстрых шагов, он оказался на пороге – но тут по подземелью раскатился визгливый издевательский смех, под самыми его пальцами скользнула решетка, перегораживая проход, и лязгнул вставший на место засов. За решетками замаячило бледное лицо, похожее на морду злорадно скалящейся горгульи, – это был евнух Шукели, который пришел по следу пропавших ключей. В своем злорадстве он не заметил меча в руке пленника. С ужасным проклятием Конан нанес молниеносный удар – так атакует разъяренная кобра; длинный клинок со свистом разрезал воздух между прутьями решетки, и хохот Шукели перешел в протяжный стон смерти. Жирный евнух согнулся пополам, словно кланяясь своему убийце, и обмяк, оседая на пол горкой растопленного сала, тщетно пытаясь удержать короткими толстыми пальцами вываливающиеся наружу внутренности.

Конан удовлетворенно зарычал, преисполненный злобной радости. Его ключи оказались бесполезными против засова, который можно было открыть только снаружи. Потрогав опытной рукой прутья решетки, он убедился, что они прочные, как его меч, и что выдернуть их невозможно; попытавшись сделать это, он лишился бы своего единственного оружия. Тем не менее он обнаружил вмятины на этих твердых как алмаз прутьях, словно оставленные чудовищными клыками, и невольно содрогнулся, представив, какие неведомые чудища могли атаковать эту преграду. Но как бы там ни было, ему оставалось только одно – искать другой выход наружу. Прихватив факел из ниши, он зашагал по коридору, сжимая в руке меч. Он не заметил никаких признаков ни змеи, ни ее жертвы; лишь посреди коридора тянулся длинный кровавый след.

Темнота бесшумно ступала за ним, дыша в спину, и ее не могло рассеять слабое пламя его коптящего факела. По обеим сторонам прохода ему то и дело попадались темные провалы, но он упорно держался главного коридора, внимательно глядя под ноги, чтобы не провалиться в какую-нибудь яму. И вдруг до его слуха донесся жалобный женский плач. «Еще одна жертва Тсоты», – подумал он и вновь от всей души проклял колдуна, после чего свернул в ту сторону, откуда доносился плач, и двинулся по узкому туннелю, сырому и дурно пахнущему.

По мере приближения плач становился громче и, подняв факел над головой, он разглядел впереди смутный силуэт. Подойдя ближе, Конан внезапно замер на месте, пораженный видом бесформенной туши, простершейся на полу перед ним. Она колыхалась, и Конан поначалу решил, что это осьминог, но его уродливые щупальца были слишком короткими для столь массивного тела, которое к тому же оказалось каким-то желеобразным, так что короля едва не стошнило от омерзения. Из самой середины этой колышущейся массы торчала жабья голова на тонкой шее, и Конан с ужасом убедился, что плач издают именно эти вывернутые непотребные губы. Всхлипывание сменилось гнусным хихиканьем, когда вращающиеся в орбитах глаза чудовища остановились на нем и оно вздрогнуло и поползло к королю. Конан повернулся и бросился наутек, не надеясь на свой меч. Существо наверняка имело вполне земное происхождение, но смотреть на него без содрогания было невозможно, и он сомневался, что оружие, сделанное человеческими руками, способно причинить ему вред. Еще несколько мгновений он слышал, как тварь с хлюпаньем и чавканьем ползет за ним, разражаясь взрывами визгливого смеха, в котором явственно слышались человеческие нотки, и король едва не лишился рассудка. В точности так, похотливо и непристойно, смеялись распутные женщины Шадизара, Города Греха, когда пленниц-рабынь раздевали догола на общественных торгах. Но каким дьявольским образом Тсота сумел вдохнуть жизнь в это противоестественное создание? У Конана появилось такое чувство, будто он только что был свидетелем кощунственного пренебрежения вечными законами природы.

Он бежал к главному коридору, но, прежде чем достичь его, оказался в небольшом квадратном зале, куда выходили два туннеля. Выскочив на середину помещения, он еще успел заметить прямо перед собой на полу нечто приземистое и явное живое, но свернуть или перепрыгнуть его Конан уже не мог. Нога его наткнулась на что-то мягкое, оно разразилось протестующим воплем, и Конан обнаружил, что летит головой вперед. Факел вырвался у него из руки и погас, ударившись о каменный пол. Оглушенный падением, Конан привстал на коленях и принялся шарить в темноте. Он потерял направление и теперь никак не мог решить, в какой стороне находится главный коридор. Он не стал искать факел, поскольку зажечь его все равно бы не смог. Вслепую нашарив вход в один из туннелей, он наудачу двинулся по нему. Сколько времени он так шагал, Конан не смог бы сказать, пока вдруг шестое чувство не подсказало ему, что впереди его поджидает опасность, и он замер на месте.

У него появилось ощущение, что он стоит в темноте на краю огромной пропасти. Опустившись на четвереньки, он осторожно пополз вперед, и вскоре его вытянутая рука нащупала край пропасти, в которую обрывался туннель. Насколько он мог судить, провал тянулся далеко в обе стороны и был скользким и липким на ощупь. Конан вытянул руку и лишь кончиком меча смог дотянуться в полной темноте до противоположного края. Собственно, он мог бы перепрыгнуть провал, но в этом не было никакого смысла. Он выбрал неверный путь, и главный коридор остался где-то позади.

Вдруг он ощутил слабое дуновение воздуха; призрачный ветер, поднявшийся со дна провала, взъерошил его черную гриву. По спине у Конана пробежали мурашки. Он попытался убедить себя, что колодец каким-то образом соединяется с внешним миром, но шестое чувство подсказывало ему, что это невозможно. Он был не просто внутри горы, он находился намного ниже ее основания и уровня городских улиц. И как же тогда ветер снаружи мог попасть в подземные колодцы и дуть снизу? Этот призрачный ветер принес на своих крыльях легкую вибрацию, похожую на грохот барабанов где-то очень-очень далеко. Король Аквилонии невольно содрогнулся.

Он поднялся на ноги и осторожно попятился от края провала, и в эту секунду что-то вылетело из колодца. Что именно это было, Конан не знал. Он ничего не видел в темноте, но отчетливо ощущал чужое присутствие – невидимый и неосязаемый разум, зловеще паривший поблизости. Он развернулся и побежал туда, откуда пришел. Далеко впереди он вдруг увидел крошечную красную точку. Он направился к ней, но когда, по его расчетам, до нее оставалось еще изрядное расстояние, с размаху налетел на каменную стену и увидел искорку у своих ног. Это был его погасший факел, на конце которого едва тлел чудом уцелевший уголек. Он бережно поднял его и принялся раздувать пламя. Король облегченно вздохнул, когда факел занялся вновь. Он вернулся в комнату, из которой выходили туннели, и чувство направления на этот раз его не подвело.

Конан нашел туннель, в который свернул из главного коридора, но когда он направился к нему, его факел вдруг затрещал, словно раздуваемый невидимым дыханием. Он вновь ощутил чье-то присутствие и поднял факел высоко над головой, оглядываясь по сторонам.

И опять он ничего не увидел, но почувствовал каким-то непонятным образом, что в воздухе парит невидимое и бестелесное создание, роняя на пол капли слюны и беззвучно шепча непристойности, слышать которые он не мог, но все-таки ухитрялся уловить. Конан яростно взмахнул мечом, и ему показалось, будто клинок разрубил невидимую паутину. Его охватила холодная дрожь, и он бросился бежать по коридору, затылком ощущая чье-то нечистое жаркое дыхание.

Но, выбежав в широкий коридор, король понял, что больше не ощущает ничьего присутствия, видимого или невидимого. Он зашагал по нему, ежеминутно ожидая, что вот-вот из темноты к нему протянутся клыки или злобные когтистые лапы. В туннелях не царила тишина. Из недр земли доносились звуки, которым было не место в привычном мире. Со всех сторон раздавались хихиканье, демонический радостный визг, протяжный вой, от которого душа уходила в пятки. А однажды хохот гиены, который он узнал безошибочно, сменился чудовищными воплями явно человеческого происхождения. Конан слышал крадущиеся шаги, а в устье туннелей плясали тени, жуткие и бесформенные.

Ему казалось, что он попал в ад – причем ад, созданный руками Тсоты-ланти. Но призрачные фигуры не выходили в главный коридор, хотя Конан явственно слышал, как причмокивают слюнявые губы, и видел, как жадно горят голодные глаза. Вскоре он понял почему. Шелестящий звук за спиной ударил его, словно разряд молнии, и он метнулся в черноту ближайшего ответвления, гася на ходу факел. Он слышал, как по коридору проползла гигантская змея, ленивая и неторопливая после недавнего сытного обеда. Совсем рядом с ним что-то жалобно захныкало и поспешно удалилось в темноту. Очевидно, главный коридор был охотничьими угодьями гигантской змеи, и остальные монстры не рисковали высовываться в него.

Но для Конана змея была меньшим из здешних зол; он почувствовал в ней едва ли не родственную душу, вспоминая всхлипы, хихиканье, непристойности и ту пускающую слюни тварь, что выплыла из провала. Змея, по крайней мере, была вполне земным созданием; ползущая смерть, она несла с собой лишь физическое уничтожение, тогда как остальные ужасы угрожали разуму и душе.

После того как змея удалилась на безопасное, по мнению Конана, расстояние, он последовал за ней, вновь раздув свой факел. Но не успел он далеко отойти, как услышал слабый стон, который доносился из черного провала соседнего туннеля. Здравый смысл требовал пройти мимо, но любопытство заставило свернуть в туннель, подняв над головой факел, который превратился уже в жалкий огрызок. Конан внутренне подобрался, готовясь встретить нечто жуткое, но взору его предстало то, что он ожидал увидеть меньше всего. Он смотрел в просторную камеру, вход в которую перегораживали частые железные прутья, намертво вделанные в пол и потолок. За решеткой лежала фигура, в которой, подойдя ближе, он признал человека или нечто, очень на него похожее. Этот человек был связан по рукам и ногам плетями ползучей лозы, которая, казалось, росла прямо из каменного пола. Ее усеивали заостренные листья необычной формы и малиновые цветки – не атласного красного цвета нормальных лепестков, а синевато-багрового, неестественного малинового оттенка, словно то была извращенная противоположность растительной жизни. Гибкие и упругие ветви обвивались вокруг обнаженного тела мужчины, будто лаская его съежившуюся плоть жадными похотливыми поцелуями. Один крупный цветок распустился у самых губ несчастного, голова его откинулась, словно в агонии, а широко раскрытые глаза в упор смотрели на Конана. Но в них не было света разума, они были пустыми и остекленевшими, глазами идиота.

И вдруг крупный малиновый цветок наклонился и прижал свои лепестки к болезненно искривленным губам. Руки и ноги жертвы задергались, словно пронзенные острой болью, усики же растения затрепетали, как в экстазе, и дрожь прокатилась по всему стеблю. За нею последовала быстрая смена оттенков: цвета становились все насыщеннее и ядовитее.

Конан не понимал того, что видит, зато сознавал, что наткнулся на нечто ужасное. Человек то или демон, но страдания пленника тронули своенравного и порывистого варвара. Он стал искать вход и обнаружил решетчатую калитку в частоколе прутьев, закрытую на тяжелый замок, к которому подошел один из тех ключей, которые он унес с собой. Он осторожно вошел в клетку. В ту же секунду лепестки синевато-багровых цветков раскрылись, как капюшон рассерженной кобры, и потянулись к нему. Нет, это было не естественное порождение природной флоры. Конан ощутил присутствие злобного разума. Растение видело его, и он буквально физически чувствовал исходящие от него волны ненависти. Осторожно подойдя поближе, он заметил корневой побег, отвратительно толстый стебель, который в обхвате был больше его бедра, и, невзирая на то, что длинные усики растения потянулись к нему в шелесте листьев и шипении, он взмахнул мечом и одним ударом перерубил стебель.

В ту же секунду несчастного, обвитого плетями, отшвырнуло в сторону, а огромная лоза принялась извиваться и скручиваться клубками, подобно обезглавленной змее, а потом свернулась в большой шар неправильной формы. Усики вытягивались и хлестали по полу, листья шуршали и стучали, как кастаньеты, а лепестки конвульсивно раскрывались и закрывались. Но затем лоза обмякла и вытянулась, яркие цвета поблекли и потускнели, а из отрубленного корня потекла дурно пахнущая отвратительная белая жидкость.

Конан стоял и смотрел на происходящее как зачарованный, но потом раздавшийся за спиной звук заставил его обернуться и поднять меч. Освобожденный мужчина поднялся на ноги и внимательно изучал его. От изумления у Конана отвисла челюсть. Его глаза больше не были бессмысленными. В них, темных и задумчивых, теперь светился разум, и выражение беспомощного слабоумия спало с его лица, словно маска. Череп его был узким и правильной формы, с высоким, прекрасно вылепленным лбом. В осанке мужчины чувствовался аристократизм, который выдавали не только его высокий рост и стройная фигура, но и небольшие ладони и ступни. Первые его слова оказались неожиданными и странными.

– Который сейчас год? – спросил он на котхийском диалекте.

– Сегодня десятый день месяца йулук года газели, – ответил Конан.

– Йагкоолан Иштар! – пробормотал незнакомец. – Десять лет! – Он провел рукой по лбу, качая головой, словно стряхивал с себя невидимую паутину. – Я чувствую себя, как в тумане. После десяти лет пустоты нельзя требовать от разума, чтобы он сразу же начал функционировать столь же ясно и безупречно, как раньше. Кто вы такой?

– Конан из Киммерии. В данный момент – король Аквилонии.

В глазах незнакомца мелькнуло удивление.

– В самом деле? А как же Нумедид?

– Я задушил его на троне в ту ночь, когда взял королевскую столицу, – признался Конан.

Некоторое простодушие в ответе короля заставило губы незнакомца дрогнуть в усмешке.

– Прошу прощения, ваше величество. Мне следовало бы поблагодарить вас за услугу, которую вы мне оказали. Сейчас я чувствую себя, как человек, внезапно очнувшийся ото сна, что был глубже смерти, и которого преследовали кошмары, что страшнее всех кругов ада, и я понимаю, что вы спасли меня. Но все-таки скажите мне – почему вы перерубили ствол растения йотга вместо того, чтобы вырвать его с корнем?

– Потому что я давно усвоил – не стоит касаться руками того, чего не понимаешь, – отозвался Киммериец.

– Тем лучше для вас, – сказал незнакомец. – Даже если бы вам удалось вырвать его, вы бы обнаружили, что за корни цепляются такие создания, с которыми не справился бы даже ваш меч. Корни йотги растут из самого ада.

– Но кто вы такой? – спросил Конан.

– Люди звали меня Пелиасом.

– Как?! – в изумлении вскричал король. – Кудесник Пелиас, соперник Тсоты-ланти, исчезнувший с лица земли десять лет назад?

– Не совсем с лица земли, – с кривой улыбкой поправил его незнакомец. – Тсота предпочел сохранить мне жизнь в кандалах более жестоких, нежели ржавое железо. Он заточил меня здесь, вместе с этим дьявольским растением, семена которого принесло сюда неведомым ветром из глубин черного космоса, от самого Йаги Проклятого. И они нашли благодатную почву в кишащей личинками и червями гнили, что бурлит на дне ада. Я не мог вспомнить ни своего волшебства, ни слов или символов своей власти, потому что эта проклятая штука обвила меня и пила мою душу своими тошнотворными ласками. День за днем, ночь за ночью она высасывала содержимое моего разума, отчего в голове у меня царила пустота, как в разбитом кувшине из-под вина. Десять лет! Да хранит нас Иштар!

Конан не знал, что тут можно сказать, и потому просто стоял, держа в руке огарок факела и опираясь на свой огромный меч. Возможно, этот мужчина был сумасшедшим? Но в темных глазах, которые так спокойно смотрели на него, не было и следа безумия.

– Скажите мне, черный колдун еще в Хоршемише? Но нет, можете не отвечать. Мои силы начинают пробуждаться, и я вижу в вашей памяти великую битву и короля, попавшего в ловушку из-за подлого предательства. И еще я вижу, как Тсота-ланти торопится к Тибору вместе с королем Страбонусом и королем Офира. Ну что ж, так даже лучше. Я еще слишком слаб после долгого сна, чтобы прямо сейчас противостоять Тсоте. Мне нужно время, чтобы набраться сил и вернуть свои способности. А пока давайте уйдем отсюда.

Конан угрюмо позвенел связкой ключей.

– Решетка, за которой находится ведущая наружу дверь, заперта на засов, и отворить его можно только снаружи. А что, разве из этих туннелей нет другого выхода?

– Есть один, но мы с вами не захотим им воспользоваться, поскольку он ведет вниз, а не наверх, – рассмеялся Пелиас. – Но это не имеет значения. Пойдемте взглянем на решетку.

Он неуверенно двинулся в сторону коридора. Видно было, что каждый шаг дается ему с трудом и что он отвык от ходьбы, однако его движения становились все увереннее. Идя следом, Конан с беспокойством заметил:

– По этому туннелю ползает окаянная здоровая змея. Надо соблюдать осторожность, чтобы не угодить прямо ей в пасть.

– Я помню ее еще с прежних времен, – угрюмо ответил Пелиас, – ведь на моих глазах ей скормили десять моих учеников. Ее зовут Сата Изначальная, и она – самая любимая и главная изо всех зверушек Тсоты.

– Тсота выкопал эти подземелья только для того, чтобы дать приют своим проклятым чудовищам? – поинтересовался Конан.

– Он не выкапывал их. Три тысячи лет тому назад город был построен на развалинах прежнего, который располагался как раз на этой самой горе и у ее подножия. Король Хоссус V, основатель, возвел свой замок на вершине, а потом, когда приказал рыть погреба, нашел замурованную дверь. Он сломал ее и обнаружил эти подземелья, которые уже тогда были такими, какими мы видим их сейчас. Но его великий визирь встретил здесь столь страшную смерть, что Хоссус в страхе повелел вновь замуровать вход. Он сказал, что визирь упал в колодец, – и поэтому приказал засыпать их, но впоследствии покинул свой дворец и выстроил себе новый, в пригороде, из которого бежал в панике, обнаружив однажды утром черную плесень на мраморном полу своего дворца. Тогда он вместе со всем двором удалился в восточную провинцию королевства и там основал новый город. Во дворце на горе никто не жил, и постепенно он пришел в упадок и разрушился. Когда Аккуто I возродил былую славу Хоршемиша, он построил там крепость. Так что Тсоте-ланти оставалось лишь воздвигнуть багряную цитадель и вновь открыть путь в подземелья. Какая бы судьба ни выпала на долю великого визиря Хоссуса, Тсота сумел избежать ее. Он не свалился в колодец, хотя сам и спускался туда, после чего вышел со странным выражением в глазах, которое остается там и доныне. Я тоже видел этот колодец, но не стал спускаться в него в поисках знания. Я – кудесник, и мне больше лет, чем думают люди, но при этом я остался человеком. Что касается Тсоты – говорят, что одна танцовщица из Шадизара ночевала в опасной близости от развалин на горе Дагот-Хилл и однажды проснулась в объятиях черного демона; плодом этого проклятого союза и стал гнусный полукровка, которого назвали Тсотой-ланти…

Конан вскрикнул и отшатнулся, загораживая собой своего спутника. Перед ними вздымалась колоссальная мерцающая белая туша Саты, в глазах которой пылала древняя ненависть. Конан напрягся, нагнетая в себе безумную боевую ярость берсерка и готовясь к атаке – сунуть чадящий огарок факела в омерзительную морду этой твари, а потом вложить всю силу в один-единственный разящий удар. Но змея не смотрела на него. Поверх его плеча она яростно глядела на человека по имени Пелиас, который стоял, скрестив руки на груди, и улыбался. И в больших холодных желтых глазах медленно умирала ярость, сменившись неприкрытым страхом, – Конан в первый и последний раз видел подобное выражение в глазах рептилии. Взвихрился воздух, словно потревоженный порывом сильного ветра, и гигантская змея исчезла.

– Что она увидела, отчего так испугалась? – спросил Конан, с беспокойством глядя на своего спутника.

– Чешуйчатые создания видят то, что ускользает от глаз простых смертных, – загадочно ответил Пелиас. – Вы видите мой плотский образ, змея увидела мою обнаженную душу.

По спине у Конана пробежал холодок, и он спросил себя, а действительно ли Пелиас остался человеком или же давно превратился в еще одного демона подземелья, представшего перед ним в образе человеческом. Он даже подумал, а не вонзить ли, без долгих раздумий, меч в спину своему спутнику. Но пока он размышлял и колебался, они подошли к стальной решетке, черный силуэт которой отчетливо вырисовывался на фоне горящих позади нее факелов, и трупу Шукели, который все так же лежал, привалившись к прутьям, в луже крови.

Пелиас рассмеялся, и смех его звучал не слишком приятно для слуха.

– Клянусь матовыми бедрами Иштар, а кто это у нас за привратника? Ба, да это же сам благородный Шукели, который подвешивал моих учеников за ноги и живьем сдирал с них кожу, заливаясь при этом веселым смехом! Или ты спишь, Шукели? И почему это ты лежишь неподвижно, и брюхо твое ввалилось, как у фаршированной свиньи?

– Он мертв, – пробормотал Конан, которому стало не по себе от слов чародея.

– Мертвый или живой, – рассмеялся Пелиас, – но он откроет нам дверь.

Он резко хлопнул в ладоши и крикнул:

– Встань, Шукели! Восстань из ада, поднимись с окровавленного пола и отвори дверь своим хозяевам! Встань, я приказываю!

По подземным склепам пронесся ужасный стон. Волосы встали дыбом у Конана на затылке, и он почувствовал, как лоб его покрылся холодным потом. Тело Шукели вздрогнуло и пошевелилось, а его толстые руки принялись слепо шарить вокруг. Смех Пелиаса прозвучал безжалостно, как сухое щелканье кремня о кресало, и туша евнуха медленно выпрямилась, цепляясь за прутья решетки. Конан, пристально глядя на него, почувствовал, как кровь стынет у него в жилах, а ноги становятся ватными. Широко раскрытые глаза Шукели были пустыми и остекленевшими, а из огромной раны у него в брюхе свисали на пол кишки. Он наступил на них, когда подошел к засову и принялся возиться с ним, двигаясь, как неодушевленный манекен. Когда он впервые пошевелился, Конан было решил, что евнух каким-то чудом остался жив; но нет, этот человек был мертв – и уже много часов.

Пелиас не торопясь прошел в образовавшийся проем, и Конан последовал за ним, обливаясь пóтом и стараясь держаться подальше от жирного тела, которое стояло на дрожащих ногах, привалившись к решетке, которую только что открыло. Пелиас же шагнул мимо, даже не оглянувшись на евнуха, и Конан ступал следом, борясь с приступом тошноты и ужаса. Он не сделал и десяти шагов, как глухой удар за спиной заставил его резко обернуться. Тело Шукели мешком лежало у прутьев решетки.

– Он сделал свое дело, и теперь его вновь ждет ад, – любезно пояснил Пелиас, вежливо делая вид, что не заметил, как содрогнулся от ужаса Конан.

Он первым стал подниматься по длинной лестнице и вышел в бронзовую дверь на верхней площадке, над которой скалился в ухмылке человеческий череп. Конан поудобнее перехватил меч, ожидая, что сейчас на них набросится толпа рабов, но в цитадели царила тишина. Они миновали черный коридор и вышли в холл, где под потолком висели кадильницы, распространяя вокруг все тот же неизменный аромат. Они по-прежнему никого не встретили.

– Рабы и солдаты расквартированы в другой части дворца, – заметил Пелиас. – Сегодня вечером, раз их хозяева отсутствуют, они, без сомнения, поголовно пьяны от вина или сока лотоса.

Конан выглянул в арочное окно с позолоченной рамой, выходившее на широкий балкон, и удивленно выругался, увидев темно-синее ночное небо, усеянное мириадами звезд. Его швырнули в подземелье вскоре после рассвета. А сейчас уже миновала полночь. Он, оказывается, даже не отдавал себе отчета в том, сколько времени провел внизу. Внезапно он ощутил, что умирает от голода и жажды. Пелиас первым вошел в комнату с позолоченным куполом, пол которой был выложен серебром, а в лазуритовых стенах зияли многочисленные арочные проходы.

Чародей со вздохом опустился на атласный диван.

– Вновь кругом одно золото и атлас, – печально заключил он. – Тсота утверждает, что стоит выше плотских удовольствий, но ведь он – наполовину демон. А я – человек, несмотря на мое черное искусство. Я люблю комфорт и хорошее застолье – именно так Тсота и подловил меня. Он застал меня, когда я был пьян и совершенно беспомощен. Вино – вот настоящее проклятие. Клянусь Иштар, даже сейчас, стоило мне вспомнить о нем, как оно, оказывается, уже здесь. Дружище, принесите мне кубок – золотой, будьте так добры. Постойте! Я совсем забыл о том, что вы король. Я сам налью нам вина.

– К дьяволу церемонии, – проворчал Конан, наполняя хрустальный кубок до краев и предлагая его Пелиасу. А сам, подхватив кувшин, стал пить, гулко глотая, прямо из горлышка, после чего, подобно Пелиасу, удовлетворенно вздохнул.

– Эта собака разбирается в вине, – сказал Конан, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Но, клянусь Кромом, Пелиас, мы что же, будем сидеть здесь до тех пор, пока его солдаты не протрезвятся и не перережут нам глотки?

– Не волнуйтесь, – ответил Пелиас. – Кстати, не хотите взглянуть, как идут дела у Страбонуса?

В глазах Конана вспыхнуло синее пламя, и он стиснул рукоять меча с такой силой, что у него побелели костяшки пальцев.

– Ах, с каким удовольствием я сошелся бы с ним в поединке! – прорычал он.

Пелиас взял в руки большой сверкающий шар, лежавший на столике эбенового дерева.

– Это – хрустальный шар Тсоты. Детская игрушка, но весьма полезная, когда нет времени для занятий более высокой наукой. Смотрите внимательно, ваше величество.

Колдун положил шар на стол перед глазами Конана. Король стал всматриваться в его туманные глубины, которые на глазах становились шире и объемнее, и сумел разглядеть знакомый ландшафт. Широкая равнина сбегала к полноводной извилистой реке, за которой местность быстро повышалась, переходя в череду невысоких холмов. На северном берегу реки высился город, обнесенный крепостной стеной и рвом, оба конца которого соединялись с рекой.

– Клянусь Кромом! – воскликнул Конан. – Это же Шамар! Эта собака все-таки осадила его!

Захватчики переправились через реку, их шатры уже стояли на узкой полоске ровной земли между городом и холмами. Чужие воины, как мухи, роились под стенами, и в лунном свете тускло поблескивали их доспехи. С башен на них градом летели стрелы и камни, и нападающие отступали, но только для того, чтобы тут же снова броситься в атаку.

Не успел Конан выругаться вновь, как картинка изменилась. В тумане проглянули высоченные шпили и сверкающие купола, и король обнаружил, что видит теперь свою столицу, Тамар, в которой царила суматоха. Он увидел, как закованные в стальные латы рыцари Пуатани, самые верные и преданные его сторонники, выезжают из ворот, а вслед им несется оскорбительное гиканье и свист горожан, во множестве толпящихся на улицах. Он увидел грабежи и разбои, увидел, как латники со щитами, на которых красовались гербы Пеллии, занимают башни и с важным видом расхаживают на базарах. И над всем этим, подобно призрачному миражу, нависло темное и торжествующее лицо принца Арпелло Пеллийского. И тут картинка потускнела.

– Вот оно что! – взревел Конан. – Стоило мне повернуться к ним спиной, как мои люди уже взбунтовались…

– Не совсем так, – прервал его Пелиас. – Они услышали, что вы погибли. Теперь они думают, что больше некому защитить их от внешнего врага и кошмара гражданской войны. Естественно, они обратились к самому сильному и благородному вельможе, дабы избежать ужасов анархии. Они не доверяют пуатанцам, помня о прежних стычках. А тут как раз весьма кстати подвернулся Арпелло, самый могущественный из суверенов центральных провинций.

– Когда я вернусь в Аквилонию, он превратится всего лишь в обезглавленный труп, гниющий на Пустыре Предателей, – процедил сквозь зубы Конан.

– Но прежде, чем вы сумеете добраться до своей столицы, – напомнил ему Пелиас, – там может оказаться Страбонус. По крайней мере, его всадники разорят вашу страну.

– Верно! – Конан принялся расхаживать по комнате, как лев в клетке. – Даже на самом быстром коне я не доберусь до Шамара раньше полудня. И даже в этом случае все, что я смогу, – это умереть рядом с его защитниками, когда город падет. А он падет через несколько дней в самом лучшем случае. От Шамара до Тамара – пять дней пути верхом, даже если загнать лошадей. Прежде чем я сумею попасть в столицу и собрать армию, Страбонус уже окажется у ворот; потому что собрать армию – это адский труд, поскольку все мои благородные дворяне уже попрятались по своим проклятым феодальным поместьям, получив известие о моей смерти. А теперь, когда жители выгнали Тросеро Пуатанского, уже никто не может помешать Арпелло прибрать корону к своим загребущим рукам – и казну в придачу. Он передаст страну Страбонусу в обмен на марионеточный трон, но как только Страбонус повернется к нему спиной, он поднимет мятеж. Но знать не поддержит его, и это лишь даст Страбонусу предлог открыто захватить королевство. Кром, Аургельмир и Сет меня раздери! Ах, если бы у меня были крылья, чтобы в одночасье долететь до Тамара!

Пелиас, который задумчиво барабанил по крышке стола пальцами, вдруг поднялся и знаком предложил Конану следовать за собой. Король повиновался, погруженный в свои мрачные раздумья, и Пелиас повел его из комнаты вверх по мраморной лестнице с украшенными позолотой перилами, которая привела их на крышу самой высокой башни цитадели. Стояла глубокая ночь, и дувший со звездного неба сильный ветер взъерошил черную гриву Конана. Далеко внизу перемигивались огни Хоршемиша, и королю показалось, что до них намного дальше, чем до звезд. Пелиас выглядел отчужденным и равнодушным, объятый холодным величием небесных просторов.

– Существуют создания, – сказал он, – не только земли и воды, но и воздуха, живущие на самом краю неба, о которых даже не подозревают люди. Но тот, кто владеет Первым словом, Знаками и Знанием, может призвать их, и они не причинят ему зла. Смотрите и ничего не бойтесь.

Он воздел руки к небу и испустил непонятный и жутковатый вопль, который, бесконечно вибрируя, устремился в пространство, затухая и слабея, но не умирая окончательно, все дальше и дальше удаляясь в невообразимый простор. В последовавшей за ним тишине Конан вдруг услышал, как среди звезд захлопали крылья, и отшатнулся, когда рядом с ним вдруг возникло существо, похожее на огромную летучую мышь. Король увидел, как спокойные серые глаза создания, размах крыльев которого достигал добрых сорока футов, внимательно изучают его в свете звезд. И он понял, что видит перед собой не летучую мышь, но и не птицу.

– Залезайте и летите, – предложил ему Пелиас. – К рассвету она довезет вас до Тамара.

– Кром меня забери! – проворчал Конан себе под нос. – Вот бы все это оказалось дурным сном и я проснулся бы в своем дворце в Тамаре! А как же вы? Я не оставлю вас одного среди врагов.

– Не волнуйтесь за меня, – ответил Пелиас. – С восходом солнца жители Хоршемиша узнают, что у них появился новый хозяин. Встретимся на равнине у Шамара.

Конан с опаской уселся на усеянную костяными гребнями спину существа и ухватился за его длинную выгнутую шею, все еще будучи уверенным в том, что все это ему просто снится. Подпрыгнув и мощно взмахнув крыльями, неведомое создание поднялось в воздух, и у короля закружилась голова, когда он увидел, как быстро уменьшаются вдали огни города.

4

Меч, повергающий короля, подрубает основы империи.

Аквилонская пословица

Улицы Тамара кишели толпами возбужденных жителей, которые потрясали кулаками и заржавленными пиками. Наступил предрассветный час второго дня после битвы при Шаму, и события развивались столь стремительно, что разум не поспевал за ними. Способом, известным одному Тсоте-ланти, весть о гибели короля достигла Тамара через шесть часов после сражения, и в городе воцарился хаос. Бароны оставили королевскую столицу, спеша обезопасить свои замки от мародерства соседей. Крепко скроенное королевство, созданное Конаном, балансировало на грани распада, и обывателей и купцов бросало то в жар, то в холод при мысли о возможном возвращении феодальной вольницы. Люди взывали к королю, чтобы он защитил их от собственной знати, не реже, чем искали спасения от иностранных недругов. Граф Тросеро, оставленный Конаном управлять столицей, попытался было успокоить горожан, но они, охваченные ужасом, не прислушались к голосу разума, вспоминая прежние гражданские войны и то, что этот самый граф уже осаждал Тамар ровно пятнадцать лет назад. На улицах кричали, что Тросеро погубил короля и что он рассчитывает разграбить город, а потом предать его огню и мечу. Наемники принялись мародерствовать в жилых кварталах, вытаскивая из домов вопящих купцов и обезумевших от ужаса женщин.

Тросеро как коршун набросился на грабителей, завалил улицы их трупами, рассеял их и загнал обратно в казармы, арестовав предводителей. Но горожане не успокоились; они по-прежнему метались по улицам, оглашая воздух бессвязными криками и утверждая, что граф инспирировал мятеж и погромы ради собственной выгоды.

Перед растерянными членами городского совета предстал принц Арпелло и заявил, что готов принять на себя бразды правления до момента избрания нового короля, раз у Конана не осталось сына-наследника. И пока длилось заседание, его агенты шныряли в толпе и тайком агитировали людей, которые с радостью ухватились за соломинку королевской власти. До совета донеслись раскаты штормового моря, бушевавшего под их окнами, где большинство горожан требовали принять предложение Арпелло Спасителя. Совет сдался.

Поначалу Тросеро отказался передать атрибуты власти, но его рыцарей окружила возбужденная толпа и принялась осыпать камнями и требухой. Понимая всю бесполезность генерального сражения со сторонниками Арпелло на городских улицах, Тросеро швырнул жезл в лицо сопернику, в качестве своего последнего официального акта повесил на рыночной площади главарей наемников и выехал из города через южные ворота в сопровождении полутора тысяч своих закованных в броню рыцарей. Ворота с грохотом захлопнулись за ним, и маска учтивой вежливости спала с лица Арпелло, обнаружив жуткий оскал голодного волка.

Учитывая, что наемников частично перебили, а частично загнали в казармы, его солдаты остались единственной вооруженной силой в Тамаре. Сидя на своем боевом коне посреди большой площади, под крики введенного в заблуждение большинства Арпелло провозгласил себя королем Аквилонии.

Канцлер Публий, выступивший против такого шага, был брошен в темницу. Лавочники, с облегчением встретившие провозглашение короля, вдруг с ужасом узнали о том, что первым же своим указом новый монарх обложил их непомерными налогами. Шестеро самых богатых купцов отправились к нему в составе депутации, дабы выразить протест, но их схватили и без долгих разговоров обезглавили. После этой казни воцарилось ошарашенное молчание. Купцы и лавочники, столкнувшись с силой, с которой они не могли справиться с помощью денег, стали ползать на брюхе перед своим угнетателем и лизать его сапоги.

Обывателей судьба купцов не особенно взволновала, но и они начали роптать, обнаружив, что разухабистая пеллианская солдатня под видом наведения порядка принялась творить беззакония, перед которыми меркли даже преступления туранских бандитов. Жалобы на вымогательства, убийства и изнасилования рекой хлынули к Арпелло, который устроил свою штаб-квартиру во дворце Публия, поскольку отчаявшиеся советники, видя, какая судьба ожидает их после его приказов, забаррикадировались в королевском дворце. Однако же принц завладел дворцом увеселений, и девушек Конана силой приволокли к нему в казарму. Горожане недовольно ворчали, завидев королевских красавиц, корчившихся от боли в жестоких руках его закованных в латы сторонников, – темноглазых девушек Пуатани, стройных брюнеток Заморы, Зингары и Гиркании, кудрявых блондинок Бритунии. Все они плакали и стенали от страха и стыда, непривычные к столь грубому обращению.

Ночь накрыла погруженный в хаос и недоумение город, и еще до полуночи неким таинственным образом стало известно, что котхийцы, в развитие одержанной виктории, уже штурмуют стены Шамара. Проговорился кто-то из тайных сотрудников Тсоты. Страх подобно землетрясению потряс людей, и они даже не задумались о том, какое нечестивое колдовство позволило им столь быстро узнать эти новости. Они бросились к дверям Арпелло, требуя от него немедленно выступить маршем на юг и оттеснить врага за Тибор. Он бы мог тонко намекнуть им на то, что у него недостает сил для такого подвига, а собрать армию он не сможет до тех пор, пока бароны не признают его притязания на корону. Но он упивался своей властью и потому лишь рассмеялся горожанам в лицо.

Молоденький школяр Атхемид влез на колонну на рыночной площади и, не выбирая выражений, обвинил Арпелло в том, что тот был всего лишь орудием в руках Страбонуса, нарисовав яркую картину ужасной жизни под властью котхийцев и Арпелло в роли сатрапа. Прежде чем он закончил свою обличительную речь, внимавшая ему толпа разразилась воплями ужаса и криками ярости. Арпелло отправил солдат арестовать юношу, но люди предупредили его и помогли скрыться, забросав преследователей камнями и дохлыми кошками. Град тяжелых арбалетных болтов и эскадрон кавалерии заставили горожан дрогнуть, и они разбежались, усеяв рыночную площадь трупами павших, но Атхемида тайком вывели из города и отправили послом к Тросеро со слезной мольбой вновь взять Тамар, а после этого – выступить походным порядком к Шамару.

Атхемид догнал Тросеро в полевом лагере, который тот приказал разбить в виду стен столицы, готовясь к маршу в свою провинцию Пуатань, расположенную в юго-западной части королевства. На мольбы юноши граф ответил, что у него недостаточно сил ни для того, чтобы штурмовать Тамар, даже при поддержке горожан изнутри, ни для того, чтобы противостоять Страбонусу. Кроме того, алчные и корыстолюбивые дворяне разграбят Пуатань, пока он будет сражаться с котхийцами. Теперь, когда король погиб, каждый должен защищать самого себя. Вот почему он направляется в Пуатань, дабы наилучшим образом укрепить провинцию и подготовиться к защите ее от посягательств Арпелло и его чужеземных союзников.

Пока Атхемид уговаривал Тросеро, на городских улицах в бессильной ярости бурлили толпы горожан. Под главной башней рядом с королевским дворцом вскипал людской водоворот – обыватели осыпали бранью Арпелло, который стоял на верхней площадке и презрительно смеялся, глядя вниз, в то время как его лучники в ожидании команды выстроились вдоль парапета, заложив тяжелые болты в арбалеты и держа пальцы на спусковых крючках.

Принц Пеллии был коренастым мужчиной среднего роста, с темным и жестким, словно вырубленным из камня лицом. Он был интриганом, но при этом оставался бойцом. Под его атласным жупаном с расшитыми золотом полами и украшенными фестонами рукавами сверкала полированная сталь. Его длинные черные волосы были надушены и завиты и перехвачены на затылке серебряной парчовой лентой, но на боку у него висел меч с широким лезвием и украшенным драгоценными камнями, но потертым эфесом – свидетелем многих схваток и военных кампаний.

– Глупцы! Кричите, сколько влезет! Конан мертв, и Арпелло – король!

Ну и что, если против него восстала вся Аквилония? У него достаточно людей, чтобы удержать эти могучие стены до подхода Страбонуса. Но Аквилония расколота и погрязла в междоусобице. Бароны уже нацелились на сокровища соседей. Так что Арпелло противостояла всего лишь беспомощная толпа. Страбонус пройдет сквозь нестройные ряды баронских дружинников, как боевой таран галеры сквозь пену, а до его прихода Арпелло следовало лишь удержать в руках столицу королевства.

– Глупцы! Арпелло – король!

Над восточными башнями вставало солнце. Из малинового рассвета вынырнула темная точка, которая росла и увеличивалась в размерах, превратившись сначала в летучую мышь, а потом и в орла. Все, кто видел ее, дружно ахнули от изумления, потому что над стенами Тамара скользила тень из древних полузабытых легенд. На спине неведомой птицы, меж огромных крыльев сидел человек. Когда она снизилась и описала полукруг над башней, он спрыгнул на верхнюю площадку. В тот же миг в оглушительном грохоте крыльев чудовище исчезло, а те, кто наблюдал за ним, недоуменно переглянулись, спрашивая себя, уж не привиделось ли оно им. Но на вершине башни уже стояла фигура свирепого варвара, полуобнаженного, забрызганного кровью, размахивающего огромным мечом. И тогда толпа дружно взревела так, что дрогнули стены крепости:

– Король! Это – король!

Арпелло стоял и смотрел на него, словно зачарованный, а потом с криком выхватил свой меч и прыгнул к Конану. Зарычав, как разъяренный лев, киммериец отбил его клинок, после чего, отшвырнув в сторону меч, схватил принца и поднял над головой, держа руками за шею и за пояс.

– Плети свои интриги в аду! – проревел он и швырнул принца Пеллии вниз, как мешок с солью, с высоты в сто пятьдесят футов.

Люди на площади бросились в стороны, когда тело Арпелло рухнуло на мраморные плиты, разбрызгивая в стороны кровь и мозги, и замерло в изуродованных доспехах, похожее на раздавленного жука.

Лучники на парапетах испуганно попятились. Мужество изменило им, и они обратились в беспорядочное бегство. Тем временем из королевского дворца высыпали советники и с радостным ревом врубились в их разрозненные ряды. Пеллийские рыцари и стражники попытались было искать спасения на улицах, но толпа разорвала их на куски. Шлемы с плюмажами и стальные каски поглотила приливная волна разъяренных горожан, в частоколе пик и копий яростно взлетали и опускались лезвия мечей, и над запруженными улицами несся неумолчный рев толпы, который то и дело прорезали отчаянные крики боли и вопли ужаса. А высоко над ними, на площадке башни, бесновался полуобнаженный король, воздев кверху могучие руки и разражаясь взрывами громоподобного хохота, издеваясь над всеми королями и принцами мира и даже над самим собой.

5

…Большой лук в человеческий рост,И пусть темнеют небеса!Тетиву на зарубку, стрелу к ухуИ короля Котха на прицел!Песня боссонийских лучников

Лучи полуденного солнца отражались от спокойных и безмятежных вод Тибора, омывающих южные бастионы Шамара. Обессилевшие защитники понимали, что лишь немногие из них вновь увидят восход. Шатры осаждавших покрывали долину сплошным разноцветным ковром. Защитникам Шамара не удалось в полной мере помешать им переправиться через реку из-за подавляющего численного превосходства врага. Соединенные цепями шаланды и баркасы образовали плавучий мост, по которому на берег хлынули орды захватчиков. Страбонус не рискнул вторгнуться в Аквилонию, оставив за спиной непокоренный Шамар. Он лишь отправил сеять смерть и разрушения вглубь страны своих легких всадников, спагов, а сам приступил к возведению осадных машин на равнине. Флотилию лодок и небольших суденышек, которые предоставил в его распоряжение Амальрус, он поставил на якорь посередине реки, прямо напротив речной дамбы. Некоторые из этих лодок были потоплены камнями, выпущенными городскими баллистами, которые проламывали палубы и вырывали доски из бортов, но прочие остались на плаву, и с их носов и мачт, прикрываясь щитами и мантелетами[4], лучники обстреливали обращенные к реке крепостные башни. Это были шемиты, родившиеся с луком в руках, и аквилонцы, разумеется, противостоять им не могли.

Катапульты осыпали защитников каменными ядрами и стволами деревьев, которые проламывали крыши домов и давили людей, как жуков; в стены непрерывно били тараны; саперы, подобно кротам, вгрызались в землю, подводя мины под крепостные башни. Ров в верхней его точке перекрыли земляной дамбой и слили из него воду, а потом завалили булыжниками, землей, человеческими и лошадиными трупами. Под самыми стенами роились фигуры в кольчужных доспехах, норовя пробить ворота и подтаскивая штурмовые лестницы и осадные башни, набитые копьеносцами, вплотную к каменным бастионам.

вернуться

4

Мантелет – щит больших размеров, используемый при осаде крепостей. Мантелеты создавались непосредственно возле осаждаемого замка из дерева, а также обтягивались сырой кожей для огнеупорности и прочности, набивались шерстью животных и т. п. Мантелеты обычно делали с колесами из-за их огромного веса и при осаде подкатывали к крепости.

Надежда давно покинула осажденный город, в котором едва ли полторы тысячи мужчин противостояли сорока тысячам захватчиков. Из королевства, форпостом которого и служила крепость, не было никаких известий. Конан погиб – по крайней мере, так следовало из торжествующих воплей нападавших. Лишь прочные стены да беспримерное мужество обороняющихся позволяли им сдерживать напор врага, но все понимали, что это не может длиться вечно. Западная стена уже превратилась в груду обломков, на которых защитники города сходились врукопашную с захватчиками. Внешние стены наклонились и потрескались от взрывов подведенных под них мин, а башни кренились и шатались, словно пьяные.

Атакующие готовились вновь идти на приступ. Затрубили олифанты[5], и на равнине выстроились шеренги закованных в сталь воинов. Штурмовые башни, обтянутые сырыми шкурами, дрогнули и с грохотом покатились вперед. Горожане Шамара увидели боевые знамена Котха и Офира, развевавшиеся бок о бок в самом центре, и разглядели среди сверкающих рыцарских доспехов стройную фигуру Амальруса в позолоченных латах и приземистый, квадратный силуэт Страбонуса в вороненой броне. Между ними неспешно двигалось существо, при виде которого побледнели от страха даже отчаянные храбрецы – худощавая хищная фигура в развевающейся мантии. Копейщики дружно шагнули вперед и поплыли по земле, подобно реке из расплавленной стали; рыцари пустили коней галопом, приподняв копья с развевающимися остроконечными флажками. Воины на стенах глубоко вздохнули, вверили свои души Митре и поудобнее перехватили рукояти иззубренного и забрызганного кровью оружия.

И вдруг безо всякого предупреждения вдали запел горн. Слитный рокот наступающей армии заглушил топот копыт. К северу от равнины, по которой к крепости накатывалась стальная река, протянулась гряда невысоких холмов, постепенно повышающихся к северу и западу, словно ступени гигантской лестницы. И теперь вниз с этих холмов, подобно пенным валам приближающегося шторма, мчались спаги, посланные убивать и грабить. Спаги низко пригибались в седлах и изо всех сил пришпоривали своих скакунов, а позади них на солнце сверкали стальные шеренги. Они выходили из проходов между холмами, представая во всей своей грозной красе, – всадники в доспехах, над которыми гордо реял королевский стяг Аквилонии со вставшим на задние лапы львом.

От восторженного крика замерших на стенах и башнях защитников города содрогнулись небеса. В исступленном восторге воины заколотили лезвиями своих иззубренных мечей о посеченные щиты, и горожане в едином порыве – нищие в обносках и богатые купцы, шлюхи в красных платьях и знатные дамы в шелках и атласе – преклонили колени и вознесли благодарственную молитву Митре, а по лицам их заструились слезы радости.

Страбонус принялся лихорадочно выкрикивать распоряжения, дабы развернуть тяжеловесные ряды навстречу новой и неожиданной угрозе, а Арбанус проворчал:

– Мы все равно превосходим их числом, если только они не оставили в холмах резерв. Люди на штурмовых башнях смогут воспрепятствовать любой вылазке осажденных. А это пуатанцы – мы могли бы и сами догадаться, что честь не позволит Тросеро уйти просто так.

Рядом завопил Амальрус, не веря своим глазам:

– Я вижу Тросеро и его капитана Просперо – но кто едет между ними?

– Да хранит нас Иштар! – пронзительно вскрикнул Страбонус, бледнея на глазах. – Это король Конан!

– Вы оба спятили! – завизжал Тсота, вздрагивая всем телом. – Конан уже давно покоится в брюхе Саты!

Он оборвал себя на полуслове, пристально вглядываясь в чужую армию, которая неотвратимо, ряд за рядом, выплескивалась на равнину. Он не мог не узнать гигантскую фигуру в вороненых, украшенных золотой чеканкой доспехах на огромном черном жеребце, едущую под тяжелыми складками большого шелкового знамени. Злобный кошачий визг сорвался с губ Тсоты, забрызгав пеной его бороду. Впервые в жизни Страбонус увидел чародея в таком бешенстве, и зрелище это очень ему не понравилось.

– Я чую колдовство! – завопил Тсота, вцепившись обеими руками себе в бороду. – Как он мог сбежать и добраться до своего королевства, чтобы так быстро собрать армию и вернуться сюда? Это работа Пелиаса, будь он проклят! Здесь чувствуется его рука! Горе мне, что я не убил его, когда он был в моей власти!

Оба короля, выпучив глаза, уставились на колдуна, заслышав имя человека, который, по их мнению, вот уже десять лет как был мертв, и паника, исходящая от лидеров, охватила всю армию. Уже все воины узнали всадника на огромном черном жеребце. Тсота ощутил исходящий от его людей суеверный страх, и бешенство исказило черты лица колдуна, превратив его в дьявольскую маску.

– Вперед! – завопил он, размахивая руками, как сумасшедший. – Нас больше, и мы по-прежнему сильнее! Вперед, и раздавим этих собак! Еще сегодня вечером мы будем праздновать на развалинах Шамара! Сет, – он воздел руки к небесам, обращаясь к богу-змею, чем привел в содрогание даже Страбонуса, – даруй нам победу, и, клянусь, я принесу тебе в жертву пятьсот девственниц Шамара, которые будут извиваться и молить о пощаде, захлебываясь собственной кровью!

Тем временем войско Конана уже полностью вышло на равнину и теперь разворачивалось в боевой порядок. За рыцарями последовала еще одна армия, нерегулярная, на быстрых и выносливых маленьких пони. Их наездники спешились и образовали строй – крепкие и невозмутимые боссонийские лучники и опытные копейщики из Гундерланда, из-под стальных касок которых выбивались золотистые и рыжие кудри.

Это была разношерстная армия, собранная Конаном в суматошные часы после его возвращения в свою столицу. Он отогнал разъяренную толпу, не дав ей разорвать пеллийских солдат, охранявших внешние стены Тамара, и тем произвел на них неизгладимое впечатление, после чего уговорил их перейти к нему на службу. Затем он отправил гонца на легконогой лошади вслед Тросеро с наказом вернуться. Собрав таким образом костяк своей армии, он спешным маршем выступил на юг, рассылая во все стороны разъезды, чтобы привлечь как можно больше добровольцев и коней. Лорды Тамара и окрестностей влились в его войско, и он набирал рекрутов во всех деревнях и замках, попадавшихся ему на пути. Тем не менее его армия выглядела жалко по сравнению с силами захватчиков, хотя и обладала крепостью закаленной стали.

За ним шли девятнадцать сотен тяжеловооруженных всадников, основную часть которых составляли пуатанские рыцари. Остатки наемников и профессиональных солдат в дружинах лордов образовали его пехоту – пять тысяч лучников и четыре тысячи копейщиков. И сейчас эта армия двигалась в строгом порядке: первыми шли лучники, за ними – копейщики, и последними шагом ехали рыцари.

Напротив них, на равнине, Арбанус выстраивал свои войска, и союзная армия двинулась вперед, похожая на сверкающий океан стали. Те, кто наблюдал за происходящим со стен города, содрогнулись от ужаса при виде огромной армии, численно намного превосходившей их спасителей. Впереди маршировали шемитские лучники, затем шли котхийские копейщики, за которыми следовали закованные в латы рыцари Страбонуса и Амальруса. Намерения Арбануса были очевидны – смять своими пешими солдатами пехотинцев Конана, открыв тем самым путь для разящей атаки тяжеловооруженной конницы.

Шемиты открыли огонь с расстояния в пятьсот ярдов, и туча их стрел взметнулась в воздух, закрыв собой солнце. Западные лучники, закаленные многовековыми безжалостными войнами с язычниками-пиктами, не дрогнули и упрямо продвигались вперед, смыкая ряды на месте павших товарищей. Они многократно уступали числом врагу, и шемитские луки били намного дальше, но в точности стрельбы боссонийцы не уступали противнику, а превосходство последнего в обращении с луком сводилось на нет благодаря твердости духа боссонийцев и их доспехам лучшего качества. Оказавшись на расстоянии прицельной стрельбы, они спустили тетивы, и первые ряды шемитов были выкошены начисто. Воины с иссиня-черными бородами в своих легких кольчугах не могли выдерживать убийственный огонь в упор так, как это делал их противник в тяжелых доспехах. Ряды их смешались, они побросали луки и побежали, внося смятение в боевые порядки следовавших за ними котхийских копейщиков.

вернуться

5

Олифант – средневековый охотничий рог из слонового бивня.

Без поддержки лучников эти тяжеловооруженные пехотинцы сотнями гибли от стрел боссонийцев, и, спеша сомкнуть ряды, они пропустили атаку копейщиков. В рукопашном бою неукротимым гундерландцам не было равных. Их родина, самая северная провинция Аквилонии, находилась всего в одном дне пути верхом от границ Киммерии, если двигаться напрямик через пустоши Боссонии. Они были рождены для битв и закалены в войнах, в их жилах текла истинная кровь наследников Хайбории. Котхийские копейщики, ошеломленные тяжелыми потерями, понесенными от вражеских стрел, были смяты и обращены в беспорядочное бегство.

Страбонус взревел от ярости, увидев, что его пехота рассеяна, и отдал приказ к общему наступлению. Арбанус возразил, указав королю на то, что боссонийские лучники перестроились, имея позади аквилонских рыцарей, которые неподвижно сидели на своих конях во время рукопашной схватки. Генерал посоветовал отступить, чтобы выманить рыцарей Запада из-под прикрытия лучников, но Страбонус, охваченный бешенством, не пожелал его слушать. Посмотрев на долгий сверкающий строй своих рыцарей, он метнул презрительный взгляд на горстку закованных в доспехи чужих всадников, противостоявших ему, и приказал Арбанусу играть сигнал общей атаки.

Генерал вверил свою душу Иштар и затрубил в золотой рог. Земля задрожала под копытами коней, лес копий опустился, и огромная армия покатилась по равнине, как волна, набирая силу для удара. Наблюдатели на стенах и башнях Шамара едва не ослепли от блеска золота и стали.

Конные эскадроны врезались в разрозненные ряды копейщиков, стаптывая и своих, и чужих, и налетели прямо на тучу стрел, выпущенных боссонийцами. Первые ряды блестящих конников разлетелись в разные стороны, словно гонимые ветром осенние листья, но рыцари продолжали мчаться по равнине в угрюмом молчании. Казалось, еще сотня шагов, и они сомнут боссонийцев и пройдут сквозь них, как нож сквозь масло; но, будучи существами из плоти и крови, они все же дрогнули под обрушившимся на них смертоносным ливнем. Плечом к плечу, широко расставив ноги, лучники замерли на месте, единым слитным движением вскидывая луки и натягивая тетиву с короткими глубокими вскриками.

Весь первый ряд рыцарей полег под огнем лучников, образовав непроходимый завал из утыканных стрелами тел людей и коней, на который на полном скаку налетали их товарищи и не могли его преодолеть. Арбанус пал в числе первых, получив стрелу в горло. Череп его разлетелся вдребезги под копытами его умирающего боевого жеребца, и потерявших строй всадников охватила паника. Страбонус выкрикивал одни приказы, Амальрус – другие, но над полем боя господствовал страх, который одним своим видом внушал врагам Конан.

И пока сверкающие доспехами рыцари сбивались в неуправляемое стадо, прозвучали горны армии Конана и в бреши в рядах лучников устремились тяжеловооруженные аквилонские рыцари. Удар их был страшен.

Обе конные лавы столкнулись с грохотом и лязгом, от которого содрогнулась земля и зашатались башни Шамара. Дезорганизованные эскадроны захватчиков не выдержали таранного удара стального клина, ощетинившегося копьями, который пронзил их насквозь, словно молния. Длинные копья атакующих разметали их ряды, и в самое сердце армии завоевателей ворвались рыцари Пуатани, размахивая свои страшными двуручными мечами.

Лязг и звон стали стоял такой, словно по наковальням били одновременно тысячи молотов. Зрители на стенах оглохли от грохота и, вцепившись руками в края зубцов и бойниц, смотрели, как перед ними вихрится стальной водоворот, в котором над мелькающими мечами взметывались султаны и плюмажи и тонули упавшие штандарты.

Вот рухнул с седла Амальрус. Просперо страшным ударом едва не отделил ему руку от тела, и король погиб под копытами коней. Огромная армия захватчиков поглотила девятнадцать сотен рыцарей Конана, но рыцари Котха и Офира тщетно пытались раздробить этот стальной клин, все глубже и глубже погружавшийся в разрозненный строй врага. Все их усилия оказались напрасными, и они дрогнули.

Тем временем лучники и копейщики, рассеяв котхийских пехотинцев, которые в панике покидали поле боя, с двух сторон обрушились на врага. Они выпускали стрелы уже в упор, проскальзывали под брюхом чужих коней, разрезая ножами подпруги и протыкая их ножами, и снизу вверх кололи всадников своими длинными пиками.

Во главе стального клина двигался Конан. Он ревел, как раненый слон, и его огромный меч выписывал сверкающие восьмерки в воздухе, разрубая и сминая стальные шлемы с забралами и нагрудники. Он неудержимо ломился вперед, сея вокруг себя смерть, и рыцари Котха смыкались за ним, отрезая его от товарищей по оружию. Но Конан, быстрый как молния, не давал им приблизиться к себе, убивая их одного за другим, пока не оказался лицом к лицу со Страбонусом, который, позеленев от гнева и страха, наблюдал за битвой в окружении своих дворцовых гвардейцев. В сражении наступил решающий момент, поскольку Страбонус, по-прежнему обладая численным преимуществом, все еще мог склонить чашу весов на свою сторону и вырвать победу.

Но он лишь закричал, увидев своего заклятого врага на расстоянии вытянутой руки, и слепо взмахнул боевым топором. Лезвие лязгнуло о шлем Конана, высекая искры, и киммериец покачнулся в седле, но нанес ответный удар. Пятифутовое лезвие раскроило каску и череп Страбонуса, жеребец короля заржал и встал на дыбы, сбрасывая с седла обмякший и нелепо расставивший руки труп своего хозяина. Захватчики горестно взвыли, дрогнули и подались назад. Тросеро со своей дружиной, отчаянно рубя всех, кто подворачивался ему под руку, все-таки прорвался к Конану, и большое знамя Котха покорно склонилось перед ними. А потом в тылу ошеломленных и растерянных захватчиков раздался громкий лязг оружия и вспыхнуло пламя большого пожара. Это защитники Шамара решились на отчаянную вылазку, перебили воинов, осаждавших ворота, и, как стая волков, промчались по лагерю осаждающих, убивая всех, кто попадался им на пути, поджигая шатры и уничтожая осадные машины. Это стало последней каплей. Блистательная армия рассеялась по равнине и обратилась в бегство, а разъяренные победители преследовали и убивали захватчиков без пощады.

В поисках спасения беглецы устремились к реке, но моряки флотилии, на которых вновь обрушились камни и стрелы воспрянувших духом горожан, обрубили якорные цепи и отплыли к южному берегу, бросив недавних товарищей на произвол судьбы. Многие из них сумели-таки добраться до берега, прыгая с лодки на лодку, из тех, что составляли плавучий мост, пока защитники Шамара не оттолкнули их от берега в середину потока. И тогда сражение превратилось в бойню.

Загнанные в речные воды, где тяжелые доспехи тянули их на дно, или безжалостно уничтожаемые в рубке на берегу, захватчики гибли тысячами. Они никому не давали пощады, и с ними обошлись беспощадно.

От подножия гряды холмов до самых берегов Тибора долина была завалена трупами, а река, воды которой покраснели от крови, уносила вдаль погибших. Из девятнадцати сотен рыцарей, выступивших с Конаном в поход на юг, уцелело, чтобы похвастаться своими шрамами, едва ли пятьсот человек, а потери среди лучников и копейщиков были ужасающими. Но огромная и блистательная армия Страбонуса и Амальруса была вырублена под корень и прекратила существование, причем спасшихся и бежавших оказалось намного меньше, чем павших.

Пока у реки продолжалась бойня, финальный акт жестокой драмы разыгрывался на другом берегу. Среди тех, кто сумел переправиться на луг по плавучему мосту до того, как он был разрушен, оказался и Тсота, промчавшийся как ветер на внушающем суеверный ужас поджаром жеребце, за которым не мог угнаться ни один обычный конь. Безжалостно сбивая с ног и друзей и врагов, он добрался до южного берега, и беглый взгляд, брошенный им через плечо, показал, что за ним гонится мрачный всадник на огромном черном скакуне. Канаты уже были перерублены, и лодки начали расцепляться, расходясь в стороны, но Конан и не подумал остановиться, бесстрашно заставляя своего коня перепрыгивать с одной палубы на другую, словно человек, перебирающийся по льдинам. Тсота прошипел злобное проклятие, но черный жеребец совершил последний прыжок и, заржав от напряжения, выскочил на южный берег. Колдун повернул своего коня и пустил его вскачь по лугу, удаляясь от реки, а вслед за ним помчался король, пришпоривая своего скакуна и размахивая тяжелым мечом, с которого срывались на траву ярко-алые капли.

Они скакали, преследуемый и преследователь, и черный жеребец никак не мог сократить разделявшее их расстояние, хотя и выкладывался из последних сил. Они мчались прямо в заходящее солнце, сквозь пелену смутных и призрачных теней, пока шум бойни окончательно не стих вдали. И тогда в небе появилась черная точка, которая по мере приближения превратилась в гигантского орла. Спикировав на них с небес, он нацелился прямо в голову коня Тсоты, который заржал и встал на дыбы, сбросив своего всадника на землю.

Колдун вскочил на ноги и повернулся лицом к своему преследователю. Глаза его были похожи на зрачки обезумевшей змеи, а лицо превратилось в оскаленную морду дикого зверя. В каждой руке он держал сгустки сверкающего огня, и Конан понял, что это – смерть.

Король спешился и подошел к своему врагу. Доспехи его грозно лязгали при каждом шаге, а с меча по-прежнему капала кровь.

– Вот мы и встретились снова, колдун! – яростно выкрикнул он.

– Прочь! – завизжал Тсота, уподобившись бешеному шакалу. – Я сожгу мясо на твоих костях! Ты не сможешь пленить меня, даже если разрубишь на куски – моя плоть и кости вновь воссоединятся, и тогда тебя ждет смерть! Я чую здесь руку Пелиаса, но я бросаю вызов вам обоим! Я – Тсота, сын…

Конан шагнул вперед, настороженно прищурившись, и взмахнул мечом. Тсота отвел правую руку, а потом резко послал ее вперед, и король быстро пригнулся. Что-то просвистело у него над шлемом и гулко взорвалось за спиной, обжигая землю адским пламенем. Прежде чем Тсота успел метнуть в него огненный шар, который держал в левой руке, меч Конана перерубил его тощую шею. Голова колдуна слетела с плеч в фонтане крови, и фигура в развевающейся мантии неловко покачнулась и осела на траву, словно пьяная. Но безумные глаза продолжали испепелять Конана дьявольским огнем, губы зловеще дернулись, а руки заскребли по земле, словно пытаясь отыскать отрубленную голову. И вдруг в шелесте крыльев что-то огромное упало с неба – это оказался орел, напавший на коня Тсоты. Он схватил могучими когтями окровавленную голову и взмыл в небо, а Конан оцепенело замер на месте, потому что из клюва птицы раздался рокочущий человеческий смех, в котором нельзя было не узнать голос чародея Пелиаса.

А затем случилось нечто страшное. Обезглавленная фигура поднялась с земли и, шатаясь из стороны в сторону, побежала на негнущихся ногах за птицей, которая уже превратилась в далекую точку и растаяла в сумрачном небе. Конан стоял, словно статуя, и смотрел вслед быстро удаляющейся фигуре, пока ее не поглотили лиловые вечерние сумерки, уже запятнавшие яркую зелень луговой травы.

– Клянусь Кромом! – Его могучие плечи непроизвольно передернулись. – Чума и мор на эту колдовскую вражду! Пелиас по-доброму обошелся со мной, но я ничуть не пожалею, если мы с ним никогда более не встретимся. Дайте мне честный меч и честного врага, в плоть которого я мог бы его погрузить. Проклятье! Чего бы я только не отдал сейчас за кувшин вина!

Башня Слона

1

Факелы угрюмо и мрачно освещали бурное гулянье на Болоте, где воры Востока устроили ночной карнавал. Здесь, на Болоте, они могли бражничать и веселиться, как им заблагорассудится, потому что честные люди десятой дорогой обходили эти кварталы, а стражники, которым щедро платили полновесным золотом, старались не вмешиваться в их забавы. По кривым немощеным улочкам, усеянным кучами отбросов и зловонными лужами, покачиваясь, бродили пьяные гуляки. В глубоких подворотнях сверкала сталь – там волки охотились на волков, а из темноты доносился пронзительный визгливый смех распутных женщин и звуки ударов. Из разбитых окон и распахнутых настежь дверей сочился багровый свет факелов, а запахи дешевого вина и немытых тел, звон кружек, стук кулаков по столам и обрывки непристойных песен, доносящиеся оттуда, ударяли в лицо, сбивая с ног.

В одном из таких притонов веселье достигло такого накала, что от него содрогался закопченный потолок. Здесь собралось самое последнее отребье – ловкие карманники, коварные похитители детей, кичливые бандиты и головорезы со своими подругами и женщины с пронзительными и скрипучими голосами в безвкусных и аляповатых нарядах. Преобладали местные жулики и негодяи – смуглые темноглазые заморийцы с кинжалами на поясах и вероломством в сердце. Впрочем, их компанию разбавляли волки из других стран и народов. Сидел здесь и изменник из Гипербореи, неразговорчивый опасный гигант с огромным мечом на перевязи – потому что сталь на Болоте носили открыто. Был тут и шемитский фальшивомонетчик с орлиным носом и завитой иссиня-черной бородой. На коленях рыжеволосого гундерландца – явного наемника, дезертира из какой-то разгромленной армии – сидела нахальная девица из Бритунии, а жирный огромный негодяй, чьи непристойные шуточки вызывали приступы громового хохота у сотрапезников, был профессиональным вымогателем из отдаленного Котха, вознамерившимся обучить искусству похищения женщин заморийцев, которые от рождения разбирались в этом ремесле намного лучше него.

Мужчина оборвал себя на самом интересном месте – он только что смачно расписывал прелести предполагаемой жертвы – и сунул нос в огромную кружку с элем. Затем, слизывая пену с толстых губ, он продолжал:

– Клянусь Белом, богом всех воров, я покажу им, как надо воровать девчонок; я домчу ее до границы с Заморой еще до рассвета, а там ее уже будет поджидать караван. Триста монет серебром – вот сколько мне пообещал конт[6] из Офира за холеную и гладкую бритунку из высшего света. Я несколько недель скитался по приграничным городам, прикидываясь нищим, прежде чем нашел ту, что мне нужна. А уж красива, чертовка, пальчики оближешь!

И он слюняво причмокнул, выражая тем самым свое неподдельное восхищение.

– Я знаю лордов в Шеме, которые отдали бы за нее тайну Башни Слона, – заявил он, возвращаясь к своему элю.

Прикосновение к рукаву его туники заставило вымогателя повернуть голову и нахмуриться, выражая недовольство тем, что его прервали. Он увидел перед собой высокого и крепко сбитого молодого человека, выглядевшего здесь столь же неуместно, как серый волк выглядит в стае помойных крыс. Дешевая туника не скрывала атлетической фигуры, литых широких плеч, массивной выпуклой груди, тонкой талии и бугрящихся канатов мускулов на руках. Тело его покрывал ровный коричневый загар, а на лице выделялись яркие синие глаза; на широкий лоб падала прядь непокорных черных волос. На поясе у него висел меч в потертых кожаных ножнах.

Котхиец непроизвольно отпрянул. Молодой человек не принадлежал ни к одной из известных ему народностей.

– Ты упомянул о Башне Слона, – сказал незнакомец. По-заморийски он говорил со странным и непривычным акцентом. – Я много слышал об этой башне. В чем заключается ее тайна?

В поведении молодого человека не было ничего угрожающего, к тому же храбрость котхианца подогревал эль и явное, пусть и молчаливое, одобрение слушателей. Он сразу же раздулся от осознания собственной важности.

– Тайна Башни Слона? – воскликнул он. – Ну как же, любому дураку известно, что там живет жрец по имени Яра и что у него есть огромный драгоценный камень, который люди прозвали Сердцем Слона, в котором и заключена тайна его магии.

Молодой варвар помолчал, переваривая услышанное.

– Я видел эту башню, – сообщил он немного погодя. – Она стоит в большом саду над городом, окруженная высокими стенами. И я не заметил там стражников. Взобраться на стены совсем несложно. Почему же никто до сих пор не украл драгоценный камень?

Котхиец с открытым ртом уставился на простака, а потом разразился оскорбительным смехом, к которому присоединились и остальные.

– Нет, вы только послушайте его! – надрывался жирный здоровяк. – Он хочет украсть камень Яры! Слушай, приятель, – сказал он, с напыщенным видом поворачиваясь к молодому человеку, – ты, наверное, откуда-то с севера, из варварских земель…

вернуться

6

Конт – граф.

– Я родился в Киммерии, – недружелюбно ответил незнакомец.

Смысл ответа ускользнул от внимания котхийца; будучи родом из королевства, лежавшего далеко к югу отсюда, на границе с Шемом, он лишь краем уха слышал о северянах.

– Тогда слушай и запоминай, парень, – важно заявил котхиец и ткнул своей кружкой в обескураженного юношу. – Знай, что в Заморе и в особенности в этом городе промышляет больше бесстрашных воров, чем во всем мире, даже в Котхе. И если бы смертный мог украсть самоцвет, будь уверен, это бы уже сделали давным-давно. Ты говоришь о том, чтобы перелезть через стены, но поверь мне, что, перебравшись через них, ты тут же пожелаешь вернуться обратно. Ночью в саду нет стражей – то есть, человеческих стражей. Но в караульном помещении, в нижней части башни, дежурят вооруженные люди, так что даже если тебе удастся пройти тех, кто охраняет сад по ночам, все равно остаются еще и солдаты, потому что драгоценный камень хранится где-то на верхних этажах.

– Но если человек в состоянии пройти сад, – возразил киммериец, – почему он не может добраться до камня прямо сверху и, таким образом, избежать внимания солдат?

И вновь котхиец уставился на него с раскрытым от изумления ртом.

– Нет, вы только послушайте его! – весело воскликнул он. – Этот варвар, должно быть, считает себя орлом, способным взлететь к украшенному драгоценными камнями зубчатому венцу башни, до которого от земли всего-навсего каких-нибудь сто пятьдесят футов, а круглые стены гладкие, как полированное стекло!

Киммериец окинул окружающих свирепым взглядом, явно раздосадованный издевательским смехом, который вызвало его последнее замечание. Он не видел в нем ничего особенно смешного и был еще слишком мало знаком с обычаями цивилизованного мира, чтобы улавливать нюансы проявленной неучтивости. Воспитанные люди обычно более склонны к хамству, нежели дикари, ибо знают, что могут проявить невежливость, не рискуя жизнью, – как правило. Он был зол и расстроен, и, вне всякого сомнения, предпочел бы прекратить дальнейшие расспросы, если бы котхиец не решил еще сильнее уязвить его.

– Ну, давай, давай! – крикнул он. – Расскажи этим беднягам, которые были ворами уже тогда, когда ты еще пешком под стол ходил, как бы ты украл драгоценный камень!

– Способ есть всегда, если желание подкрепить мужеством, – коротко ответил вконец обозленный киммериец.

Котхиец счел слова личным оскорблением. Лицо его побагровело от гнева.

– Что? – взревел он. – Ты смеешь учить нас, как нам заниматься своим делом, и при этом обвиняешь в трусости? Пошел вон отсюда, убирайся с глаз моих! – И он грубо оттолкнул киммерийца.

– Ты что же, сначала смеешься надо мной, а теперь еще и руки распускаешь? – заскрежетал зубами варвар, в котором взыграла ярость.

Он ответил толчком на толчок, отвесив котхийцу открытой ладонью такую оплеуху, что тот повалился спиной на грубо сколоченный стол. Эль выплеснулся через край кружки, и котхиец яростно взревел, хватаясь за меч.

– Ах ты, проклятый язычник! – рявкнул он. – За это я вырву тебе сердце!

Блеснула сталь, и толпа проворно подалась в стороны, освобождая место. При этом кто-то опрокинул единственную свечу, и комната погрузилась в темноту, в которой царили грохот перевернутых скамеек, топот бегущих ног, крики и проклятия людей, натыкающихся друг на друга, и громкий крик боли, на мгновение заглушивший остальные звуки. К тому моменту, когда свечу зажгли вновь, бóльшая часть гостей уже покинула притон через двери и выбитые окна, а остальные благополучно попрятались под стойкой, за бочками с пивом и перевернутыми столами. Варвар исчез; в центре комнаты было пусто, если не считать трупа котхийца с перерезанным горлом. Киммериец, повинуясь безошибочному инстинкту дикаря, убил своего обидчика, пользуясь темнотой и суматохой.

2

Мрачные огни и пьяные крики остались далеко позади. Киммериец выбросил свою безнадежно порванную тунику, оставшись голым, если не считать набедренной повязки и сандалий с высокой шнуровкой. Он двигался с грацией огромного тигра, и под загорелой кожей перекатывались бугры мускулов.

Сейчас он вошел в часть города, занятую храмами. Они тускло светились в темноте по обе стороны от него – беломраморные колонны, золотые купола и серебристые арки, усыпальницы мириад чужих богов Заморы. Но киммериец не забивал ими голову; он знал, что религия Заморы, как и всех цивилизованных народов, чья история исчисляется тысячелетиями, очень сложна и заковыриста, и ее изначальная суть давно уже потерялась в путанице ритуалов и обрядов. Он провел долгие часы, внимательно прислушиваясь к беседам философов, аргументам теософов и учителей, и едва не рехнулся. Впрочем, нет, одно твердое убеждение он все-таки вынес – все они были тронутыми.

Сам он верил в простых и понятных богов; их вождем был Кром, который жил на вершине огромной горы, откуда и повелевал всеми смертными, посылая им испытания и смерть. Взывать к Крому было бесполезно, поскольку он славился своей жестокостью, мрачностью и ненавистью к слабакам. Но в момент рождения мужчины он давал ему мужество, волю и способность убивать своих врагов, а большего, по мнению Конана, требовать от бога не стоило.

Его обутые в сандалии ноги бесшумно ступали по слабо светящимся плитам мостовой. Навстречу ему не попалось ни одного стражника, потому что даже воры Болота избегали храмов, в которых, как всем было известно, незваных гостей частенько подкарауливала смерть. Впереди на фоне неба мрачно высилась Башня Слона. Конан подивился про себя столь необычному названию. Кажется, никто не знал, откуда оно взялось. Сам он никогда не видел слонов, хотя и смутно представлял себе этих огромных животных с хвостами спереди и сзади. Эту байку поведал ему один бродяга-шемит, клятвенно уверяя, что собственными глазами видел тысячи подобных зверей в Гиркании, но всем известно, что шемиты – первостатейные выдумщики и лгуны. Во всяком случае, в Заморе слонов не водилось.

На фоне звездного неба тускло отсвечивал силуэт гигантской башни. На солнце она блестела так ярко, что на нее было больно смотреть, и поговаривали, что она сделана из чистого серебра. Она была круглой, безупречной правильной формы, высотой в сто пятьдесят футов, и ее венец блестел в свете звезд инкрустацией из драгоценных камней. Башня возвышалась среди раскачивающихся крон экзотических деревьев в саду, высоко поднятом над уровнем города. Сад окружала мощная стена, за которой земля постепенно понижалась, упираясь еще в одну стену. Там не светилось ни одного огонька; окна в башне, кажется, тоже отсутствовали – по крайней мере, над уровнем внутренней стены их видно не было. И лишь в вышине над головой морозным светом поблескивали драгоценные камни.

У наружной, более низкой стены густо рос кустарник. Киммериец подполз ближе и замер перед преградой, внимательно разглядывая ее. Если подпрыгнуть, он сумеет ухватиться руками за ее край. А уж там даже ребенок сможет взобраться наверх и спрыгнуть на другую сторону. Конан не сомневался в том, что с легкостью сумеет преодолеть и вторую, внутреннюю стену. Но он колебался, не зная, какие опасности подстерегают его там. Здешние люди представлялись ему странными и даже загадочными; они были непохожи на него – они не были с ним даже одной крови, как, например, живущие на далеком Западе бритунцы, немедийцы, котхийцы и аквилоняне, загадки цивилизаций которых в прошлом приводили его в священный трепет. Народ Заморы был очень древним и, насколько он мог судить, очень злонамеренным.

Он подумал о Яре, верховном жреце, который насылал погибель из своей башни, и по коже киммерийца пробежали мурашки, когда он вспомнил байку, рассказанную ему пьяным придворным пажом. Однажды Яра рассмеялся в лицо разгневанному принцу и поднес к его глазам ярко вспыхнувший злой камень, из которого во все стороны ударили нечестивые лучи. Они окутали принца своим сиянием, и тот закричал и в корчах упал на пол, а потом тело его съежилось, став почерневшей кучкой пепла. Та, в свою очередь, превратилась в черного паука, который принялся заполошно метаться по комнате, пока Яра не раздавил его ногой.

Яра редко выходил из своей магической башни и всегда только для того, чтобы творить зло, направленное против отдельного человека или целой нации. Король Заморы боялся колдуна пуще смерти, отчего постоянно пребывал в подпитии, поскольку в трезвом состоянии справиться со своим страхом не мог. Яра был очень стар – поговаривали, что он живет уже несколько столетий и что вообще будет жить вечно из-за магии своего камня, который прозвали Сердцем Слона. Это название казалось Конану таким же странным и нелепым, как и Башня Слона.

Киммериец, погруженный в свои мысли, тем не менее прижался к стене и прислушался. В саду кто-то бродил, и до слуха молодого варвара донеслись размеренные шаги и легкое позвякивание стали. Значит, сад все-таки охраняется. Киммериец ждал, рассчитывая, что стражник должен вернуться, но над загадочными садами повисла звенящая тишина.

В конце концов любопытство победило. Подпрыгнув, он ухватился за край стены и на одной руке подтянулся наверх. Улегшись животом на широкий карниз, он принялся внимательно вглядываться в пространство между двумя стенами. Поблизости ничего не росло, хотя неподалеку от внутренней стены он заметил несколько аккуратно подстриженных кустов. Звездный свет падал на ровный травяной газон, и откуда-то издалека доносилось едва слышное журчание фонтана.

Киммериец осторожно спустился на землю и вытащил из ножен меч, после чего еще раз огляделся по сторонам. Он вдруг понял, что сильно нервничает, стоя на открытом месте, и двинулся на цыпочках вдоль изгиба стены, стараясь держаться в ее тени, пока не поравнялся с замеченными ранее кустами. Пригнувшись, он стремительным броском достиг их и едва не споткнулся о тело, лежавшее под ними.

Быстро взглянув направо и налево, он понял, что врагов поблизости нет, и нагнулся, что приглядеться к трупу повнимательнее. Острое зрение даже в тусклом свете звезд позволило ему разглядеть крепко сбитого мужчину в украшенных серебряной насечкой доспехах и шлеме с гребнем, какие носили королевские гвардейцы Заморы. Рядом с ним лежали щит и копье, и Конану хватило одного взгляда, чтобы понять: воин был задушен. Варвар с тревогой огляделся по сторонам. Он понял, что мужчина – наверняка тот самый страж, чьи шаги он слышал из своего укрытия у стены. А ведь с того момента прошло совсем немного времени! Тем не менее кому-то неизвестному его вполне хватило, чтобы разделаться со стражником.

Напряженно вглядываясь в темноту, Конан вдруг заметил слабое движение в кустах, растущих у самой стены. Туда он и двинулся, сжимая в руке обнаженный меч. Молодой варвар производил не больше шума, чем пантера, скользящая в ночи, но тот, кого он выслеживал, все равно услышал его. Киммериец разглядел неясный силуэт, прижавшийся к стене, и с облегчением отметил, что он, по крайней мере, был человеком. В следующее мгновение мужчина развернулся, издал придушенный вскрик – от неожиданности, скорее всего, – и уже изготовился прыгнуть вперед, выставив руки перед собой, но замер на месте, когда тусклый свет звезд отразился от лезвия меча Конана. Несколько напряженных секунд оба молчали, готовые к любому развитию событий.

– Ты не солдат, – прошипел наконец незнакомец. – Ты – такой же вор, как и я.

– И кто же ты? – с подозрением осведомился киммериец.

– Таурус из Немедии.

Киммериец опустил меч.

– Я слышал о тебе. Тебя называют принцем воров.

Ответом ему был негромкий смех. Ростом Таурус не уступал киммерийцу, хотя был намного плотнее и явно тяжелее его. Обладатель внушительного живота, он, тем не менее, двигался с какой-то удивительной легкостью и живостью, которая светилась и в его глазах, что было заметно даже при свете звезд. Он был босиком и держал на плече моток тонкой крепкой веревки, на которой через равные интервалы были завязаны узлы.

– А ты кто? – прошептал он.

– Я Конан из Киммерии, – ответил молодой варвар. – Я пришел, чтобы попытаться украсть драгоценный камень Яры, который люди называют Сердцем Слона.

Конан почувствовал, как огромный живот собеседника затрясся от смеха, впрочем, не обидного или оскорбительного.

– Клянусь Белом, богом воров! – прошипел Таурус. – А я-то думал, что у меня одного достанет мужества отважиться на такую авантюру. Эти заморийцы еще называют себя ворами – ба! Конан, мне по душе твоя храбрость. Я всегда хожу на дело один, но, клянусь Белом, сейчас мы можем провернуть его вдвоем, если ты согласен.

– Значит, и ты охотишься за самоцветом?

– А за чем же еще? Я обдумывал свои планы несколько месяцев, а вот ты, мой друг, похоже, поддался минутному порыву.

– Это ты убил солдата?

– Разумеется. Я перебрался через стену, когда он был на дальней стороне сада. Я спрятался в кустах, но он услышал меня или подумал, что услышал что-то. И когда стражник ринулся на поиски, топоча, как носорог, мне не составило особого труда подкрасться к нему со спины и задушить глупца. Подобно большинству людей, в темноте он был слеп как крот. А хороший вор должен иметь зрение, как у кошки.

– Ты сделал одну ошибку, – сказал Конан.

Глаза Тауруса гневно блеснули.

– Я? Я сделал ошибку? Это невозможно!

– Тебе следовало спрятать труп поглубже в кустах.

– …Сказал новичок признанному мастеру. Стражники сменятся не раньше полуночи. А если кто-нибудь отправится на его поиски прямо сейчас и найдет тело, то сразу же помчится к Яре, торопясь сообщить новости, что даст нам время исчезнуть. А вот если его не найдут, то, напротив, примутся искать с удвоенной энергией и поймают нас, как крыс в мышеловку.

– Ты прав, – вынужден был признать Конан.

– То-то же. А теперь слушай. Мы только зря теряем время на болтовню. Во внутреннем саду охранников нет – то есть, людей-стражников, я имею в виду. Зато там имеются намного более опасные часовые. Именно их присутствие долгое время ставило меня в тупик, но теперь я придумал, как обойти их.

– А как насчет солдат в нижнем помещении башни?

– Старый Яра живет наверху. Именно этим путем мы и пойдем – и вернемся, как я надеюсь. Не спрашивай меня как. Я все продумал. Мы проберемся в башню через верх и задушим старика Яру до того, как он успеет бросить в нас какое-нибудь проклятое заклинание. По крайней мере, попытаемся; шанс превратиться в паука или жабу против возможности стать богатейшим человеком на свете. Хороший вор всегда знает, когда можно рискнуть всем.

– Я готов, – заявил Конан, скидывая с ног сандалии.

– В таком случае, следуй за мной.

Таурус отвернулся, подпрыгнул, ухватился за край стены и влез на нее. Ловкость вора потрясала, учитывая его немаленький вес и размеры; казалось, он просто взлетел наверх, не прилагая к тому никаких усилий. Конан последовал за ним и, растянувшись плашмя на широком карнизе, они заговорили осторожным и негромким шепотом.

– Я не вижу света, – пробормотал Конан. Нижняя часть башни очень походила на ту, что была видна снаружи, – безупречно ровный, сверкающий цилиндр, в котором не было и следа оконного или дверного проема.

– Двери и окна устроены очень хитро, – отозвался Таурус, – но сейчас они закрыты. Солдаты дышат воздухом, который поступает сверху.

Сад был полон теней, и в свете звезд тихонько раскачивались призрачные кусты и невысокие деревья. Шестое чувство подсказывало Конану, что там затаилась смутная и пока еще спящая угроза. Он чувствовал на себе пристальный взгляд чьих-то горящих глаз, а ноздри его уловили едва слышный запах, от которого зашевелились волосы у него на затылке, словно шерсть на загривке у собаки, учуявшей врага.

– Следуй за мной, – прошептал Таурус. – Держись рядом, если тебе дорога жизнь.

Вынув из кошеля на поясе какой-то предмет, напоминающий медную трубочку, немедиец мягко спрыгнул на землю по другую сторону стены. Конан последовал его примеру, держа меч наготове, но Таурус оттолкнул его назад, вплотную к стене, да и сам он не рвался вперед. Он застыл в напряженном ожидании, и взгляд его, как и Конана, устремился к густым зарослям кустарника, погруженным в тень в нескольких ярдах от них. Ветки шевелились, хотя ветер стих. И вдруг в колышущихся тенях вспыхнули два огромных глаза, а в глубине замерцали еще несколько огоньков.

– Львы! – пробормотал Конан.

– Да. Днем их держат в подземных пещерах под башней. Вот почему в саду нет других сторожей.

Конан быстро пересчитал пары глаз.

– Их там пятеро, хотя в глубине могут прятаться еще несколько. Они вот-вот бросятся…

– Помолчи! – прошипел Таурус и отклеился от стены, ступая с величайшей осторожностью, словно по лезвию бритвы, и поднося к губам свою странную трубочку.

Из тени донеслось приглушенное рычание, и горящие глаза стали приближаться. Конану уже показалось, что он различает огромные челюсти и хвосты с кисточками, яростно хлещущие по бокам. В воздухе повисло напряжение, которое ощущалось буквально физически. Киммериец покрепче перехватил меч, в любой миг ожидая нападения и свирепого броска мощных тел. Но тут Таурус сильно дунул в свою трубочку. Из другого ее конца вырвалась длинная струя желтоватой пыли, распустилась невесомым облачком и медленно осела на кустах, скрыв горящие глаза.

Таурус поспешно подбежал к стене. Конан в недоумении уставился на него. Плотное облако полностью скрыло от глаз кусты, и оттуда не доносилось ни звука.

– Что это за пыль? – с беспокойством поинтересовался Конан.

– Смерть! – прошипел в ответ Таурус. – Если вдруг поднимется ветер и понесет ее на нас, нам придется спасаться бегством и перелезать через стену. Но нет, ветер стих окончательно, и она уже рассеивается. Надо подождать, пока она не осядет полностью. Стоит только вдохнуть ее, и смерть наступает мгновенно.

Сейчас в воздухе висели лишь редкие желто-зеленые клочья; вскоре они исчезли, и Таурус жестом предложил напарнику следовать за собой. Они с опаской приблизились к кустам, и Конан ахнул от изумления. В густой тени вытянулись пять светло-коричневых тел, в глазах которых навсегда угас яростный огонь. В воздухе ощущался легкий сладковатый аромат.

– Они умерли, не издав ни звука! – пробормотал киммериец. – Таурус, что это за порошок?

– Он сделан из цветков черного лотоса, что растет в диких и непроходимых джунглях Кхитая, там, где обитают одни только желтолицые жрецы Юн. Эти цветы несут смерть любому, кто вдохнет их аромат.

Конан присел на корточки рядом с бездыханными телами, желая убедиться, что львы и в самом деле не причинят ему вреда, а потом покачал головой. Ему, варвару с севера, магия экзотических земель все еще представлялась загадочной и ужасной.

– А почему ты не можешь таким же образом разделаться с солдатами в башне? – спросил он.

– Потому что больше порошка у меня нет. Даже для того, чтобы заполучить тот, который я только что израсходовал, понадобилось совершить настоящий подвиг, и уже он один прославит мое имя среди воров всего света. Я украл его из каравана, направлявшегося в Стигию. Он лежал в мешочке из золотой парчи в кольцах огромной змеи, которая охраняла его, и при этом я умудрился не потревожить ее. Но, именем Бела, идем! Или ты намерен проговорить всю ночь?

Они проскользнули сквозь кустарник к подножию сверкающей башни, и здесь, приложив палец к губам, Таурус размотал бухту своей свернутой кольцом веревки, к одному концу которой был привязан крепкий стальной крюк. Конан догадался, что он задумал, и не стал задавать вопросов, когда немедиец ухватился за веревку чуть пониже крюка и принялся раскручивать ее над головой, как пращу. Конан тем временем приложил ухо к земле, но ничего не услышал. Очевидно, солдаты внутри не подозревали о присутствии незваных гостей, которые производили не больше шума, чем ночной ветер, перебирающий ветви деревьев. Но варвара не покидало чувство приближающейся опасности; вероятно, в этом повинен был запах львов, все еще висевший в воздухе.

Ровным, слитным движением могучей руки Таурус ловко швырнул веревку. Крюк закувыркался в воздухе и исчез за инкрустированным драгоценными камнями гребнем башни. Похоже, он зацепился за край вполне надежно, поскольку Таурус подергал его сначала осторожно, а потом налег всем телом, но тот не соскользнул, и веревка не оборвалась.

– Попал с первого раза. Нам везет, – прошептал Таурус. – Я…

Звериное чутье Конана заставило его резко обернуться: смерть подкралась к ним совершенно беззвучно. Киммериец еще успел увидеть мелькнувшую в воздухе длинную светло-коричневую тень, на мгновение заслонившую собой звезды, которая устремилась к нему в смертельном прыжке. Ни один цивилизованный человек не смог бы уследить за движением варвара. В свете звезд холодно блеснуло лезвие его широкого меча, и человек и зверь молча покатились по траве.

Невнятно ругаясь себе под нос, Таурус склонился над сцепившимися телами и увидел, как его напарник зашевелился, пытаясь вылезти из-под огромной туши, что придавила его к земле. Пораженному немедийцу хватило одного взгляда, чтобы понять: лев мертв, поскольку выжить с разрубленным надвое черепом зверь просто не мог. Он ухватил льва за задние лапы, и с его помощью Конан спихнул с себя мертвое тело и вылез из-под него, так и не выпустив из рук меча, с лезвия которого капала кровь.

– Ты цел, парень? – изумленно прошептал Таурус, все еще не придя в себя после смертельной схватки, которая длилась какую-то долю секунды.

– Да, клянусь Кромом! – ответил варвар. – Но я как никогда был на волосок от гибели. Почему проклятая кошка не зарычала перед тем, как прыгнуть?

– В этом саду творятся странные вещи, – ответил Таурус. – Львы нападают молча, как и смерть, что подстерегает здесь на каждом шагу. Но идем – ты убил его почти без шума, однако солдаты все равно могли услышать, если они еще не спят или не упились до потери сознания. Лев явно находился в другой части сада и потому избежал смерти от лотоса, но больше зверей здесь не осталось. Придется карабкаться вот по этой веревке и, кажется, не стоит оскорблять киммерийца вопросом, способен ли он на это.

– Если только она выдержит мой вес, – проворчал Конан, вытирая лезвие меча о траву.

– Она выдержит троих таких, как я, – заверил его Таурус. – Она сплетена из волос умерших женщин, которые я собрал в глухую полночь из могил, а потом вымачивал в вине из ядовитого анчара, чтобы придать необходимую прочность. Я полезу первым, а ты постарайся не отстать.

Немедиец ухватился за веревку и полез вверх, помогая себе ногами; он двигался легко, как кошка, и собственный вес, похоже, ничуть не мешал ему. Киммериец последовал за ним. Веревка раскачивалась и крутилась вокруг своей оси, что, впрочем, не замедляло подъем: обоим приходилось лазить в намного более трудных условиях. Украшенный драгоценными камнями карниз светился высоко над их головами, перпендикулярно выдаваясь из стены, так что веревка свисала примерно в футе от боковой стороны башни, что изрядно облегчало подъем.

Они молча лезли все выше и выше, и огни города постепенно терялись внизу, а свет звезд мерк, заглушаемый сиянием самоцветов на карнизе. Вот Таурус протянул руку и ухватился за него, подтянулся и перевалился через край. Конан на мгновение замер на карнизе, зачарованный блеском драгоценных камней – бриллиантов, рубинов, изумрудов, сапфиров, бирюзы и лунного камня, густо вплавленных в серебряную окантовку карниза. На расстоянии их разноцветные огни сливались в пульсирующее белое сияние, но сейчас, вблизи, они переливались всеми цветами радуги, завораживая своим фантастическим блеском.

– Да здесь целое состояние, Таурус, – прошептал он, на что немедиец нетерпеливо ответил: – Идем же! Если мы завладеем Сердцем, эти камни и все остальное станет наше.

Конан перелез через сверкающий гребень. Верхняя площадка башни была на несколько футов ниже края карниза. Совершенно плоская, она состояла из какого-то темно-синего материала, щедро сбрызнутого золотом, которое поблескивало в свете звезд, так что вся площадка походила на гигантский сапфир, посыпанный золотой пылью. Напротив того места, где они стояли, находилось нечто вроде надстройки. Она была сделана из того же самого блестящего материала, что и стены башни, и украшена вычурными узорами из драгоценных камней поменьше. Ее единственная дверь казалась отлитой из чистого золота, поверхность ее покрывала резная чешуя, инкрустированная самоцветами, которые сверкали холодным блеском льда.

Конан посмотрел на пульсирующий океан огней внизу и перевел взгляд на Тауруса. Немедиец сматывал веревку. Он показал Конану место, за которое зацепился крюк, – лапа его впилась во внутренний обод карниза прямо под огромным сверкающим самоцветом.

– Удача вновь была с нами, – пробормотал вор. – Под нашим весом камень мог бы выскочить из стены. Ладно, иди за мной. Настоящие опасности ждут нас впереди. Мы забрались в логово змеи и даже не знаем, где она притаилась.

Подобно тиграм, подкрадывающимся к добыче, они осторожно пересекли тускло светящуюся темную площадку и остановились перед золотой дверью. Таурус попробовал открыть ее опытной рукой. Она легко приоткрылась, и напарники заглянули внутрь, готовые к любой неожиданности. Глядя поверх плеча немедийца, Конан увидел сверкающее помещение, стены, потолок и пол которого усеивали большие белые самоцветы, ярко озарявшие его своим блеском и служившие, похоже, единственным источником света. В комнате никого не было.

– Прежде чем мы отрежем себе последний путь к отступлению, – прошипел Таурус, – подойди к карнизу и хорошенько осмотрись. Если увидишь солдат в саду или еще что-нибудь подозрительное, возвращайся немедленно и скажи мне. Я буду ждать тебя в этой комнате.

Конан счел это решение неразумным, и в душу ему закралось смутное подозрение относительно намерений напарника, но он сделал так, как просил его Таурус. Когда он отвернулся, немедиец скользнул в дверь и захлопнул ее за собой. Конан же прополз вдоль всего периметра верхней площадки башни, но так и не заметил ничего подозрительного в слабо колышущемся океане листьев внизу. Он повернулся к двери, и вдруг изнутри комнаты донесся сдавленный крик.

Мгновенно собравшись, киммериец прыгнул вперед – сверкающая дверь распахнулась, и в проеме появился Таурус. Из-за его спины бил яркий холодный свет. Немедиец покачнулся, губы его шевельнулись, но из горла вырвался лишь сухой хрип. Ухватившись за дверную притолоку, чтобы не упасть, он нетвердыми шагами вышел на крышу и рухнул навзничь, держась обеими руками за горло. Дверь за ним захлопнулась.

Конан, пригнувшись, как пантера, затаившаяся в засаде, не успел заметить ничего враждебного в комнате за спиной напарника в тот краткий миг, когда дверь оставалась открытой, – если не считать того, что вполне могло оказаться игрой света: по блестящему полу скользнула какая-то тень. Но вслед за Таурусом на крышу никто не вышел, и Конан склонился над ним.

Немедиец смотрел в небо расширенными остекленевшими глазами, в которых застыло недоумение. Губы его шевелились, в уголках рта выступила пена, а потом он вдруг вытянулся и замер. Ошеломленный Конан понял, что Таурус мертв. И еще он почему-то не сомневался в том, что напарник так и не узнал, что стало причиной его смерти. Конан озадаченно уставился на загадочную золотую дверь. В пустой комнате со сверкающими стенами, отделанными драгоценными камнями, смерть пришла за принцем воров столь же стремительно и загадочно, как и сам он расправился со львами в саду внизу.

Варвар осторожно пробежался пальцами по полуобнаженному телу немедийца, ища раны. Но единственными признаками насилия были следы на спине чуть пониже мощной шеи напарника – три крошечные ранки, которые выглядели так, словно кто-то глубоко вонзил три когтя в плоть, а потом выдернул их. Края этих ранок почернели, и от них исходил едва уловимый запах разложения. «Отравленные дротики? – подумал Конан. – Но они должны были остаться в ранах».

Он с величайшей осторожностью подкрался к золотой двери, распахнул ее и заглянул внутрь. Взору его предстала пустая комната, омытая холодным пульсирующим сиянием множества драгоценных камней. В самом центре потолка он машинально отметил очень необычный узор – черный восьмиугольник, в самой середине которого сверкали алым четыре самоцвета, разительно отличающиеся от остальных белых камней. На другой стороне комнаты виднелась еще одна дверь, очень похожая на ту, в проеме которой он стоял, разве что не украшенная резьбой в виде чешуи. Могла ли смерть прийти оттуда? А потом, поразив свою жертву, удалиться тем же путем?

Закрыв за собой дверь, Конан осторожно шагнул в комнату. Его босые ноги беззвучно ступали по хрустальному полу. В помещении не было ни стульев, ни столов, а всего лишь три или четыре атласные кушетки, расшитые золотом в странной и извилистой, какой-то змеиной манере, и несколько сундуков красного дерева, оправленных в серебро. Одни были заперты на тяжелые висячие золотые замки; другие стояли открытые, с откинутыми резными крышками, являя ошеломленному взору Конана груды небрежно сваленных драгоценных камней. Киммериец негромко выругался себе под нос. Сегодня ночью он уже видел такие богатства, какие и представить себе не мог, а при мысли о том, сколько может стоить камень, который он ищет, у него закружилась голова.

Он дошел уже до центра комнаты, внимательно глядя по сторонам и слегка согнувшись, когда смерть вновь нанесла свой бесшумный удар. Единственным предупреждением стала темная тень, скользнувшая по сверкающему полу, и лишь отчаянный и инстинктивный прыжок в сторону спас ему жизнь. Конан краем глаза успел заметить какое-то черное и лохматое создание с жуткими клыками, с которых капала слюна. Оно пролетело мимо, а потом что-то упало на его левое плечо и обожгло, словно жидким адским огнем. Отпрыгнув назад, он выставил перед собой меч и лишь тогда увидел, как существо приземлилось на пол впереди, развернулось и стремительно бросилось на него – гигантский черный паук, какой может привидеться лишь в кошмарном сне.

Размерами он не уступал взрослому кабану, и восемь суставчатых ног несли его великанское тело с невероятной скоростью. В четырех глазах светился злобный разум, а с клыков стекал яд, несущий смерть, как уже успел убедиться Конан во время первой неудавшейся атаки, когда несколько капель обожгли его, будто огнем. Это был тот самый убийца, что прыгнул из паутины в центре потолка на шею немедийца. Какие же они глупцы, раз не додумались до того, что верхние комнаты будут охраняться столь же тщательно, как и нижние!

Все эти мысли запоздало пронеслись в голове у Конана, но он поспешил отогнать их, потому что паук вновь атаковал его. Варвар высоко подпрыгнул, и тварь промчалась под ним, развернулась и бросилась опять. На этот раз киммериец отскочил в сторону и с кошачьей ловкостью нанес ответный удар. Его меч отсек одну из волосатых лап, но Конан вновь чудом избежал смерти, когда чудовище резко затормозило и едва не задело его смертоносными клыками. Но на этот раз тварь оставила его в покое. Перебирая лапами, она подбежала к стене и вскарабкалась на потолок, где и застыла, пожирая его злобным взглядом горящих глаз. А потом, без предупреждения, вдруг оттолкнулась и прыгнула прямо на киммерийца, оставляя после себя серую и липкую на вид паутинку.

Конан шагнул в сторону, пропуская мимо летящее тело, а потом стремительно нырнул, пригибаясь, чтобы избежать объятий паутины. Он разгадал замысел чудовища и прыгнул к двери, но оно оказалось быстрее, и брошенная поперек дверного проема липкая нитка преградила ему путь к отступлению. Конан не рискнул рубить ее мечом. Он прекрасно понимал, что эта гадость прилипнет к лезвию, и, прежде чем он успеет стряхнуть ее, злобная тварь вонзит ему клыки в спину.

И началась отчаянная игра, в которой ум и быстрота человека противостояли дьявольской ловкости и скорости гигантского паука. Тот больше не кидался по полу в лобовую атаку и не прыгал сверху, стремясь вцепиться Конану в спину. Нет, теперь хитрая тварь бегала по стенам и потолку, рассчитывая опутать его длинными петлями серой паутины, которую ей удавалось метать с поразительной точностью. Эти нитки были толстыми, как веревка, и Конан понимал, что если они опутают его, у него уже не хватит сил разорвать их и монстр нанесет смертельный удар.

Они кружились в дьявольском танце по всей комнате, и мертвое молчание нарушали лишь хриплое дыхание человека, негромкий шорох его босых ног по полу да сухой, словно кастаньеты, стук челюстей твари. Серые нити лежали, перекрещиваясь, на полу, опутывали паутиной узоров стены, тянулись с окованных серебром сундуков на шитые золотом атласные кушетки, свисали полупрозрачными фестонами с украшенного самоцветами потолка. Пока Конану помогали уцелеть точный глазомер и стальные мышцы, хотя липкие петли пролетали в такой близости, что иногда, как наждаком, задевали его обнаженную кожу. Он понимал, что не сможет уворачиваться от них до бесконечности. Ему приходилось помнить не только о паутине, свисавшей с потолка, но и смотреть себе под ноги, чтобы не наступить на липкие нити на полу. Рано или поздно его захлестнет смертельная петля, обернется вокруг тела подобно кольцам питона, и тогда, связанный по рукам и ногам, он станет легкой добычей чудовища.

Паук в который уже раз промчался по полу, оставляя за собой серый след. Конан перепрыгнул через кушетку, уходя в сторону, но тварь молниеносно повернулась, взбежала по стене, и паутина, как живая, взметнулась с пола и захлестнула лодыжку киммерийца. Он упал на руки и отчаянно рванулся, стараясь освободиться, но паутина крепко, как тисками, держала его за ногу. А косматый дьявол уже бежал вниз по стене, спеша довершить начатое. Охваченный безумной яростью, Конан схватил с пола сундук с самоцветами и изо всех сил метнул его в паука. Этого чудовище не ожидало. Тяжелый снаряд угодил в тварь и с тошнотворным хрустом расплющил ее о стену. Во все стороны полетели брызги крови и зеленой жидкости, и раздавленное месиво рухнуло на пол вместе с обломками дерева. Огромное черное тело лежало среди россыпи искрящихся драгоценных камней, покрытые шерстью ноги бессильно подергивались, а красные глаза издыхающей твари тускло светились в груде самоцветов.

Конан окинул комнату свирепым взглядом, но новому чудовищу взяться было неоткуда, и он начал отдирать от себя липкую паутину. Мерзкая субстанция упорно не желала отклеиваться от его лодыжки и рук, но в конце концов ему удалось освободиться. Подняв меч и стараясь не наступить на петли паутины, расстеленные по полу, он подошел ко второй двери. Конан не знал, какие ужасы поджидают его там. Смертельная схватка подстегнула его, кровь шумела в висках, и, зайдя так далеко, он намеревался довести опасную авантюру до конца, каким бы он ни был. Кроме того, шестое чувство подсказывало ему, что среди драгоценностей, небрежно раскатившихся по сверкающему полу комнаты, не было камня, который он искал.

Содрав с двери перекрещивающиеся на ней нити, Конан обнаружил, что она, как и первая, не заперта. Интересно, солдаты внизу по-прежнему не подозревают о его присутствии? Хотя… он находится высоко над ними, и, если в слухах есть хоть капля правды, они привыкли к странным шумам, доносящимся сверху, – зловещим звукам и крикам боли.

Открывая вторую дверь, Конан думал о Яре и потому чувствовал себя не слишком-то уютно. Но он увидел лишь серебряную лестницу, уводящую вниз, залитую неярким сиянием, источник которого он не мог определить. Молодой варвар стал спускаться по ней, крепко сжимая в руке обнаженный меч. Вокруг царила мертвая тишина, и вскоре он подошел к двери из слоновой кости, инкрустированной кроваво-красными камнями. Конан прислушался, но изнутри не доносилось ни звука. Из-под двери выбивались лишь ленивые струйки дыма, неся экзотический запах, который был ему незнаком. Серебряные ступени уходили вниз, теряясь в темноте, и из этого призрачного колодца не долетало ни звука. У киммерийца вдруг возникло странное чувство, будто он совсем один в этой башне, населенной лишь призраками и миражами.

3

Он осторожно нажал на половинку двери из слоновой кости, и та послушно открылась внутрь. Конан замер, стоя на светящемся пороге, напрягшись, как волк, оказавшийся в незнакомом месте, готовый драться или бежать, в зависимости от обстановки. Перед ними была просторная комната с куполообразным позолоченным потолком. Стены были сделаны из зеленого жадеита, пол, частично скрытый толстыми коврами, – из пластинок слоновой кости. Из курильницы на золотой треноге вился дымок с экзотическим запахом, а позади нее на чем-то вроде мраморной скамьи покоился идол. Конана передернуло от отвращения: тело уродца было вполне человеческим, обнаженным, только зеленого цвета, а вот голова могла привидеться только в ночных кошмарах или же в безумном бреду. Слишком большая для тела, она была начисто лишена присущих человеку черт. Конан молча уставился на огромные развесистые уши и длинный хобот, по обе стороны которого торчали клыки с насаженными на кончики золотыми шарами. Глаза идола были закрыты, казалось, что он спит.

Значит, вот почему башня называлась Башней Слона! Потому что эта тварь очень походила на ту, которую описывал ему шемитский бродяга. Перед Конаном стоял бог Яры, и где же еще мог находиться драгоценный камень, как не внутри идола, поскольку именовался Сердцем Слона?

Конан шагнул вперед, не сводя взгляда с неподвижного идола, и вдруг глаза того распахнулись! Киммериец замер на месте. Нет, это был не идол – это было живое существо, и он сам попался в расставленную ловушку!

Тот факт, что он не взорвался безумной яростью, недвусмысленно свидетельствовал об охватившем его ужасе, который буквально парализовал киммерийца. Человек цивилизованный на его месте, скорее всего, принялся бы искать сомнительное утешение в заключении, что он сошел с ума, но Конану и в голову не пришло сомневаться в собственном здравомыслии. Он просто знал, что лицом к лицу столкнулся с демоном Древнего Мира, и теперь мог лишь смотреть и слушать, будучи не в состоянии пошевелиться.

Хобот чудовища поднялся и покачался из стороны в сторону, топазовые глаза незряче смотрели на него, и Конан понял, что монстр слеп. Эта мысль принесла некоторое облегчение, он понял, что вновь владеет собой, и тихонько попятился к двери. Но создание услышало его. Хобот дрогнул и вытянулся к нему, и Конан вновь оцепенел от ужаса, когда чудовище заговорило – странным запинающимся монотонным голосом, не меняющим ни высоты, ни тона. Киммериец понял, что эти губы не предназначались для членораздельной человеческой речи.

– Кто здесь? Или ты пришел подвергнуть меня новым пыткам, Яра? Неужели это никогда не кончится? О, Яг-коша, будет ли конец твоим мучениям?

Из незрячих глаз покатились слезы, и взгляд Конана устремился к конечностям, лежащим на мраморной скамье. Он понял, что чудовище не встанет на ноги, чтобы напасть на него. Ему были хорошо знакомы следы пыток и кандалов, равно как и ожоги пламени от факелов, так что даже его привычная ко всему душа содрогнулась при виде чужих увечий, как если бы они были его собственными. И вдруг отвращение и страх ушли, сменившись искренней и глубокой жалостью. Кем был этот монстр, Конан не знал, но перенесенные им страдания были столь несомненны и ужасающи, что киммерийца охватила печаль, причины которой были неясны ему самому. Он понимал лишь, что стал невольным свидетелем вселенской трагедии, и сжался от стыда, словно взвалив на плечи позор всей своей расы.

– Это не Яра, – сказал он. – Я – всего лишь вор, и я не причиню тебе вреда.

– Подойди ближе, чтобы я мог коснуться тебя, – пробормотало существо, и Конан бесстрашно приблизился, забыв про меч, который по-прежнему не выпускал из рук.

Хобот протянулся к нему и осторожно ощупал его лицо и плечи, совсем так, как это сделал бы слепой человек, и прикосновения эти были легкими, как у ребенка.

– Ты не принадлежишь к расе дьяволов Яры, – вздохнуло существо. – На тебе лежит чистая и незамутненная печать свирепости дальних, окраинных земель. Твой народ известен мне с давних времен, очень-очень давних, когда и назывался он по-другому, и когда другой мир возносил свои украшенные драгоценными камнями башни к звездам. На твоих пальцах кровь.

– Паук в комнате наверху и лев в саду, – пробормотал Конан.

– Но сегодня вечером ты убил и человека, – возразило существо. – А в башне наверху притаилась смерть. Я чувствую ее.

– Да, – негромко ответил Конан. – Там лежит принц воров. Он умер после укуса того хищника.

– Так, но не совсем! – Чужой, нечеловеческий голос превратился в речитатив. – Убийство в таверне и убийство на крыше – я знаю о них, я их чувствую. А третья смерть породит такую магию, о которой не смел мечтать даже Яра, – о, это будет магия избавления, клянусь зелеными богами Яга!

И вновь по щекам изувеченного существа потекли слезы, когда оно принялось раскачиваться взад и вперед, охваченное бурей противоречивых эмоций. Конан в растерянности смотрел на него.

Но вот конвульсии прекратились. Взгляд незрячих глаз обратился на Конана, и хобот поманил его к себе.

– Слушай же, человек, – заговорил чужак. – Я кажусь тебе отвратительным чудовищем, не так ли? Нет, не трудись отвечать, я знаю это. Но если бы я мог тебя видеть, ты показался бы мне таким же странным. Помимо этой земли, существует еще много миров, и жизнь имеет самые разные формы. Я – не бог и не демон, а такая же плоть и кровь, как и ты, хотя материя и несколько отличается, ведь форму можно отлить в любой матрице. Я очень стар, человек из дальних земель. Давным-давно я прибыл на эту планету из моего собственного мира, с зеленой планеты Яг, которая вечно кружит на самой границе этой вселенной. Мы пересекли пространство на могучих крыльях, которые несли нас по космосу быстрее света, потому что мы вступили в бой с королями Яга и проиграли, став изгнанниками. Но вернуться назад мы не могли, потому что на Земле крылья отвалились с наших плеч и исчезли. Здесь мы старались вести уединенный образ жизни. Мы сражались с ужасными формами жизни, бродившими по этой земле, так что вскоре нас стали бояться и мы не погибли в сумрачных джунглях востока, которые избрали своим прибежищем. Мы видели, как люди развились из обезьян и построили сверкающие города Валузии, Камелии, Коммории и их сестер. Мы видели, как пали они под ударами язычников-атлантов, пиктов и лемурийцев. Мы видели, как поднялись океаны и поглотили Атлантиду, Лемурию, острова пиктов и сверкающие города цивилизации. Мы видели, как те, кто выжил после крушения государства пиктов и Атлантиды, строили свои империи каменного века, и видели, как они вновь гибли в кровавых войнах. Мы видели, как пикты вернулись в первобытное состояние, а атланты регрессировали до человекообразных обезьян. Мы видели, как дикари из-за полярного круга всесокрушающими волнами отправлялись на завоевание южных просторов, создавая государства Немедии, Котха, Аквилонии и им подобные. Мы видели, как твой народ под новым именем вышел из джунглей, возродившись из человекообразных обезьян, которые некогда были атлантами. Мы видели, как потомки лемурийцев, которым удалось выжить после Потопа, вновь поднялись из дикости и двинулись на запад, называя себя гирканцами. И еще мы видели, как раса дьяволов, наследники древней цивилизации, существовавшей еще до гибели Атлантиды, вновь создала свою культуру и обрела власть, создав проклятое королевство Заморы. Всему этому мы были свидетелями, не помогая, но и не препятствуя непреложному закону Вселенной, и при этом умирали один за другим. Мы, жители Яга, вовсе не бессмертны, хотя по продолжительности наша жизнь сопоставима с жизнью планет и созвездий. В конце концов остался я один, мечтая о прежних временах среди превратившихся в руины храмов в самом сердце джунглей Кхитая. Меня почитали за бога представители чужой желтокожей расы. А потом пришел Яра. Он обладал темным знанием, полученным еще до гибели Атлантиды, которое сохранилось во времена варварства, передаваемое из поколения в поколение. Поначалу он сидел у моих ног и жадно внимал мне, впитывая крохи мудрости. Но того, чему я его научил, ему было мало, и он пожелал обзавестись знанием, которое могло принести зло. Он хотел стать владыкой королей и удовлетворить свои дьявольские амбиции. Однако я отказался обучить его тем черным тайнам, которыми обладал, поскольку не хотел этого. Так шли века. Но он оказался мудрее и хитрее, нежели я полагал. Коварством, обретенным в призрачных и темных гробницах Стигии, он заставил меня раскрыть тайну, которую я намеревался вечно носить в себе, а потом, обратив против меня мою же собственную силу, он поработил меня. Ах, боги Яга, с той поры мне пришлось испить горькую чашу унижения! Он увез меня из забытых джунглей Кхитая, где серые обезьяны танцевали под дудочки желтокожих жрецов и где мои алтари ломились под тяжестью подношений – фруктов и вина. Я перестал быть богом для славного народа джунглей и превратился в раба дьявола в человеческом облике.

И вновь из невидящих глаз потекли слезы.

– Он заточил меня в этой башне, которую я по его приказу возвел за одну ночь. Он подчинил меня себя огнем и кандалами, применив нечеловеческие пытки, которые ты себе не можешь и представить. Если бы я мог, то уже давно покончил бы с собой. Но он оставил меня жить – изувеченного, ослепленного и сломленного, – чтобы я и дальше выполнял его прихоти. И вот уже три столетия я делаю то, что он мне говорит, стоя на этой мраморной скамье, очерняя свою душу космическими грехами и пятная свою мудрость преступлениями, потому что у меня нет выбора. Но пока он выпытал у меня еще не все мои древние тайны, и моим последним подарком станет магия Крови и Камня. Я чувствую, близится конец времен. Ты – рука Судьбы. Умоляю тебя, возьми тот драгоценный камень, что лежит на алтаре.

Конан повернулся к алтарю из слоновой кости, отделанному золотой чеканкой, и взял в руки большой округлый ярко-алый и прозрачный камень; едва коснувшись его, варвар понял, что это и есть Сердце Слона.

– А теперь пришла пора великой и могучей магии, которой земля доселе не видела и больше не увидит, сколько бы миллионов лет ни прошло. Я творю ее своей жизнью и своей кровью, вскормленной на зеленой груди Яга, кружащегося в голубых далях Космоса. Возьми свой меч, человек, и вырежи мое сердце, сожми его так, чтобы кровь оросила красный камень. Потом спустись по ступеням и войди в эбеновую комнату, где сидит Яра, погруженный в навеянные лотосом зловещие грезы. Обратись к нему по имени, и он очнется. Затем положи перед ним этот камень и скажи: «Яг-коша отдает тебе последний дар и заклинание». Потом как можно скорее уходи из башни. Ничего не бойся, твой путь будет свободен. Жизнь человека – это не жизнь Яга, и смерть человека – не смерть Яга. Дай мне вырваться из этой клетки сломленной ослепшей плоти, и я вновь стану Йогахом Яга, коронованным рассветом и имеющим крылья, чтобы летать, и ноги, чтобы танцевать, и глаза, чтобы видеть, и руки, чтобы ломать.

Конан неуверенно приблизился к нему, и Яг-коша, или Йогах, словно чувствуя его сомнения, показал, куда он должен нанести удар. Конан стиснул зубы и вонзил меч глубоко в тело. По клинку хлынула кровь, заливая ему руки, и монстр содрогнулся в конвульсиях, а потом замер в неподвижности. Очевидно, жизнь покинула его, во всяком случае, жизнь в его понимании. Конан приступил к своей ужасной и неприятной задаче и вскоре извлек то, что, по его мнению, и было сердцем создания, хотя оно отличалось от тех, которые ему когда-либо приходилось видеть. Подняв все еще пульсирующий орган над камнем, он сжал его обеими руками, и на камень пролился кровавый дождь. К его удивлению, он не стек по гладким стенкам, а впитался в самоцвет, словно вода в губку.

Осторожно держа камень в руке, Конан вышел из фантастической комнаты на площадку серебряной лестницы. Он не оглядывался. Инстинкт подсказывал ему, что в теле, неподвижно лежащем на мраморной скамье, происходит некое невероятное превращение, свидетелем которого не должны быть глаза человека.

Конан закрыл за собой дверь из слоновой кости и без колебаний стал спускаться по лестнице. Ему и в голову не пришло пренебречь полученными указаниями. У черной двери, в самой середине которой ухмылялся серебряный череп, он приостановился и резким рывком распахнул ее. Взору его предстала черная комната, отделанная эбеновым деревом, и на кушетке черного атласа он увидел спящую фигуру. Перед ним лежал жрец и колдун Яра. Глаза его были открыты и, казалось, смотрели в бездонные глубины космоса, недоступные обычному человеку, и в них клубилось безумие черного лотоса.

– Яра! – обратился к нему Конан, словно судья, выносящий приговор. – Очнись!

Глаза мгновенно прояснились, став холодными и жестокими, как у хищника. Высокая, облаченная в атласную мантию фигура выпрямилась, нависая над Конаном.

– Грязный пес! – Голос колдуна был похож на шипение рассерженной кобры. – Что ты здесь делаешь?

Конан положил самоцвет на огромный стол из эбенового дерева.

– Тот, кто передал тебе этот камень, просил меня сказать: «Яг-коша отдает тебе последний дар и заклинание».

Яра отшатнулся, и его темное лицо посерело. Самоцвет меж тем утратил свою прозрачность и кристальную чистоту; в его глубинах заклубился туман, а по поверхности пробегали волны разной интенсивности – это камень менял цвет. Яра склонился над столом и схватил камень обеими руками, вглядываясь в его туманные глубины, словно это был магнит, притягивающий его содрогающуюся в конвульсиях душу. Конан в упор смотрел на него, и варвару казалось, что зрение изменяет ему. Когда Яра поднялся с кушетки, он выглядел высоченным гигантом, но сейчас Конан вдруг заметил, что жрец головой едва достает ему до плеча. Он растерянно заморгал и впервые за сегодняшнюю ночь усомнился в собственном здравомыслии. А потом киммериец с содроганием отметил, что жрец все уменьшается в росте прямо у него на глазах.

Он смотрел на происходящее, которое казалось ему забавной игрой, с каким-то отстраненным интересом. На киммерийца нахлынуло ощущение нереальности, и он более не был уверен в том, кто он такой и что здесь делает. Он сознавал лишь, что стал невольным свидетелем проявления неведомых Внешних Сил, понять которые ему было не дано.

А Яга ростом был уже не больше ребенка; вот он превратился в новорожденного, лежащего на столе и по-прежнему сжимающего камень обеими руками. И вдруг колдун понял, что с ним происходит, и вскочил на ноги, выпустив из рук самоцвет. Но рост его продолжал уменьшаться, и теперь Конан видел фигурку крошечного пигмея, бегающего по крышке стола эбенового дерева, размахивающего малюсенькими ручками и вопящего голоском, похожим на писк насекомого.

Колдун стал таким маленьким, что самоцвет нависал над ним, как огромная гора, и Конан увидел, как он прикрыл глаза рукой, словно для того, чтобы уберечь их от его блеска, и зашатался, как безумный. Конан понял, что некая невидимая сила как магнитом притягивает Яру к камню. Он трижды обежал вокруг него по кругу, радиус которого с каждым разом сужался, и трижды поворачивался, пытаясь отойти к краю стола. А затем, пронзительно вскрикнув, жрец вскинул руки и побежал прямо к камню.

Наклонившись ниже, Конан рассмотрел, как Яра карабкается по гладкой изгибающейся поверхности камня, словно человек, поднимающийся на стеклянную гору. Колдун совершил, казалось, невозможное и встал на самой вершине, по-прежнему воздев руки над собой, выкрикивая заклинания, разобрать которые варвар уже не мог. И вдруг Яра провалился внутрь самоцвета, как человек, тонущий в море, и туманные волны сомкнулись у него над головой. Теперь Конан видел колдуна в ярко-алой глубине самоцвета, который вновь обрел кристальную прозрачность, причем видел его словно издалека, как если бы глядел в перевернутую подзорную трубу. И вдруг в сердце камня появилась искрящаяся ярким зеленым светом крылатая фигурка с телом человека и головой слона – уже не слепая и не изувеченная. Яра всплеснул руками и побежал прочь, как сумасшедший, а мститель устремился за ним по пятам. А потом словно лопнул пузырь, и огромный камень исчез в радужном всплеске разноцветных лучей, а поверхность стола эбенового дерева вновь стала девственно-чистой и голой. Такой же чистой и такой же голой, – в чем не сомневался Конан, – как и мраморная скамья в комнате наверху, на которой лежал пришелец из неведомых далей космоса по имени Яг-коша или Йогах.

Киммериец повернулся и бросился вон из комнаты, устремившись вниз по серебряной лестнице. Он настолько растерялся, что ему даже в голову не пришло покинуть башню тем же путем, каким он попал в нее. Сбежав по длинному серебряному колодцу, он очутился в большой комнате у подножия сверкающей лестницы. Здесь он на мгновение приостановился: он попал в караульное помещение для солдат. Его ослепил блеск серебряных кирас и украшенных драгоценными камнями эфесов мечей. Одни, сгорбившись, сидели за столом, бессильно привалившись друг к другу, и темные плюмажи их гребней с торжественной медлительностью раскачивались над поникшими головами в шлемах; другие простерлись на залитом вином лазуритовом полу среди разбросанных игральных костей и упавших кубков. Шестое чувство подсказало Конану, что они мертвы. Обещания были даны и выполнены. Колдовство ли, магия или упавшая тень от огромных зеленых крыльев прервала пирушку, Конан не знал, но путь был свободен. И серебряная дверь стояла распахнутой настежь, выделяясь четким контуром на фоне зарождающегося рассвета.

Киммериец вышел в волнующуюся зелень сада, и когда рассветный ветер обдал его благоуханием цветов и деревьев, он вздрогнул, как человек, очнувшийся ото сна. Конан неуверенно обернулся, глядя на загадочную башню, оставшуюся за спиной. Неужели он попал под действие каких-то колдовских чар? Неужели все случившееся ему просто привиделось? И вдруг, пока Конан смотрел на нее, башня с карнизом из драгоценных камней, сверкающая на фоне розового заката, покачнулась, дрогнула и медленно обрушилась брызгами слепящих осколков.

Черный колосс

…Ночь Силы, когда сама Судьба величественно ступала по коридорам мира, словно колосс, восставший из древней гранитной колыбели…

Э. Хоффман Прайс. Девушка из Самарканда

1

Над таинственными и загадочными руинами Кутчемеса повисла вековая тишина, но в ней ощущался Страх. Он же трепетал в голове Шеватаса, принца воров, заставляя его резко и учащенно дышать сквозь стиснутые зубы.

Он казался самому себе единственным крошечным средоточием жизни среди колоссальных памятников запустения и разрушения. Даже стервятник не кружил черной точкой в бескрайних голубых просторах небес, выглаженных палящим солнцем до полной прозрачности. По обе стороны вздымались мрачные реликты давно забытой чужой эпохи: огромные каменные колонны, вонзающие свои остроконечные вершины в небо; длинные извилистые пунктиры полуразрушенных стен; обрушившиеся циклопические каменные блоки; расколотые фрески, жуткие черты которых стерли ветра и пыльные бури. От горизонта до горизонта протянулась голая пустыня без признаков жизни, рассеченная руслом давно высохшей реки, и в самой ее середине над сверкающими клыками руин и колоннами, торчавшими среди обломков, словно сломанные мачты затонувших кораблей, возвышался купол из слоновой кости, перед которым, дрожа, замер Шеватас.

Купол этот покоился на гигантском мраморном пьедестале, который, в свою очередь, являлся органичным продолжением ступенчатой возвышенности, расположенной на берегу древней реки. Широкие ступени вели к огромной бронзовой двери купола, общая конструкция которого напоминала половинку титанического яйца, установленного на ровное основание. Сам купол был сделан из слоновой кости и сверкал, словно отполированный чьими-то неведомыми руками. Точно так же блестели и переливались остроконечная башенка с золотым шпилем и надпись на куполе, сделанная иероглифами и растянувшаяся на несколько ярдов. Никто на земле не мог прочитать эти буквы, но Шеватас содрогнулся от смутных догадок, которые они навевали. Дело в том, что вор принадлежал к очень древней расе, чьи мифы уходили в такую седую древность, которая и не снилась современным племенам.

Шеватас был жилистым и гибким, как и подобает самому известному из всех воров Заморы. Свою круглую голову красивой и правильной формы он брил наголо, а из одежды на нем была лишь алая атласная набедренная повязка. Как и все представители его народа, он был очень смуглым, и на узком лице с резкими хищными чертами выделялись пронзительные черные глаза. Пальцы у него были длинными, тонкими и нервными, как крылья мотылька. На шитом золотом поясе висел в ножнах тисненой кожи короткий и узкий меч, эфес которого украшали драгоценные камни. Шеватас обращался с оружием с явной и преувеличенной осторожностью. Создавалось впечатление, что прикосновения ножен к обнаженной коже бедра заставляли его вздрагивать. Впрочем, на то у него были веские причины.

Таким был Шеватас, первый среди воров, чье имя с благоговейным трепетом произносили в притонах Болота и мрачных катакомбах под храмом Бела – бога, которого вот уже добрую тысячу лет прославляли и воспевали мифы и предания. Но сейчас, когда он стоял перед куполом из слоновой кости в Кутчемесе, сердце его глодал страх. Старинная постройка одним своим видом внушала сверхъестественный ужас. Три тысячи лет ее жгло безжалостное солнце и терзали ветра, но золото и слоновая кость по-прежнему сияли так же ярко, как и в тот день, когда неведомые руки возвели ее на берегу безымянной реки.

Словом, аура древних развалин была зловещей и сверхъестественной. Да и сама пустыня, раскинувшаяся к юго-востоку от границ Шема, считалась таинственной и загадочной. Шеватас знал, что в нескольких днях караванного пути на верблюдах к юго-западу отсюда течет великая река Стикс, совершая поворот под прямым углом к своему прежнему руслу, после чего направляется строго на запад, впадая в далекое море. В точке ее поворота и начинались земли Стигии, смуглой владычицы Юга, просторы которой, омываемые великой рекой, брали начало прямо из песков пустыни.

На востоке, как помнил Шеватас, пустыня сменялась степью, которая тянулась до самого гирканского королевства Туран, с варварской роскошью вставшего на берегах огромного внутреннего моря. В семи днях пути на север пустыня переходила в гряду голых и неприветливых холмов, за которыми начиналось плодородное нагорье Котха, самого южного государства хайборийской расы. На западе пески пустыни постепенно сменялись луговыми угодьями Шема, тянувшимися вплоть до самого океана.

Шеватас прекрасно знал все вышеперечисленное, не придавая, впрочем, особого значения этому знанию, – так горожанин прекрасно ориентируется на улицах родного города. Он любил странствовать по миру и мародерствовать в самых дальних его королевствах. Но сейчас он колебался, стоя на пороге величайшей авантюры в своей карьере, предвкушая и страшась самой богатой добычи в своей жизни.

В куполе цвета слоновой кости покоился прах Тугры Хотана, темного колдуна, правившего Кутчемесом три тысячи лет назад, когда королевство Стигия простиралось далеко на север от великой реки, через все луга и пастбища Шема, захватывая и высокогорье. В те времена хайборийцы всесокрушающей волной хлынули на просторы Юга, покинув пределы своей родной земли у самого Северного полюса. Это великое переселение растянулось на века и тысячелетия. Но во время правления Тугры Хотана, последнего из магов Кутчемеса, орды сероглазых и рыжеволосых северных варваров в волчьих шкурах и чешуйчатых кольчугах пришли сюда, на плодородное нагорье, чтобы огнем и мечом создать здесь королевство Котх. Подобно гигантской приливной волне, они захлестнули Кутчемес, омыли его мраморные башни кровью, и северное королевство Стигия прекратило свое существование, захлебнувшись в огне пожаров и грабежей.

Но пока варвары бесчинствовали на улицах города и вспарывали животы его лучникам, Тугра Хотан проглотил странное и ужасное снадобье, после чего жрецы в масках поместили его в могилу, которую он приготовил для себя собственноручно. Затем его фанатики и приверженцы совершили в гробнице обряд массового самоубийства, а вот варварам так и не удалось ни взломать дверь в усыпальницу, ни поджечь или разграбить ее. Они не стали задерживаться и двинулись дальше, превратив огромный город в руины, а Тугра Хотан невозбранно заснул вечным сном в своей гробнице, и запустение понемногу подтачивало величественные колонны, а река, что питала и кормила его земли в древности, пересохла и затерялась в песках.

Говорили, что вокруг костей великого колдуна лежат горы драгоценностей, и многие воры пытались добыть их, прельстившись несметными сокровищами. Но все они или погибли ужасной смертью на пороге усыпальницы, или же умерли во сне от страшных кошмаров с пеной безумия на губах.

Вот почему Шеватаса пробирала холодная дрожь, когда он смотрел на величественный купол, и была она вызвана не только легендой, которая гласила, что кости чародея стережет огромная змея. Имя Тугры Хотана испокон веков окутывал флер сверхъестественного ужаса и смерти. Со своего места вор видел развалины древнего зала, в котором закованные в цепи пленники преклоняли колени, после чего верховный жрец отрубал им головы, принося кошмарные жертвы Сету, богу-змею Стигии. Где-то рядом притаился и колодец, темный и бездонный, в который сбрасывали отчаянно вопящих жертв, дабы умиротворить жуткое бесформенное чудовище, поднимавшееся на поверхность из самых глубин ада. Легенды гласили, что Тугра Хотан был больше чем человек. Его культ, пусть и выродившийся, сохранился до сих пор, и почитатели колдуна чеканили монеты с его профилем, дабы умершие могли переправиться с их помощью через великую реку Подземелья, материальной тенью которой стал Стикс. Шеватас собственными глазами видел эти монеты, которые клали мертвым под язык, и лик колдуна навсегда запечатлелся в его памяти.

Но он постарался отогнать от себя эти страхи и поднялся по ступеням к бронзовой двери, на гладкой поверхности которой не было и следа запора или замка. Однако он знал, что делает, когда знакомился с самыми темными культами, прислушивался к хриплому шепоту приверженцев Скелоса, собиравшихся под полночными деревьями, и читал запрещенные книги Вателоса Слепого в железных обложках.

Присев на корточки, он принялся ощупывать верхнюю ступеньку ловкими пальцами; их чувствительные подушечки нашли невидимые глазу выступы, которые не сумели бы обнаружить менее удачливые искатели. Он стал нажимать на них в строго определенной последовательности, бормоча под нос давно забытые заклинания чужого языка. Нажав на последний выступ, вор в страшной спешке вскочил и нанес быстрый удар раскрытой ладонью в самый центр двери.

Не последовало скрипа пружин или петель – дверь просто отъехала вглубь, и Шеватас шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Взору его предстал короткий узкий коридор. Именно по нему отъехала бронзовая дверь, которая сейчас неподвижно замерла в самом конце. Потолок, пол и стены туннеля были выложены слоновой костью, и из небольшого проема сбоку, шурша чешуйчатой кожей, выскользнул жуткий монстр, поднял голову и взглянул на незваного гостя страшными, светящимися в темноте глазами. Это была змея длиной в двадцать футов с радужной чешуей.

Вор не стал терять времени зря, гадая, в каком бездонном подземелье под куполом обитало чудовище. Он осторожно вытащил из ножен меч, с лезвия которого капала та же самая зеленоватая жидкость, что пенилась на огромных, похожих на скимитары клыках рептилии. Клинок был закален в яде таких же змей, и описание того, как вору удалось добыть его в кишащих дьявольскими созданиями болотах Зингары, достойно было отдельной саги.

Шеватас осторожно, на цыпочках двинулся вперед, согнув колени, готовый с быстротой молнии отпрыгнуть в сторону. И ему понадобилась вся его стремительность и ловкость, когда змея изогнула шею и нанесла удар, настолько быстрый, что глаз не успевал за ним. Несмотря на все свои умения и мужество, Шеватас наверняка бы погиб на месте, но тут на помощь ему пришел счастливый случай. Его продуманные планы о том, как он отпрыгнет в сторону и отрубит змее голову клинком, пошли прахом из-за неслыханной быстроты, с которой рептилия атаковала его. Вор успел лишь выставить перед собой меч, вскрикнуть и непроизвольно зажмуриться. Но тут какая-то сила вырвала клинок у него из руки, а коридор наполнился гулким грохотом и шипением.

Открыв глаза и с изумлением обнаружив, что все еще жив, Шеватас увидел, что гигантская змея бьется в ужасных конвульсиях и что его меч пронзил ее челюсти. Совершенно случайно он выставил его перед собой в тот самый момент, когда рептилия нанесла удар, и та с размаху напоролась на острие. Еще через несколько мгновений змея свернулась кольцами и замерла, по телу ее несколько раз прокатилась дрожь и стихла: яд сделал свое дело.

Осторожно перешагнув через нее, вор всем телом навалился на дверь, которая на сей раз скользнула в сторону, открывая ему доступ в купол. Шеватас вскрикнул от неожиданности: вместо полной темноты, которую он ожидал найти, купол изнутри заливал кроваво-красный свет, настолько яркий и прерывистый, что на него было больно смотреть. Он исходил от огромного самоцвета, висевшего под потолком в самом центре купола. От изумления у Шеватаса отвисла челюсть, хотя он уже привык к виду несметных сокровищ. Они лежали здесь повсюду – горы бриллиантов, сапфиров, рубинов, бирюзы, опалов и изумрудов; зиккураты[7] нефрита, агатов и лазурита; пирамиды золотых и серебряных слитков; мечи с украшенными самоцветами эфесами в ножнах с золотой чеканкой; золотые шлемы с цветными гребнями из конского волоса, черными или ярко-алыми плюмажами; кирасы с серебряной чеканкой; украшенные драгоценными камнями перевязи, надетые три тысячи лет назад на королей-воинов перед погребением; кубки, вырезанные из цельных самоцветов; черепа, покрытые позолотой, в глазницы которых были вставлены лунные камни; ожерелья из человеческих зубов, оправленных в драгоценные камни. Пол из слоновой кости покрывал слой золотой пыли толщиной в несколько дюймов, которая искрилась в малиновых отсветах мириадами переливчатых искорок. Вор стоял на пороге страны чудес и неслыханной роскоши, попирая звезды своими обутыми в сандалии ногами.

Но взгляд Шеватаса был прикован к хрустальному помосту, возвышавшемуся посреди сверкающего великолепия прямо под красным самоцветом, на котором должны были лежать тронутые тленом кости, превратившиеся в пыль под грузом веков. Вор безотрывно смотрел на возвышение, и смертельная бледность залила его смуглое лицо. Кровь застыла у него в жилах, по спине пробежал предательский холодок, а кожа съежилась от ужаса, и лишь губы беззвучно шевелились, не произнося ни звука. Но вот он внезапно обрел голос в страшном и диком крике, который жутким эхом прокатился под высокими сводами купола. И вновь вековечная тишина опустилась на развалины таинственного и загадочного Кутчемеса.

2

По лугам и пастбищам бродили слухи и наконец достигли городов хайборийцев. Вести настигали караваны – эти длинные вереницы верблюдов, медленно бредущих по пескам, погоняемых худощавыми и поджарыми остроглазыми мужчинами в белых халатах. Их передавали друг другу загонщики на пастбищах, обитатели шатров и палаток и жители приземистых каменных городов, в которых цари с завитыми иссиня-черными бородками поклонялись в изощренных ритуалах пузатым божкам. Слухи достигли предгорий, где оборванные и изможденные язычники потрошили торговые караваны. Новости поднялись на плодородные нагорья, где над голубыми водами рек и озер высились величественные города; слухи маршем прошлись по широким белым дорогам, по которым двигались запряженные волами повозки, мычащие стада, богатые купцы, закованные в сталь рыцари, жрецы и лучники.

Слухи шли из пустыни, что лежала к востоку от Стигии, далеко на юг от Котхийских предгорий. У кочевых племен объявился новый пророк. Люди говорили о племенной междоусобице, о том, что на юго-востоке собираются стаи стервятников, и об ужасном предводителе, который вел свои многочисленные орды к победе. Стигийцы, являвшие собой вечную угрозу северным нациям, явно не имели к происходящему никакого отношения. Они сами собирали армии на восточных границах, а их жрецы плели заклинания, готовясь дать бой этому колдуну из пустыни, которого люди прозвали Натохком, Колдуном в Маске, потому что он никогда не открывал своего лица.

Но орды волной катились на северо-запад, и цари с иссиня-черными бородками умирали один за другим перед алтарями своих пузатых богов, а их обнесенные мощными стенами города тонули в крови. Говорили, что Натохк со своими приверженцами, хором читающими гимны, нацелился на хайборийские нагорья.

Набеги кочевников пустыни были, в общем-то, обычным делом, но последние события свидетельствовали, что сейчас речь идет не просто об очередном разбое. Ходили упорные слухи, что Натохк сумел объединить под своей рукой тридцать кочевых племен и пятнадцать городов и что к нему присоединился даже мятежный стигийский принц. Появление последнего придало противостоянию характер настоящей войны.

В своей обычной манере большая часть хайборийских государств решила проигнорировать всевозрастающую угрозу. Но в Хорайе, отделенной от шемитских земель стараниями котхийских авантюристов, все-таки восторжествовал здравый смысл. Княжеству, лежащему к юго-востоку от Котха, предстояло в полной мере ощутить на себе все прелести вторжения. Кроме того, его молодой владыка попал в плен к подлому королю Офира, который колебался и раздумывал, не зная, на что решиться – то ли вернуть юношу на трон за баснословный выкуп, то ли передать его скупому и жадному королю Котха, который в обмен предлагал не золото, а заключение выгодного договора. Тем временем оказавшимся в затруднительном положении княжеством правила молоденькая принцесса Ясмела, сестра князя.

вернуться

7

Зиккурат – ступенчатая пирамидальная башня, состоящая из трех-семи ступеней, сложенная из кирпича-сырца и затем ярко окрашенная.

Менестрели воспевали ее красоту на просторах Запада, и в ней и впрямь воплотились лучшие черты гордой королевской династии. Но в эту ночь принцесса позабыла о гордости. В ее комнате с лазуритовым куполообразным потолком мраморный пол покрывали шкуры редких зверей, а стены были увешаны шитыми золотом гобеленами. На бархатных кушетках вокруг королевской кровати, стоящей на золотом помосте под шелковым пологом, забылись тяжелым сном десять девушек. Это были дочери высшей знати княжества, и на их изящных руках и лодыжках красовались изысканные, усыпанные самоцветами браслеты. Впрочем, сама принцесса Ясмела не нежилась в своей застеленной атласным покрывалом постели. Обнаженная, она простерлась ниц на голом мраморе, как самая смиренная просительница. Темные волосы волной рассыпались у нее по плечам, а тонкие пальчики судорожно сплелись в замок. Она извивалась в объятиях безумного ужаса, от которого кровь стыла в жилах, дыбом поднимались волосы на затылке и мурашки бегали по ее алебастровой коже.

Над ней, в самом темном углу мраморной спальни, нависала огромная и зловещая бесформенная тень. Ее отбрасывало не какое-нибудь живое создание из плоти и крови. Нет, это был сгусток темноты, смутное пятно, чудовищный инкуб, которого вполне можно было бы счесть порождением ночных кошмаров, если бы не острые лучики ослепительного желтого света, сверкавшие, подобно жутким зрачкам, из клубящейся черноты.

Вдобавок, монстр обладал голосом – низким и свистящим, совершенно нечеловеческим, более всего похожим на негромкое шипение змеи, чем на что-либо еще: его не мог издать простой смертный. Звук этот, как и смысл речей, наполнял Ясмелу невыразимым ужасом, и она в отчаянии извивалась на полу так, как будто ее стегали хлыстом, словно стремясь физическими судорогами избавить свой разум от вкрадчивой гнусности чуждого присутствия.

– Ты предназначена мне и будешь моей, принцесса, – со злорадным вожделением шипел голос. – Еще до того, как очнуться от очень долгого сна, я выбрал тебя и возжелал, но меня цепко удерживало древнее заклятие, с помощью которого мне удалось скрыться от своих врагов. Я – душа Натохка, Колдуна в Маске! Хорошенько посмотри на меня, принцесса! Очень скоро ты узришь меня в человеческом облике и полюбишь!

Отвратительное шипение сменилось злобным хихиканьем, и Ясмела, застонав, принялась в ужасе колотить маленькими кулачками по мраморным плитам пола.

– Я сплю в дворцовой палате Акбатана, – зловеще шептал голос. – Там покоится мое тело, кости которого облечены плотью. Но оно – всего лишь пустая оболочка, которую на краткий миг покинул дух. Если бы ты могла выглянуть в окно дворца, то уразумела бы всю тщету сопротивления. Пустыня похожа на розовый сад под луной, где цветут костры ста тысяч воинов. Подобно лавине, сорвавшейся с горного склона и с каждым мигом набирающей силу и скорость, я обрушусь на земли своих старинных врагов. Их цари преподнесут мне в дар свои черепа, из которых я сделаю кубки для вина, а их женщины и дети станут рабами рабов моих рабов. Долгие годы забытья сделали меня сильным и непобедимым… Но ты – ты станешь моей королевой, о принцесса! Я научу тебя давно забытым древним наслаждениям. Мы… – Поток непристойностей, извергавшийся изо рта этого призрачного колосса, заставил Ясмелу застонать и вздрогнуть всем телом, словно в ее лакомую обнаженную плоть впился жестокий хлыст.

– Помни о том, что я тебе сказал! – прошептал бесплотный ужас. – Пройдет совсем немного времени, и ты станешь моей!

Ясмела, прижавшись щекой к мраморным плитам и зажимая уши тоненькими пальчиками, все-таки расслышала странный шелестящий звук, похожий на хлопанье крыльев гигантской летучей мыши. Со страхом подняв голову, она увидела лишь луну, бросавшую в окно луч света, который подобно серебряному мечу упирался в то место, где только что клубился жуткий призрак. Дрожа всем телом, она поднялась на ноги, нетвердой походкой приблизилась к атласной кушетке и упала на нее, истерически всхлипывая. А девушки продолжали спать как ни в чем ни бывало, и лишь одна из них потянулась, зевнула и обвела спальню сонным взглядом. В следующее мгновение она уже стояла на коленях подле кушетки, обеими руками обнимая Ясмелу.

– Что? Что случилось? – Темные глаза расширились от страха. Ясмела порывисто обняла подругу.

– Ох, Ватиза, он приходил снова! Я видела его… слышала, как он говорит! Он назвался – его зовут Натохк! Это сам Натохк! И это не кошмар – он навис надо мной, пока остальные девушки крепко спали, словно одурманенные. Что… что же мне делать?

Ватиза задумчиво покрутила золотой браслет, обвивавший ее пухлую ручку.

– Принцесса, – проговорила она наконец, – нет сомнений, что никто из смертных не в силах справиться с ним, и талисман, который дали вам жрецы Иштар, бессилен. Значит, нам следует обратиться к забытому оракулу Митры.

Несмотря на недавно пережитый страх, Ясмела вновь содрогнулась. Вчерашние боги легко становились завтрашними дьяволами. Котхийцы уже давно перестали поклоняться Митре, позабыв о некогда главном хайборийском боге. Ясмела смутно помнила, что, будучи очень старым, божество, кажется, отличалось ужасным характером. Теперь же люди боялись Иштар, как и всех богов Котха. Собственно, котхийская культура являла собой причудливое смешение шемитских и стигийских традиций. Простота хайборийцев уступила место чувственным, пышным, но деспотичным обычаям Востока.

– Митра поможет мне? – Ясмела нетерпеливо схватила Ватизу за запястье. – Мы так долго поклоняемся Иштар…

– Конечно, поможет! – Ватиза была дочерью офирейского жреца, который принес с собой обычаи своего народа, когда, спасаясь от преследования политических противников, бежал в Хорайю. – Ступайте в усыпальницу! Я пойду с вами.

– Идем! – Ясмела вскочила, но тут же запротестовала, когда Ватиза попыталась одеть ее. – Не следует приходить в святилище разодетой в шелка и атлас. Я пойду обнаженной, нет, поползу на коленях, как подобает смиренной просительнице, дабы Митра не счел, что мне недостает покорности.

– Вздор! – Ватиза не питала никакого уважения к обрядам, которые полагала ложными и фальшивыми. – Митра предпочитает, чтобы люди стояли перед ним, выпрямившись во весь рост, а не ползали на брюхе, как жалкие червяки, или поливали его алтарь кровью животных.

Выслушав заслуженную отповедь, Ясмела позволила девушке одеть себя в легкую шелковую блузку без рукавов, поверх которой та набросила на свою госпожу атласную тунику, перехватив ее на талии широким бархатным кушаком. Стройные ножки принцессы украсили атласные туфельки без задников, после чего Ватиза несколькими уверенными движениями своих ловких пальчиков привела темные волнистые кудри Ясмелы в порядок. Затем принцесса последовала за девушкой, которая откинула в сторону тяжелый, шитый золотом гобелен и отперла замок двери, скрывавшейся за ним. Дверь выходила в узкий извилистый коридор, и девушки быстро зашагали по нему, миновали еще одну дверь и оказались в просторном холле. Здесь стоял стражник в позолоченном шлеме с гребнем, серебряной кирасе и украшенных золотой насечкой ножных латах, сжимая обеими руками тяжелую обоюдоострую алебарду.

Быстрый жест Ясмелы остановил уже готовое сорваться с его губ восклицание, и, отдав честь, он вновь занял свой пост у дверей, неподвижный, как отлитая из бронзы статуя. Девушки же пересекли холл, который выглядел загадочно и таинственно в свете факелов, укрепленных на высоких стенах, и сошли вниз по лестнице, причем Ясмела дрожала, глядя на тени, притаившиеся в темных углах. Спустившись на три этажа, они наконец остановились в узком коридорчике, арочный потолок которого украшали драгоценные камни, пол был выложен хрустальными блоками, а стены задрапированы расшитой золотой нитью тяжелой тканью. Они осторожно двинулись по этому сверкающему туннелю, держась за руки и направляясь к широкому позолоченному входу.

Ватиза распахнула дверь, за которой оказалась усыпальница, давно забытая всеми, за исключением немногих оставшихся верными приверженцев да царственных гостей, прибывающих ко двору Хорайи, ради которых, собственно, храм и содержался. Ясмела еще никогда не бывала здесь, хотя и родилась во дворце. В отличие от пышно убранных храмов Иштар, эта усыпальница отличалась строгой простотой, достоинством и сдержанной красотой, столь характерной для культа Митры.

Потолок терялся в вышине, хотя и не был куполообразным, и, так же как пол и стены, был выложен плитами белого мрамора, причем последние украшала строгая полоска отделанного золотом бордюра. За алтарем из прозрачного зеленого жадеита, незапятнанного жертвоприношениями, высился пьедестал, на котором стояло материальное воплощение божества. Ясмела с трепетом вглядывалась в могучий разворот широких плеч, четкие и правильные черты лица – широко расставленные большие глаза, патриаршую бороду, волнистые кудри густых волос, перехваченных простой лентой у висков. Перед нею, хотя она и не сознавала этого, предстало подлинное искусство в своей высшей форме – свободное, ничем не стесненное художественное самовыражение расы, отличающейся чувством красоты и не обремененной излишествами символизма.

Она преклонила колени, а потом и пала ниц, невзирая на увещевания Ватизы, и та на всякий случай последовала примеру своей госпожи: в конце концов, она была всего лишь обычной девушкой и усыпальница Митры внушала ей благоговейный страх. Но даже при этом она не смогла удержаться, чтобы не прошептать Ясмеле на ухо:

– Это всего лишь символ бога. Никто не взял на себя смелость утверждать, что знает, как выглядит Митра. И здесь, перед нами, всего лишь его идеализированный образ, совершенный настолько, насколько его в состоянии представить человеческий разум. Он не живет в этом холодном камне, как уверяют вас жрецы, говоря об Иштар. Он везде – над нами и вокруг нас, а спит в вышине, среди звезд. Но здесь представлена его сущность. Так что смело обращайтесь к нему.

– И что я должна говорить? – запинаясь, прошептала Ясмела.

– Прежде чем вы откроете рот, Митра уже знает все, что вы хотите ему сказать, – начала Ватиза.

И тут обе девушки вздрогнули, когда в вышине над ними зазвучал голос. Глубокий и спокойный, похожий на колокольный звон, он, казалось, шел отовсюду, а не только от каменного изображения бога. По телу Ясмелы вновь пробежала дрожь, когда к ней обратился бесплотный голос, но на сей раз это была не дрожь страха или отвращения.

– Тебе необязательно говорить, дочь моя, потому что мне известны твои желания. – По комнате прокатились глубокие музыкальные тона, похожие на волны, что ритмично набегают на залитый солнцем золотой пляж. – Только одним способом ты можешь спасти свое княжество, и, спасая его, ты спасешь мир от зубов змеи, что выползла на свет из тьмы веков. Ты должна в одиночку выйти на улицу и вверить свое княжество первому встреченному тобой мужчине.

Голос, звук которого почему-то не порождал эхо, умолк, и девушки обменялись недоумевающими взглядами. Затем, одновременно поднявшись, они вышли из усыпальницы и молчали до тех пор, пока вновь не оказались в спальне Ясмелы. Принцесса выглянула в окно, забранное золотой решеткой. Луна скрылась за тучами. Было уже далеко за полночь. Разухабистое гулянье в садах и на крышах закончилось. Хорайя забылась тяжелым сном под звездами, огни которых, казалось, отражались в свете факелов, установленных в садах, вдоль улиц и на плоских крышах домов, где спали люди.

– Что вы намерены делать? – дрожа всем телом, прошептала Ватиза.

– Подай мне накидку, – стиснув зубы, ответила Ясмела.

– Но оказаться одной в такой час на улице! – воскликнула Ватиза.

– Митра сказал свое слово, – откликнулась принцесса. – Был ли это глас бога или фокус жреца, не имеет значения. Я иду!

Закутавшись в просторную шелковую накидку, полностью скрывшую очертания ее стройной фигурки, Ясмела быстрым шагом прошла по коридорам и приблизилась к бронзовой двери, у которой, разинув рты от удивления, стояли и смотрели на нее несколько копейщиков. Это крыло дворца выходило прямо на улицу; со всех остальных сторон его окружали обширные сады, обнесенные высокой стеной. Ясмела выскользнула на улицу, освещенную светом факелов, развешанных на стенах через равные промежутки.

Девушка заколебалась на мгновение. Потом, прежде чем решимость покинула ее, она закрыла за собой дверь. По телу ее пробежала легкая дрожь, когда она взглянула сначала направо, а потом налево: в обе стороны тянулась пустынная, погруженная в сонную тишину улица. Эта дочь аристократов еще никогда не выходила без сопровождения за пределы родового дворца. Взяв себя в руки, она быстро зашагала прочь. Ее ноги, обутые в атласные туфельки, мягко ступали по камням мостовой, но от звука собственных шагов сердечко у девушки испуганно забилось, казалось, у самого горла. Она представила себе, как громоподобное эхо разносится по погруженному в зловещую темноту городу и будит оборванцев с красными крысиными глазками, затаившихся в притонах среди сточных канав. В каждой тени ей чудился наемный убийца, и девушке казалось, что в дверных проемах ее поджидают темные псы преисподней.

И вдруг она вздрогнула всем телом и остановилась. Впереди, на жуткой в своем безмолвии и пустынной улице, показалась чья-то фигура. Ясмела быстро отпрянула в тень, которая теперь казалась ей надежным убежищем, боясь, что незнакомец услышит стук ее сердца. Приближающаяся фигура, впрочем, ступала не украдкой, как шел бы вор, и не старалась быть незаметной, как припозднившийся путник. Нет, человек шагал по самой середине ночной улицы с таким видом, словно ему нечего было опасаться. В его походке сквозило самодовольство, и шаги эхом отдавались от стен домов. Она хорошо разглядела его, когда он проходил мимо факела: высокий мужчина в кольчужном хауберке[8] наемника. Ясмела собралась с духом и вышла из тени, кутаясь в свою накидку.

– Са-ха! – Лезвие его клинка с тихим шелестом вылетело из ножен.

Но меч замер в воздухе, когда наемник увидел, что перед ним стоит всего лишь женщина. Однако он метнул быстрый взгляд поверх ее головы, вглядываясь в темноту в поисках возможных сообщников.

Он застыл перед ней, опустив руку на эфес меча, выглядывавшего из-под ярко-красного плаща, что свободно ниспадал с его широких плеч, обтянутых кольчужной рубашкой. Оранжевый свет факелов тускло блестел на полированной стали его наколенников и шлема. В глазах мужчины полыхало зловещее синее пламя. Одного взгляда принцессе хватило, чтобы понять – он родился не в Котхе, а когда мужчина заговорил, то она убедилась, что он и не хайбориец. Одет он был как капитан наемников, а среди них встречались представители самых разных рас и народностей, равно как и обитатели диких и цивилизованных земель. Но в манерах и осанке воина чувствовались волчьи повадки, которые с головой выдавали в нем варвара. Глаза цивилизованного человека, будь он даже преступником или сумасшедшим, не могли гореть столь яростным пламенем. От него пахло вином, но он не покачивался и язык у него не заплетался.

– Тебя что, забыли на улице? – поинтересовался он на своем варварском котхийском, подходя к ней вплотную. Его пальцы сомкнулись у нее на запястье, не причиняя боли, но она чувствовала, что он может переломать ей косточки без малейшего усилия. – А я, видишь ли, вышел из последней винной лавки, которая еще была открыта, – да пошлет Иштар проклятия на головы тех трусливых реформаторов, что закрывают кабаки! «Пусть лучше мужчины спят, чем пьют», – говорят они. Ну да, чтобы они могли лучше работать и сражаться за своих хозяев! Бесхребетные евнухи, вот кто они такие. Когда я служил наемником в Коринтии, мы предавались пьянству по ночам, а днем дрались насмерть – да так, что кровь ручьем текла по лезвиям наших мечей. Но кто ты такая, девочка моя? Ну-ка, сними эту чертову маску…

Принцесса ловким движением отпрянула, стараясь при этом не оскорбить и не оттолкнуть его. Она понимала всю опасность своего положения, оставшись на пустынной улице с пьяным варваром наедине. Если он догадается, кто она такая, то лишь посмеется над ней или просто уйдет. Она даже не была уверена, что он не перережет ей горло. Мужчины-варвары были способны на самые необъяснимые поступки. Она постаралась подавить поднимающийся в груди страх.

– Не здесь, – рассмеялась она. – Пойдем со мной…

вернуться

8

Хауберк – панцирь или кольчуга для защиты от холодного оружия.

– Куда? – В жилах у него взыграла кровь, но варвар по-прежнему соблюдал осторожность, как волк-одиночка. – В какой-нибудь притон, где меня ограбят?

– Нет, нет, клянусь! – Ей пришлось приложить недюжинные усилия, чтобы не дать ему поднять вуаль, закрывавшую ее лицо.

– Дьявол тебя забери, красавица! – негодующе проворчал он. – Ты ничуть не лучше гирканских девчонок с этой твоей вуалью. Эй, дай мне хотя бы взглянуть на твою фигурку!

Прежде чем она успела помешать ему, он сорвал с нее накидку, и принцесса услышала, как у варвара перехватило дыхание, а потом он с шумом выдохнул сквозь стиснутые зубы. Он нелепо застыл на месте, держа в руках накидку и глядя на нее так, словно вид ее богатого одеяния отрезвил его. Ясмела заметила, что в глазах у него вспыхнуло подозрение.

– Кто ты такая, дьявол тебя забери? – пробормотал он. – Ты не похожа на уличную девку – разве что твой возлюбленный ограбил королевский дворец, чтобы подарить тебе эти тряпки.

– Не имеет значения. – Она накрыла своей узкой ладошкой его руку в латной перчатке. – Пойдем со мной.

Он заколебался, но потом пожал своими широченными плечами, сдаваясь. Ясмела поняла: он почти поверил в то, что она – какая-нибудь знатная дама, которой прискучили галантные любовники и которая отправилась на поиски развлечений погрубее. Он позволил ей вновь закутаться в накидку и молча последовал за ней. Краем глаза принцесса наблюдала за ним, пока они шли по улице. Кольчуга не могла скрыть его звериную силу, сквозившую в каждом движении варвара. Он буквально излучал дикую непокорную свирепость. Ее спутник разительно отличался от тех утонченных кавалеров, к которым она привыкла, и выглядел рядом с ней столь же неуместно, как и она чувствовала бы себя в жарких джунглях Юга. Он внушал ей страх. Ясмела старалась убедить себя, что его грубая сила и варварская прямота неприятны ей, но при взгляде на него у нее сладко замирало сердце, и принцесса чувствовала, что ее тянет к нему. Какая-то примитивная струнка, ждущая своего часа в душе каждой женщины, откликнулась на его присутствие волшебным звоном. Он держал ее за руку, и это прикосновение отзывалось в ней доселе неведомыми ощущениями, которые никак нельзя было назвать неприятными. Многие мужчины преклоняли колени перед Ясмелой. Но сейчас рядом с ней оказался тот, кто, как она почему-то не сомневалась, еще не склонялся ни перед кем. Ей казалось, что она ведет за собой неприрученного тигра; ей было страшно, и собственный страх вызывал у нее восторженное ликование.

У входа во дворец Ясмела остановилась и всем телом навалилась на дверь, открывая ее. Взглянув на своего спутника, она не заметила в его глазах и тени страха или подозрительности.

– Дворец, значит? – громыхнул он. – Так ты – служанка или, бери выше, придворная дама?

Ясмела вдруг поняла, что испытывает странную ревность при мысли о том, что кто-либо из ее служанок мог привести этого воина во дворец. Стражники не сделали попытки вмешаться, когда она вела его мимо, но он взглянул на них так, как волк может посмотреть на стаю бродячих шавок. Принцесса провела его сквозь занавешенный альков в свои покои, где он и остановился, простодушно разглядывая гобелены, пока не заметил хрустальный графин с вином на столике эбенового дерева. Испустив удовлетворенный вздох, он тут же завладел им и поднес к губам. Из соседней комнаты вбежала Ватиза и, с трудом переводя дыхание, воскликнула:

– Ох, моя принцесса…

– Принцесса!

Кувшин с вином полетел на пол. Стремительным движением, за которым не поспевал глаз, наемник поднял вуаль на лице Ясмелы. Затем он отшатнулся с проклятием, и клинок синеватой стали с легким шелестом прыгнул ему в руку. Глаза у него засверкали, как у пойманного в ловушку тигра. В воздухе повисло наэлектризованное напряжение, как бывает перед началом сильной грозы. Ватиза мешком опустилась на пол, лишившись дара речи от ужаса, но Ясмела не дрогнув встретила яростный взгляд варвара. Она поняла, что жизнь ее висит на волоске: обуреваемый подозрениями и охваченный неподвластной разуму паникой, он готов был нанести смертельный удар при малейшей опасности. Но принцесса вдруг поняла, что испытывает щекочущее нервы возбуждение.

– Не бойся, – сказала она. – Я – Ясмела, но тебе незачем опасаться меня.

– Для чего ты привела меня сюда? – прорычал он, обводя комнату яростным взглядом. – Что это за ловушка?

– Здесь нет никакого обмана, – ответила девушка. – А привела я тебя сюда потому, что ты можешь мне помочь. Я воззвала к богам – к Митре – и он повелел мне выйти на улицу и обратиться за помощью к первому же встречному.

Ага, похоже, такое поведение не вызвало у него удивления. У варваров тоже имелись свои оракулы. Он опустил меч, хотя и не стал убирать его в ножны.

– Что ж, если ты – Ясмела, то тебе и впрямь требуется помощь, – с неохотой признал он. – В твоем княжестве творится черт знает что. Но как и чем я могу тебе помочь? Разумеется, если тебе нужен головорез…

– Присядь, – попросила она. – Ватиза, подай ему вина.

Наемник повиновался, но Ясмела обратила внимание на то, что он постарался сесть спиной к каменной стене, причем так, чтобы видеть всю комнату, а обнаженный меч положил на колени. Она с восторгом глядела на клинок. В тусклых отсветах хищного голубоватого лезвия она, казалось, видела пролитую им кровь; принцесса сомневалась, что сумеет поднять его, но знала, что наемник сможет управиться с ним одной рукой с такой же легкостью, с какой она орудует хлыстом для верховой езды. Она обратила внимание на его широкие и сильные ладони. Они ничуть не походили на короткопалые и недоразвитые лапы троглодита. Вздрогнув, она с изумлением поняла, что грезит о том, как эти сильные пальцы перебирают ее локоны.

Наемник, кажется, вздохнул с облегчением, когда она опустилась на атласную кушетку напротив. Он снял свой шлем, положил его на стол и расстегнул подшлемник, отчего массивные складки кольчуги упали ему на плечи. Сейчас она ясно видела, как же он все-таки разительно отличается от представителей хайборийской расы. В чертах его темного, испещренного шрамами лица сквозила мрачная переменчивость настроения; хотя они и не отличались порочностью или врожденной злобой, в них явственно читался намек на зловещую свирепость, которую лишь подчеркивало пламя, бушевавшее в ярких синих глазах. Над низким лбом топорщилась непокорная грива черных как вороново крыло, густых волос.

– Кто ты такой? – внезапно поинтересовалась девушка.

– Я – Конан, капитан наемных копейщиков, – ответил он, одним глотком осушая кубок с вином и протягивая его за новой порцией. – А родился я в Киммерии.

Название ничего ей не говорило. Она смутно помнила, что где-то далеко на севере, куда не забредают отряды хайборийцев, есть такая суровая горная страна, населенная яростными и жестокими людьми. До сих пор она никогда не встречалась ни с одним из них.

Положив подбородок на скрещенные ладони, она в упор взглянула на него темными глазами, покорившими множество мужских сердец.

– Конан из Киммерии, – проговорила она, – ты сказал, что мне и впрямь нужна помощь. Почему?

– Что ж, – ответил он, – это видно невооруженным глазом. Во-первых, твой брат-король попал в плен в Офире; во-вторых, Котх рассчитывает поработить твой народ; в-третьих, в нижнем Шеме завелся какой-то колдун, который сеет смерть и разрушения. Но самое плохое заключается в том, что солдаты бегут из твоей армии.

Она ответила не сразу. Ей было непривычно слышать, что мужчина разговаривает с нею прямо и откровенно, не облекая свои речи в слащавые и приторные фразы.

– А почему солдаты бегут из моей армии, Конан? – спросила она.

– Потому что одних переманил к себе Котх, – отозвался он, с облегчением прикладываясь к кубку с вином. – Другие думают, что Хорайя как независимое государство обречена. Третьи напуганы сказками об этой собаке Натохке.

– Наемники останутся верны мне? – с тревогой поинтересовалась она.

– Если ты и дальше будешь хорошо платить нам, – честно ответил он. – Твоя политика нас не интересует. Ты можешь доверять Амальрику, нашему генералу, но мы, все остальные – всего лишь простые люди, которым нравится звонкая монета. Кстати, поговаривают, что, если ты заплатишь Офиру выкуп, у тебя не останется денег для нас. В этом случае мы можем перейти на сторону короля Котха, хотя лично мне этот жалкий скупец не по нраву. Или же мы разграбим этот город. Во время гражданской войны всегда можно захватить много добычи.

– Почему вы не перейдете на сторону Натохка? – продолжала расспрашивать его принцесса.

– Чем он может заплатить нам? – презрительно фыркнул Конан. – Медными идолами, которых он захватил в шемитских городах? Пока ты сражаешься с Натохком, ты можешь рассчитывать на нас.

– Твои товарищи пойдут за тобой? – задала она ему неожиданный вопрос.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, – медленно ответила она, – что я намерена назначить тебя командующим всеми войсками Хорайи!

Он застыл, поднося кубок к губам, которые раздвинулись в широкой улыбке. В глазах его полыхнули незнакомые огоньки.

– Командующим? Клянусь Кромом! Но что скажут твои надушенные вельможи?

– Они примут мое решение! – Принцесса хлопнула в ладоши, призывая рабыню, которая вошла в комнату и низко поклонилась ей. – Передай конту Теспиду, что я хочу видеть его немедленно. Заодно пригласи и канцлера Тауруса, лорда Амальрика и Агху Шупраса.

– Я вверяю себя Митре, – заявила она, вперив взгляд в Конана, который был занят тем, что жадно поглощал еду, которую поставила перед ним на стол дрожащая Ватиза. – Ты много воевал?

– Я родился посреди битвы, – откликнулся тот, отрывая крепкими зубами кусок сочного мяса. – Первыми звуками, которые коснулись моих ушей, были звон мечей и крики умирающих. Я убивал ради кровной мести, сражался в межплеменных войнах и принимал участие в имперских военных кампаниях.

– Но ты сможешь вести людей в бой и выстроить их в боевые порядки?

– Ну, я могу попробовать, – невозмутимо ответил наемник. – Это всего лишь схватка на мечах, разве что в большем масштабе. Ты отбиваешь его выпад, а потом – укол, удар! И либо его голова летит с плеч, либо твоя.

В спальню вновь вошла рабыня, объявив, что прибыли те, за кем посылала принцесса, и Ясмела вышла в соседнюю комнату, задернув за собой бархатные занавески. Вельможи опустились на одно колено, явно удивленные приглашением в столь поздний час.

– Я призвала вас, чтобы сообщить о своем решении, – начала Ясмела. – Княжество в опасности…

– Вы правы, моя принцесса, – перебил ее конт Теспид, высокий мужчина с завитыми и надушенными черными кудрями.

Одной рукой он поглаживал свои ухоженные усики с острыми кончиками, а в другой держал бархатный берет с ярко-алым пером, прикрепленным золотой застежкой. На нем были остроносые атласные башмаки и котарди[9] из расшитого золотом бархата. Он отличался несколько аффектированными манерами, но под атласными одеждами скрывались стальные мышцы.

– Стоило бы предложить Офиру больше золота за освобождение вашего брата-короля.

– Категорически возражаю, – вмешался канцлер Таурус, пожилой мужчина в подбитой мехом горностая мантии, лицо которого было испещрено морщинами от долгой и безупречной службы. – Мы уже предложили столько, что княжеству грозит разорение, если придется выплатить требуемую сумму. А предложить больше – лишь еще сильнее разжечь в Офире алчность. Моя принцесса, я уже неоднократно говорил вам, что Офир не сделает первого шага до тех пор, пока мы не выступим навстречу этой орде захватчиков. Если мы потерпим поражение, они выдадут Хоссуса Котху; если одержим победу – король, вне всякого сомнения, вернет нам его величество после выплаты соответствующего выкупа.

– А тем временем, – встрял в разговор Амальрик, – солдаты каждый день бегут из армии, а наемники хотят знать, почему мы медлим. – Он был немедийцем, крупным мужчиной с львиной гривой желтых волос. – Мы должны выступить как можно скорее, если вообще собираемся это сделать…

– Завтра мы двинемся маршем на юг, – заявила Ясмела. – И вот человек, который поведет вас!

Отдернув в сторону бархатный занавес, она драматическим жестом указала на киммерийца. Впрочем, принцесса, пожалуй, выбрала для этого не самый удачный момент. Конан развалился в кресле, водрузив ноги на столик эбенового дерева, и смачно обгладывал огромную кость, крепко держа ее обеими руками. Он мельком взглянул на ошеломленных лордов, приветливо улыбнулся Амальрику и с нескрываемым наслаждением вновь впился зубами в мясо.

– Да хранит нас Митра! – взорвался Амальрик. – Это же Конан, северянин, самый буйный из всех моих бродяг! Я бы уже давно приказал повесить его, не будь он лучшим мечником, что когда-либо надевали хауберк…

– Ваше высочество изволит шутить? – вскричал Теспид, и его тонкое лицо потемнело. – Этот человек – дикарь, необразованный и невоспитанный! Предлагать вельможе служить под его началом – значит оскорбить! Я…

– Конт Теспид, – сказала Ясмела, – вы носите на своей перевязи мою перчатку. Верните ее мне и уходите.

– Уходить? – вскричал неприятно пораженный конт. – Но куда?

– В Котх или к дьяволу! – вспылила она. – Если вы не желаете служить мне так, как того хочу я, вы не будете служить мне вообще.

– Вы неправильно поняли меня, принцесса, – ответил он, уязвленный до глубины души, сопровождая свои слова низким поклоном. – Я не оставлю вас. И ради вас я даже готов предложить свой меч этому дикарю.

– А вы, милорд Амальрик?

Амальрик сначала негромко выругался, а потом широко улыбнулся. Настоящий солдат удачи, он уже не удивлялся превратностям судьбы.

– Я согласен принять его руку. Пусть жизнь коротка, зато весела – а под началом Конана Головореза она будет и короткой, и веселой. Клянусь Митрой! Если этот пес когда-либо командовал кем-нибудь еще, кроме отряда таких же головорезов, как и он сам, я готов съесть его вместе с доспехами!

– А ты, мой Агха? – Принцесса повернулась к Шупрасу.

Тот лишь пожал плечами в ответ, сдаваясь. Он был типичным представителем народа, обитающего на южных границах Котха, – высокий и худощавый, в чертах лица которого проскальзывало нечто ястребиное, в отличие от его более чистокровных собратьев пустыни.

– На все воля Иштар, принцесса. – В нем говорил фатализм предков.

– Подождите здесь, – распорядилась она.

И пока Теспид кипел от негодования и мял в руках свой бархатный берет, Таурус что-то устало бормотал себе под нос, а Амальрик расхаживал взад и вперед по комнате, дергая себя за желтую бороду и улыбаясь, как голодный лев, Ясмела вновь скрылась за портьерой и хлопнула в ладоши, призывая рабынь.

Она распорядилась принести новые доспехи взамен кольчуги Конана – латный воротник, солереты[10], кирасу, оплечье лат, ножные латы, набедренники и шлем с забралом. Когда Ясмела вновь раздвинула портьеры, Конан предстал перед своей аудиторией в доспехах вороненой стали. И когда он стоял, закованный в пластинчатые латы, с поднятым забралом и загорелым лицом, на которое падала тень черного плюмажа, медленно кивающего собравшимся с гребня его шлема, в нем вдруг проступило мрачное величие, не признать которого не смог даже Теспид. Очередная шутка замерла на губах Амальрика.

– Клянусь Митрой, – медленно проговорил он. – Я и подумать не мог, что когда-нибудь увижу тебя в полном рыцарском доспехе, но ты не посрамил его. Провалиться мне на этом самом месте, Конан, но я видывал королей, которые носили свои латы с куда меньшим достоинством, чем ты!

Конан ничего не ответил. Его вдруг охватили дурные предчувствия. Через много лет, когда самые сокровенные его мечты станут реальностью, он еще вспомнит эти слова Амальрика.

3

С первыми лучами рассвета улицы Хорайи заполонили толпы людей, провожающих войско, которое покидало город через южные ворота. Наконец-то армия выступала в поход. Здесь были рыцари в сверкающих доспехах, над шлемами которых важно раскачивались разноцветные плюмажи. Под ними гарцевали горячие кони – в атласных попонах и сбруе из лакированной кожи, украшенной золотыми застежками, – которых умело усмиряли всадники. Лучи утреннего солнца слепящими искрами отражались от наконечников копий, что вздымались, как лес, над ровным строем рыцарей, и легкий ветерок ласково перебирал разноцветные треугольные флажки, привязанные к древкам. Каждый рыцарь имел при себе знак внимания, подаренный ему дамой сердца, – перчатку, шарфик или розу, прикрепленные к его шлему или пристегнутые к ножнам. Это был цвет воинства Хорайи, возглавляемый контом Теспидом, который, как говорили, добивался руки самой принцессы Ясмелы.

вернуться

9

Котарди – узкая, облегающая фигуру верхняя одежда. Мужское котарди представляло собой удлиненную куртку (обычно до колена) с застежками по центру переда и низко расположенным поясом. Рукава могли пришиваться или быть пристежными.

вернуться

10

Солерет – стальной ботинок в рыцарских доспехах.

Следом за ними шли копейщики, которых всегда было сравнительно немного в любом хайборийском государстве, – здесь полагали, что почетной является служба только в кавалерии. Но в их жилах, как и у рыцарей, текла древняя котхийская кровь – здесь шли сыновья разорившихся семейств, впавшие в нищету мужчины и безденежные юнцы, которые не могли позволить себе иметь коня и пластинчатые доспехи; всего их было пять сотен.

Замыкали колонну наемники – тысяча всадников и две тысячи копейщиков. Высокие скакуны выглядели такими же дикими и крепкими, как и их всадники. Они не гарцевали и не поднимали своих коней на дыбы, красуясь перед зрителями. На их лицах лежала мрачная печать профессиональных убийц, это были суровые и закаленные ветераны многочисленных кровавых кампаний. Закованные с ног до головы в кольчужные доспехи, они даже под шлемы без забрал поддели стальные шапочки, закрывающие шею и затылок. На их щитах не было гербов, а треугольные флажки не украшали их длинные копья. На луках седел у них висели боевые топоры или стальные молоты, а на бедре каждый конник носил длинный меч с широким лезвием. Копейщики были вооружены аналогичным образом, хотя кавалерийским копьям предпочли короткие пики.

Здесь собрались люди самых разных рас и народностей, и за плечами у многих в прошлом остались самые разные преступления. В одном строю шли высокие гиперборейцы, худощавые и ширококостные, немногословные и вспыльчивые, рыжеволосые гундерландцы с северо-западных гор, преисполненные чванливого самодовольства коринтийские вероотступники, смуглые зингарийцы с вызывающе торчащими черными усами и буйным нравом, аквилоняне с далекого запада. Но все они, за исключением зингарийцев, считали себя представителями хайборийской расы.

Позади них важно выступал верблюд в богатом убранстве, которого вел за собой в поводу всадник на огромном боевом коне в окружении избранных телохранителей из королевской дворцовой стражи. Между горбами верблюда, под шелковым балдахином, восседала стройная фигурка в атласных одеждах, при виде которой толпа горожан, никогда не упускавших случая поглазеть на членов королевской фамилии, разразилась приветственными воплями и принялась подбрасывать в воздух шапки и шляпы.

Конан Киммериец, поражающий мрачным великолепием своих пластинчатых доспехов и обуреваемый тревожными предчувствиями, неодобрительно взглянул на разряженного верблюда и повернулся к Амальрику, который ехал рядом, блистая золотой насечкой кольчужных лат, нагрудника и шлема с гребнем из конского волоса.

– Принцесса едет с нами. Она, конечно, ловкая и подвижная, но все равно не годится для этой работы. В любом случае, ей придется сменить это роскошное платье на что-нибудь более подходящее.

Амальрик подкрутил свой желтый ус, чтобы скрыть усмешку. Очевидно, Конан полагал, что Ясмела наденет перевязь с мечом и ринется в бой, как часто делали женщины варваров.

– Хайборийские женщины не лезут в драку, в отличие от ваших киммериек, Конан, – сказал он. – Ясмела едет с нами только для того, чтобы наблюдать за битвой. Впрочем, – он поерзал в седле и понизил голос, – между нами говоря, мне кажется, что принцесса просто боится оставаться одна. Должно быть, у нее есть на то причины.

– Она боится бунта? В таком случае, может, нам стоит повесить парочку горожан перед тем, как выступить в поход?..

– Нет. Проболталась одна из ее служанок. Ночью во дворец наведалась какая-то тварь и напугала Ясмелу до полусмерти. Не сомневаюсь, это была одна из дьявольских проделок Натохка. Конан, нам предстоит сражаться не только с людьми из плоти и крови!

– Что ж, – прорычал киммериец, – лучше идти навстречу врагу, чем ждать его.

Он окинул взглядом длинную вереницу повозок с маркитантками, подобрал поводья латной перчаткой и изрек излюбленную фразу наемников, выступающих в поход:

– Ад или добыча, братья, вперед марш!

Войско растянулось длинной колонной, и далеко позади закрылись массивные ворота Хорайи. На крепостной стене замаячили головы любопытных. Горожане хорошо понимали, что сейчас решался вопрос – жить им или умереть. Если выступившее в поход войско будет разбито, то будущее Хорайи придется писать кровью. Дикие орды, накатывающие с юга, не ведали, что такое милосердие.

Колонна весь день шла походным порядком по поросшей мягкой и сочной травой равнинной местности, которая к вечеру начала постепенно повышаться. Впереди показалась гряда невысоких гор, рваной линией перегородивших горизонт с востока на запад. На ночевку армия встала лагерем у северных предгорий, и к кострам вышли горбоносые горцы с яростным огнем в глазах, чтобы пересказать новости, приходящие из загадочной пустыни. В их рассказах то и дело упоминалось имя Натохка. По его приказу демоны воздуха приносили с собой град, грозы и туманы, а твари нижнего мира со злобным ревом трясли землю. Сам же он извлекал огонь из воздуха, испепеляя ворота обнесенных стенами городов и дотла сжигая рыцарей в доспехах. Его приспешники наводнили пустыню несметными полчищами, а мятежный стигийский принц Кутамун привел с собой пять тысяч воинов на боевых колесницах.

Конан оставался невозмутим. Война давно стала для него профессией. Жизнь он рассматривал как непрерывное сражение или даже несколько сражений, следующих одно за другим; с самого рождения Смерть превратилась для него в постоянного спутника. Она неотрывно следовала за ним по пятам, стояла за его плечом, когда он сидел за игорным столом, пододвигала ему кубки с вином. Но он обращал на нее не больше внимания, чем король на своего виночерпия. Когда-нибудь ее костлявые пальцы цепко возьмут его за горло, с этим ничего нельзя было поделать. А пока он довольствовался тем, что может жить полной жизнью и наслаждаться настоящим.

Однако же спутники его далеко не так беззаботно относились к своим страхам. Возвращаясь к себе после проверки часовых, Конан вдруг замер на месте, когда чья-то стройная фигурка в плаще остановила его, протянув к нему руку.

– Принцесса! Почему вы здесь, а не в своем шатре?

– Я не могла заснуть. – В ее темных глазах притаилось отчаяние. – Конан, мне страшно!

– Вы боитесь кого-либо в своей армии? – Его рука легла на рукоять меча.

– Нет, это не человек. – Девушка вздрогнула всем телом. – Конан, а ты боишься чего-нибудь?

Наемник задумался, поглаживая подбородок.

– Да, – признался он наконец, – проклятия богов.

И вновь принцесса содрогнулась.

– А я уже проклята. Неведомая тварь из бездны выбрала меня своей жертвой. Ночь за ночью он прячется в тени, нашептывая мне свои гнусные тайны. Он намерен утащить меня в ад, чтобы сделать там своей королевой. Я боюсь заснуть – он придет ко мне в шатер с такой же легкостью, как приходил во дворец. Конан, ты сильный – возьми меня к себе! Мне страшно!

Перед ним стояла не принцесса, а напуганная девочка. Отбросив ложную гордость, она явила ему невинную и чистую душу. Обуревая страхами, она пришла к тому, кого считала надежной защитой. Безжалостная сила, ранее пугавшая Ясмелу, теперь привлекала ее.

Вместо ответа он сбросил ярко-алую накидку и с грубоватой лаской укутал ею принцессу, как будто подлинная нежность была ему неведома. Его железная рука на мгновение задержалась на ее хрупком плече, и она опять вздрогнула, но на это раз уже не от страха. От этого легкого прикосновения по телу ее пробежала сладостная дрожь, словно он одолжил ей частичку своей животной жизненной силы.

– Ложитесь здесь. – Он показал ей расчищенное местечко рядом с тлеющим костром.

Конан не увидел ничего предосудительного или неподобающего в том, что принцесса будет спать на голой земле у походного костра, завернувшись в накидку воина. И Ясмела повиновалась ему без слов.

Сам же он присел на соседний валун, положив на колени обнаженный меч. Пламя костра тускло блестело на синеватом клинке, и Конан казался живым воплощением стали – его бьющая ключом жизненная энергия на мгновение перешла в состояние покоя. Нет, она не отдыхала, а всего лишь оставалась без движения, ожидая сигнала вновь взорваться бешеной активностью. Отсветы костра бросали тени на его лицо, отчего черты его казались переменчивыми, но при этом словно вырубленными из камня. Он не шевелился, хотя в глазах его пылало неукротимое пламя. Он был не просто дикарем и варваром, он был частью окружающей природы, неприрученной стихии. В его жилах бурлила кровь волчьей стаи, в его подсознании жила северная ночь, сердце его билось в такт пылающим лесным пожарам.

Ясмела и сама не заметила, как заснула, чувствуя себя в полной безопасности. Она была уверена, что из темноты к ней не подберется жуткая тень с горящими глазами, потому что ее покой охраняет суровый варвар из далекой страны. Однако же, проснувшись, она вновь задрожала от страха, хотя он пришел к ней и не в ночных кошмарах.

Принцессу разбудили негромкие голоса. Открыв глаза, она увидела, что костер почти погас. В воздухе ощущалось скорое приближение рассвета. В темноте она увидела смутные очертания фигуры Конана, который по-прежнему сидел на камне, и разглядела тусклый блеск его длинного меча. Рядом с наемником присел на корточки еще один человек, освещенный слабыми отблесками умирающего костра. Спросонья Ясмела с трудом разглядела его орлиный профиль, сверкающие бусины глаз и белый тюрбан на голове. Он что-то быстро говорил на шемитском наречии, которого она почти не знала.

– Бел свидетель, да отсохнет у меня рука! Конан, я король лжецов, но старому товарищу я врать не стану. Клянусь теми добрыми старыми днями, когда мы с тобой вместе были ворами в Заморе, прежде чем ты нацепил на себя хауберк! Я собственными глазами видел Натохка, вместе с остальными я стоял перед ним на коленях, когда он вызывал Сета. Но при этом я не стал прятать голову в песок, как все прочие. Я – вор Шумира, и зрение у меня острее, чем у ласки. Я прищурился и увидел, как его вуаль развевается на ветру. Она на мгновение откинулась, и я увидел… я увидел… Да поможет мне Бел, Конан, я увидел, увидел! Кровь застыла у меня в жилах, а волосы на затылке встали дыбом. То, что я увидел, словно каленым железом отпечаталось у меня в памяти. И я не мог успокоиться, пока не удостоверился окончательно. Я отправился к руинам Кутчемеса. Дверь в купол из слоновой кости стояла распахнутой настежь, на пороге лежала огромная змея, пронзенная мечом. А в самом куполе я наткнулся на человеческий труп, такой ссохшийся и маленький, что поначалу я даже не узнал его. Но это был Шеватас, замориец, единственный вор на всем белом свете, которого я считал выше себя. Сокровища остались нетронутыми, они сверкающими грудами лежали вокруг тела. Вот и все.

– И костей не было… – проворчал Конан.

– Там вообще ничего не было! – с горячностью перебил его шемит. – Ничего! Только труп!

На мгновение воцарилась тишина, и Ясмела съежилась от неосознанного и безымянного страха.

– Откуда пришел Натохк? – вновь донесся до нее жаркий шепот шемита. – Из пустыни, в ночь, когда мир ослеп и взбунтовался, а бешено летящие облака закрыли дрожащие звезды, и к вою ветра примешивались вопли заблудших душ. В ту ночь вампиры вышли на охоту, ведьмы голыми летали на помеле, а в глухих лесах завывали оборотни. Он появился на черном верблюде, быстром как ветер, и дьявольский огонь освещал его, и раздвоенные следы копыт светились в темноте. Когда Натохк спешился перед святилищем Сета в оазисе Афаки, тварь скользнула в ночь и растаяла в ней. А потом я разговаривал с кочевниками, которые клялись, что видели, как у нее вдруг выросли гигантские крылья за спиной, она взмыла в небо и затерялась среди туч, оставляя за собой огненный след. Больше никто не видел этого верблюда, но с той ночи к шатру Натохка перед каждым рассветом подбирается смутная человеческая тень и что-то бессвязно шепчет ему. Вот что я тебе скажу, Конан, Натохк – это… Но лучше я покажу тебе то, что видел в тот день у Шушана, когда порыв ветра откинул в сторону его вуаль!

Ясмела увидела, как на ладони шемита блеснуло золото, когда мужчины склонились над чем-то. Она услышала, как Конан сдавленно выругался, и внезапно на нее обрушилась чернота. Впервые в жизни принцесса Ясмела лишилась чувств.

4

Рассвет только-только окрасил горизонт первыми проблесками, когда армия вновь выступила в путь. Ночью в лагерь прискакали кочевники, их кони падали от усталости, но они донесли, что орды пустыни встали табором у колодца Алтаку. Поэтому солдаты быстрым шагом двинулись через предгорья, оставив позади обоз с повозками; Ясмела ехала вместе с ними. В глазах у девушки застыл ужас. Ее страхи обрели жуткое воплощение, потому что она узнала монету, которую ночью держал на ладони шемит: это была одна из тех, что до сих пор тайно отливают сторонники запрещенного и забытого зугитского культа, и на ней был отчеканен профиль человека, умершего три тысячи лет назад.

Солнце медленно двигалось между заостренными зубцами скал и обрывистыми карнизами, нависающими над узкими ущельями. Кое-где на склонах виднелись россыпи домов, сложенных из грубого камня, скрепленного глиной. К ним со всех сторон стекались кочевники, так что к тому времени, когда войско перевалило через горную гряду, в его ряды влились еще примерно три тысячи лучников.

И вдруг горы остались позади, воины вышли на простор, и от увиденного у них перехватило дыхание – к югу убегала плоская безжизненная равнина. Позади вздымались отвесные скалы, проводя четкую естественную границу между котхийским нагорьем и южной пустыней. Горы как раз и служили внешним барьером нагорья, ограждавшим его почти сплошной стеной. В этих голых и безлюдных скалах обитало лишь племя захееми, в чьи обязанности входила охрана караванной тропы. А дальше тянулись безжизненные и пыльные песчаные просторы. Но где-то у самого горизонта лежал колодец Алтаку, у которого встали лагерем орды Натохка.

Войско остановилось в Проходе Шамла, по которому текли богатства юга и севера и маршировали армии Котха, Хорайи, Шема, Турана и Стигии. В этом месте в сплошной стене зиял разрыв и в пустыню сбегали каменные языки, образуя голые и неуютные ущелья, закупоренные с севера острыми иззубренными скалами. Все, кроме одного, которое и называлось Проходом. Он очень походил на гигантскую руку, протянутую от горной гряды: два пальца, указательный и средний, образовывали веерообразное ущелье. В роли пальцев выступали широкие кряжи, наружные стены которых обрывались отвесными скалами, а внутренние полого сбегали навстречу друг другу. Поднимаясь кверху, ущелье сужалось и выходило на плато с изрезанными канавами и оврагами склонами. Здесь располагался колодец, вокруг которого торчали высокие башни, населенные захеемитами.

Конан осадил своего коня и спешился. Он сменил пластинчатый доспех на более привычный кольчужный. К нему подскакал Теспид и язвительно осведомился:

– Почему ты остановился?

– Потому что мы будем ждать их здесь, – ответил Конан.

– Благороднее выехать навстречу и дать им бой в чистом поле, – резко бросил конт.

– Они превосходят нас числом, – невозмутимо откликнулся киммериец. – Кроме того, там нет воды. Мы станем лагерем на плато…

– Я со своими рыцарями разобью бивуак в ущелье, – сердито заявил Теспид. – Мы идем в авангарде и, по крайней мере, не боимся этого сброда пустыни.

Конан лишь пожал плечами, и разъяренный вельможа поворотил коня и ускакал. Амальрик, громовым рыком отдававший приказания, оборвал себя на полуслове и проводил взглядом сверкающий отряд, спускающийся по склону в ущелье.

– Дурачье! У них скоро закончится провиант в седельных сумах, а чтобы напоить лошадей, им придется возвращаться к колодцу.

– Оставь их в покое, – сказал Конан. – Им невероятно тяжело выполнять мои приказы. Скажи парням, пусть снимают доспехи, расседлывают коней и отдыхают. Сегодня мы прошли много миль. Теперь надо напоить лошадей и накормить людей.

Высылать лазутчиков не было смысла. Пустыня лежала перед ними как на ладони, хотя сейчас видимость была плохой из-за низких туч, что клубились в южной части горизонта. Унылую монотонность окружающего пейзажа нарушали лишь развалины, громоздящиеся в нескольких милях неподалеку, предположительно – остатки древнего стигийского храма. Конан приказал лучникам спешиться и расставил их вдоль кряжей, разбавив ими ряды кочевников. Своих наемников и копейщиков Хорайи он выстроил вокруг колодца. Чуть дальше вглубь, в том месте, где тропа из ущелья выходила на плато, стоял шатер Ясмелы.

Пока врага не было видно, солдаты отдыхали. Они сняли шлемы, расстегнули латные воротники и распустили пояса. Суровые воины подкреплялись говядиной, запивая каждый кусок добрым глотком пенного эля из глиняных кружек и обмениваясь грубыми шуточками. На склонах вольготно расположились горцы, небрежно пощипывая оливки и финики. К Конану, сидевшему с непокрытой головой на камне, подъехал Амальрик.

– Конан, ты слышал, что рассказывают о Натохке кочевники? Они говорят… Клянусь Митрой, у меня язык не поворачивается повторить их россказни. А ты что думаешь об этом?

– Иногда семена могут пролежать в земле сотни лет и не сгнить при этом, – откликнулся Конан. – Но, по моему мнению, Натохк смертен.

– А вот я в этом не уверен, – проворчал Амальрик. – Но как бы там ни было, боевые порядки ты выстроил не хуже опытного генерала. Полагаю, дьяволы Натохка не смогут подобраться к нам незамеченными. Митра, какой туман!

– Поначалу я решил, что это облака, – ответил Конан. – Смотри, как он катится на нас!

То, что сначала казалось облаками, превратилось в густой туман, быстро двигающийся на север подобно неспокойному волнующемуся океану. Туманная дымка затягивала пустыню буквально на глазах. Вот она уже поглотила стигийские развалины, но не остановилась, продолжая свое наступление. Солдаты в изумлении смотрели на нее. Это было нечто невероятное и неслыханное – и, равным образом, неестественное и необъяснимое.

– Посылать лазутчиков на разведку бессмысленно, – с отвращением сплюнул Амальрик. – Они все равно ничего не увидят. Края тумана захватят и внешние склоны кряжей. Скоро туман накроет Проход, и эти горы утонут в нем…

Конан с тревогой смотрел на приближающуюся полосу тумана. Внезапно он приложил ухо к земле, а потом резко выпрямился и разразился проклятиями.

– Я слышу лошадей и колесницы, их там тысячи! Земля дрожит под копытами! Эй вы, там! – Голос его громовым раскатом прокатился по ущелью, заставляя отдыхающих воинов встрепенуться. – Надеть шлемы! Пики к бою! Построиться! Сомкнуть ряды!

Подгоняемые его рыком, воины поспешно поднялись на ноги и стали выстраиваться в боевые порядки, надевая шлемы и просовывая руки в ремни креплений щитов. Туман же тем временем расступился, словно понимая, что в нем более нет нужды. Нет, он не поднялся или медленно рассеялся, как бывает в природе, – он попросту исчез, словно его и не было. Вот только что равнина была укутана накатывающейся на предгорья плотной клубящейся массой, слои которой змеились, как живые, – а в следующий миг жаркое солнце уже сияет на безоблачном небе, освещая пустыню, но уже не голую и безжизненную, а кипящую великолепием вооруженной армады. И горы дрогнули от дружного слитного рева.

В первые мгновения наблюдателям на скалах показалось, что они смотрят на сплошное море блистающей бронзы и золота, в котором подобно мириадам звезд угрожающе мерцают наконечники копий. Когда туман внезапно рассеялся, нападающие замерли на месте, сомкнув ряды, и солнце ярко засверкало на их доспехах.

Впереди выстроилась длинная шеренга колесниц, запряженных огромными и горячими стигийскими жеребцами, головы которых украшали плюмажи. Кони фыркали и рыли копытами песок, а обнаженные возничие, смуглые и мускулистые, откинулись назад, всем весом удерживая вожжи и широко расставив ноги. За их спинами виднелись высокорослые воины, их ястребиные лица обрамляли бронзовые шлемы с гребнями, на которых красовались золотые шары. В руках они сжимали тяжелые дальнобойные луки. Это были не обычные лучники, здесь собрался цвет знати Юга – рожденные для войн и охоты, эти воины могли одной стрелой насмерть поразить атакующего льва.

За ними колыхались нестройные ряды кочевников на полудиких лошадках – воины Котха, первого из великих черных королевств, расположенных к югу от Стигии. Тонкие и гибкие, они голыми сидели на лошадях, пренебрегая седлами и уздечками, и солнце переливалось на их блестящей черной коже, под которой перекатывались бугры мускулов.

А еще дальше волновалась орда, заполнившая собой, казалось, всю пустыню до самого горизонта. Здесь собрались тысячи и тысячи воинственных сыновей Шема: шеренги всадников в чешуйчатых кольчугах и цилиндрических шлемах – ашшури Нипра, Шумира, Эрука и других городов – и кочевники из диких племен в долгополых белых халатах.

И вот доселе стройные ряды смешались. Колесницы дружно сдвинулись в сторону, а основная масса войск неуверенно покатилась вперед. Внизу, в ущелье, рыцари вскочили на коней, и конт Теспид галопом поскакал вверх по склону к тому месту, где стоял Конан. Он не дал себе труда спешиться, а отрывисто и резко обратился к главнокомандующему прямо с седла:

– Туман поднялся не вовремя, и они растерялись! Сейчас самое время атаковать их! У кушитов нет луков, и они только мешают продвижению вперед. Мои рыцари сомнут их, они смешают ряды шемитов и расстроят их боевые порядки. Следуй за мной! Мы выиграем битву одним решительным ударом!

Но Конан лишь покачал головой в ответ:

– Если бы нам противостоял обычный враг, я бы согласился с тобой. Но эта сумятица – деланая, а не подлинная, и цель ее явно состоит в том, чтобы обманом вынудить нас пойти в атаку. Я опасаюсь ловушки.

– То есть ты отказываешься выступать? – воскликнул Теспид, и лицо его потемнело от гнева.

– Будь же благоразумен, – попытался было урезонить конта Конан. – Мы заняли очень удачную позицию…

Грязно выругавшись, Теспид развернул коня и галопом поскакал обратно в ущелье, где его с нетерпением поджидали рыцари.

Амальрик покачал головой.

– Тебе не следовало позволять ему вернуться, Конан. Я… смотри!

Конан с проклятиями смотрел на то, как Теспид приблизился к своим людям. Издалека до них донесся его слабый голос, слов они разобрать не могли, но жесты его были достаточно красноречивы. В следующее мгновение пять сотен копий наклонились к земле, и закованный в стальные латы отряд с грохотом и лязгом устремился по ущелью навстречу врагу.

От шатра Ясмелы к ним бежал юный паж, крича срывающимся голосом:

– Милорд, принцесса желает знать, почему вы не следуете за контом Теспидом, дабы поддержать его?

– Потому что я не такой дурак, как он, – рявкнул Конан, усаживаясь на камень и принимаясь обгладывать баранью кость.

– А власть действует на тебя положительно, как ни странно, – заметил Амальрик. – Раньше ты бы первым бросился в эту авантюру.

– Да, но тогда мне надо было беспокоиться только о собственной жизни, – ответил Конан. – А теперь… какого черта?

Орда остановилась. С одного ее края вдоль всего строя неслась колесница. Обнаженный возница, как сумасшедший, настегивал разгоряченных коней. Позади него стояла высокая фигура в призрачной развевающейся мантии. В руках она держала большой золотой кубок, из которого струился слабый дымок, искрившийся на солнце. Колесница промчалась вдоль всего фронта замершей армады, оставляя за собой тоненькую пунктирную полоску, которая сверкала на песке подобно фосфоресцирующему следу змеи.

– Это же Натохк! – выругался Амальрик. – Что за дьявольские семена он сеет?

Между тем, атакующие рыцари и не подумали сдержать стремительный бег своих коней. Еще каких-нибудь пятьдесят шагов, и они на полном скаку врубятся в неровные ряды кушитов, которые стояли неподвижно, подняв пики. И вот уже первые рыцари достигли тонкой линии, блестевшей на песке. Они не обратили никакого внимания на подстерегающую их опасность. Но едва подкованные копыта коней коснулись ее, случилось то, что бывает, когда сталь ударяет по кремню, – вот только последствия оказались куда более сокрушительными. Пустыня содрогнулась от страшного взрыва: проведенная черта извергла снопы ослепительного белого пламени.

В мгновение ока оно поглотило первые ряды атакующих рыцарей, и закованные в сталь всадники и их кони корчились, как насекомые, поджариваемые на открытом огне. В следующий миг в обугленные тела врезались их подоспевшие товарищи. Не сумев остановить своих скакунов, блестящие рыцари шеренга за шеренгой влетали в образовавшуюся свалку. Не прошло и нескольких мгновений, как стремительная атака захлебнулась и рыцари в сверкающих доспехах бесславно погибали в кровавой каше кричащих от боли людей и лошадей.

Иллюзия беспорядка и сумятицы в рядах воинства пустыни рассеялась без следа, и шеренги вновь выстроились в строгие боевые порядки. Возбужденные и необузданные кушиты ввязались в свалку, круша шлемы рыцарей топорами и железными молотами. Все закончилось так быстро, что наблюдатели на холмах не успели оправиться от изумления. Орда качнулась и двинулась вперед, огибая обугленное месиво людских и конских трупов. Со склонов донесся протяжный крик:

– Нам противостоят не люди, а дьяволы!

На обоих кряжах заволновались горцы. Один из них не выдержал и бросился вниз, на плато. С бороды его срывались клочья пены.

– Бегите! Спасайтесь! – вопил он. – Разве можно противостоять магии Натохка?

Взревев, как раненый лев, Конан сорвался с места и огрел паникера бараньей костью по голове. Тот зашатался и рухнул на землю, из носа и рта у него брызнули струйки крови. Конан потянул меч из ножен, и глаза его превратились в щелочки, в которых полыхало бешеное синее пламя.

– Всем вернуться на свои места! – зарычал он. – Если кто-нибудь посмеет сделать хоть шаг назад, я снесу ему башку с плеч! Сражайтесь, черт бы вас побрал!

Волнение утихло столь же быстро, как и поднялось. Личность Конана и его поведение подействовали на запаниковавших воинов так, словно в костер их ужаса плеснули ведро ледяной воды.

– Займите свои места, – продолжал он отдавать распоряжения. – И стойте насмерть! Сегодня через Проход Шамла не просочится ни человек, ни дьявол!

Там, где край плато переходил в спуск в долину, наемники затягивали пояса и брались за пики. Позади них кавалеристы успокаивали своих коней, а на фланге в качестве последнего резерва расположились копейщики Хорайи. Ясмеле, которая, побледнев и затаив дыхание, стояла у откинутого полога своего шатра, собственная армия показалась жалкой по сравнению с дикой ордой, приближающейся из пустыни.

Конан занял место в строю копейщиков. Он знал, что захватчики не рискнут бросить колесницы в самоубийственную атаку на Проход, где они станут легкой добычей лучников, но не сумел сдержать удивленного восклицания, увидев, что наездники спешиваются. Эти кочевники не взяли с собой обозы с припасами. К седлам у них были приторочены бурдюки и переметные сумы с провиантом. Они допили последние капли воды и отшвырнули опустевшие меха в сторону.

– Это будет схватка не на жизнь, а на смерть, – проворчал Конан. – Я бы предпочел отразить кавалерийскую атаку: раненые лошади нарушают строй и вносят беспорядок.

Орда перестроилась гигантским клином, острие которого образовали стигийцы. В центре стояли ашшури в кольчужных доспехах, а на флангах остались кочевники. Сдвинув ряды и подняв щиты, они слитной массой устремились вперед, а позади них на неподвижной колеснице высокая фигура в мантии воздела руки к небесам в дьявольском заклинании.

Когда неприятель вошел в горловину ущелья, горцы на склонах спустили тетивы своих луков. Несмотря на защитные порядки, захватчики гибли десятками. Стигийцы отшвырнули бесполезные луки; склонив головы к кромкам щитов, они несокрушимой волной пошли вперед, яростно сверкая глазами и перешагивая через трупы павших товарищей. Но шемиты открыли ответный огонь, и град стрел обрушился на склоны. Конан смотрел на колышущийся лес пик и думал о том, какой ужас вызовет из преисподней проклятый колдун. Его не покидало стойкое убеждение, что Натохк, как и его собратья, более искушен в обороне, нежели в нападении, так что пойти на него в лобовую атаку было бы смерти подобно.

Но именно его магия гнала воинов навстречу гибели. У Конана перехватило дыхание, когда он увидел, как лучники буквально выкашивают целые шеренги наступающих. Фланги приближающегося клина таяли на глазах, и дно ущелья уже усеивали трупы. Но уцелевшие по-прежнему ломились вперед, как сумасшедшие, не обращая внимания на ужасающие потери. Благодаря численному превосходству в луках они подавили огонь стрелков на склонах гор. Целые тучи стрел обрушились на горцев, заставляя тех разбегаться в поисках укрытия. При виде столь неуклонного и целеустремленного продвижения вперед в сердца их закралась паника, и они в отчаянии принялись осыпать противника стрелами, сверкая глазами, как загнанные в ловушку волки.

Когда орда подошла к самому узкому месту прохода, вниз покатились огромные валуны. Они десятками давили людей, но и это не остановило наступающих. Волки Конана готовились к неизбежной схватке. Стоя в тесном строю под защитой щитов и своих великолепных доспехов, они почти не обращали внимания на стрелы, которые не могли причинить им большого вреда. Конан опасался непосредственного столкновения, когда массивный клин врежется в жидкий строй его воинов. И он понял, что остановить эту атаку он не сможет. Он схватил за плечо кочевника из племени захееми, который оказался рядом.

– Есть какая-либо тайная тропа, по которой горцы могут спуститься в тупиковую долину вон за тем западным кряжем?

– Да, есть. Это крутая и очень опасная тропа, тайная и постоянно охраняемая. Но…

Не дослушав, Конан увлек кочевника за собой к Амальрику, который седлал своего боевого жеребца.

– Амальрик! – властно заговорил он. – Иди за этим человеком! Он приведет тебя в наружное ущелье. Ты спустишься по тропе, обогнешь кряж и ударишь наступающей орде в тыл. Все, никаких возражений, отправляйся немедленно! Я знаю, это безумие, но мы и так обречены, и перед тем, как погибнуть, надо нанести врагу как можно больший урон! Поспеши!

Усы Амальрика встопорщились в яростной усмешке, и уже через несколько секунд его конники углубились за проводником в путаницу тесных проходов, сбегающих с плато. А Конан бегом вернулся к своим копейщикам, сжимая в руке обнаженный меч.

Он успел как раз вовремя. С кряжей, вздымавшихся по обеим сторонам ущелья, горцы Шупраса, обезумев в предчувствии неизбежного поражения, обрушили вниз град стрел. В теснине ущелья и на склонах враги умирали как мухи, но стигийцы из последних сил устремились наверх и схватились с наемниками врукопашную.

Грохот боя оглушал. Шеренги воинов, осыпая друг друга ударами, прогибались и качались то в одну, то в другую сторону. Рожденные для войны отпрыски благородных семейств сошлись лицом к лицу в смертной сече с профессиональными солдатами. Щиты сталкивались с громким треском, в просветы между ними устремлялись наконечники копий, и кровь хлестала ручьем.

На другом берегу моря вздымающихся мечей Конан заметил принца Кутамуна, но в страшной тесноте, когда со всех сторон сыпались удары и под ноги валились трупы и своих, и врагов, Конан не мог пробиться к нему.

С обеих сторон кочевники пустыни взобрались по склонам и теперь бились врукопашную со своими сородичами-горцами. В ход пошли зубы и ногти. Припомнив все былые кровные обиды, обезумевшие от злобы и ярости, сородичи сражались и умирали. В драку ринулись и обнаженные кушиты с длинными развевающимися космами спутанных волос.

Глаза Конану заливал пот, и ему казалось, что он смотрит на океан стали, волны которого накатывались и отступали, захлестнув ущелье от края до края. В битве настал переломный момент. Горцы удерживали оба кряжа, а наемники, уперев концы своих длинных копий в пропитавшуюся кровью землю под ногами, перегородили проход между скалами. Выгодное положение и хорошие доспехи свели на нет численный перевес противника. Но долго так продолжаться не могло. Волна за волной обезумевшие кочевники, выставив перед собой пики и мечи, катились вверх по склонам, и уже ашшури заполняли просветы в рядах стигийцев, становясь на место павших.

Конан в отчаянии высматривал наконечники копий Амальрика, огибающие западный кряж, но их все не было видно, а его копейщики уже дрогнули и медленно подались назад под натиском врага. И тогда варвар понял, что надежды выжить и победить больше нет. Выкрикивая распоряжения своим обессилевшим и задыхающимся командирам, он вырвался из сечи и побежал через плато к своему последнему резерву – воинам Хорайи, которые пока оставались на месте, дрожа от нетерпения вступить в бой. Второпях он даже не взглянул в сторону шатра Ясмелы. Конан забыл о существовании принцессы; сейчас его вели древний инстинкт и жажда крови, требовавшие сразить как можно больше врагов перед тем, как погибнуть самому.

– Сегодня вы станете рыцарями! – яростно рассмеялся он, указывая острием меча, с которого капала кровь, на горских лошадок, пасущихся неподалеку. – Седлайте коней и добро пожаловать в ад! За мной!

Лошади горцев, не привыкшие к такому шуму, занервничали и испуганно попятились, заслышав звон мечей. Раскатистый смех Конана на мгновение заглушил лязг оружия, когда он повел свой отряд вниз по восточному склону, спускающемуся на дно ущелья. Пять сотен пехотинцев – обнищавшие патриции, младшие сыновья, паршивые овцы в своих семействах, – сидя верхом на полудиких шемитских лошадках, ринулись в атаку на целую армию да еще по такому крутому склону, по которому раньше не отваживалась спуститься даже шагом ни одна кавалерийская часть!

Они с грохотом промчались мимо задыхающегося в горниле жаркой схватки устья прохода, выскочив на заваленный трупами кряж, а потом устремились вниз по крутому склону. Несколько лошадей споткнулись, сбросив своих седоков под копыта мчавшихся рядом коней. Люди внизу в ужасе закричали и вскинули руки, сдаваясь, – и конная лава прошла через них, как нож сквозь масло. Но воины Хорайи не остановились и помчались дальше, топча плотно спрессованную толпу перед собой и оставляя позади ковер из изуродованных мертвых тел.

И вот, когда орда заметалась, как змея, кусающая себя за хвост, легкая конница Амальрика с пиками наперевес, прорвавшись сквозь кордон боевого охранения, выставленного во внешнем ущелье, обогнула западный кряж и стальным клином, ощетинившимся остриями копий, ударила в тыл вражеской армии, разрезав ее на две части. Амальрик сполна сумел воспользоваться деморализующим эффектом неожиданности. Посчитав, что с флангов их атакуют превосходящие силы и боясь быть отрезанными от спасительной пустыни, кочевые племена запаниковали и обратились в беспорядочное бегство, внося хаос и нарушая боевые порядки своих более стойких товарищей. Те дрогнули, и конники промчались прямо сквозь них. Оставшиеся на гребне кряжей кочевники пустыни попятились, и горцы набросились на них с удвоенной яростью, заставили отступить и погнали вниз по склону.

Захваченная врасплох, орда распалась еще до того, как ее воины успели сообразить, что их атаковала всего лишь жалкая горстка всадников. А запаниковавших воинов не мог собрать воедино даже сильный колдун. Поверх моря голов и копий обезумевшие солдаты Конана увидели кавалеристов Амальрика, прорубающих себе путь на соединение с ними взмахами боевых топоров и молотов, и буйная радость близкой победы вдохнула в них новые силы и окрылила сердца.

С трудом выдирая ноги из пропитавшейся кровью земли и проваливаясь в нее по щиколотку, копейщики, насмерть стоявшие в устье прохода, качнулись и пошли вперед, безжалостно круша обезумевшие от страха вражеские шеренги. Стигийцы, впрочем, устояли, но подпиравшие их спины ашшури рассеялись как дым, и, ступая по телам благородных сыновей Юга, павших до последнего человека, всесокрушающей волной прокатились наемники, сминая и разрезая на части превратившихся в неуправляемое стадо воинов пустыни.

На гребне кряжа остался лежать верный Шупрас, пронзенный стрелой, пробившей ему сердце; Амальрика ссадили с коня – копье пронзило ему защищенное кольчужными латами бедро, и он ругался, как сапожник. Из пехоты Конана, которую он посадил на коней, в седлах осталось едва сто пятьдесят всадников. Но орда была разбита наголову. Кочевники и копейщики в кольчугах со всех ног бросились к лагерю, где остались их стреноженные кони, а вниз по склонам холмов вслед за ними с громовым ревом устремились горцы, убивая беглецов в спину и перерезая глотки раненым.

И вдруг посреди этого хаоса перед конем Конана, который испуганно заржал и встал на дыбы, возник жуткий призрак. Это был принц Кутамун, совершенно голый, если не считать набедренной повязки, лишившийся доспехов. На голове у него криво сидел измятый шлем, а руки и ноги были забрызганы кровью. С ужасным криком он ударил эфесом своего сломанного меча Конана прямо в лицо и в отчаянном прыжке ухватился за уздечку его жеребца. Оглушенный киммериец покачнулся в седле, а чернокожий гигант со страшной силой рванул уздечку на себя, заставляя коня прыгнуть вперед, а потом толкнул его плечом в бок. Жеребец споткнулся и рухнул в кровавое месиво мертвых и умирающих людей и лошадей.

Конан успел выдернуть ноги из стремян и соскочил на землю. В следующий миг Кутамун со злобным ревом обрушился на него. В безумной горячке боя варвар толком и не успел понять, как и когда он сразил гиганта насмерть. Он лишь помнил, как камень, зажатый в руке стигийца, раз за разом обрушивался на его шлем, отчего из глаз у него сыпались искры, а Конан вновь и вновь по самую рукоятку погружал свой кинжал в тело врага. Но принц, казалось, ничего не замечал. Перед глазами у киммерийца уже все плыло, когда вдруг чернокожий гигант вздрогнул, замер на миг, а потом обмяк и упал мертвым к его ногам.

Шатаясь от усталости и изнеможения, с лицом, залитым кровью, струившейся из-под разбитого шлема, Конан окинул взглядом арену жуткой бойни и разрушений, лежавшую перед ним. От одного кряжа до другого простирался сплошной ковер из трупов. Он походил на алое море, где волны застыли в нагромождении мертвых тел. Они плотно закупорили устье прохода и усеивали склоны. А в пустыне продолжалась безжалостная бойня: остатки орды добрались до своих коней и теперь улепетывали со всех ног, а их преследовали смертельно уставшие и обессилевшие победители – и Конан с ужасом отметил, сколь мало их осталось.

И вдруг стихающий шум боя прорезал ужасный вопль. Откуда ни возьмись, в ущелье появилась колесница, которая мчалась вверх, к плато, прямо по горам трупов. Ее влекла не упряжка лошадей, а гигантская черная тварь, отдаленно напоминающая верблюда. В колеснице стоял Натохк, и мантия его развевалась по ветру, а вожжи держала и орудовала хлыстом, как безумная, черная бесформенная тень, в которой смутно угадывалась огромная человекообразная обезьяна.

В свисте обжигающего ветра колесница взлетела по усеянному трупами склону, направляясь прямиком к шатру, возле которого в одиночестве застыла Ясмела, брошенная своими телохранителями на произвол судьбы в горячке преследования. Конан замер, не в силах пошевелиться, и воздух прорезал отчаянный крик девушки, когда Натохк перегнулся через борт и подхватил принцессу одной рукой. Жуткая тварь развернулась, и колесница помчалась вниз, к выходу из ущелья. Никто из воинов не осмелился выстрелить в нее из лука или метнуть копье, боясь случайно попасть в Ясмелу, которая извивалась в объятиях Натохка.

Испустив страшный крик, в котором не было ничего человеческого, Конан подхватил выпавший меч и прыгнул вперед, загораживая дорогу жуткому экипажу. Но не успел он поднять клинок, как черная тварь с такой силой ударила его копытом, что он отлетел в сторону на несколько футов, оглушенный и контуженный. Отчаянный крик Ясмелы замер у него в ушах, когда колесница с грохотом промчалась мимо.

И вновь дикий вопль ярости сорвался с его губ. Конан одним прыжком оттолкнулся от пропитанной кровью земли, схватил под уздцы лошадь без всадника, пробегавшую мимо, и на ходу взлетел в седло. Вонзив каблуки в бока лошади, он бросился в отчаянную погоню за быстро удаляющейся колесницей. Он, как сумасшедший, несся вниз по склону и, не останавливаясь, промчался сквозь лагерь шемитов. На полном скаку вылетев в пустыню, он обогнал и своих воинов, увлеченных преследованием спасающихся бегством врагов, и отчаянно настегивающих коней кочевников.

А колесница уходила все дальше, но Конан упорно мчался за нею вослед, хотя лошадь под ним уже шаталась от изнеможения. Теперь вокруг них простиралась голая и неприветливая пустыня, залитая кровавыми отблесками заходящего солнца. Впереди поднимались руины древних построек, и с пронзительным криком, от которого кровь застыла у Конана в жилах, возничий сбросил Натохка и девушку с колесницы. Они покатились по песку, и на глазах у ошеломленного киммерийца с колесницей и впряженным в нее верблюдом произошла невообразимая трансформация. На спине у черной твари выросли огромные крылья, и она поднялась в небо, оставляя за собой волну ослепительного пламени, на гребне которой в жуткой ухмылке скалилась и кривлялась огромная обезьяна. Они так быстро промелькнули и исчезли, что все происшедшее показалось Конану смутным видением из ночного кошмара.

Натохк вскочил на ноги, метнув быстрый взгляд на мрачного и решительного преследователя, не остановившегося, а целеустремленно скакавшего к ним с опущенным мечом, с которого срывались тяжелые алые капли. Колдун подхватил на руки лишившуюся чувств девушку и скрылся в руинах.

Конан соскочил с лошади и устремился вслед за ними. Он вбежал в комнату, освещенную жутковатым дьявольским сиянием, хотя снаружи быстро сгущались сумерки. На алтаре из черного жадеита лежала Ясмела, и в противоестественном свете белело ее тело цвета слоновой кости. Одежда принцессы небрежно валялась на полу, явно сорванная с нее в жестокой спешке. Лицом к киммерийцу стоял Натохк – нечеловечески высокий и худой, в сверкающей зеленой мантии, ниспадающей с его плеч. Он отбросил вуаль, и Конан взглянул ему прямо в лицо, черты которого были ему знакомы по монете зугитов.

– Что, страшно, жалкий пес? – По комнате раскатился жутковатый шепот, похожий на шипение огромной змеи. – Я – Тугра Хотан! Я долго лежал в своей гробнице, ожидая того момента, когда смогу пробудиться ото сна и восстать из могилы. Искусство, много веков назад спасшее меня от варваров, одновременно и заточило меня в оковы, но я знал, что наступит время и придет тот, кто должен исполнить свое предназначение и умереть так, как никто еще не умирал за последние три тысячи лет, – и он пришел! Глупец, неужели ты думаешь, что только потому, что мои люди разбежались, ты победил? Только потому, что меня предал и бросил демон, которого я поработил? Я – Тугра Хотан, тот, кто станет править миром вместо твоих презренных богов! Пустыня кишит моими людьми; демоны земли выполняют мои приказы, как повинуются мне и земные рептилии. Вожделение к женщине ослабило мое колдовство. Но теперь, когда эта женщина принадлежит мне, теперь, когда ее душа в моей власти, я непобедим! Прочь, глупец! Тебе никогда не покорить Тугру Хотана!

Он метнул свой посох, и тот упал к ногам Конана, который отпрянул с невольным вскриком. Потому что посох, едва коснувшись песка, изменился, превратившись в кобру, которая, раздувая капюшон и злобно шипя, поднялась, раскачиваясь, перед охваченным ужасом и отвращением киммерийцем. Зарычав, Конан нанес страшный удар, который перерубил змею пополам, и у его ног оказались две половинки черного посоха эбенового дерева. Тугра Хотан рассмеялся жутким смехом и, быстро наклонившись, подхватил что-то, быстро ползающее в пыли на полу.

В его вытянутой руке шевелилось нечто омерзительно живое. На этот раз игра теней не помешала Конану разглядеть, что на ладони Тугры Хотана сидит черный скорпион длиной более фута, самое смертоносное существо пустыни, одно прикосновение заостренного хвоста которого означало мгновенную смерть. Лицо Тугры Хотана, чертами напоминавшее скорее череп, оскалилось в злобной улыбке мумии. Конан колебался, а потом, без предупреждения, он вдруг метнул в чародея свой меч.

Застигнутый врасплох, Тугра Хотан не успел уклониться. Острие клинка ударило его в грудь чуть пониже сердца и на добрый фут вышло из спины под лопаткой. Колдун рухнул навзничь, раздавив собственным телом ядовитую тварь, которую так и не выпустил из рук.

Конан подошел к алтарю и подхватил Ясмелу, прижимая ее к себе, а она обняла его за шею белыми руками, истерически всхлипывая и содрогаясь от рыданий.

– Клянусь дьяволами Крома, девочка! – проворчал он. – Отпусти меня! Сегодня погибли пятьдесят тысяч мужчин, и у меня еще много дел…

– Нет! – выдохнула она, не размыкая объятий. Девушку охватили дикий, необузданный страх и страсть. – Я никуда тебя не отпущу! Я – твоя, огнем, кровью и сталью – твоя! А ты – мой! Там, снаружи, я принадлежу другим, но здесь и сейчас я принадлежу только себе – и тебе! Ты никуда не пойдешь!

Он заколебался, распаленный собственными неутоленными желаниями. В полутемной комнате все еще бродили жутковатые лиловые сумерки, бросая причудливые отсветы на мертвое лицо Тугры Хотана, который, казалось, безжалостно усмехался, глядя на них бездонными и пустыми глазницами. А в пустыне и еще дальше, в горах, среди трупов, люди по-прежнему умирали и кричали от боли, жажды и помешательства и рушились королевства. Но душу Конана захлестнула волна жаркого пламени, смывая страшную картину происходящего, и он сжал в объятиях стройное белое тело, которое светилось перед ним колдовским огнем.

Ксутал сумрака

1

Пустыня дрожала и переливалась в знойном мареве. Конан Киммериец окинул тоскливым взглядом безжизненный простор и машинально провел тыльной стороной ладони по почерневшим и потрескавшимся губам. Он стоял на песке, как отлитая из бронзы статуя, не обращая внимания на безжалостное солнце, хотя единственной его одеждой была набедренная повязка из шелковой ткани, да еще на поясе с золотым шитьем висели сабля и короткий кинжал с широким лезвием. На его мускулистых руках и ногах виднелись следы недавно заживших ран.

У его ног отдыхала девушка. Она подтянула к груди колено и обхватила его одной рукой, понурив светловолосую голову. Ее белая кожа резко контрастировала с его бронзовым загаром. Короткая шелковая туника без рукавов с низким вырезом, перехваченная на талии поясом, скорее подчеркивала, нежели скрывала достоинства ее точеной гибкой фигурки.

Конан тряхнул головой и прищурился. Солнечный свет все-таки слепил его. Он снял с пояса маленькую фляжку и потряс ее, а потом нахмурился, заслышав тихое бульканье.

Девушка слабо пошевелилась и захныкала:

– Ох, Конан, мы умрем здесь! Мне так хочется пить!

Киммериец выругался про себя и обвел свирепым взглядом безлюдные барханы, упрямо выпятив подбородок. Его синие глаза яростно сверкали из-под встрепанной черной гривы. Похоже, он считал пустыню личным врагом.

Наклонившись, он поднес фляжку к губам девушки.

– Пей, Натала, пока я не остановлю тебя, – скомандовал он.

Она, захлебываясь, принялась жадно пить воду мелкими глотками, и киммериец не стал ее останавливать. И только когда фляга опустела, девушка сообразила, что он специально позволил ей допить всю воду без остатка, сколь мало ее ни оставалось.

Глаза ее наполнились слезами.

– Ох, Конан, – запричитала она, заламывая руки, – почему ты дал мне выпить всю воду? Я же не знала – а теперь тебе ничего не достанется!

– Тише, – проворчал он. – Не трать силы на бесполезные стенания.

Выпрямившись, он отбросил пустую фляжку в сторону.

– Почему ты это сделал? – прошептала она.

Он не ответил, замерев на месте, и лишь пальцы его сомкнулись на рукояти сабли. Он не смотрел на девушку, его яростный взгляд был устремлен на загадочную пурпурную дымку на горизонте.

Наделенный, как и все варвары, неукротимой волей к жизни и инстинктом самосохранения, Конан, тем не менее, сознавал, что конец близок. Он еще не дошел до той черты, за которой силы оставят его, но понимал, что еще одного дня на убийственной жаре в безводной пустыне он не выдержит. Что же касается девушки, она и так достаточно настрадалась. Пусть лучше ей достанется один стремительный удар саблей, чем долгая агония, что ждала его. Мучившая ее жажда ненадолго отступила. Было бы жестоко позволить ей страдать и дальше, пока забытье и смерть не принесут ей долгожданного облегчения. Он медленно вытащил клинок из ножен.

Внезапно он замер и напрягся. Его внимание привлек какой-то блеск, пробившийся сквозь дрожащее марево в южной части горизонта.

Поначалу Конан решил, что это очередной мираж, из тех, что уже вдоволь поиздевались над ним в проклятой пустыне. Но, прикрыв рукой слезящиеся глаза, он разглядел шпили, минареты и сверкающие стены. Варвар мрачно смотрел на них, ожидая, что вот-вот они поблекнут и исчезнут. Натала перестала всхлипывать; привстав на коленях, она проследила за его взглядом.

– Это город, Конан? – прошептала она, боясь подарить себе надежду. – Или всего лишь призрак?

Киммериец ответил не сразу. Он несколько раз открыл и закрыл глаза, посмотрел в другую сторону, а потом вновь перевел взгляд на горизонт. Город оставался там, где он впервые увидел его.

– А черт его знает, – проворчал он. – Но стоит сходить туда и посмотреть.

Он сунул саблю обратно в ножны. Наклонившись, он легко подхватил Наталу сильными руками, словно она была ребенком. Девушка слабо запротестовала:

– Не трать силы на то, чтобы нести меня, Конан. Я могу идти.

– Земля становится неровной и каменистой, – ответил он. – Твои сандалии развалятся окончательно, – добавил он, бросив взгляд на ее мягкую обувь зеленого цвета. – Кроме того, если мы хотим добраться до города, то должны поспешить, и я постараюсь идти быстрее.

Надежда вдохнула новые силы в усталые мышцы киммерийца. Он зашагал по пескам с такой скоростью, словно только что отправился в путь. Варвар из варваров, он обладал неукротимой волей к жизни, которая помогала ему выжить там, где бесславно погибли бы цивилизованные мужчины.

Насколько было известно Конану, он и девушка остались единственными, кто уцелел после разгрома армии принца Альмурика, этой разношерстной орды, которая, пытаясь настичь разбитое войско принца Котха, подобно разрушительной песчаной буре прошлась по окраинам Стигии, залив их кровью. По пятам преследуемая стигийской армией, она с боями пробилась в Куш, где бесславно погибла в южной пустыне. Мысленно Конан сравнивал последние события с бурным потоком, который слабел по мере своего продвижения на юг, пока наконец не пересох окончательно в песках безводной пустыни. Кости солдат этой армии – наемников, изгоев, преступников, предателей, просто отчаявшихся людей – были разбросаны на всем протяжении от котхийских нагорий до песчаных барханов забытой богами пустыни.

В последней кровавой схватке, которая скорее напоминала бойню, когда стигийцы и кушиты с двух сторон набросились на попавшие в западню остатки армии, Конан клинком прорубил себе дорогу из окружения и спасся вместе с девушкой, ускакав на верблюде. Позади остались многочисленные враги, и единственный путь к спасению лежал через пустыню, раскинувшуюся на юге. И вот туда-то они и направились.

Девушка была бритункой. Конан нашел ее на невольничьем рынке в одном из шемитских городов, которые они взяли штурмом, и решил оставить себе. Ее мнения, понятно, он не спрашивал, но тем не менее она находилась в намного более выгодном положении по сравнению с прочими хайборийскими женщинами, угодившими в шемитские гаремы, так что перемены в своей судьбе она восприняла с благодарностью. Вот почему и ей довелось испытать все злоключения, выпавшие на долю проклятой орды Альмурика.

День за днем они уходили все дальше в пустыню, преследуемые по пятам стигийскими конниками, и забрались так далеко, что когда те наконец оставили их в покое, поворачивать обратно уже не имело смысла. Они упрямо двигались вперед в поисках воды, и вскоре верблюд пал. Дальше они пошли пешком. В последние дни их страдания стали особенно мучительными. Конан всячески оберегал Наталу. Походная жизнь закалила девушку, вдохнув в нее силы и выносливость, которых не было у обычных женщин, тем не менее и она уже дошла до предела и готова была сдаться.

Солнце безжалостно жгло черную гриву варвара. На него все чаще накатывали приступы головокружения и тошноты, но он лишь стискивал зубы и упрямо шел вперед. Сейчас он был твердо уверен в том, что город на горизонте ему не привиделся. А вот что они в нем найдут, он не знал и даже не предполагал. Его обитатели могли проявить враждебность. Но, по крайней мере, это был шанс выжить, пусть и в борьбе, а большего ему не требовалось.

Солнце уже садилось, когда они наконец остановились перед массивными воротами, укрывшись в их тени. Конан поставил Наталу на ноги и стал разминать затекшие руки. Над ними возвышались стены высотой никак не меньше тридцати футов, сложенные из какой-то гладкой зеленоватой субстанции, сверкавшей, как горный хрусталь. Конан окинул взглядом парапеты, ожидая, что вот-вот раздастся оклик, но никого там не увидел. Он нетерпеливо крикнул и даже постучал эфесом сабли в массивные створки ворот, но ему ответило лишь насмешливое эхо. Натала прижалась к нему всем телом – зловещее молчание пугало девушку. Конан попробовал открыть маленькую калитку в воротах и отступил на шаг, вытаскивая саблю из ножен, когда та бесшумно распахнулась внутрь. Натала едва сдержала уже готовый сорваться с ее губ вскрик.

– Ой, смотри, Конан!

Сразу же за воротами лежал труп. Конан бросил на него острый взгляд, а потом осмотрелся по сторонам. Взору его предстала открытая площадка, очевидно, двор, огороженная арочными проемами домов, построенными из того же зеленоватого материала, что и наружные стены. Здания были величественными и впечатляющими, а на их крышах красовались сверкающие купола и минареты. Но вокруг не было видно никаких признаков жизни. В центре двора возвышался квадратный сруб колодца, и при виде его Конан с особой остротой ощутил, как покрытый коростой пыли язык царапает пересохшее нёбо. Крепко взяв Наталу за запястье, он заставил ее переступить порог и закрыл за собой калитку.

– Он мертв? – прошептала девушка, содрогнувшись всем телом и глядя на мужчину, который бездыханным лежал подле ворот.

Тот выглядел здоровым и крепко сбитым субъектом, явно пребывавшим в расцвете сил, кожа его имела желтоватый оттенок, а глаза были чуточку раскосыми; в остальном же мужчина почти ничем не отличался от хайборийцев. На ногах у него красовались сандалии с высокой шнуровкой, а одет он был в тунику пурпурного шелка; с его пояса свисал короткий меч в шитых золотом ножнах. Конан коснулся его руки. Она была холодной. Мужчина не подавал признаков жизни.

– Ран на теле нет, – проворчал Конан, – но он мертв так же, как Альмурик, утыканный стигийскими стрелами. Во имя Крома, идем к колодцу! Если там есть вода, мы хотя бы напьемся, и никакие мертвецы нам не помешают.

Вода в колодце была, вот только напиться им не удалось – она находилась на добрых пятьдесят футов ниже верхнего среза сруба, и поднять ее было нечем. Конан яростно выругался – вид спасительной влаги, до которой он не мог добраться, привел его в бешенство, и он принялся искать подручные средства, которые бы помогли ему добыть ее. Но тут пронзительный крик Наталы заставил его резко обернуться.

Мужчина, которого они сочли мертвым, бежал к Конану, и глаза его яростно сверкали, как у живого, а в руке поблескивал короткий меч. Конан изумленно выругался, но не стал терять времени на бесплодные размышления. Он встретил нападавшего сильным ударом сабли, клинок которой с легкостью прошел сквозь плоть и кости. Голова мужчины с глухим стуком упала на каменные плиты двора; тело его зашаталось, как пьяное, из перерубленной яремной вены ударил фонтан крови, и оно тяжело повалилось на землю.

Конан окинул его свирепым взглядом и негромко выругался.

– Сейчас этот малый ничуть не мертвее, чем был пару минут назад. В какой сумасшедший дом мы с тобой забрели?

Натала, испуганно закрывшая глаза ладошками, украдкой взглянула на него сквозь раздвинутые пальцы и содрогнулась от страха.

– Ох, Конан, а горожане не убьют нас за это?

– Ну, знаешь, – проворчал он, – этот ненормальный точно убил бы нас, если бы я не снес ему башку.

Конан обвел взглядом арочные проемы, слепо глядевшие на них с зеленых стен вверху. Он не заметил там ни малейшего движения и не услышал ни звука.

– Не думаю, что кто-нибудь видел нас, – пробормотал он. – А я пока спрячу улики…

Он приподнял обмякшее тело, держа его одной рукой за пояс, а второй ухватив голову за длинные волосы, и волоком подтащил труп к колодцу.

– Раз уж мы не можем напиться сами, – мстительно заявил он, – я позабочусь о том, чтобы и никто другой не смог сделать этого. В любом случае, будь проклят такой колодец! – С этими словами он перевалил труп через край сруба и отпустил его голову. Снизу донесся глухой всплеск.

– На камнях осталась кровь, – прошептала Натала.

– Ее станет больше, если в самое ближайшее время я не отыщу воду, – прорычал киммериец, у которого уже кончалось терпение.

Страх заставил девушку забыть о голоде и жажде, но испугать Конана было не так-то легко.

– Мы войдем в какую-нибудь из этих дверей, – решил он. – Где-то же должны быть люди!

– Конан! – вновь запричитала девушка, еще крепче прижимаясь к нему. – Мне страшно! В этом городе живут одни только призраки и мертвецы! Давай вернемся обратно в пустыню! Лучше умереть там, чем столкнуться со здешними ужасами!

– Мы вернемся в пустыню, когда они сбросят нас со стен, – прорычал он. – В городе должна быть вода, и я отыщу ее, даже если для этого мне придется перебить всех его жителей!

– А что, если они снова оживут? – прошептала она.

– Тогда я буду убивать их до тех пор, пока они не останутся мертвыми! – резко бросил он. – Идем! Вот эта дверь ничем не хуже остальных! Держись позади меня, но не беги, пока я не скажу тебе.

Она что-то пробормотала в знак согласия и последовала за ним, причем держалась так близко, что наступала Конану на пятки, чем вызывала у него нешуточное раздражение. Сгустились сумерки, и странный город погрузился в лиловые тени. Они вошли в открытую дверь и оказались в большой комнате, стены которой были увешаны бархатными гобеленами, украшенными замысловатыми узорами. Пол, потолок и стены были выложены зеленым стекловидным камнем, причем последние украшал золотой бордюр. По полу были разбросаны меха и атласные подушечки. Дверные проемы вели в другие помещения. Они прошли через несколько соседних комнат, в точности похожих на первую, и никого не увидели, но Конана не оставляли подозрения.

– Здесь кто-то был, причем недавно. Эта кушетка еще хранит тепло тела того, кто на ней лежал. А на этой подушке остались отпечатки чьих-то бедер. Кроме того, в воздухе еще чувствуется запах духов.

Вокруг царила какая-то сверхъестественная и жутковатая атмосфера нереальности происходящего. В некоторых комнатах было темно, и они не рисковали заходить туда. Другие купались в странном мягком свете, который, похоже, исходил от самоцветов, вделанных в стены и складывающихся в фантастические узоры. И вдруг, когда они проходили через одну из таких освещенных комнат, Натала вскрикнула и схватила своего спутника за руку. Тот с проклятиями обернулся, готовясь столкнуться лицом к лицу с неприятелем, и растерялся, не увидев никого.

– В чем дело? – прорычал он. – Если ты еще раз схватишь меня за правую руку, я спущу с тебя шкуру. Или ты хочешь, чтобы я сам перерезал себе глотку? Чего ты разоралась?

– Посмотри вон туда, – лязгая зубами от страха, пролепетала девушка.

Конан снова выругался. На столе из полированного эбенового дерева стояли золотые приборы с едой и питьем, но в самой комнате никого не было.

– Что ж, для кого бы ни был приготовлен этот пир, – прорычал варвар, – ему придется искать себе угощение в другом месте.

– Неужели мы станем это есть, Конан? – нервно осведомилась девушка. – Эти люди могут застукать нас, и тогда…

– Лир ан маннанан мак лир! – выругался он, схватил ее за шею и бесцеремонно усадил в одно из украшенных позолотой кресел у стола. – Мы умираем с голоду, а ты все никак не уймешься! Ешь!

Сам он опустился в кресло на другом конце и, схватив нефритовый кубок, опорожнил его одним глотком. В нем оказалась бордовая жидкость, похожая на вино, с необычным привкусом, который был ему незнаком, но тем не менее она нектаром пролилась в его пересохшее горло. Утолив жажду, он с волчьим аппетитом набросился на стоящую перед ним еду. Она тоже показалась ему непривычной и странной: экзотические фрукты и незнакомое мясо. Столовые приборы были изготовлены с предельным тщанием, а ножи и вилки тоже оказались золотыми. Но Конан вполне обошелся без них, хватая куски мяса руками и впиваясь в него крепкими зубами. Откровенно говоря, за столом он вел себя как истинный варвар. Его воспитанная спутница ела более изящно, но столь же жадно. Конану пришло в голову, что угощение может быть отравлено, но мысль эта отнюдь не отбила у него аппетит: он предпочитал умереть от отравления ядом, а не от голода.

Насытившись, он с глубоким удовлетворенным вздохом откинулся на спинку кресла. Только что приготовленная еда на столе стала несомненным доказательством того, что в городе имеются живые люди, так что, возможно, в темных углах притаились враги. Впрочем, это его не слишком беспокоило, поскольку он безоговорочно полагался на свои бойцовские качества. На него навалилась сонливость, и Конан подумал, что стоило бы прилечь на соседнюю кушетку и вздремнуть немного.

Натале же, тоже более не испытывавшей голода и жажды, спать не хотелось совершенно. Она то и дело робко поглядывала на дверные проемы, обозначавшие границы неизвестного. Тишина и загадочность этого странного места давили на нее. Комната вдруг увеличилась в размерах, да и стол стал длиннее, чем в тот момент, когда она села за него, и девушка поняла, что находится от своего угрюмого и сурового защитника намного дальше, чем ей того хотелось бы. Быстро поднявшись на ноги, она обошла стол и уселась ему на колени, нервно поглядывая на арочные двери. Одни из них были освещены, другие – нет, и именно последние поневоле приковывали к себе ее взгляд.

– Мы поели, попили и отдохнули, – заявила она. – Давай уйдем отсюда, Конан. Здесь притаилось зло. Я чувствую его.

– Ну, пока что нам не причинили вреда, – начал он, когда вдруг негромкий зловещий шум привлек его внимание.

Быстро ссадив девушку с колен, он вскочил на ноги легким звериным прыжком, одновременно выхватывая саблю из ножен, и развернулся лицом к двери, из которой, похоже, и доносился звук. Тот не повторился, и Конан, бесшумно ступая, направился к ней. Натала последовала за ним, затаив дыхание и дрожа всем телом. Она поняла, что он заподозрил чье-то недоброе присутствие. Конан втянул голову в плечи и слегка присел, став похожим на крадущегося тигра. И шума он производил не больше.

В дверном проеме он замер, и Натала робко выглянула из-за его плеча. В помещении было темно, и его освещало лишь слабое сияние, проникавшее в следующую комнату. А в ней на приподнятом помосте лежал какой-то человек. Мягкий свет ласково омывал его, и он показался им двойником того мужчины, которого Конан убил у наружных ворот, разве что одежда его была намного богаче да вдобавок усыпана драгоценными камнями, мерцавшими в таинственном свете. Был ли он мертв или просто спал? Вновь раздался тот же самый зловещий звук, как будто кто-то откинул в сторону портьеру. Конан отпрянул, увлекая Наталу за собой. Он успел зажать ей рот ладонью до того, как пронзительный крик сорвался с ее губ.

Со своего места они больше не видели помоста, зато им была видна тень, которую он отбрасывал на стену позади. Но теперь там появилась еще одна тень – огромная бесформенная клякса – и она двигалась! Конан почувствовал, как волосы у него на затылке встали дыбом. Какой бы изломанной она ни выглядела, он вдруг понял, что ему неизвестен зверь или человек, который мог бы отбрасывать ее. Его разбирало любопытство, но какое-то шестое чувство заставило его замереть на месте. Он слышал, как рядом часто дышит Натала, глядя округлившимися глазами на происходящее. Более в напряженной тишине не раздавалось ни звука. Огромная клякса накрыла тень от помоста и долгое время оставалась неподвижной на гладкой стене. А потом она медленно отступила и пропала, и вновь на стене была видна лишь тень от возвышения. Вот только человек, спавший на ней, исчез.

Натала истерически всхлипнула, и Конан яростным взглядом заставил девушку замолчать, хотя и почувствовал, как у него самого по коже пробежали мурашки. Врагов из плоти и крови он не боялся; то, что можно было понять, не вызывало в нем душевного трепета. Но сейчас на его глазах случилось нечто такое, чему он не мог найти объяснения.

В конце концов любопытство возобладало над осторожностью, и он вновь вошел в неосвещенную комнату, готовый встретить любую опасность. Заглянув в соседнее помещение, он увидел, что там никого нет. Помост все так же возвышался на прежнем месте, вот только на нем больше не спал мужчина в украшенной драгоценными камнями одежде. На атласном покрывале темнела одна-единственная капелька крови, похожая на алый самоцвет. Натала тоже заметила ее и сдавленно охнула, и Конан не стал упрекать ее за это. Он вдруг снова ощутил, как липкий страх волной пробежал у него по спине. Вот на этом самом возвышении только что спал мужчина; нечто вползло в комнату и забрало его с собой. Что именно это было, Конан не представлял, но в этих тускло освещенных помещениях буквально физически ощущалось присутствие потустороннего ужаса.

Более им нечего было здесь делать. Взяв Наталу за руку и повернувшись, чтобы уходить, он вдруг заколебался. Из тех комнат, по которым они прошли, направляясь сюда, до него донесся звук шагов. Это были шаги человека, обутого или босого, но человека, и Конан, напряженный, как волк в засаде, быстро отступил в сторону. Он не сомневался, что сможет отыскать дорогу во внутренний двор и при этом обойти комнату, из которой, как ему казалось, и доносились шаги.

Но не успели они пересечь первое помещение, оказавшееся у них на пути, как шорох шелковой портьеры заставил их резко обернуться. Перед задернутым занавеской альковом стоял мужчина и пристально смотрел на них.

Он был очень похож на тех, кого они уже встречали раньше, – такой же высокий и хорошо сложенный, в пурпурных одеждах, с украшенным драгоценными камнями поясом на талии. В его янтарных глазах не было и следа удивления или враждебности. Зато в них клубилась мечтательность, как у оторванного от жизни сибарита, злоупотребляющего цветками лотоса. Он не стал обнажать короткий меч, висевший у него на поясе. Еще через мгновение он заговорил отстраненным и невыразительным голосом, на языке, которого его слушатели не понимали.

По наитию Конан произнес несколько слов по-стигийски, и незнакомец ответил ему на том же наречии:

– Кто вы такие?

– Меня зовут Конан по прозванию Киммериец, – сказал варвар. – А это – Натала из Бритунии. Что это за город?

Мужчина помедлил, прежде чем ответить. Его мечтательный и исполненный сладострастия взгляд задержался на Натале, после чего он проговорил, медленно растягивая слова:

– Из всех моих знойных видений это самое странное! Эй, девушка с золотистыми кудрями, из какой страны снов ты пришла? Из Андарры, или Тотры, или звездного пояса Кута?

– Что за ерунду ты мелешь? – прорычал Конан, которому не понравились ни слова незнакомца, ни его манеры.

Но тот не обратил на него ни малейшего внимания.

– Мне снилось множество роскошных красоток, – пробормотал он, – с волосами темными, как ночь, и бездонными загадочными глазами. Но у тебя кожа белая, как молоко, и глаза твои чисты, как рассвет, и в тебе чувствуется свежесть и изящество, которые манят к себе, как мед. Раздели со мной ложе, маленькая девушка из снов!

Он шагнул вперед и потянулся к ней, но Конан отбросил его руку в сторону с такой силой, что мужчина отлетел назад, держась за онемевшую конечность. Глаза его затуманились.

– Это что же, бунт призраков? – пробормотал он. – Варвар, я приказываю тебе – сгинь! Пропади! Исчезни!

– Сейчас я сделаю так, что твоя башка исчезнет с плеч! – прорычал разъяренный киммериец, и в его руке блеснула сабля. – Вот, значит, как вы привечаете гостей? Клянусь Кромом, я напою эти занавески кровью!

Мечтательное выражение исчезло из глаз незнакомца, и он несказанно удивился.

– Тхог! – воскликнул он. – Вы – настоящие! Откуда вы взялись? Кто вы такие? Что вы делаете в Ксутале?

– Мы пришли из пустыни, – проворчал Конан. – В город мы забрели поздно вечером и умирали от голода. Здесь мы нашли стол, накрытый на одного, и устроили себе пиршество. У меня не денег, чтобы заплатить за угощение. В моей стране голодному человеку не отказывают в еде, но вы – люди цивилизованные и непременно требуете плату, если вы такие же, как те, кого я встречал. Мы никому не причинили вреда и уже собрались уходить. Клянусь Кромом, мне не нравится это место, где мертвецы воскресают, а спящие исчезают в животе бродячих теней!

Услышав его последние слова, мужчина задрожал всем телом, и его желтое лицо посерело.

– Что ты сказал? Теней? В животе бродячих теней?

– Ну, – осторожно ответил Конан, – чем бы оно ни было, но оно забрало с собой спящего человека, оставив лишь капельку крови.

– Вы видели? Видели? – Мужчина затрясся как осиновый лист, и голос его поднялся на невообразимую высоту.

– Мы видели лишь мужчину, спящего на возвышении, и тень, поглотившую его, – пояснил Конан.

Его слова возымели неожиданный и ужасающий эффект. Дико вскрикнув, мужчина повернулся и выскочил вон из комнаты. В безумной спешке он налетел на дверь, больно ударившись об нее, но устоял на ногах и принялся бегать по комнатам, оглашая их истошными воплями. Изумленный Конан глядел ему вслед. Девушка, дрожа всем телом, вцепилась в руку варвара. Фигура убегающего со всех ног человека уже скрылась из глаз, но до них еще долетало эхо его испуганных криков, отражавшееся от сводчатых потолков и становившееся все слабее. Внезапно воздух прорезал громкий вопль, который тут же оборвался, и в комнатах воцарилась звенящая тишина.

– Кром!

Конан отер пот со лба тыльной стороной ладони, которую никак нельзя было назвать твердой.

– Это город сумасшедших! Давай убираться отсюда, пока мы не встретили еще какого-нибудь полоумного!

– Я сплю, и мне снятся кошмары! – горячечно забормотала Натала. – Мы умерли и прокляты! Мы умерли в пустыне и попали в ад! Мы превратились в бестелесных призраков… ой! – Ее причитания оборвала звонкая пощечина, которую отвесил ей Конан.

– Нет, ты не призрак, если легкий удар способен заставить тебя заткнуться, – заявил киммериец, демонстрируя черный юмор, который просыпался в нем в самые неподходящие моменты. – Мы еще живы, хотя и ненадолго, если задержимся в этом проклятом месте. Идем!

Но не успели они пройти через эту комнату, как вновь были вынуждены остановиться. К ним опять приближалось кто-то или что-то. Они развернулись лицом к дверному проходу, из которого доносились звуки, ожидая неведомого. Ноздри Конана затрепетали, а глаза удивленно расширились. Он уловил слабый запах духов, который показался ему знакомым, – да, именно его он почувствовал, едва они вошли в здание сегодня вечером. В дверном проеме возникла чья-то фигура. Конан негромко выругался; Натала открыла от удивления рот.

Там стояла женщина и во все глаза смотрела на них. Высокая и гибкая, она была сложена, как настоящая богиня; из одежды на ней имелся лишь узкий поясок, изукрашенный драгоценными камнями. Грива блестящих и черных как вороново крыло волос оттеняла ее изумительную кожу цвета слоновой кости. В глубоких темных глазах, обрамленных длинными ресницами, светились древние чувственные загадки. При виде столь сногсшибательной красоты у Конана перехватило дыхание, а Натала, глядя на незнакомку, потеряла дар речи. Киммериец еще никогда не встречал такой женщины. Черты ее лица свидетельствовали о стигийском происхождении, но кожа была лишена смуглого оттенка, свойственного тем уроженкам Стигии, которых он знал: тело ее казалось вылепленным из алебастра.

Но когда она заговорила глубоким музыкальным голосом, оказалось, что разговаривает она по-стигийски.

– Кто вы такие? Что вы делаете в Ксутале? Кто эта девушка?

– А ты кто? – с грубоватой прямотой осведомился Конан, которому уже надоело отвечать на одни и те же вопросы.

– Меня зовут Талис Стигийская, – ответила женщина. – Вы что, сошли с ума, раз пришли сюда?

– Я уже и сам начал склоняться к этому предположению, – проворчал он. – Клянусь Кромом, если я все еще пребываю в здравом уме, мне здесь явно не место, потому что все, кого я здесь встречаю, – чокнутые. Мы случайно забредаем сюда из пустыни, умирая от голода и жажды, и натыкаемся на мертвеца, который пытается прикончить меня ударом в спину. Мы входим во дворец, богатый и полный роскоши, но здесь никого нет. Мы обнаруживаем накрытый к ужину стол, за которым никто не сидит. А потом мы видим тень, пожирающую спящего… – Он пристально взглянул на женщину и увидел, как она побледнела. – Итак?

– Что «итак»? – пожелала узнать она, явно сумев взять себя в руки.

– Я просто ждал, что ты кинешься бежать, завывая, как полоумная, – любезно пояснил он. – Во всяком случае, мужчина, которому я поведал эту историю, поступил именно так.

Женщина равнодушно пожала своими хрупкими плечиками цвета слоновой кости.

– Значит, это его крик я слышала. Что ж, от судьбы не уйдешь, но глупо визжать, словно крыса, угодившая в ловушку. Когда Тхог пожелает заполучить меня, он придет за мной.

– И кто же такой этот Тхог? – с подозрением осведомился Конан.

Женщина окинула Конана долгим оценивающим взглядом, который заставил Наталу покраснеть и возмущенно прикусить полную нижнюю губку.

– Присядьте вот на этот диван, и я вам все поясню, – сказала женщина. – Но сначала скажите мне, как вас зовут.

– Я – Конан из Киммерии, а это – Натала, дочь Бритунии, – ответил он. – Мы спасаемся бегством, после того как наша армия была разгромлена на границе Куша. Но мне что-то не хочется рассиживаться здесь, когда какая-то непонятная черная тень может прыгнуть мне на спину.

Рассмеявшись негромким музыкальным смехом, женщина опустилась на диван, с деланной небрежностью вытянув свои длинные ноги.

– Успокойтесь, – посоветовала она. – Если Тхог пожелает заполучить вас, он сделает это, где бы вы ни находились. Тот человек, о котором вы говорили, что он кричал и убегал, – разве вы не слышали его последнего вопля, после которого наступила тишина? Должно быть, в своем маниакальном исступлении он наткнулся на того, с кем всеми силами стремился избежать встречи. Как я уже говорила, от судьбы не уйдешь.

Конан пробормотал нечто нечленораздельное, сидя на самом краешке дивана и держа саблю на коленях. Его исполненный подозрений взгляд блуждал по комнате. Натала ревниво прижалась к нему, подобрав под себя ноги. На незнакомую женщину она смотрела с подозрением и презрением. Рядом с ее великолепной красотой она чувствовала себя маленькой, ничтожной и запыленной, и Натала безошибочно распознала выражение ее темных глаз, которые беззастенчиво любовались мускулистой фигурой бронзовокожего гиганта.

– Что это за место и что за люди здесь живут? – пожелал узнать Конан.

– Город называется Ксутал, он очень древний. Он построен на берегу оазиса, на который во время своих скитаний наткнулись основатели Ксутала. Они пришли с востока, но так давно, что даже их потомки не помнят, когда именно это случилось.

– Должно быть, их совсем немного. Дворцы выглядят совершенно пустыми.

– Да, но все-таки здешних обитателей больше, чем ты думаешь. Собственно, весь город представляет собой один большой дворец. Все здания внутри стен соединены друг с другом. Можно часами бродить по комнатам и никого не встретить. Но иногда бывает, что коридоры буквально запружены людьми.

– Как такое может быть? – недоуменно поинтересовался Конан. Услышанное чересчур сильно отдавало колдовством, чтобы он мог чувствовать себя спокойно.

– Большую часть времени эти люди просто спят. Сновидения для них столь же реальны и важны, как и бодрствование. Ты слыхал о черном лотосе? Он растет кое-где в здешних подземельях. Горожане долгие века культивировали и употребляли его в пищу, так что теперь вместо смерти он вызывает сны, фантастические и красочные. Вот в этих снах они и проводят почти все свое время. Они ведут беспорядочный образ жизни. Спят и видят свои яркие сны, потом просыпаются, едят, пьют, занимаются любовью и снова засыпают. Они редко доводят до конца начатое, бросая его на полпути и вновь погружаясь в дурман черного лотоса. Та еда, которую вы нашли… Очевидно, кто-то проснулся, ощутил приступ голода, приготовил себе угощение, а потом забыл о нем и вновь погрузился в сны.

– А где они берут еду? – перебил ее Конан. – Я не видел ни полей, ни виноградников за стенами города. Или огороды и пастбища тоже находятся внутри?

Женщина покачала головой.

– Продукты питания они получают из первичных элементов. Здешние обитатели – замечательные ученые, когда не одурманивают себя цветком грез. Их предки были гигантами мысли, построившими этот город посреди пустыни, и хотя раса превратилась в раба своей порочной страсти, кое-что из их невероятных знаний удалось сохранить. Тебя разве не удивляет это свет? Его дают самоцветы, внутри которых находится радий. Чтобы они начали светиться, их надо просто потереть рукой в одну сторону, а чтобы перестали – в другую. И это – самый обычный пример могущества их науки. Но они уже многое забыли. Реальная жизнь интересует их мало, и большую часть времени они предпочитают проводить во сне, так похожем на смерть.

– Значит, тот мертвец у ворот… – начал Конан.

– Он всего лишь спал, вне всякого сомнения. Вызванный лотосом сон очень напоминает смерть. Все жизненные процессы приостанавливаются, так что невозможно распознать даже малейшие признаки жизни. Душа покидает тело и странствует по другим, экзотическим мирам. И встреченный тобой у ворот мужчина – яркий пример безответственности, с которой эти люди относятся к своим жизням. Он охранял ворота, как того требует обычай, хотя из пустыни сюда никогда не приходили враги. В иных частях города можно встретить и других стражников, и почти наверняка они спят так же крепко, как и мужчина у главных ворот.

Конан принялся обдумывать услышанное.

– И где эти люди сейчас?

– Разбросаны по всему городу: спят на кушетках, атласных диванах, в альковах на подушечках, на помостах, застеленных мехами. Все они окутаны сверкающей вуалью сновидений.

Конан вдруг почувствовал, как по коже у него пробежали мурашки. Ему стало не по себе при мысли о сотнях людей, лежащих в украшенных гобеленами покоях, с глазами, устремленными в никуда. И тут он вспомнил кое-что еще.

– А что это за тварь, что прокралась в комнату и унесла мужчину, спящего на возвышении?

Женщина весьма натурально содрогнулась.

– Это – Тхог, древний дух и бог Ксутала, который живет в куполе под поверхностью земли в самом центре города. Он всегда жил в Ксутале. Никто не знает, пришел ли он сюда вместе с древними основателями или уже был здесь, когда они строили город. Но обитатели Ксутала боготворят его и поклоняются ему. По большей части он спит в подземелье, но иногда, через неравные промежутки времени, начинает испытывать голод и отправляется бродить по коридорам и тускло освещенным комнатам, выискивая жертву. Тогда никто не может чувствовать себя в безопасности.

Натала застонала от ужаса и обеими руками обхватила Конана за шею, словно для того, чтобы никто не смог оттащить ее от защитника.

– Кром! – ошеломленно пробормотал он. – Ты хочешь сказать, что эти люди спокойно ложатся спать, зная, что среди них бродит дьявол?

– Он ведь не всегда голоден, а только временами, – повторила женщина. – Бог должен получать свои жертвоприношения. Когда я была еще ребенком, стигийцы жили под пятой жрецов. Никто не знал, когда его или ее схватят и потащат на алтарь. Какая разница, жрецы ли приносят жертву богам или бог сам приходит за своей жертвой?

– Это не в обычае у моего народа, – проворчал Конан, – и у Наталы тоже. Хайборийцы не приносят людей в жертву своему богу Митре, а что до моего народа – Кром, хотел бы я посмотреть на того жреца, который осмелился бы поволочь киммерийца на алтарь! Кровь бы пролилась непременно, но совсем не так, как того хотелось бы жрецу.

– Ты – настоящий варвар, – рассмеялась Талис, и в глубине ее мерцающих глаз зажглись лукавые огоньки. – Тхог – очень древний и страшный бог.

– Здешние люди – или глупцы, или герои, – проворчал Конан, – раз смирно лежат и видят свои дурацкие сны, зная, что могут проснуться у него в брюхе.

Талис вновь рассмеялась.

– Они больше ничего не умеют. Вот уже много веков Тхог охотится на них. Он стал одной из причин того, что их численность сократилась с нескольких тысяч до жалких сотен. Еще несколько поколений, и они вымрут полностью, и тогда Тхогу или придется выйти в большой мир за новой добычей, или вернуться в нижний мир, откуда он когда-то пришел. Они выполняют свое предназначение, но при этом остаются фаталистами, неспособными к сопротивлению или бегству. Ни один человек из нынешнего поколения ни разу не бывал за стенами города. В одном дне пути к югу отсюда находится оазис – я видела его на старых картах, которые их предшественники начертили на пергаменте, – но вот уже три поколения ни один человек из Ксутала не бывал там, не говоря уже о том, чтобы хотя бы попытаться исследовать плодородные луга, которые лежат еще в одном дне пути дальше. Местные жители вырождаются, они погрязли в навеянных лотосом снах, они возбуждают себя во время бодрствования золотистым вином, которое излечивает раны, продлевает жизнь и придает сил даже самым пресыщенным развратникам и буянам. Тем не менее они цепляются за жизнь и страшатся божества, которому поклоняются. Вы сами видели, как сошел с ума один из них, стоило ему узнать о том, что по дворцу бродит Тхог. Я видела, как весь город в ужасе вопил и рвал на себе волосы, а потом всей толпой выбегал за ворота, чтобы спастись и тянуть жребий – кого нужно связать и забросить обратно в арочный проход, чтобы удовлетворить похоть и голод Тхога. Если бы они сейчас не спали, одного известия о том, что он вновь вышел на охоту, хватило бы, чтобы они опять ударились в панику и с воплями понеслись бы за ворота.

– Конан! – У Наталы началась истерика. – Давай уйдем отсюда!

– Всему свое время, – пробормотал киммериец, прожигая взглядом ноги Талис. – А что ты, стигийская женщина, здесь делаешь?

– Я попала сюда совсем еще молоденькой девушкой, – ответила Талис, соблазнительно откидываясь на спинку обитого бархатом дивана и закидывая руки за голову. – Я – дочь короля, а не какая-нибудь обычная женщина, о чем ты можешь судить хотя бы по моей коже, такой же белой, как и у твоей маленькой блондинки. Меня похитил мятежный принц, который с армией кушитских лучников отправился на юг, в самую глухомань, в поисках земель, которые он мог бы назвать своими. Он и его воины сгинули в пустыне, но один из них перед смертью посадил меня на верблюда и шел рядом, пока не свалился и не умер. Верблюд побрел дальше, я же в конце концов впала в беспамятство от голода и жажды, а в себя пришла уже в этом городе. Мне сказали, что меня заметили со стен однажды ранним утром: я лежала без чувств рядом с издохшим верблюдом. Они вышли из города и принесли меня сюда, а потом привели в чувство своим удивительным золотистым вином. И только вид беспомощной женщины заставил их удалиться от стен города на такое расстояние. Естественно, они проявили ко мне интерес, особенно мужчины. Поскольку я не знала их языка, они научились говорить на моем. Они очень способны и умны, и моим языком они овладели намного быстрее, чем я выучила их наречие. Но их гораздо сильнее интересовала я сама, а не мой язык. Я была и остаюсь единственным, ради чего здешние мужчины готовы ненадолго отказаться от своих навеянных лотосом снов.

Она лукаво рассмеялась и метнула на Конана многозначительный взгляд.

– Разумеется, женщины ревнуют ко мне, – невозмутимо продолжала она. – Эти желтокожие особы по-своему привлекательны, но они так же склонны проводить время в снах и не умеют распоряжаться своей жизнью, как и мужчины. А последние выделяют меня не только за красоту, но и за реализм. Потому что я – не сон и не мечта! И хотя я тоже пробовала лотос, но осталась нормальной женщиной, у которой есть вполне земные чувства и желания. А с этим здешние желтые красотки с круглыми глазами состязаться не в состоянии. Вот почему будет лучше, если ты своей саблей перережешь горло этой девчонке, пока мужчины Ксутала не очнулись и не схватили ее. Они подвергнут ее таким испытаниям, какие ей и не снились! Она слишком мягкая, чтобы выдержать то, что мне пошло только на пользу. Я – дочь Луксура, и, прежде чем мне исполнилось пятнадцать, меня провели по храмам Деркето, сумеречной и смуглой богини, и посвятили в ее таинства. Хотя нельзя сказать, что мои первые годы в Ксутале стали временем несказанного блаженства! Обитатели Ксутала забыли больше, чем жрицы Деркето вообще когда-нибудь знали. Они живут только ради чувственных удовольствий. Спят они или бодрствуют, их жизни наполнены экзотическим экстазом, о котором обычные мужчины и мечтать не смеют.

– Чертовы дегенераты! – проворчал Конан.

– Все зависит от точки зрения, – лениво улыбнулась Талис.

– Что ж, – заключил он, – мы только зря теряем время. Мне кажется, что это место не годится для простых смертных. К тому времени, как проснутся твои слабоумные или Тхог решит позавтракать нами, мы будем уже далеко отсюда. Полагаю, пустыня отнесется к нам добрее и снисходительнее.

Натала, у которой во время рассказа Талис кровь стыла в жилах, горячо согласилась с ним. Она с трудом говорила на стигийском, но понимала язык достаточно хорошо. Конан встал, увлекая ее за собой.

– Если ты покажешь нам самый короткий путь из этого города, – проворчал он, – мы предпочтем откланяться. – Но взгляд его помимо воли задержался на ногах стигийки и ее полной груди.

Этот взгляд не остался ею не замеченным, и, загадочно улыбнувшись, она поднялась с ленивой грациозностью большой кошки.

– Следуйте за мной, – сказала она и пошла первой, ощущая взгляд Конана, который жадно пожирал глазами ее точеную фигурку и аппетитный зад.

Она пошла не тем путем, каким они попали сюда, но прежде чем у Конана успели возникнуть подозрения, остановилась в широкой, облицованной слоновой костью комнате и указала на маленький фонтан, журчащий в самом центре выложенного плитами пола.

– Не желаешь умыться, девочка моя? – обратилась она к Натале. – У тебя все лицо в пыли, да и волосы тоже.

Натала покраснела, уловив в словах стигийки насмешку, но повиновалась, с тоской думая о том, какой ущерб, должно быть, нанесло ее внешности безжалостное солнце пустыни, – а ведь женщины ее народа по праву гордились своей кожей и цветом лица. Она опустилась на колени перед фонтаном, поправила волосы, стряхнув с них пыль, скинула с плеч тунику и начала умываться, уделяя внимание не только лицу, но и белым рукам и плечам.

– Клянусь Кромом! – проворчал Конан. – Женщина не перестает заботиться о своей красоте, даже когда сам дьявол гонится за ней по пятам. Поспеши, девочка! Ты снова испачкаешься в пыли еще до того, как этот город скроется из виду. Да, Талис, я был бы тебе обязан, если бы ты снабдила нас едой и питьем в дорогу.

Вместо ответа Талис прильнула к нему всем телом и одной рукой обняла его за бронзовые плечи. Ее обнаженное бедро прижалось к его ноге, и он вдохнул запах ее благоухающих волос.

– К чему спешить в пустыню? – жарко зашептала она. – Оставайся здесь! Я научу тебя, как выжить в Ксутале. Я стану защищать тебя. Я буду любить тебя! Ты – настоящий мужчина; меня уже тошнит от этих полоумных телят, что вздыхают, спят и просыпаются только для того, чтобы заснуть вновь. Я изголодалась по сильной и чистой страсти мужчины, крепко стоящего обеими ногами на земле. Пламя в твоих глазах заставляет мое сердце учащенно биться, а прикосновение твоей железной руки сводит меня с ума. Останься! Я сделаю тебя королем Ксутала! Я покажу тебе древние тайны и научу экзотическим наслаждениям! Я…

Она закинула руки ему на шею и привстала на цыпочки, прижимаясь к нему всем своим трепещущим телом. Поверх ее округлого плеча Конан видел Наталу, которая тряхнула влажными спутанными волосами и замерла, глядя на них округлившимися глазами. Губы девушки сложились в трубочку, как если бы она хотела издать удивленное восклицание. Смущенно фыркнув, Конан расцепил руки Талис на своей шее и отстранил ее. Стигийка метнула быстрый взгляд на уроженку Бритунии и загадочно улыбнулась, а потом кивнула каким-то своим мыслям.

Натала выпрямилась и поправила тунику. Глаза ее сверкали яростью, и она обиженно надула губки. Конан выругался себе под нос. Он был не бóльшим однолюбом, чем прочие наемники, но в нем присутствовала врожденная порядочность, которая служила Натале лучшей защитой.

Талис оставила его в покое. Взмахом изящной руки она предложила им следовать за ней, после чего повернулась и зашагала через комнату. Но, дойдя до противоположной стены, она вдруг замерла перед висящим на ней гобеленом. Конан, глядя на нее, решил, что она слышит звуки, издаваемые безымянным монстром, крадущимся по полночным помещениям, и при мысли об этом по коже у него пробежали мурашки.

– Ты слышишь что-нибудь? – требовательно спросил он.

– Следи вон за той дверью, – ответила женщина и показала на дверной проем.

Он повернулся в ту сторону, держа саблю наготове. Но взгляд его уперся в пустую арку. И вдруг за его спиной раздался негромкий шорох, за которым последовал сдавленный вдох. Варвар резко обернулся. Талис и Натала исчезли. Гобелен опускался на прежнее место, словно кто-то только что отодвигал его от стены. Пока он растерянно смотрел на него, откуда-то с другой стороны донесся приглушенный крик, в котором он узнал голос бритунки.

2

Когда Конан отвернулся, выполняя распоряжение Талис, чтобы следить за дверным проемом в дальней стене, Натала стояла позади него, совсем рядом со стигийкой. Не успел варвар повернуться к ним спиной, как Талис с быстротой, которая казалась невероятной, зажала Натале рот ладонью, заглушив вскрик, уже готовый сорваться с губ девушки. Другой рукой стигийка обхватила Наталу за талию и прижала к стене, которая подалась, когда Талис навалилась на нее плечом. Часть стены скользнула внутрь, и Талис ловко толкнула свою пленницу в образовавшуюся щель в тот самый миг, когда Конан повернулся обратно.

Дверь закрылась, и внутри стало темно, как в могиле. Талис завозилась с чем-то, очевидно, запирая замок, для чего ей пришлось убрать руку от губ бритунки, и девушка закричала во всю силу легких. В темноте прозвучал язвительный и издевательский смех Талис.

– Кричи сколько твоей душе угодно, маленькая дурочка. Так ты лишь сократишь собственную жизнь.

Натала моментально умолкла и, дрожа всем телом, забилась в угол.

– Зачем ты это сделала? – взмолилась она. – Что теперь будет?

– Я собираюсь проводить тебя вот по этому коридору, – отозвалась Талис. – Это совсем недалеко, и я оставлю тебя там для того, кто рано или поздно придет за тобой.

– О-о-о-о-й! – Натала едва не задохнулась от ужаса. – Почему ты хочешь убить меня? Что я тебе сделала?

– Мне нужен твой воин. А ты мешаешь. Он хочет меня – я вижу это по его глазам. Если бы не ты, он с радостью остался бы здесь и стал моим королем. А когда ты исчезнешь, он пойдет за мной.

– Он перережет тебе глотку, – убежденно ответила Натала, которая знала Конана намного лучше Талис.

– Посмотрим, – отозвалась стигийка с холодной уверенностью, порожденной ее властью над мужчинами. – Во всяком случае, ты не узнаешь, поцеловал он меня или заколол ножом, потому что станешь добычей того, кто обитает во тьме. Идем!

Охваченная ужасом, Натала отчаянно сопротивлялась, но ничего не добилась. С легкостью, которой вряд ли можно было ожидать от женщины, Талис взвалила ее на плечо и понесла вниз по коридору, словно она была маленьким ребенком. Натала больше не пробовала кричать, помня зловещее предупреждение стигийки; единственными звуками, нарушавшими тишину, было ее учащенное дыхание и негромкий похотливый смех Талис. И вдруг дрожащая рука бритунки наткнулась на что-то в темноте – это была украшенная драгоценными камнями рукоять кинжала, висевшего на поясе Талис. Натала выхватила клинок из ножен и, собрав остаток сил, вслепую ударила им.

С губ Талис сорвался неистовый крик – так кричала бы от боли и ярости раненая дикая кошка. Она покачнулась, ее повело в сторону, и Натала свалилась с ее плеча на каменный пол, оцарапав нежную кожу на руках и ногах. Поднявшись, она бросилась к ближайшей стене и распласталась на ней, тяжело дыша и дрожа всем телом. Талис она не видела, зато прекрасно слышала. Стигийка явно не собиралась умирать и непрерывно ругалась на чем свет стоит, и злоба ее была такой страшной и осязаемой, что Натала почувствовала, как у нее подгибаются колени, а кровь стынет в жилах.

– Где же ты, маленький дьяволенок? – прошипела Талис. – Покажись! Дай мне только вонзить в тебя когти, и я…

Наталу затошнило, когда стигийка принялась живописать, что сотворит с соперницей. А употребляемые ею словечки заставили бы покраснеть даже самого последнего конюха в Аквилонии.

Натала услышала, как женщина шарит вслепую по стенам, и вдруг в коридоре вспыхнул свет. Очевидно, ненависть к ней пересилила страх, который явно внушал Талис этот коридор. Засветился один из самоцветов с радием внутри, украшавших стены Ксутала. Талис потерла его и теперь стояла в круге красноватого света, который отличался от того, что испускали другие камни. Одна рука у нее была прижата к боку, и кровь сочилась сквозь пальцы. Но она не выглядела ослабевшей или тяжело раненой, и глаза ее злобно сверкали. Те остатки мужества, что еще теплились в душе у Наталы, улетучились при виде стигийки, освещенной причудливым и зловещим сиянием, с лицом, искаженным гримасой, которую иначе как дьявольской и назвать-то было нельзя. Легкой кошачьей походкой она двинулась к девушке, отняв руку от раненого бока и нетерпеливо стряхивая с пальцев тягучие красные капли. Натала увидела, что она лишь легко ранила свою противницу. Лезвие скользнуло по драгоценным камням, украшавшим пояс Талис, и слегка задело кожу, еще сильнее разозлив стигийку.

– Отдай мне кинжал, дурочка! – проскрежетала она, приближаясь к девушке, испуганно вжавшейся в стену.

Натала знала, что должна драться, пока есть такая возможность, но у нее попросту не хватило духу. Она никогда не отличалась бойцовским характером, и мрачный ужас и насилие, с которыми она столкнулась в этом приключении, подточили ее силы, душевные и физические. Талис вырвала кинжал из ее безвольной руки и презрительно отшвырнула его в сторону.

– Ты – маленькая шлюха! – процедила она сквозь зубы и свободной рукой отвесила девушке хлесткую пощечину. – Прежде чем отволочь тебя вниз по коридору и сбросить прямо в пасть Тхогу, я сама пущу тебе кровь! Ты посмела ударить меня кинжалом – что ж, тебе придется заплатить за свою наглость!

Схватив девушку за волосы, Талис немного протащила ее по коридору, до границы круга света. В стене блеснуло металлическое кольцо, вделанное в камень на высоте человеческого роста. С него свисал шелковый шнур. Словно в ночном кошмаре, Натала почувствовала, как с нее срывают тунику, и в следующее мгновение Талис вздернула ее запястья и привязала их к кольцу, после чего она и повисла, голая, как новорожденный ребенок, едва касаясь пола кончиками пальцев. Повернув голову, Натала увидела, как Талис сняла со стены хлыст с украшенной самоцветами рукояткой. Он состоял из семи шелковых шнуров, намного более гибких и настолько же более страшных, чем кожаные полоски.

Мстительно прошипев что-то, Талис отвела руку назад, и Натала взвизгнула, когда веревки впились ей в бедро. Девушка извивалась и стонала, стараясь освободиться от пут, которыми были связаны ее руки. Она забыла о чудовищном зле, которое могли привлечь ее крики, как, впрочем, и Талис. Каждый удар сопровождался громкими стонами. Удары плетью, которые достались Натале на шемитском невольничьем рынке, бледнели в сравнении с этим истязанием. Она и представить себе не могла, каким болезненным может оказаться избиение переплетенными шелковыми шнурами. Их злобная ласка причиняла девушке жгучую боль, намного превосходящую ту, что она испытывала во время порки розгами или кожаной плеткой. Они зловеще свистели, вспарывая воздух.

А потом, когда Натала в очередной раз отвернула залитое слезами лицо, чтобы взмолиться о пощаде, то увидела нечто такое, отчего крик замер у нее на губах. Боль в глазах девушки сменилась животным ужасом.

Заметив это, Талис остановила уже занесенную для удара руку и резко развернулась на месте, словно кошка. Слишком поздно! Из горла женщины вырвался ужасающий вопль, и она качнулась назад, выставив перед собой руки; ее тело цвета слоновой кости на мгновение четко прорисовалось на фоне черной бесформенной кляксы, которая возвышалась над нею. А потом ее силуэт смялся, клякса подхватила женщину, отступила вместе с ней и исчезла, так что Натала, едва не лишившаяся чувств от ужаса, осталась висеть в круге света одна.

Из черных теней донеслись неразборчивые звуки, от которых кровь стыла в жилах. Девушка услышала голос Талис, которая горячечно умоляла о чем-то, но ей никто не ответил. Других звуков, кроме задыхающегося голоса стигийки, слышно не было, да и тот вдруг перешел в протяжный стон боли и оборвался, сменившись истерическим смехом, перемежаемым всхлипываниями. Потом осталось лишь судорожное дыхание, но в конце концов стихло и оно, и в потайном коридоре вновь воцарилась тишина, еще более жуткая, чем прежде.

От ужаса девушку едва не стошнило. Натала, сдерживая рвоту, развернулась и со страхом стала вглядываться в темноту, куда бесформенная клякса уволокла Талис. Она ничего не смогла разглядеть, но буквально кожей ощутила присутствие невидимого зла, настолько отвратительного и безжалостного, что даже не могла его себе представить. Натала изо всех сил старалась справиться с накатывающей истерикой. Перед лицом новой опасности, которая грозила поглотить не только тело, но и душу, она совсем забыла о боли в связанных запястьях и исхлестанной спине.

Напрягая зрение, она вглядывалась в темноту за пределами круга света, дрожа от предчувствия того, что могла там увидеть. С губ девушки сорвался жалобный всхлип. В темноте проступила огромная грузная тень. Она увидела, как на свет высунулась бесформенная голова. По крайней мере, Натала решила, что это голова, хотя она ничем не напоминала орган нормального существа, а казалась порождением безумного нечеловеческого разума. Девушка разглядела широкую жабью морду, неясные и подвижные черты которой напоминали скорее призрака из ночных кошмаров. На нее уставились немигающие озерца света там, где полагалось быть глазам, и Натала увидела в них космическую похоть. О теле же чудовища она не могла сказать ничего. Такое впечатление, что оно колыхалось и изменялось даже тогда, когда девушка смотрела на него в упор; тем не менее, оно казалось вполне материальным, а отнюдь не эфемерным или призрачным.

Чудовище приблизилось к ней, и Натала не смогла бы сказать, шло ли оно, скользило по полу, летело или ползло. Способ его передвижения оставался для девушки совершенной загадкой. Когда монстр вынырнул из тени, она так и не решила, что же именно видит перед собой. Свет от радиевых камней освещал его совсем не так, как освещал бы любое земное существо. В это было невозможно поверить, но тварь казалась непроницаемой для света. Контуры его тела по-прежнему выглядели смутными и неясными, даже когда оно остановилось перед Наталой так близко, что могло бы коснуться в ужасе отпрянувшей девушки. Тварь расплывалась у нее перед глазами, напоминая черное пятнышко, которое не могло ни рассеять, ни очертить нормальное освещение.

Натала решила, что сходит с ума, потому что никак не могла уразуметь – то ли тварь смотрит на нее снизу вверх, то ли возвышается над ней. Она затруднилась бы сказать, глядит ли отталкивающая морда чудовища из тени у ее ног или же смотрит на нее с огромной высоты. Но, если зрение не обманывало Наталу, монстр, несмотря на свою изменчивость и расплывчатость, был вполне материален, и это чувство лишь подтвердилось, когда темное щупальце скользнуло по ее телу, и она закричала от ужаса. Прикосновение не было ни холодным, ни горячим, ни грубым, ни мягким; оно не походило на все, что ей довелось испытывать ранее, и девушка вдруг ощутила такой страх и стыд, какие ей были еще незнакомы. Непристойность и похоть, таившиеся в глубинах космоса, обрушились на нее удушающей волной, грозя погрести под собой. И в этот самый миг Натала поняла, что, какую бы форму жизни ни олицетворял собой монстр, он был разумен.

Она закричала во весь голос, не в силах справиться со страхом и ужасом, охватившими ее, и чудовище потянулось к ней, словно желая силой оторвать от стены. А потом что-то затрещало у них над головами, и сверху на каменный пол обрушилась чья-то фигура.

3

Когда Конан развернулся и увидел, как опускается на место гобелен, а потом и услышал сдавленный крик Наталы, он с ревом врезался в стену. Отброшенный ударом, который переломал бы все кости обычному человеку, он сорвал гобелен, и перед ним предстала цельная на вид стена, без единой щелочки или зазора. Вне себя от бешенства, он уже замахнулся саблей, словно намереваясь прорубиться сквозь каменную стену, когда позади раздался звук, заставивший его резко обернуться.

Перед ним стояли несколько фигур – это были желтокожие люди в пурпурных туниках, сжимавшие в руках короткие мечи. Когда он повернулся к ним лицом, они бросились на него, издавая воинственные и негодующие вопли. Конан даже не пытался договориться с ними и решить дело миром. Разъяренный исчезновением своей любимой, варвар дал волю бушевавшему в груди бешенству.

С губ его сорвался звериный рык, когда он одним прыжком покрыл разделявшее их расстояние, и первый из нападающих, чей меч отбила в сторону просвистевшая сабля, рухнул на пол, забрызгав его мозгами из рассеченного черепа. Стремительно развернувшись, Конан подставил клинок под опускавшееся в замахе запястье, и чужая рука, по-прежнему сжимающая короткий меч, взлетела в воздух, разбрасывая вокруг россыпи красных капелек. Варвар ни мгновения не оставался на месте, не тратя времени на колебания и раздумья. Отпрыгнув в сторону, он уклонился от бестолковой атаки двух желтокожих мечников, и клинок одного из них, промахнувшись по первоначальной цели, рассек грудь второму.

Подобное невезение вызвало целый хор нестройных воплей, и Конан позволил себе роскошь хрипло рассмеяться, одновременно уходя в сторону от свистнувшего меча, и нанес ответный удар, пока человек еще не успел выпрямиться. За голубоватым лезвием его клинка потянулась струя ярко-алой жидкости, и нападающий дико закричал и упал на колени с распоротым животом.

Воины Ксутала завыли, как стая обезумевших волков. Непривычные к смертельным схваткам, они перемещались неуклюже и медленно по сравнению со взбешенным варваром, за чьими движениями не успевал уследить глаз. Стальные мускулы и сноровка прирожденного бойца делали его неуязвимым. А горожане лишь бестолково суетились и мешали друг другу; они наносили удары слишком быстро или слишком поспешно, и те пропадали втуне, рассекая воздух. Конан же ни мгновения не стоял на месте; отпрыгивая, уклоняясь, ныряя и отступая, он являл собой неуловимую мишень для их мечей, в то время как его изогнутый клинок без устали пел песню смерти.

Впрочем, несмотря на все свои недостатки, мужчины Ксутала не страдали отсутствием мужества. Они кишели и роились вокруг него, крича и размахивая мечами, а в арочные проемы вбегали все новые и новые воины, разбуженные воинственными воплями и звоном стали.

По лицу Конана уже струилась кровь из небольшого пореза на виске. Он на мгновение расчистил себе место, описав широкий взмах саблей, с клинка которой срывались тяжелые капли, и быстро огляделся, ища пути к отступлению. Варвар заметил, как на одной из стен гобелен качнулся в сторону, открывая взору узкий лестничный проем. На верхней площадке стоял мужчина в богатой одежде, растерянно глядя по сторонам. Очевидно, он только что проснулся, причем не до конца, и еще не пришел в себя. Конан действовал стремительно.

Тигриный прыжок позволил ему целым и невредимым прорваться сквозь частокол мечей, и он рванулся к лестнице, а стая вояк, завывая и захлебываясь злобой, устремилась за ним вдогонку. У подножия мраморной лестницы его встретили трое мужчин, но он, не задумываясь, атаковал их всех вместе, обрушив на них сверкающую завесу стали. Последовала секундная сумятица, в которой клинки сверкали подобно молниям, падающим с небес, но потом группа распалась, и Конан прыжками понесся вверх по ступенькам. Преследующая же его орда споткнулась о три тела, неподвижно простертых у подножия. Один из мужчин лежал лицом вниз в луже собственной крови и мозгов; второй приподнялся на руках, захлебываясь кровью, которая струями била из перерезанных жил на шее; третий выл, как умирающий пес, отчаянно прижимая к груди окровавленный обрубок, бывший некогда рукой.

Когда Конан взбежал по мраморным ступеням, мужчина, стоявший на самом верху, стряхнул с себя сонное оцепенение и выхватил меч, тускло блеснувший в радиевом свете. Он ринулся на варвара, набегавшего снизу. Но, видя, что кончик чужого меча устремился ему прямо в горло, Конан пригнулся, и клинок лишь слегка задел ему кожу на спине. Киммериец выпрямился и ткнул своей саблей снизу вверх, словно мясницким ножом, вложив в удар всю силу своих могучих мускулов.

И столь ужасен был его стремительный порыв, что его не остановило даже то, что его сабля по рукоять погрузилась в живот врага. Он с разбега врезался в противника и отбросил его в сторону. Сам же Конан, не удержавшись на ногах, налетел на стену; тело же его соперника, с животом, распоротым от паха до груди, рухнуло вниз на мраморные ступеньки. Разбрасывая вокруг себя куски оторванных внутренностей, оно упало на головы мужчинам, устремившимся в погоню за Конаном, и сбило их с ног, увлекая за собой.

Конан, переводя дыхание, на мгновение прислонился к стене, со злобной радостью глядя на своих преследователей сверху вниз, а потом, с вызовом взмахнув саблей, с которой срывались тяжелые алые капли, продолжил бег вверх по лестнице.

Вбежав в комнату, в которую выходили ступеньки, он задержался на пороге лишь для того, чтобы окинуть ее взглядом и убедиться, что она пуста. Позади него толпа врагов разразилась столь яростными и негодующими воплями, что он понял, что сразил кого-то из их лидеров, возможно, самого короля этого фантастического города.

Он побежал вперед наобум, не имея никакого плана. Ему отчаянно хотелось разыскать и спасти Наталу, которой, в чем он не сомневался, срочно требуется помощь. Но, будучи не в силах оторваться от погони, в которую, кажется, устремились уже все воины Ксутала, он мог только бежать дальше, надеясь, что удача не отвернется от него, он улизнет от преследователей и найдет девушку. В путанице темных или тускло освещенных коридоров он быстро утратил всякое чувство направления и поэтому не особенно удивился, с разгона вбежав в комнату, в которую через другие двери начали вливаться его враги.

Они мстительно завыли на разные голоса и устремились к нему, а он, выругавшись с отвращением, развернулся и стремглав кинулся туда, откуда пришел. Или, по крайней мере, он думал, что направляется именно тем путем. Но вскоре, вбежав в комнату, изукрашенную лепниной и бордюром, он в полной мере осознал свою ошибку. Все комнаты, что попадались ему после того, как он взбежал вверх по лестнице, были пусты. А в этой комнате отыскался обитатель, который с криком вскочил на ноги, завидев его.

Или, точнее, обитательница. Взору Конана предстала желтокожая женщина, все одеяние которой составляли лишь многочисленные украшения. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Все это он успел разглядеть в то самое мгновение, когда она подняла руку и дернула за шелковый шнур, свисавший со стены. Пол ушел у него из-под ног, и вся его ловкость не спасла Конана от падения в темную пропасть, разверзшуюся под ним.

Впрочем, он пролетел совсем немного, но достаточно, чтобы человек, сделанный из другого теста, переломал бы все кости.

Варвар по-кошачьи приземлился на четвереньки, выставив вперед одну руку, инстинктивно не выпуская из пальцев второй зажатую в них саблю. В ушах у него зазвенел знакомый крик, когда он вскочил на ноги, как рысь, отряхивающаяся после прыжка и обнажающая клыки. И горящий взгляд Конана, молнией сверкнувший из-под черной гривы волос, наткнулся на Наталу, обнаженное тело которой извивалось в похотливых объятиях черной бесформенной туши, которую могли породить только бездонные глубины ада.

Уже один вид чудовища мог заставить киммерийца замереть на месте. Но сейчас, в непосредственной близости от девушки, это зрелище вызвало у него взрыв ярости, затопивший мозг Конана. Глаза ему застлала красная пелена бешенства, и он, не раздумывая, атаковал монстра.

Тот выпустил девушку и развернулся к новому противнику. Сабля взбешенного киммерийца, со свистом рассекая воздух, разрубила чудовище пополам на уровне пояса и зазвенела, ударившись о каменные плиты пола и высекая злые голубые искры. Сила удара была такова, что Конан не удержался на ногах и повалился на колени; его клинок не встретил того сопротивления, на которое он рассчитывал. Не успел он выпрямиться, как к нему подскочила дьявольская тварь.

Она возвышалась над Конаном, как огромная черная туча, и накатывала на него волнами, стараясь поглотить его целиком. Он яростно размахивал саблей, полосуя тушу чудовища вдоль и поперек и нанося ей уколы кинжалом. Его с ног до головы забрызгала липкая жидкость, очевидно, заменявшая чудовищу кровь. Но раны ничуть не уменьшили злобы монстра. Конан даже не был уверен, что отсек ему руку или ногу или же проткнул его своим кинжалом, – резиновое тело твари, казалось, заживало тут же, буквально на глазах. Самого варвара жестоко швыряло из стороны в сторону, и в ходе кровавой схватки ему казалось, что он сражается не с одним, а с несколькими чудищами зараз. Тварь одновременно кусалась, царапалась и молотила его лапами. Конан чувствовал, как клыки и когти рвут его плоть; гибкие щупальца, оказавшиеся на ощупь твердыми, как железо, оплели его руки и ноги. Но хуже всего было то, что одно из них, похожее на хвост скорпиона, безжалостно ударяло его по плечам, груди и спине, сдирая куски кожи и впрыскивая в жилы яд, обжигавший, как жидкое пламя.

В пылу борьбы они выкатились из круга света, и теперь Конан сражался в полной темноте. Он даже пустил в ход зубы, вцепившись, подобно зверю, в желеобразное тело монстра, и содрогнулся от отвращения, когда плоть чудовища, подобно живой резине, стала извиваться и корчиться, зажатая его железными челюстями.

Они катились все дальше и дальше по коридору. От полученных ударов в голове у Конана шумело, а перед глазами все плыло. Дыхание короткими хрипами рвалось у него из груди сквозь стиснутые зубы. Высоко над собой он вдруг разглядел омерзительную жабью морду, смутно видимую в тусклом свечении, исходившем от огромной туши. И тогда, со сдавленным криком, в котором звучали проклятия и боль, он нанес отчаянный удар вверх, в эту морду, вложив в него остатки сил. Сабля по самую рукоять погрузилась в плоть монстра где-то под подбородком, и желеобразное тело забилось в конвульсиях, сотрясших и Конана. Чудовище содрогнулось и отпрянуло, а потом развернулось и с невероятной быстротой бросилось бежать по коридору. Конан, избитый и обессилевший, но непобежденный, как бульдог вцепился в рукоять своей сабли, которую не мог вытащить из тела, и продолжал рвать содрогающуюся плоть чудовища ударами своего кинжала, зажатого в левой руке.

Тварь теперь вся целиком озарилась тусклым свечением, и призрачный свет резал Конану глаза, ослепляя его. Вдруг огромное тело монстра провалилось куда-то вниз прямо у него из-под ног. Сабля наконец освободилась и осталась у него в руке, которая бессильно повисла над бездонной пропастью, куда падала светящаяся туша чудовища, похожая на пылающий метеор. Конан с трудом сообразил, что лежит на самом краю огромного круглого колодца, выложенного скользким на ощупь камнем. Он смотрел, как мерк в глубине призрачный свет и как он растворился в черной светящейся поверхности, которая рванулась ему навстречу, готовая принять его. Несколько секунд в черном бездонном провале полыхало колдовское пламя; потом оно исчезло, и Конан остался лежать, глядя в пустоту, из которой больше не доносилось ни звука.

4

Отчаянными усилиями пытаясь разорвать шелковые путы, связывающие ей запястья, Натала напряженно всматривалась в темноту за пределами круга света. Казалось, язык у нее примерз к нёбу. Она видела, как страшная темнота поглотила Конана, схватившегося смертным боем с неизвестным демоном, и единственными долетавшими до нее звуками были хриплое и частое дыхание варвара, толчки борющихся тел и глухие удары, которые противники наносили друг другу. Но потом прекратились и они, и Натала едва не лишилась чувств, бессильно повиснув на своих шелковых путах.

Из болезненного оцепенения ее вывел звук шагов, и она увидела, как из темноты вынырнул Конан. При виде него она обрела голос, который пронзительным эхом прокатился по сводчатому туннелю. Конан получил такую трепку, что на него было страшно смотреть. При каждом шаге из многочисленных ран у него на теле сочилась кровь. Кожа на лице была содрана и покрыта синяками, словно его обработали дубинкой. Губы вспухли, а из раны на голове по виску текла кровь. На бедрах, икрах и локтях тоже зияли глубокие раны, а руки и все тело покрывали многочисленные царапины. Но сильнее всего пострадали его плечи, спина и мышцы верхней части груди. Там красовались жуткие синяки и рваные раны, а кожа висела лоскутьями, как если бы его стегали проволочной плеткой.

– Ох, Конан! – всхлипнула девушка. – Что с тобой случилось?

Он был явно не расположен к разговорам, но его разбитые губы дрогнули и сложились в то, что с некоторой натяжкой можно было назвать мрачной улыбкой. Волосатая грудь его, залитая потом и кровью, тяжело вздымалась в такт дыханию. Он медленно и с трудом поднял руки и перерезал путы, стягивавшие ее запястья, после чего отступил на шаг и привалился к стене, широко расставив дрожащие ноги. Натала сначала повалилась на пол, но тут же вскочила, бросилась к нему и крепко обняла его, истерически всхлипывая.

– Ой, Конан, ты так сильно ранен, что можешь умереть! Что же нам делать?

– Что ж, – выдохнул он, – нельзя вступить в схватку с демоном, пришедшим из ада, и рассчитывать, что останешься целехонек!

– А где он? – прошептала девушка. – Ты убил его?

– Не знаю. Он упал в колодец. Я изрубил его на куски, но при этом не представляю, можно ли его убить сталью.

– Ой, твоя спина! – вновь запричитала она, заламывая руки.

– Это он отхлестал меня своим щупальцем, – скривился Конан, морщась от боли, которую причиняло ему малейшее движение. – Оно ранило, как проволока, и обжигало подобно яду. Но хуже всего мне пришлось, когда он сдавил меня, словно тисками. Мне было совершенно нечем дышать. В объятиях питона и то было бы легче. Похоже, внутри у меня все перемешалось.

– Что нам делать? – заплакала она.

Конан поднял голову. Ловушка захлопнулась. Сверху не доносилось ни звука.

– Обратно через потайную дверь нам не выйти, – пробормотал он. – В комнате полно трупов, и горожане наверняка оставили там караул. Должно быть, они решили, что со мной все кончено, когда я провалился под пол, иначе последовали бы за мной сюда. Отдери этот светящийся камень от стены. Когда я на ощупь пробирался в темноте по этому коридору, мне попалось несколько входов в боковые ответвления. Мы свернем в первый же проход, на который наткнемся. Он может вывести нас в такое же подземелье или на свежий воздух. Надо рискнуть. Не можем же мы сидеть здесь до скончания веков.

Натала сделала, как он просил, и, взяв крошечный шарик света в левую руку, а правой сжимая саблю, Конан двинулся по коридору. Он ступал медленно и неуверенно, и лишь звериная сила варвара заставляла его переставлять ноги. Взгляд его налившихся кровью глаз ничего не выражал, и Натала заметила, что время от времени он машинально облизывает распухшие губы. Она понимала, что он страдает от сильной боли, но стоицизм настоящего дикаря не позволял ему жаловаться.

Вскоре тусклый свет самоцвета выхватил из марка черную арку, и Конан решительно свернул в нее. Натала внутренне сжалась, готовясь к тому, что может увидеть, но там оказался всего лишь очередной туннель, очень похожий на тот, по которому они шли до этого.

Девушка затруднилась бы сказать, сколько они уже прошагали, но вскоре они поднялись по длинной лестнице и остановились перед каменной дверью, запертой на золотой засов.

Девушка заколебалась, глядя на Конана. Варвар неуверенно покачивался на ногах, и тусклый свет в его руке отбрасывал на стену причудливые танцующие тени.

– Открывай дверь, девочка, – пробормотал он. – Мужчины Ксутала ждут нас, и я не хочу разочаровать их. Клянусь Кромом, город еще не видел той жертвы, которую я ему принесу!

Натала поняла, что у него начинается бред. Из-за двери не доносилось ни звука. Взяв у него из окровавленной руки радиевый самоцвет, она отодвинула засов и потянула дверь на себя. Взору ее предстала изнанка шитого золотом гобелена. Она отодвинула его и осторожно выглянула в щель, сдерживая дыхание. Девушка смотрела на пустую комнату, посреди которой журчал серебряный фонтан.

Рука Конана тяжело упала на ее обнаженное плечо.

– Отойди в сторону, девочка, – пробормотал он. – Настало время моей сабле испить крови.

– В комнате никого нет, – ответила она. – Зато там есть вода…

– Я слышу. – Конан облизнул почерневшие губы. – Значит, мы хотя бы напьемся перед смертью.

Похоже, он лишился зрения. Натала взяла его за руку и провела через каменную дверь. Девушка шла на цыпочках, ожидая, что в любой миг в комнату сквозь арочные проходы могут ворваться желтолицые воины.

– Пей, а я покараулю, – пробормотал он.

– Нет, мне пока не хочется пить. Ложись рядом с фонтаном, а я промою твои раны.

– А как насчет мечей Ксутала? – Он несколько раз провел рукой по лицу, словно смахивая с глаз невидимую пелену.

– Я ничего не слышу. Повсюду тихо.

Конан осторожно прилег на каменный пол, приблизил лицо к хрустальной струе и принялся жадно пить. Когда он поднял голову, в глазах у него появилось осмысленное выражение, и он раскинул на мраморном полу руки и ноги, как и просила его Натала, хотя по-прежнему сжимал рукоять сабли, а взгляд его то и дело устремлялся к арочным дверям. Натала смыла кровь с его тела и перевязала самые глубокие раны полосками, которые оторвала от шелковых занавесей. Взглянув на его спину, она содрогнулась от ужаса: кожа там переливалась всеми цветами радуги и воспалилась. Занимаясь своим делом, она отчаянно старалась найти выход из положения, в котором они оказались. Если они останутся здесь, рано или поздно их непременно найдут. А вот продолжают ли мужчины Ксутала обыскивать дворцы в поисках незваных гостей или погрузились в свой странный сон, девушка не знала и знать не могла.

Закончив перевязывать Конана, она вдруг замерла. В просвете между полом и портьерой, закрывающей альков, виднелась полоска желтой кожи.

Ничего не сказав Конану, она поднялась на ноги и, мягко ступая, пересекла комнату, сжимая в ладошке его кинжал. Сердце гулко колотилось у нее в груди, когда Натала осторожно отодвинула портьеру в сторону. На возвышении лежала молодая желтокожая женщина, обнаженная и не подававшая признаков жизни. Рядом стоял кувшин, почти доверху наполненный золотистым вином необычного вида. Натала решила, что это и есть тот самый эликсир, о котором им рассказывала Талис, придававший силы вырождающимся обитателям Ксутала. Она перегнулась через спящее тело и схватила кувшин, нацелив острие кинжала в грудь женщине. Но та не проснулась.

Завладев сокровищем, девушка заколебалась. Она понимала, что безопаснее сделать так, чтобы спящая женщина не проснулась более никогда и не подняла тревогу. Но она не могла заставить себя вонзить кинжал Конана в неподвижную грудь незнакомки. В конце концов она задернула портьеру обратно и вернулась к Конану, который лежал там, где она его оставила, и лишь частично пребывал в сознании.

Натала наклонилась и поднесла кувшин к его губам. Он сделал несколько глотков, поначалу машинально, не чувствуя вкуса, а потом уже с внезапно проснувшимся интересом. К ее изумлению, он сел и взял кувшин у нее из рук. Когда же киммериец посмотрел на нее, она заметила, что глаза у него снова стали чистыми и ясными. Лицо его разгладилось, он больше не выглядел изможденным и осунувшимся, а когда заговорил, его голос и слова уже ничуть не походили на горячечный бред.

– Кром! Откуда у тебя это вино?

Натала жестом показала ему.

– Вон из того алькова. Там спит желтая женщина.

Конан вновь сунул нос в кувшин с золотистой жидкостью.

– Клянусь Кромом, – с удовлетворенным вздохом заявил он, – я чувствую, как в жилах у меня играет кровь, а по всему телу растекаются новые силы. Это же настоящий эликсир спасения!

Он поднялся на ноги, не забыв прихватить свою саблю.

– Нам лучше вернуться в коридор, – нервно предложила Натала. – Нас непременно найдут, если мы задержимся здесь надолго. Мы можем укрыться где-нибудь, пока твои раны не заживут…

– Только не я! – фыркнул он. – Мы не крысы, чтобы прятаться в темных щелях. Мы уйдем из этого дьявольского города прямо сейчас, и пусть кто-нибудь попробует остановить нас!

– Но как же твои раны? – запричитала девушка.

– Они меня больше не беспокоят, – ответил Конан. – Может, вино и подействовало на меня обманчиво, вдохнув в меня ложные силы, но сейчас, клянусь, я не испытываю ни боли, ни слабости.

Он целеустремленно пересек комнату, направляясь к окну, которого она не заметила. Натала подошла к нему и заглянула через его плечо. Прохладный ветерок взъерошил ее спутанные кудри. Над головой у них раскинулось бархатное ночное небо, усеянное звездами. А внизу простиралась бескрайняя песчаная равнина.

– Талис говорила, что город представляет собой один большой дворец, – сказал Конан. – Похоже, некоторые комнаты построены прямо на стенах, как башни. И наша – одна из них. Удача снова на нашей стороне.

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовалась она, с опаской выглядывая из-за его плеча.

– Вон там, на столике из слоновой кости, стоит хрустальный кувшин, – ответил он. – Набери в него воды и привяжи полоску, которую ты оторвала от занавески, к горлышку, чтобы его можно было нести. А я пока разорву гобелен на полосы.

Она повиновалась, не задавая лишних вопросов, и, покончив со своей задачей, увидела, как Конан быстро связывает вместе длинные крепкие полосы шелка. Получилась надежная веревка, один конец которой он привязал к ножке массивного стола из слоновой кости.

– Мы попытаем счастья в пустыне, – пояснил он. – Талис говорила, что в одном дне пути к югу отсюда находится оазис, а за ним – луга и пастбища. Если мы благополучно доберемся до оазиса, то сможем остаться там, пока мои раны не заживут. Это вино действует как колдовское снадобье. Совсем недавно я походил на живой труп, а сейчас готов горы свернуть. Вот, тут осталось еще немного шелка, чтобы ты соорудила себе что-нибудь из одежды.

Натала совсем забыла о том, что она совершенно голая. И этот факт не вызывал у нее ни малейшего смущения, но ее нежная кожа нуждалась в защите от безжалостного солнца пустыни. Пока она закутывалась в полоски ткани, Конан повернулся к окну и с презрительным ворчанием вырвал золотые решетки, загораживавшие его. Затем, сделав из другого конца веревки петлю и усадив в нее Наталу, он посоветовал ей держаться обеими руками, просунул ее в окно и осторожно опустил вниз, на землю, до которой было футов тридцать с небольшим. Она вылезла из петли, Конан быстро втянул веревку обратно, привязал к ней воду и вино и вновь опустил их ей. Затем вылез сам и быстро спустился по веревке на землю, ловко перебирая руками.

Когда он оказался рядом с ней, Натала облегченно вздохнула. Они стояли вдвоем у подножия высокой стены, над ними в темном небе гасли звезды, а вокруг простиралась безжизненная пустыня. Она не знала, какие опасности подстерегают их впереди, но сердце ее пело от радости, потому что они наконец вырвались из этого призрачного и страшного города.

– Они могут найти веревку, – проворчал Конан, вешая драгоценные сосуды с водой и вином через плечо и морщась от боли, вызванной прикосновением ткани к изуродованной плоти. – Они даже могут пуститься за нами в погоню, но, судя по тому, что рассказывала нам Талис, я сомневаюсь в этом. Юг вон в той стороне, – и бронзовая от загара мускулистая рука указала направление, – так что где-то там лежит оазис. Пошли!

Конан взял девушку за руку, чем проявил к ней ранее несвойственное ему внимание, и двинулся по пескам, приноравливаясь к более коротким шагам своей спутницы. Он не оглядывался на притихший за их спинами город, который еще маячил позади, как страшный и нереальный призрак.

– Конан, – Натала не выдержала молчания, – когда ты дрался с тем монстром и потом, когда шел по коридору, ты не видел… ты не заметил Талис?

Он покачал головой.

– В коридоре было темно, но я никого не видел.

Девушка содрогнулась всем телом.

– Она мучила и истязала меня – но мне ее жаль.

– Да уж, в этом проклятом городе нас ждал горячий прием, – прорычал он. Однако затем к нему вернулся его черный юмор. – Но, готов поклясться, наш визит они запомнят надолго. С мраморных плиток придется отчищать мозги, внутренности и кровь, а если их бог выжил, то ран у него больше, чем у меня. В конце концов, мы еще легко отделались: у нас есть вода, вино и шанс добраться до обитаемых земель, хотя я выгляжу так, словно меня пропустили через мясорубку, а у тебя болят…

– Это ты во всем виноват, – перебила его девушка. – Если бы ты не смотрел с таким обожанием на эту стигийскую кошку…

– Кром и все его дьяволы! – выругался варвар. – Когда океаны затопят землю, женщины все равно найдут время и повод для ревности. Их самомнение не знает границ! Я что, просил стигийку влюбляться в меня? В конце концов, она была лишь человеком!

Омут черных дьяволов

…На Запад, неведомо куда,Плывут суда от начала времен.Прочти, если осмелишься,То, что написал Скелос,Когда мертвые пальцыТеребили его шелковый камзол;И последуй за кораблями,Минуя гонимые ветром обломки —Последуй за кораблями,Что не вернулись домой.

1

Санча, бывшая некогда уроженкой Кордавы, лениво зевнула и потянулась, устраиваясь поудобнее на подбитой мехом горностая шелковой накидке, расстеленной для нее на полуюте каракки[11]. Она прекрасно знала, что команда со жгучим интересом наблюдает за ней со шкафута и полубака, как отдавала себе отчет и в том, что короткое атласное платье не скрывает от их глаз соблазнительные выпуклости и изгибы ее роскошного тела. Именно поэтому она надменно улыбнулась и собралась еще немножко подремать на солнце, золотистый диск которого едва показался над горизонтом, пока оно не стало слишком жарким и слепящим.

Но в это самое мгновение до ее слуха долетели какие-то звуки, непохожие на скрип обшивки, монотонный гул такелажа и шлепки волн в борта судна. Она села, не сводя глаз с планшира, через который, к ее невероятному удивлению, перебралась чья-то фигура. Темные глаза девушки удивленно расширились, а губы округлились и сложились в трубочку. Пришелец был ей незнаком. С широких плеч по его сильным рукам ручьями стекала вода. Его единственная одежда – ярко-красные атласные матросские штаны – промокла насквозь, как и широкий, шитый золотом пояс, на котором висел меч в ножнах. Он остановился у борта, и лучи восходящего солнца осветили его, превратив в бронзовую статую. Пришелец провел рукой по роскошной гриве буйных черных волос, стряхивая воду, и глаза его вспыхнули, когда он заметил девушку.

– Кто ты такой? – пожелала узнать она. – И откуда взялся?

Широким жестом, охватившим добрую четверть румба, он указал на море, не сводя глаз с ее гибкого стройного тела.

– Разве ты водяной, что приходишь из моря? – поинтересовалась она, смутившись из-за откровенного восхищения, сквозившего в его взгляде, хотя уже давно привыкла к нему.

Но прежде чем незнакомец успел ответить, по доскам палубы простучали быстрые шаги, и капитан каракки свирепо уставился на незваного гостя. Пальцы его нервно подрагивали в непосредственной близости от рукояти меча.

– Любезный, кто ты таков? – В тоне его голоса не было и капли дружелюбия.

– Меня зовут Конан, – невозмутимо ответил незнакомец.

Санча навострила уши – она еще никогда не слышала, чтобы кто-либо говорил по-зингарски с таким странным акцентом.

– И как ты попал на борт моего корабля? – Голос капитана буквально сочился подозрением.

– Приплыл.

– Приплыл, надо же! – сердито воскликнул капитан. – Собака, ты что же, вздумал со мной шутки шутить? Мы находимся очень далеко от берега. Откуда ты взялся?

Мускулистой загорелой рукой Конан махнул на восток, который уже купался в радостном золотистом сиянии восхода.

– Я приплыл с Островов.

– Ого! – Капитан взглянул на незваного гостя с новым интересом. Черные брови сошлись на переносице, а тонкая верхняя губа приподнялась в неприятной гримасе. – Значит, ты – одна из этих барахских собак.

По губам Конана скользнула слабая улыбка.

– А тебе известно, кто я такой? – пожелал узнать капитан.

– Корабль называется «Расточитель», значит, ты – Запораво.

– Верно! – Мрачному тщеславию капитана, похоже, польстило, что незваный гость знает, кто он.

Сам он был высоким мужчиной, ростом не уступающим Конану, хотя и более худощавым. Под стальным морионом[12] его темное лицо с ястребиными чертами выглядело угрюмым, и матросы недаром звали его Ястребом. Его одежда и доспехи отличались дороговизной и богатством отделки, в полном соответствии с модой, принятой среди зингарских вельмож. Руку с эфеса меча, кстати, он так и не убрал.

Взгляд его, устремленный на Конана, отнюдь не лучился благожелательностью. Между зингарскими изгоями и преступниками, наводнившими Барахские острова, расположенные неподалеку от южного побережья Зингары, никогда не наблюдалось особой любви. Среди последних встречались люди всех рас и национальностей. Они топили корабли и грабили прибрежные города Зингары, совсем как зингарские буканьеры[13], хотя те относились к своей профессии с намного большим почтением и величали себя флибустьерами[14], а бараханцев именовали не иначе как пиратами. Словом, они были не первыми и не последними, кто пытался облагородить подлое воровское ремесло.

вернуться

11

Каракка – вооруженное купеческое судно; галеон.

вернуться

12

Морион – испанский шлем.

вернуться

13

Буканьеры – морские разбойники, нападавшие на испанские торговые суда в Карибском море и на испанские колонии в Америке в XVII веке. Буканьеры (главным образом англичане, французы и голландцы) создали свою базу сначала на о. Тортуга близ Гаити, а затем на о. Ямайка.

вернуться

14

Флибустьеры – морские разбойники XVII века, грабившие главным образом испанские корабли и колонии в Америке. Флибустьеры почти всегда имели особые разрешительные грамоты – каперские свидетельства. Отсутствие свидетельства делало флибустьера обыкновенным пиратом, поэтому флибустьеры всегда стремились его раздобыть.

Некоторые из этих мыслей промелькнули в голове Запораво, пока он поглаживал пальцами эфес своего меча, хмуро глядя на непрошеного гостя. По лицу же Конана нельзя было прочесть, о чем думает он сам. Он стоял, невозмутимо скрестив руки на груди с таким видом, будто находился на палубе собственного корабля; губы его улыбались, а в глазах не было заметно и тени беспокойства.

– Что ты здесь делаешь? – вдруг резко бросил флибустьер.

– Я счел необходимым покинуть место встречи на Тортаге вчера вечером до восхода луны, – ответил Конан. – Я отплыл в дырявой лодке и всю ночь греб и вычерпывал воду. На рассвете я заметил ваши топсели, бросил свое жалкое корыто тонуть, а сам поплыл к вам, что получилось намного быстрее.

– В этих водах полно акул, – фыркнул Запораво и испытал прилив раздражения, когда гигант в ответ лишь невозмутимо передернул плечами.

Метнув быстрый взгляд на шкафут, он увидел, что часть команды с интересом наблюдает за происходящим, глядя на них снизу вверх. Одного слова будет достаточно, чтобы они стремительным броском затопили полуют с абордажными саблями в руках, и тогда ничто уже не спасет гиганта, несмотря на то что он выглядел опытным бойцом.

– Почему я должен брать на борт каждого бродягу, которого выбрасывает море? – прорычал Запораво, причем его манеры и выражение лица были еще более оскорбительными, нежели сами слова.

– На корабле всегда пригодится хороший моряк, – ответил Конан, ничем не выдав своего негодования.

Запораво нахмурился – в словах чужака был здравый смысл. Он заколебался, не зная, что уже в этот миг лишился своего корабля, своей власти, своей девчонки и даже самой жизни. Но, разумеется, он не мог предвидеть будущее, ведь для него Конан был всего лишь очередным бродягой без роду и племени, которого отвергло, как он только что выразился, даже море. Бронзовокожий гигант ему не нравился, но тот и не провоцировал его. Его манеры нельзя было назвать вызывающими и оскорбительными, хотя в них сквозила уверенность, внушавшая Запораво беспокойство.

– Будешь работать за еду, – прорычал Ястреб. – А теперь убирайся с полуюта. И помни: единственный закон на борту – моя воля.

Улыбка, игравшая на тонких губах Конана, стала шире. Без колебаний, но и без излишней поспешности он повернулся и сошел на шкафут. Он даже не взглянул на Санчу, которая, вся превратившись в слух, во время разговора не сводила с него восторженных глаз.

Когда он оказался на шкафуте, команда обступила его – здесь были сплошь зингарийцы, полуголые, щеголявшие яркими и безвкусными тряпками, заменявшими им одежду, а в ушах у них и на рукоятях кинжалов поблескивали драгоценные камни. Они уже с радостью предвкушали, как станут насмехаться и издеваться над новичком, затеяв освященную временем игру приема его в члены экипажа. Здесь и сейчас ему предстояло выдержать испытание, по итогам которого решится, какое положение в команде он займет. Стоя на полуюте, Запораво уже, похоже, забыл о существовании незнакомца, но Санча по-прежнему с напряженным интересом следила за ним. Подобные сцены были ей не в диковинку, и она знала, что посвящение будет жестоким и, скорее всего, кровавым.

Впрочем, ее знакомство с таким делами можно было счесть весьма и весьма поверхностным в сравнении с тем опытом, которым обладал Конан. Он слабо улыбнулся, спускаясь на шкафут и обводя взглядом свирепые лица людей, столпившихся вокруг. Пират остановился, невозмутимо ожидая дальнейшего развития событий. В таких вещах неизменно соблюдался некий кодекс чести. Если бы он попробовал напасть на капитана, команда разорвала бы его на части, но сейчас они дадут ему шанс победить своего главного забияку в честном бою.

Человек, выбранный для этой роли, протолкался вперед – жилистый здоровяк в красном платке, повязанном на голове наподобие тюрбана. Он с вызовом выпятил массивную челюсть, и на его испещренном шрамами лице отразилась неприкрытая злоба. Каждым взглядом и движением он подчеркивал презрение, которое испытывал к Конану. И его подначки оказались столь же примитивными и грубыми, как и он сам.

– Бараха, да? – злобно оскалился он. – Говорят, там растят собак вместо мужчин. А мы, члены Братства, плюем на них – вот так!

Он плюнул Конану в лицо и схватился за меч.

Движение бараханца оказалось слишком стремительным для того, чтобы за ним можно было уследить. Его кулак размером с кувалду кузнеца с сокрушительной силой врезался в челюсть обидчика, и зингариец, взлетев в воздух, мешком свалился у планшира.

Конан повернулся к остальным. Не считая опасных искорок, вспыхнувших в его глазах, он остался совершенно невозмутимым. Но все издевки и подначки прекратились так же внезапно, как и начались. Матросы подняли своего товарища; сломанная челюсть у него отвисла, а голова бессильно покачивалась из стороны в сторону.

– Клянусь Митрой, да у него шея сломана! – ахнул какой-то чернобородый моряк.

– У вас, флибустьеров, хрупкие кости, – расхохотался пират. – Мы же на Барахе не обращаем внимания на такие шлепки. Ну что, теперь устроим дуэль на мечах или как? Нет? Значит, все в порядке, и мы – друзья, верно?

Пираты хором уверили Конана, что он говорит истинную правду. Мускулистые руки перевалили труп незадачливого драчуна через планшир, и к месту его падения тут же устремился с десяток острых плавников. Конан расхохотался и лениво потянулся, разминая мышцы, совсем как большая сытая кошка, и взгляд его скользнул на верхнюю палубу. Там стояла, облокотившись на поручни, Санча, и ее пухлые алые губы приоткрылись, а в темных глазах светилось жадное любопытство. Солнце светило ей в спину, четко очерчивая ее стройную и гибкую фигурку в коротком платье, которое казалось почти прозрачным. Но вдруг на нее упала мрачная тень Запораво, и он жестом собственника уронил ей тяжелую руку на плечо. Во взгляде, который он метнул на гиганта, стоявшего на шкафуте, читались злоба и вызов; Конан же широко улыбнулся в ответ, словно радуясь удачной шутке, которую никто, кроме него, не понял.

Запораво совершил ту же самую ошибку, которую совершали до него многие аристократы: пребывая в гордом одиночестве на полуюте, он недооценил мужчину на нижней палубе. У него была возможность убить Конана, но он ею не воспользовался, погруженный в собственные невеселые думы. Он не мог себе даже вообразить, что жалкие псы у него под ногами представляют для него угрозу. Запораво слишком долго оставался наверху и раздавил слишком многих своих врагов, так что подсознательно считал себя выше любых махинаций противников, занимавших подчиненное положение.

А Конан и впрямь не доставлял ему никаких неприятностей. Он легко влился в экипаж, ничем не выделялся среди остальных и веселился вместе с ними. Он проявил себя опытным мореходом и доказал, что превосходит силой любого из них. Он работал за троих и всегда первым брался за выполнение самых трудных и опасных задач. И его товарищи начали постепенно во всем полагаться на него. Он не ссорился с ними, а они старались не давать ему повода для ссор. Он играл с ними, мог поставить на кон свой пояс и ножны, выигрывал у них деньги и оружие, а потом со смехом отдавал обратно. И вскоре уже весь экипаж видел в нем лидера полубака[15]. Он не распространялся о том, что заставило его столь поспешно покинуть Бараху, но осознание того, что он способен на кровавые подвиги, ужаснувшие даже тамошнюю дикую стаю, лишь увеличивало уважение, которое питали к нему неукротимые флибустьеры. А он оставался неизменно вежливым и любезным по отношению к Запораво и своим товарищам, не опускаясь до оскорбительного или подобострастного поведения.

Даже самые недалекие члены экипажа поражались разительному контрасту между грубым, неразговорчивым и мрачным командиром и пиратом, который всегда был готов рассмеяться незатейливой шутке, распевал непристойные песенки на дюжине языков, глотал эль, как запойный пьяница, и – на первый взгляд – жил исключительно сегодняшним днем.

вернуться

15

Полубак – здесь: носовой кубрик для матросов.

Знай Запораво о том, что его сравнивают, пусть даже бессознательно, с человеком, обитавшим на нижней палубе, он бы лишился дара речи от гнева. Но он был погружен в собственные раздумья, которые с каждым годом становились все мрачнее и угрюмее, и в грандиозные мечты о будущем; не оставляли его и мысли о девушке, обладание которой доставляло ему горькое удовольствие, впрочем, как и все его наслаждения.

А она все чаще поглядывала на черноволосого гиганта, который на голову превосходил своих товарищей в работе и забавах. Он ни разу не заговорил с нею, но его откровенные взгляды были весьма красноречивы. Она безошибочно улавливала их и спрашивала себя, хватит ли ей отваги, чтобы затеять с ним смертельно опасную игру.

Не так давно она покинула дворцы Кордавы, зато целый мир перемен теперь отделял ее от жизни, которую девушка вела до того, как Запораво похитил ее с горящей каравеллы, ограбленной его волками. Она, избалованная и обожаемая дочь герцога Кордавы, на собственном опыте узнала, что это такое – быть игрушкой буканьера. Благодаря тому, что оказалась достаточно гибкой, чтобы гнуться, не ломаясь, она выжила там, где умирали другие женщины. Еще и потому, что была молода и полна жизни, она научилась находить удовольствие даже в своем существовании.

Жизнь была переменчивой, неопределенной, похожей на сон, полной резких контрастов боя, грабежа, убийства и бегства. А красная пелена, заволакивающая сознание Запораво, делала ее еще более непредсказуемой, чем у рядового флибустьера. Никто не знал, в чем состоят его планы. Сейчас они покинули хорошо изученные и нанесенные на карту побережья и все дальше углублялись в океанские просторы, от которых старались держаться подальше даже самые отчаянные искатели приключений. С начала времен сюда плыли корабли, но только для того, чтобы исчезнуть навсегда. Хорошо знакомые воды и земли остались позади, и теперь перед ними вот уже который день простиралась бескрайняя океанская ширь. Здесь не было добычи – не было городов или кораблей, которые можно было разграбить и сжечь. Люди роптали, хотя и старались сделать так, чтобы их недовольство не достигло ушей безжалостного капитана, который день и ночь или расхаживал по полуюту, погруженный в мрачное молчание, или рассматривал древние карты и пожелтевшие от времени свитки, или перелистывал фолианты, составленные из изъеденных червями листов пергамента. Иногда он заговаривал с Санчей, горячечно и бессвязно, как ей казалось, о потерянных континентах и сказочных островах, скрывающихся в неизведанных далях безымянных морей, где рогатые драконы охраняют покой сокровищ, собранных в незапамятные времена древними королями.

Санча слушала его речи, не понимая ни слова, зябко обхватив стройные коленки. Мысли ее то и дело уносились от бессвязных слов ее мрачного спутника к бронзовокожему гиганту, чей смех казался ей сочным и заразительным, как дуновение морского ветерка.

Но однажды, по прошествии многих унылых и тоскливых недель, на западном горизонте из моря показалась земля, и на рассвете они бросили якорь в неглубоком заливе. Перед ними простирался пляж, похожий на белую полоску, отделявшую гряду невысоких покатых холмов, поросших буйной зеленью, от синей глади моря. Налетевший ветер принес на своих крыльях аромат экзотических фруктов и специй, и Санча захлопала в ладоши от восторга, предвкушая, как сойдет на берег. Но радость девушки быстро сменилась досадой и разочарованием, когда Запораво приказал ей оставаться на борту до тех пор, пока не пришлет за ней. Он никогда не объяснял, почему принимает то или иное решение, так что о причинах она могла только гадать, если только это был не дьявол, обитавший в самых потаенных уголках его души и частенько заставлявший капитана причинять девушке зло просто так, из извращенного удовольствия.

Вот так и получилось, что она маялась неудовлетворенной тоской на полуюте и смотрела, как матросы на шлюпках изо всех сил гребут к берегу, рассекая гладь залива, которая в лучах утреннего солнца походила на расплавленный жадеит. Она видела, как они дружно выпрыгнули на песок, исполненные подозрений, с оружием наготове, пока несколько матросов прочесывали рощу, начинавшуюся сразу же за пляжем. Она обратила внимание на то, что среди них был и Конан. Не узнать высокую загорелую фигуру с мягкой кошачьей походкой было невозможно. Поговаривали, что он был настоящим дикарем, киммерийцем, одним из представителей племени варваров, обитавших на склонах голых и неприветливых гор далеко на севере, чьи набеги повергали в ужас их более цивилизованных южных соседей. По крайней мере, ей казалось, что есть в нем некая варварская жизненная сила, выделявшая его среди прочих.

С берега все громче доносились голоса, поскольку тишина и безлюдье изрядно ободрили буканьеров. Они рассеялись по пляжу в поисках фруктов. Санча видела, как они залезают на деревья или роются под ними, и у нее потекли слюнки. Она сердито топнула ножкой и выругалась с горячностью и умением, обретенным благодаря близкому соседству с невоздержанными на язык спутниками.

Мужчины на берегу и в самом деле отыскали фрукты и теперь жадно поглощали их, причем один сорт, с золотистой кожурой, показался им особенно вкусным. А вот Запораво, похоже, фрукты не заинтересовали. Лазутчики донесли, что в окрестностях не замечено ни людей, ни зверей, и он остался стоять на берегу, глядя на поросшие травой невысокие склоны, чередой убегающие к горизонту. Потом, коротко отдав какое-то распоряжение, он поправил перевязь с мечом и пошел к деревьям. Его спутник, очевидно, позволил себе не согласиться с тем, что командир идет один, за что получил сильный удар в лицо.

У Запораво же имелись веские причины соблюдать секретность. Он хотел знать, не является ли этот остров тем самым, что упомянут в таинственной и загадочной «Книге Скелоса», на котором, по преданию, вот уже многие века странные чудовища стерегут склепы, битком набитые золотые слитками с вырезанными на них иероглифами. Опять же, в силу известных лишь ему одному резонов, он не желал делиться полученным знанием – в случае, если оно окажется верным, – ни с кем, и меньше всего с собственным экипажем.

Санча, внимательно наблюдавшая за ним с полуюта, видела, как он скрылся из глаз под густыми кронами деревьев. Вскоре она заметила, как Конан, бараханец, повернулся, окинул быстрым взглядом людей, рассеявшихся по берегу, и поспешил вслед за Запораво, исчезнув в густой зелени.

В Санче проснулось любопытство. Она ждала, что мужчины вот-вот появятся, но этого не случилось. А моряки тем временем беззаботно бродили по берегу, а кое-кто даже отправился вглубь острова. Многие прилегли в тенечке вздремнуть. Время шло, а девушка все так же безостановочно мерила шагами палубу. Солнце припекало все жарче, несмотря на навес, растянутый над полуютом. Под ним было тихо, душно и дьявольски скучно, а всего в нескольких ярдах, за полоской сверкающей синью воды, ее манила прохладная тень растущих на берегу деревьев и раскинувшихся за ними зеленых лугов. Кроме того, Санче нестерпимо хотелось разгадать загадку исчезновения Запораво и Конана.

Девушка хорошо знала, какое наказание ее ожидает, если она ослушается своего господина, и долго терзалась сомнениями, не зная, на что решиться. В конце концов, она сказала себе, что в данном случае непослушание стоит порки, которую мог устроить ей Запораво, и, не тратя больше времени на бесплодные размышления, скинула свои сандалии из мягкой кожи и выскользнула из коротенького платья, оставшись на палубе в костюме Евы. Перебравшись через планшир и скользнув вниз по якорной цепи, она погрузилась в воду и поплыла к берегу. Несколько мгновений она постояла на берегу, довольно жмурясь и ощущая босыми ногами нагретый песок, а потом стала высматривать членов экипажа. Санча заметила лишь немногих на некотором удалении от себя в обоих концах пляжа. Многие уже спали под деревьями, сжимая в руках недоеденные золотистые фрукты. Она еще подумала, с чего бы это матросы завалились спать среди бела дня.

Никто не остановил ее, когда она пересекла белую полоску песка и вошла под навес зеленой листвы. Деревья, как она вскоре убедилась, росли кучками, между которыми вдаль убегали поросшие травой склоны. По мере того как она все дальше уходила вглубь острова, вслед за Запораво, вокруг нее раскинулись манящие просторы, складка за складкой теряющиеся вдали, поросшие сочной травой и усеянные кое-где небольшими рощицами. Склоны прочерчивали неглубокие овраги, также заросшие травой. Создавалось впечатление, что постепенно они переходят сами в себя; перспектива открывалась необычная и исключительная, одновременно широкая и ограниченная. И над окружающими просторами раскинула крылья сонная тишина.

И вдруг девушка оказалась на покатой вершине холма, в окружении высоких деревьев, и ощущение волшебной сказки внезапно исчезло, вдребезги разбитое зрелищем, представшим перед Санчей на измятой и забрызганной красным траве. Она невольно вскрикнула и отпрянула, но потом осторожно двинулась вперед, дрожа всем телом и глядя в одну точку расширенными от испуга глазами.

На траве неподвижно лежал Запораво, устремив невидящий взгляд в небо над собой, и в груди у него зияла огромная рана. Рядом с безжизненно замершей рукой валялся его меч. Ястреб в последний раз спикировал на добычу.

Нельзя сказать, что Санча совсем уж не испытывала никаких чувств, глядя на бездыханное тело своего хозяина и повелителя. У нее не было причин любить его, тем не менее, ее обуревали эмоции, свойственные всякой девушке, увидевшей труп мужчины, который первым обладал ею. Она не заплакала и не испытала ни малейшего желания лить слезы, но ее охватила сильная дрожь, сердце замерло в груди, и она с трудом удержалась от того, чтобы не впасть в истерику.

Она огляделась по сторонам в поисках человека, которого рассчитывала увидеть. Но ее по-прежнему окружала лишь стена высоченных лесных гигантов да небесная ширь над головой. Быть может, тот, кто убил флибустьера, и сам с трудом убрался отсюда, получив смертельную рану? Но на поляне не было видно никаких кровавых следов.

Девушка в растерянности вглядывалась в заросли зеленых великанов, как вдруг замерла на месте, расслышав шелест зеленой листвы, которого не мог вызвать ветер. Она шагнула к деревьям, пристально всматриваясь в их тенистые глубины.

– Конан? – неуверенно позвала она; собственный голос показался ей чужим и слабым в звенящей тишине, которая вдруг стала угрожающей.

У нее задрожали коленки, когда она поняла, что ее охватывает паника.

– Конан! – в отчаянии вскричала она. – Это я, Санча! Пожалуйста, Конан… – Голос ее сорвался.

В карих глазах девушки застыл безымянный ужас. Ее красные как коралл губы раздвинулись в беззвучном крике. Руки и ноги отказались ей повиноваться; ей надо было бежать из последних сил, но она не могла пошевелиться. Она лишь беззвучно кричала, но ее никто не слышал.

2

Когда Конан увидел, как Запораво в одиночку вошел в лес, то понял, что шанс, которого он так долго и терпеливо ждал, наконец-то представился. Он не стал есть фрукты, не участвовал в шумной возне, которую устроили его товарищи; все свои силы и способности он направил на слежку за вожаком буканьеров. Привыкшие к перепадам настроения Запораво, его люди не слишком удивились, когда капитан решил исследовать неизвестный и, возможно, враждебный остров в одиночку. Они принялись развлекаться и не заметили, как Конан, осторожно, как пантера, отправился в лес по следам вожака.

Конан сознавал влияние, которым пользовался среди членов экипажа. Но он еще не завоевал право бросить капитану вызов и победить его на дуэли, поскольку не принимал участия в абордажных боях и налетах. В этих безлюдных водах ему не представилось возможности заявить о себе в соответствии с кодексом флибустьеров. Он понимал, что если открыто выступит против вожака, команда встанет на сторону капитана. Но понимал он и другое – если он тайком убьет Запораво, оставшиеся без лидера моряки не станут хранить верность погибшему капитану. В таких волчьих стаях главным становился тот, кто сумел остаться в живых.

Итак, он следовал за Запораво с мечом в руке и жаждой в сердце, пока не вышел на ровную площадку на вершине холма, окруженную высокими деревьями, меж стволов которых виднелись поросшие травой склоны, теряющиеся в голубой дымке вдали. На середине площадки стоял Запораво; почувствовав, что за ним следят, капитан резко обернулся, положив руку на эфес меча.

Буканьер выругался:

– Собака, почему ты следишь за мной?

– Ты что, сошел с ума, если не понимаешь? – рассмеялся Конан, быстро приближаясь к своему бывшему командиру. Губы его улыбались, а в синих глазах плясали жаркие искры.

Изрыгая богохульства, Запораво выхватил меч из ножен, и сталь зазвенела о сталь, когда бараханец бесстрашно атаковал его. Клинок Конана выписывал сверкающие круги смерти над его головой.

Запораво был ветераном тысяч боев на море и на суше. Во всем мире не найти было другого человека, столь же искушенного в искусстве владения мечом. Но и он еще никогда не сталкивался с клинком, который направляла рука со стальными мускулами, рука воина, вскормленного в диких землях за пределами цивилизованного мира. Его искусству бойца противостояли быстрота и сила, не свойственные цивилизованному человеку. Манера ведения боя у Конана отличалась чрезвычайным своеобразием, но при этом была врожденной и интуитивной, как у лесного волка. Обманные движения меча оказались столь же бесполезными против дикой ярости, как и умение чемпиона по боксу – против нападающей пантеры.

Запораво сражался за свою жизнь так, как никогда раньше. Напрягая все силы, чтобы парировать выпады меча противника, сыпавшиеся на него с быстротой молнии, он пропустил удар по собственному лезвию у самого эфеса и тут же ощутил, как онемела его рука до самого плеча. За этим ударом последовал стремительный выпад, нанесенный с такой силой, что лезвие клинка пробило его кольчугу, словно та была сделана из бумаги, разорвало ребра и пронзило ему сердце. Губы капитана искривились в болезненной гримасе, но, верный себе до последнего вздоха, он не издал ни звука. Он умер еще до того, как его тело тяжело рухнуло на примятую траву, разбрызгивая алые капли крови, сверкающие подобно крошечным рубинам в лучах полуденного солнца.

Конан стряхнул алые капли со своего меча, широко улыбнулся в неподдельной радости и потянулся, как большая кошка, – и вдруг замер, а выражение удовлетворения на его лице сменилось ошеломлением. Он стоял неподвижно, как статуя, держа меч в опущенной руке.

Подняв глаза от простертого у его ног тела поверженного врага, он рассеянным взором обвел стену окружающих деревьев и покатые склоны за ними. Он увидел нечто невероятное – невозможное и необъяснимое. На склоне далекого холма появилась обнаженная фигура чернокожего, которая несла на плече такую же обнаженную фигуру, только белую. Призрак исчез столь же внезапно, как и появился, оставив Конана недоумевать, уж не обманывает ли его зрение.

Пират вздрогнул и стряхнул с себя оцепенение. Он неуверенно взглянул в ту сторону, откуда пришел, и выругался. Он был ошеломлен, даже растерян – если это слово можно применить к человеку с такими железными нервами, как у него. Посреди экзотического пейзажа возник странный и блуждающий призрак. Конан не усомнился ни в собственном здравомыслии, ни в своем зрении. Он знал, что минуту назад видел нечто чуждое этому миру и необъяснимое: сам факт появления чернокожей фигуры, бегущей по гребню холма с белым пленником на плече, казался достаточно странным и даже диким, но при этом чернокожий был еще и неестественно высок.

С сомнением покачав головой, Конан зашагал туда, где только что видел фигуру незнакомца. Он не думал о том, правильно ли поступает; в нем заговорило любопытство, и он отправился на разведку.

Склоны, поросшие травой и деревьями, ложились ему под ноги. Они постепенно повышались, а сам он с монотонной и удручающей регулярностью то поднимался, то опускался по пологим скатам. Попадавшиеся ему на пути неглубокие ложбины и россыпи округлых валунов казались бесконечными. Но вот наконец он поднялся, очевидно, на самую высокую точку на острове и замер, увидев впереди зеленые сверкающие стены и башни, которые настолько хорошо сливались с окружающим пейзажем, что оставались совершенно неразличимыми с любого другого места, кроме того, где стоял он.

Конан заколебался, положив ладонь на эфес меча, а потом пошел вперед, подгоняемый любопытством. Подойдя к высокому арочному проему в изгибающейся стене, он никого не увидел. Дверей в проеме не было. С опаской заглянув внутрь, пират увидел обширный двор, покрытый травяным ковром и окруженный стеной из зеленого полупрозрачного вещества. В ней виднелось множество арочных проходов. Ступая на цыпочках и держа меч наготове, он выбрал наугад одну из арок, оказавшись в таком же круглом дворе, что и предыдущий. Поверх внутренней стены Конан увидел остроконечные башенки непривычной формы. Одна из этих башенок была построена так, что нависала над тем двором, в котором он очутился, и вдоль стены к ней вела широкая лестница. Он стал подниматься по ступеням, спрашивая себя, происходит ли это с ним наяву или же ему снится ночной кошмар, навеянный черным лотосом.

Поднявшись наверх, Конан оказался на чем-то вроде балкона с балюстрадой или выступа, обнесенного стенами; что именно это было, он так и не решил для себя. Отсюда он уже мог в подробностях рассмотреть башенки, но это ему ничего не дало – их переплетения выглядели совершенно бессмысленными. По коже у варвара пробежал холодок, когда он понял, что их проектировали и строили отнюдь не человеческие руки. В их архитектуре присутствовали и симметрия, и система, но это была безумная симметрия, а система выглядела чуждой человеческому разуму. Что же касается общего плана всего города, замка или как он там назывался на самом деле, то с верхней площадки Конан видел множество открытых двориков, круглых по большей части, окруженных стенами, которые соединялись друг с другом арочными проемами и группировались вокруг фантастических остроконечных башенок в центре.

Отвернувшись и взглянув в другую сторону, он испытал настоящий шок и стремительно присел, прячась за парапетом балкона и с изумлением глядя вниз.

Балкон, или выступ, был выше противоположной стены, и поэтому он мог заглянуть поверх нее в соседний дворик, тоже поросший ровной густой травой. Внутренняя сторона той стены отличалась от прочих увиденных им тем, что ее поверхность была не ровной и гладкой, а усеянной длинными выемками, на которых располагались небольшие предметы, разглядеть которые он со своего места не мог.

Впрочем, эта стена в данный момент занимала Конана меньше всего. Его внимание привлекла группа существ, сидящих на корточках вокруг темно-зеленого пруда посреди дворика. Эти создания были чернокожими и обнаженными, сложением очень похожими на людей, но при этом самый низкорослый из них, выпрямившись, оказался бы на две головы выше Конана, который тоже не отличался маленьким ростом. Они были скорее стройными и поджарыми, нежели массивными, хорошо сложенными, без явных признаков отклонений в физическом развитии, если, конечно, не считать таковым их высокий рост. Но даже с большого расстояния Конан уловил их дьявольскую одержимость. Все-таки это были не люди.

Между ними, съежившийся и голый, стоял юноша, в котором Конан узнал самого молодого матроса из команды «Расточителя». Выходит, он и был тем самым пленником, которого пират видел, когда его несли по склону холма. Конан не слышал звуков борьбы и не увидел пятен крови на руках или вообще каких-либо ран на гладкой коже черных гигантов. Очевидно, в то время как его товарищи остались на берегу, юноша забрел вглубь острова, где его и взял в плен чернокожий громила, сидевший в засаде. Конан мысленно называл гигантов «чернокожими» за неимением лучшего определения; он интуитивно догадывался, нет, был уверен, что эти высокие существа – не люди, в его понимании, по крайней мере.

До него не долетало ни звука. Чернокожие кивали и жестикулировали, но, похоже, они не разговаривали друг с другом – словами, во всяком случае. Один из них, сидевший на корточках перед съежившимся юношей, держал в руках что-то вроде тоненькой дудочки. Он поднес ее к губам и подул в нее, хотя Конан опять же не различил ни звука. Но зингарийский юноша что-то почувствовал или услышал, отчего съежился еще сильнее. Он извивался и дергался, словно в агонии, но вот в подергивании его рук и ног стала проявляться некая ритмичность. Подергивание быстро перешло в судорожную дрожь и рывки, опять же ритмичные и регулярные. Юноша пустился в пляс – так танцует кобра под музыку, которую наигрывает на дудочке факир. Но в этом танце не было радости и самозабвения. В нем присутствовала какая-то обреченная отрешенность, смотреть на которую было страшно. Конану казалось, будто неслышная мелодия дудочки ухватила похотливыми пальцами душу юноши и, причиняя мучительную боль, вырвала из нее все проявления внутренней тайной страсти. Танец напоминал непристойные подергивания и сладострастные судороги, как будто самые сокровенные помыслы сочились сквозь поры; это было желание без удовольствия, боль, породнившаяся с похотью. Конан смотрел на танец и видел перед собой разоблачение души, когда становятся явными все ее темные и неприличные тайны и секреты.

Конана охватило отвращение, к горлу подкатила тошнота. Будучи первозданно чистым и невинным, как лесной волк, он тем не менее знал о существовании извращенных пороков цивилизации. Он бывал во многих городах Заморы и водил знакомство с женщинами Города Грехов, как называли Шадизар. Но сейчас на его глазах разворачивалось космическое по своим масштабам злодейство, выходящее далеко за пределы обычного человеческого упадка и вырождения, – он видел перед собой порочный побег на древе жизни, развивающийся по законам, понять которые человеческому разуму было не суждено. Его приводили в ужас не болезненные рывки и подергивания измученного тела, а вселенская гнусность этих созданий. Они оказались способны вытащить на свет все секреты, что таились в неведомых глубинах человеческой души, да еще и получать удовольствие, выставляя напоказ вещи, один намек на которые казался невозможным и недопустимым даже в ночных кошмарах.

Внезапно чернокожий мучитель отложил свою дудочку в сторону и встал на ноги, возвышаясь над извивающейся белой фигурой. Жестоко схватив юношу за шею и за ногу, гигант поднял его над собой и сунул головой в зеленый омут. Конан успел заметить, как блеснуло его белое тело в зеленоватой толще, пока чернокожий великан держал юношу под водой, не давая ему глотнуть воздуха. В этот миг остальные чернокожие вдруг зашевелились, и Конан поспешно присел, прячась за балюстрадой и не осмеливаясь высунуться из-за нее, чтобы его не увидели.

Но в конце концов любопытство победило, и он осторожно выглянул их своего укрытия. Чернокожие как раз выходили через арку в соседний дворик. Один из них положил что-то на выступ стены, и Конан понял, что это – тот самый гигант, который мучил юношу. Он был выше остальных, и на голове у него красовалась украшенная драгоценными камнями повязка. А вот зингариец исчез без следа. Гигант последовал за своими товарищами, и вскоре Конан увидел, как они минуют тот самый арочный проход, через который он попал в этот замок ужаса, а потом шагают по зеленым склонам в ту сторону, откуда пришел он. Оружия у них не было, но он догадался, что они замыслили устроить флибустьерам очередную неприятность.

Но прежде чем отправиться на выручку ничего не подозревающим буканьерам, он должен был разузнать, что сталось с юношей. Пират надеялся, что в башнях и двориках не осталось никого, кроме него самого.

Он быстро спустился вниз по лестнице, пересек дворик и вышел через арку на ту площадку, которую только что покинули чернокожие. Теперь он ясно видел, что представляет собой стена с полочками. Ее усеивали узкие выступы, высеченные, похоже, из цельного камня, и на них стояли тысячи крошечных серых фигурок людей. Размерами они были не больше ладони, но вырезаны с таким тщанием, что Конан узнал в них представителей разных рас и народностей – зингарийцев, аргосийцев, офирейцев и кушитских корсаров. Последние были черного цвета, так как их оригиналы тоже были черными. Конану стало не по себе, пока он рассматривал эти маленькие немые и незрячие изваяния. Была в них некая реальная схожесть с живыми людьми, которая не давала ему покоя. Он осторожно потрогал некоторые из них, но решить, из какого материала они изготовлены, так и не смог. Они походили на окаменевшую кость, но киммериец не представлял, откуда поблизости могло взяться такое количество нужного вещества, чтобы его можно было использовать без оглядки.

Он обратил внимание на то, что представители известных ему народов находятся на самых верхних полках. Нижние выступы занимали незнакомые изваяния. Они представляли собой либо полет фантазии скульптора, либо собирательные образы давно исчезнувших и забытых рас.

Нетерпеливо тряхнув головой, Конан повернулся к пруду. В круглом дворике спрятаться было негде; поскольку тела юноши видно не было, оставалось предположить, что оно лежит на дне омута.

Подойдя к неподвижному зеленому зеркалу, он уставился на его сверкающую поверхность. Она походила на толстое зеленоватое стекло, чистое и прозрачное, но отчего-то казавшееся призрачным. Небольшой по размерам пруд представлял собой колодец правильной формы, окруженный бортиком из зеленого жадеита. Глянув вниз, он увидел покатое дно, хотя судить о глубине омута было затруднительно. Впрочем, пруд производил впечатление очень глубокого водоема – Конан даже испытал приступ головокружения, как будто смотрел в бездну. То, что он видел дно, озадачило его; впрочем, оно лежало далеко внизу, иллюзорное и туманное, но тем не менее различимое вполне отчетливо. У него создалось впечатление, что время от времени зеленоватая толща воды начинает светиться, но сказать, так ли это на самом деле, пират не мог. Впрочем, в одном он уверился совершенно точно – пруд был пуст.

Но куда же, во имя Крома, подевался несчастный юноша, которого так жестоко утопили в омуте? Выпрямившись, Конан нащупал эфес меча и вновь внимательно осмотрел дворик. Взгляд его остановился на одной из самых верхних полок. Именно туда, как он видел своими глазами, высокий чернокожий гигант что-то поставил – и вдруг на лбу у Конана выступил холодный пот.

Неуверенно, как будто притягиваемый магнитом, пират подошел к сверкающей стене. Ошеломленный подозрением, слишком страшным и невероятным, чтобы его можно было облечь в слова, он в растерянности уставился на последнюю фигурку на выступе. Черты ее были ужасающе знакомыми, чтобы он мог ошибиться. На него незрячими глазами смотрел уменьшившийся в размерах, неподвижный и окаменевший зингарийский юноша. Конан отшатнулся, потрясенный до глубины души. Рука с мечом опустилась, словно парализованная, и он, открыв рот, во все глаза смотрел на фигурку, ошеломленный жутким открытием, осознать которое его разум отказывался.

Но сомнений больше не осталось: тайна крошечных фигурок раскрылась, хотя теперь возник еще более страшный вопрос – кем были чернокожие существа, владевшие столь отвратительным секретом превращения?

3

Конан не знал, сколько времени он простоял вот так, в тупом оцепенении. Чей-то голос вывел его из забытья, женский голос, который звучал все громче и громче, как будто его обладательница приближалась к нему. Конан узнал его, и чары моментально рассеялись.

Одним прыжком он подскочил к стене и принялся карабкаться по выступам, расшвыривая фигурки, чтобы освободить место для ног. Еще один прыжок – и он подтянулся на руках, ложась животом на гребень стены. Она оказалась наружной; он смотрел вниз на зеленый луг, окружающий замок.

По траве шагал чернокожий гигант. Под мышкой он нес брыкающуюся пленницу с таким видом, с каким взрослый мог бы нести непослушного ребенка. Это была Санча. Темные волосы девушки растрепались, и ее оливковая кожа резко контрастировала с блестящим черным эбонитом, из которого был отлит ее похититель. Он не обращал ровным счетом никакого внимания на ее крики и попытки освободиться, целеустремленно направляясь к внешнему арочному проходу.

Когда он исчез внутри, Конан бесстрашно спрыгнул со стены и скользнул в арку, которая выходила в дальний дворик. Присев там, он увидел, как гигант шагнул на площадку с прудом, по-прежнему не выпуская свою брыкающуюся пленницу. Теперь пират мог в подробностях рассмотреть чернокожего гиганта.

Безупречная симметрия его тела с близкого расстояния выглядела еще более впечатляющей. Под эбонитовой кожей перекатывались длинные округлые мышцы, и Конан ни на миг не усомнился в том, что гигант способен разорвать обычного человека пополам голыми руками. Ногти на пальцах тоже можно было использовать как оружие, потому что они отросли и стали длинными, подобно когтям дикого зверя. Лицо представляло собой маску, вырезанную из эбенового дерева. Глаза с мерцающими зрачками имели необычный золотистый оттенок. А вот лицо было явно нечеловеческим, с чертами, отмеченными печатью зла, превосходившего все представления о злобе, свойственной человеческой породе. Существо не было человеком – и не могло быть; Конан смотрел на росток жизни, пробившийся из неведомых кощунственных глубин, – порочное извращение эволюционного развития.

Гигант опустил Санчу на траву, где она и свернулась клубочком, плача от боли и страха. Он огляделся, словно бы пребывая в затруднении, и золотистые глаза его сузились, когда он заметил разбросанные и опрокинутые фигурки на полочках. Великан наклонился, схватил свою пленницу за шею и за ногу и целеустремленно зашагал к пруду. Конан выскользнул из своего укрытия и, быстрый как ветер смерти, понесся по травянистому газону.

Гигант резко развернулся, и глаза его вспыхнули, когда он увидел бронзовокожего мстителя, мчащегося прямо на него. От изумления его хватка ослабла, и Санча беспомощно выскользнула у него из рук и повалилась на траву. Ручищи с когтями сжались и метнулись вперед, но Конан пригнулся, избегая их смертельных объятий, и вонзил меч в пах гиганту. Чернокожий рухнул, как подрубленное дерево, разбрызгивая кровь, а в следующий миг Конан все-таки угодил в судорожные тиски – это Санча вскочила с земли и крепко обняла его, дрожа от страха и истерического облегчения.

Он выругался, стараясь освободиться, но его враг был уже мертв: золотистые глаза его остекленели, а длинные эбеновые конечности перестали подергиваться.

– Ох, Конан, – всхлипывала Санча, цепляясь за него руками и ногами, – что теперь с нами будет? Кто эти чудовища? Неужели мы попали в ад, а это был дьявол?..

– Тогда здешнему аду нужен новый дьявол, – злорадно ухмыльнулся бараханец. – Но как ты попала к нему в лапы? Или они захватили корабль?

– Не знаю. – Девушка попыталась утереть слезы, нащупывая юбку, но потом вспомнила, что лишилась ее. – Я приплыла на берег. Я видела, как ты пошел в джунгли за Запораво, и отправилась по вашим следам. Я нашла капитана… Это… это ты… его…

– Кто же еще? – фыркнул он. – И что дальше?

– Я заметила шевеление меж деревьев, – девушка содрогнулась, – и подумала, что это ты. Я окликнула тебя, а потом увидела… увидела это черное существо. Оно, как гигантская человекообразная обезьяна, сидело среди ветвей и плотоядно смотрело на меня. Это был кошмар; у меня не было сил убежать. Все, что я могла, – это кричать. Потом оно спрыгнуло с дерева и схватило меня… ой-ой-ой! – Санча закрыла лицо руками: страшные воспоминания были еще слишком свежи в ее памяти.

– Что ж, нам пора убираться отсюда, – проворчал Конан и взял ее за запястье. – Идем, мы должны вернуться к экипажу…

– Почти вся команда спала на берегу, когда я вошла в лес, – сказала она.

– Спала? – недоуменно переспросил он. – Почему, дьявол их разбери?

– Слышишь? – Она замерла, являя собой воплощение страха.

– Слышу! – резко бросил он. – Это стон! Подожди!

Он вновь влез на стену и, свесившись с нее, выругался с такой яростью, что Санча побледнела. Чернокожие возвращались, но не одни и не с пустыми руками. Каждый нес на себе обмякшую человеческую фигуру, а кое-кто – даже две. Пленниками оказались флибустьеры; они не подавали признаков жизни, если не считать непроизвольных судорожных движений или подергиваний. Конан мог бы запросто счесть их мертвыми. Их разоружили, но не раздели догола; один из чернокожих тащил связку мечей в ножнах. Изредка кто-либо из моряков издавал приглушенный стон, словно пьяный, забывшийся тяжелым сном.

Конан бешено огляделся по сторонам, как угодивший в западню волк. Из двора с прудом выходили три арки. Чернокожие ушли отсюда через восточный проем, и через него же они, скорее всего, и вернутся. Сам он попал сюда через южную арку. В западной арке Конан прятался, и у него не было времени посмотреть, что находится за ней. Но теперь, невзирая на свое полное невежество относительно устройства замка, он должен был принять решение немедленно.

Спрыгнув со стены, он принялся в спешке расставлять опрокинутые фигурки по местам, затем подтащил труп своей жертвы к омуту и сбросил в него. Тело немедленно пошло ко дну и, наблюдая, Конан поневоле содрогнулся, видя, как оно сжимается и каменеет. Потом он схватил свою спутницу за руку и поспешно повлек ее за собой к южным воротам, где девушка взмолилась, чтобы он объяснил ей, что здесь происходит.

– Они усыпили экипаж, – быстро ответил пират. – У меня нет никакого плана, но мы спрячемся где-нибудь и станем наблюдать. Если они не заглянут в пруд, то, быть может, не узнают о нашем присутствии.

– Но они непременно заметят кровь на траве!

– Может, они решат, что это кто-нибудь из их дьяволов пролил ее, – откликнулся он. – Как бы там ни было, придется рискнуть.

Они находились в том самом дворе, из которого он наблюдал за пытками юноши, и Конан поспешно повел девушку вверх по лестнице, выходившей на южную стену, после чего заставил ее присесть за балюстрадой балкона; укрытие было не ахти каким, но лучшее искать было некогда.

Не успели они устроиться, как дворик заполнили чернокожие. У подножия лестницы раздался громкий лязг, и Конан замер, схватившись за меч. Но чернокожие прошли через арку в южной стене, и до слуха пирата с девушкой донеслись глухие удары и стоны. Гиганты сбрасывали своих жертв на траву. Санча уже готова была разразиться истерическим хихиканьем, и Конан поспешно зажал ей рот ладонью, чтобы она не выдала их присутствия.

Спустя некоторое время они услышали топот множества ног, после чего вновь воцарилась тишина. Конан осторожно выглянул из-за балюстрады. Двор был пуст. Чернокожие опять собрались подле пруда в соседнем дворике, рассевшись вокруг него на корточках. Похоже, они не обращали никакого внимания на пятна крови на траве и жадеитовом бортике омута. Очевидно, в этом не было ничего необычного. В пруд они тоже не заглядывали. Они были заняты тем, что устроили собственный конклав: высоченный чернокожий опять заиграл на своей позолоченной дудочке, а его спутники, неподвижные, как эбеновые статуи, внимали его музыке.

Взяв Санчу за руку, Конан потащил ее за собой вниз по лестнице, пригибаясь, чтобы голова его не была видна над балюстрадой. Дрожащая девушка послушно последовала за ним, со страхом поглядывая на арку, которая вела во дворик с прудом, но сейчас через нее – поскольку она смотрела под углом – не было видно ни омута, ни мрачной толпы вокруг него. У подножия лестницы кучей были свалены мечи зингарийцев. Тот грохот и лязг, что они слышали, возник тогда, когда чернокожие побросали на траву захваченное оружие.

Конан увлек Санчу за собой к юго-восточной арке, и они неслышно пересекли один дворик и нырнули в соседний. Здесь валялись бесчувственные флибустьеры, топорща усы и поблескивая драгоценными камешками в серьгах. То один, то другой начинали шевелиться и негромко стонали. Конан склонился над ними, и Санча опустилась рядом на колени, упершись руками в бедра.

– Что это за сладковатый запах? – нервно спросила она. – Он идет у них изо рта.

– Это те проклятые фрукты, что они съели, – негромко ответил он. – Я помню их аромат. Должно быть, они действуют, как черный лотос, который погружает людей в сон. Клянусь Кромом, они просыпаются – но они не вооружены, а мне почему-то кажется, что эти черные дьяволы не станут ждать долго и скоро испробуют на них свою магию. И что смогут им противопоставить наши парни, не имея оружия и еще толком не придя в себя?

Он на мгновение задумался, сосредоточенно нахмурившись, а потом с такой силой сжал хрупкое оливковое плечо Санчи, что та поморщилась от боли.

– Послушай! Я уведу этих черных свиней в другую часть замка и займу их там чем-нибудь. А ты тем временем разбуди этих идиотов и дай им оружие – по крайней мере, у них будет шанс победить в бою. Сможешь сделать то, о чем я тебя прошу?

– Я… я… не знаю! – запинаясь, выпалила она, вздрагивая от ужаса и даже не сознавая, что говорит.

С проклятием Конан схватил ее за волосы и так встряхнул девушку, что стены заплясали у нее перед глазами.

– Ты должна сделать это! – прошипел он. – Это наш единственный шанс!

– Я постараюсь! – выдохнула она, и он, кивнув в знак согласия и ободряюще хлопнув ее пониже спины, скользнул прочь.

Через несколько мгновений, пригнувшись, он уже заглядывал в арку, которая выходила во двор с омутом, высматривая своих врагов. Они по-прежнему сидели вокруг пруда, но уже начали проявлять признаки зловещего нетерпения. Со двора, где лежали одурманенные буканьеры, до него донеслись их стоны, становившиеся все громче и перемежающиеся невнятными ругательствами. Он напряг мышцы и присел, готовясь ринуться вперед, как пантера, и легко дыша сквозь стиснутые зубы.

Гигант с украшенной драгоценными камнями повязкой выпрямился и оторвал от губ дудочку – и в следующий миг Конан одним тигриным прыжком покрыл разделяющее их расстояние. Не мешкая, он принялся раздавать удары направо и налево, опять же похожий на атакующего тигра: его клинок блеснул трижды, прежде чем кто-либо из чернокожих успел опомниться, после чего он отпрыгнул и стремглав понесся через двор. Позади него на траве остались лежать неподвижно три черные фигуры с разрубленными черепами.

Но хотя его яростное и внезапное нападение застало их врасплох, те, кто уцелел, быстро пришли в себя. Они уже наступали ему на пятки, когда он вбегал в западную арку, и их длинные ноги стремительно сокращали дистанцию. Конан, однако, не сомневался в том, что сумеет убежать от них, но не в этом состояла его цель. Он намеревался заставить их как можно дольше гоняться за собой, давая тем самым Санче время растолкать и вооружить зингарийцев.

Вбежав в соседний двор через западную арку, Конан выругался. Эта площадка отличалась от виденных им ранее. Она была не круглой, а восьмиугольной, и тот проем, через который он попал сюда, служил единственным входом и выходом.

Обернувшись, он увидел, что вся свора уже последовала за ним; в проеме арки стояло несколько фигур, а остальные, растянувшись в цепь, приближались к нему. Не выпуская их из виду, киммериец стал медленно пятиться к северной стене. Цепь выгнулась полукругом, загоняя его в угол. Он продолжал отступать, но все медленнее и медленнее, подметив, что расстояние между его преследователями увеличивается. Они опасались, что он попробует обежать их сбоку, и потому растягивали цепь, чтобы не дать ему такой возможности.

Он смотрел на них со спокойствием матерого волка, а когда пришло время действовать, ударил со стремительностью молнии прямо в центр полукруга. Гигант, загораживавший ему проход, рухнул навзничь, разрубленный чуть ли не до пояса, и пират проскочил сквозь строй, прежде чем чернокожие справа и слева успели прийти на помощь своему поверженному товарищу. Группа в арке приготовилась встретить его, но Конан и не собирался атаковать их. Он повернулся и остановился, равнодушно глядя на своих врагов, не выказывая никаких чувств, и в первую очередь страха.

На сей раз чернокожие не стали выстраиваться в ряд. Они уже поняли, чем чревато дробление сил перед лицом такой дикой и необузданной ярости. Гиганты сбились в кучу и двинулись на него без излишней поспешности, сохраняя строй.

Конан прекрасно понимал, что если он сблизится с этой толпой стальных мышц и когтей, его ждет бесславный конец. Как только они окружат его и смогут запустить в него когти, то попросту задавят своей массой и численным превосходством, и его не спасет даже варварская свирепость. Киммериец оглянулся на стену и заметил, что в углу на западной стороне на ней до самого верха идут выступы. Он начал пятиться в ту сторону, и гиганты ускорили шаг. Они, похоже, полагали, что загоняют его в угол, и у Конана хватило ума, чтобы сообразить: его, очевидно, принимают за существо низшего порядка, умственно отсталое по сравнению с ними. Что ж, так даже лучше. Нет ничего хуже, чем недооценить своего противника.

Сейчас он находился всего в нескольких ярдах от стены, и чернокожие быстро смыкали кольцо, явно надеясь загнать его в угол прежде, чем он осознает всю безвыходность своего положения. Группа в арке оставила свой пост и спешила присоединиться к своим товарищам. Гиганты надвигались на него, пригнувшись, в их золотистых глазах горел адский огонь, а белые оскаленные зубы ослепительно сверкали. Они выставили перед собой скрюченные пальцы с длинными когтями, словно собираясь отразить атаку. Чернокожие явно ожидали отчаянного и безнадежного поступка с его стороны, но он вновь застал их врасплох.

Конан поднял меч, сделал шаг в их сторону, а потом резко развернулся и бросился к стене. Собрав все силы, он высоко подпрыгнул и вцепился кончиками пальцев в один из выступов. Но тот с треском обломился, и пират рухнул обратно на землю.

Он упал на спину, которая, несмотря на его живучесть, непременно сломалась бы, если бы не мягкая подушка из дерна, вскочил на ноги, как большая кошка, и повернулся лицом к своим врагам. Бесшабашное безрассудство исчезло из его глаз. Сейчас они сверкали яростным синим огнем; черная грива растрепалась, тонкие губы разошлись в зловещей ухмылке. В одно мгновение игра, в которой он намеревался пощекотать себе нервы, превратилась в схватку, где ставкой была его жизнь, и дикая натура Конана отозвалась на такую перемену со всей злобной радостью варвара.

Чернокожие на мгновение замерли, ошеломленно наблюдая за его телодвижениями, а затем попытались навалиться на него всей массой и подмять под себя. Но в это самое мгновение тишину двора разорвал пронзительный крик. Резко развернувшись, гиганты увидели беспорядочную толпу, появившуюся в арочном проходе. Буканьеры шатались как пьяные и бессвязно ругались. Они еще толком не пришли в себя, но поудобнее перехватили свои мечи и устремились вперед с яростью, которую ничуть не уменьшал тот факт, что они еще не понимали, как они здесь оказались и что вообще происходит.

Пока чернокожие в растерянности таращились на пиратов, Конан испустил пронзительный боевой клич и атаковал их, разя направо и налево своим быстрым как молния мечом. Противники валились, как спелые груши, под взмахами его клинка, а зингарийцы, нестройно завывая, пробежали на заплетающихся ногах через двор и яростно атаковали своих врагов. Пираты все еще были одурманены, они не смогли окончательно стряхнуть с себя сонную одурь; они лишь почувствовали, как Санча отчаянно трясет их и сует им в руки мечи, умоляя встать и идти сражаться. Они даже не до конца уразумели все, что она им говорила, но вида чужаков и запаха крови оказалось достаточно.

В мгновение ока дворик превратился в арену жестокой битвы, а совсем скоро стал походить на бойню. Зингарийцы нетвердо стояли на ногах, зато орудовали мечами с большой сноровкой, сопровождая удары богохульствами и бранью, не обращая внимания на полученные раны, кроме тех, что оказывались смертельными. Числом они намного превосходили чернокожих, но те показали себя достойными противниками. На голову возвышаясь над своими врагами, гиганты сеяли смерть и разрушения, пустив в ход зубы и когти; они разрывали глотки пиратам и вспарывали животы когтями, а своими огромными кулаками запросто крушили черепа. Вступив в ближний бой, буканьеры не могли сполна воспользоваться преимуществом, которое давали им быстрота и подвижность, а многие к тому же так и не очнулись до конца от тяжелого сна и потому пропускали удары, сбивавшие их с ног. Но они сражались со слепой животной яростью, намереваясь разить насмерть, и потому сами не стремились избежать гибели. Удары мечей напоминали чавканье мясницких ножей, а крики, вопли и стоны кружили голову и сводили с ума.

Санча, съежившаяся в арочном проеме, с ужасом смотрела на развернувшееся побоище; ей казалось, что перед ней крутится гигантский смерч, в котором мелькает сталь, взлетают и опускаются руки, возникают и исчезают оскаленные лица, сталкиваются и кружатся в дьявольском танце изуродованные тела.

В память ей врезались отдельные фрагменты, угольно-черные на кроваво-красном фоне. Она видела, как зингарийский моряк, на глаза которому упал лоскут кожи с израненной головы, пошире расставил ноги, чтобы не упасть, и по рукоять вонзил меч в чей-то черный живот. Она отчетливо слышала, как застонал от усилия буканьер, и успела заметить, как закатились в мгновенной агонии золотисто-коричневые глаза жертвы. Пират выдернул меч, и вслед клинку из раны ударил фонтан крови. Умирающий чернокожий схватил меч обеими руками, и моряк пьяно покачнулся; затем другая черная рука обвила зингарийца сзади за шею, и черное колено с силой ударило его в позвоночник. Чудовищная сила рванула голову моряка назад, запрокидывая ее под неестественным углом, и последовавший за этим громкий щелчок, похожий на треск переламываемой толстой ветки, отчетливо прозвучал в шуме битвы. Победитель отшвырнул тело своей жертвы, и оно повалилось на землю – в это самое мгновение голубоватая молния сверкнула сзади над его плечами, справа налево. Гигант покачнулся, и голова его упала сначала на грудь, а уже оттуда – на землю. Зрелище было жутким.

Санчу затошнило. Она поднесла ладошку ко рту и согнулась пополам. Ей отчаянно хотелось повернуться и убежать куда глаза глядят, но ноги отказывались держать ее. Не могла она и зажмуриться. Напротив, девушка еще шире распахнула глаза. Испытывая отвращение и тошноту, она тем не менее ощущала странное возбуждение, как всегда бывало с ней при виде крови. Однако это зрелище своими отвратительными масштабами превосходило все, что она когда-либо наблюдала во время налетов на порты или абордажных схваток на море. А потом она увидела Конана.

Отделенный от своих товарищей плотной массой врагов, Конан сражался в тесном кольце черных рук и тел, которое погребло его под собой. Они должны были затоптать его насмерть, но он, падая, увлек одного из них с собой, и черное тело защищало его от ударов, сыпавшихся на пирата сверху. Гиганты пинали и рвали своего извивающего товарища, стремясь добраться до бараханца, но Конан вцепился зубами тому в глотку, крепко держась за спасительный щит.

Своевременная атака зингарийцев ослабила натиск врагов, и Конан отшвырнул в сторону труп и поднялся на ноги, залитый кровью и страшный в гневе. Гиганты высились над ним, подобно черным теням, рассекая воздух сильными ударами. Но попасть в него и свалить наземь было так же трудно, как и вкусившую крови пантеру, и каждый взмах его клинка попадал в цель. От полученных им ран уже умерли бы три обычных человека, но его звериная сила и живучесть казались невероятными.

Над полем боя прозвучал его воинственный клич, и ошеломленные, но жаждущие крови зингарийцы воспряли духом и удвоили усилия, пока крики боли и ярости не потонули в отвратительном чавканье рассекаемой плоти и хрусте ломающихся костей.

Чернокожие дрогнули и попятились к арке, и Санча, видя, что они отступают в ее сторону, завизжала и поспешно убралась с дороги. Они столпились в узком проходе, протискиваясь сквозь него, а зингарийцы кололи и рубили их в спины, завывая от ненависти и злобной радости. Арка оказалась завалена трупами, прежде чем несколько уцелевших гигантов прорвались сквозь нее и бросились врассыпную.

Кровавая схватка превратилась в погоню. Чернокожие гиганты спасались бегством по заросшим густой травой дворам, по сверкающим ступеням, по наклонным крышам фантастических башен, даже по широким гребням стен, на каждом шагу разбрызгивая кровь, а за ними, безжалостные, как лесные волки, мчались пираты. Загнанные в угол, гиганты иногда оборачивались и давали последний бой, и тогда гибли люди. Но в конечном счете результат был один и тот же – изуродованное черное тело в корчах падало на землю либо летело с парапета или крыши башни.

Санча в панике забежала во дворик с прудом, где и съежилась, дрожа от страха и стараясь стать как можно незаметнее. Снаружи прозвучал яростный вопль, по земле затопали шаги, и сквозь арку во двор ворвалась окровавленная черная фигура. Это был тот самый гигант в головной повязке, украшенной драгоценными камнями. За ним по пятам мчался приземистый преследователь, и на самом краю пруда гигант обернулся. В отчаянии он схватил оброненный кем-то из погибших пиратов меч и, когда зингариец бесстрашно приблизился, нанес удар незнакомым оружием. Буканьер, как подкошенный, рухнул на землю с раскроенным черепом, но удар вышел настолько неловким, что клинок дрогнул в руке гиганта.

Он метнул меч в группу воинов, прорвавшихся сквозь арку, и понесся к пруду. Его искаженное ненавистью лицо превратилось в кровавую маску. Конан растолкал людей у ворот и из последних сил рванулся к чернокожему.

Но тот широко раскинул руки в стороны, и с губ его сорвался нечеловеческий крик – единственный вопль, который издали чернокожие за весь бой. Он вознесся к небесам в порыве безумной ярости; он походил на вой, исторгнутый бездной. Заслышав его, зингарийцы дрогнули и замешкались в неуверенности. И только один Конан и не думал останавливаться. Он молча, с убийственной целеустремленностью несся к эбеновой фигуре, замершей на краю омута.

Но в тот самый миг, когда его клинок, разбрасывая вокруг кровавые брызги, взлетел в воздух, гигант отшатнулся и высоко подпрыгнул. На мгновение людям показалось, что он замер в полете над самым центром пруда, а потом зеленые воды с громоподобным ревом взметнулись ему навстречу, обнимая его грохочущими волнами.

Конан успел затормозить как раз вовремя, чтобы не свалиться в пруд, и отпрыгнул назад, широко расставив руки и увлекая своих людей за собой. Зеленый омут превратился в гейзер, в самой середине которого с оглушительным ревом все выше и выше вздымалась колонна зеленой воды, увенчанная сверкающей пенной шапкой.

Конан погнал своих людей обратно к воротам, как пастух гонит стадо, держа меч плашмя и награждая пиратов увесистыми шлепками; рев водяного цветка, казалось, парализовал их. Завидев Санчу, которая, словно загипнотизированная, широко раскрытыми глазами уставилась на бурлящий столб, он взревел так, что заглушил шум воды, и девушка вздрогнула от неожиданности, стряхивая с себя оцепенение. Она подбежала к нему; он одной рукой подхватил ее и выскочил со двора.

Здесь, на площадке, имеющей выход во внешний мир, собрались те, кто уцелел, – бесконечно усталые, избитые, раненые и окровавленные. Все они, раскрыв от удивления рты, молча смотрели на качающийся столб воды, устремившийся к голубым небесам. Зеленую колонну перечеркивали белые полосы, а пенная шапка была в три раза шире основания. На мгновение она замерла, грозя обрушиться и захлестнуть замок всесокрушающим потоком, но устояла, продолжая рваться в небо.

Конан окинул быстрым взглядом свое окровавленное и обнаженное воинство, после чего выругался – в живых остались очень немногие. В порыве эмоций он схватил одного из корсаров за горло и встряхнул с такой силой, что кровь из ран забрызгала всех, кто стоял рядом.

– Где остальные? – рявкнул он в самое ухо несчастному.

– Здесь все! – заорал в ответ тот, заглушая рев гейзера. – Остальных убили черные…

– Уходим отсюда! Бегом! – крикнул Конан и подтолкнул буканьера к наружной арке с такой силой, что тот, шатаясь, пробежал несколько шагов, чтобы не упасть. – Этот фонтан с минуты на минуту взорвется…

– И мы все утонем! – прохрипел флибустьер и захромал к выходу.

– Утонем, если бы! – рявкнул Конан. – Мы превратимся в высушенные кости! Бегом отсюда, дьявол вас забери!

И он побежал к арке, поглядывая одним глазом на ревущий столб, качающийся в вышине, а другим – на обессилевших пиратов, которые последовали за ним. Истощенные жаждой крови, смертельной схваткой и громоподобным ревом, зингарийцы едва передвигали ноги, словно впав в транс. Конан без устали подгонял их, метод его был прост. Он хватал замешкавшихся за шею и выталкивал в арку наружу, награждая каждого мощным пинком пониже спины и сопровождая призывы торопиться язвительными комментариями по поводу предков очередной жертвы. Санча выказала было намерение остаться с ним, но он отвел протянутые к нему руки, грубо выругался и придал ей нужное ускорение сочным шлепком по ягодицам, так что она припустила бегом по плато.

Конан оставался у ворот до тех пор, пока не убедился, что все его люди, те, кто остался жив, благополучно покинули замок и со всех ног улепетывают по травянистому склону. Тогда, бросив последний взгляд на ревущий столб воды, который по-прежнему рвался в небо, он тоже бросился бежать прочь от этого замка безымянного ужаса.

Зингарийцы уже добрались до гребня холма и теперь спускались по склону на другой стороне. Санча поджидала его на ровном пятачке сразу за гребнем, и киммериец приостановился на мгновение, чтобы оглянуться на замок. Ему показалось, что над башнями расцвел гигантский зеленый белопенный цветок на тонкой ножке, а небеса содрогались от грозного рева. А потом увенчанная снежной шапкой зеленоватая колонна рухнула вниз с таким грохотом, что под ногами заходила ходуном земля, и стены и башни захлебнулись в мощном потоке.

Конан схватил девушку и потащил ее за собой. Они оставляли позади склон за склоном, а в спину им дышала грозная ревущая река. Оглянувшись на бегу, он увидел, как с холма на холм стремительно переползает широкая зеленая лента. Она двигалась весьма целеустремленно, не рыская по сторонам, а направляясь прямо на них.

Жуткое зрелище, похоже, лишь вдохнуло в Конана новые силы. Санча споткнулась и упала на колени, застонав от отчаяния и усталости. Наклонившись, Конан одним движением закинул ее себе на плечо и побежал дальше. Грудь его вздымалась, ноги подгибались, дыхание с хрипом вырывалось из груди сквозь стиснутые зубы. Он уже шатался на бегу. Впереди с трудом переставляли ноги моряки, подгоняемые жутким зрелищем бросившейся за ними в погоню реки.

А потом впереди вдруг открылся океан, и затуманившимся взором Конан отыскал «Расточитель», который, целый и невредимый, покачивался на якоре. Матросы, подсаживая друг друга, поспешно залезали в лодки. Санча перевалилась через борт и упала на днище, свернувшись клубочком. Конан, в ушах которого шумела кровь, а перед глазами расплывался залитый красным окружающий мир, сел на весла вместе с задыхающимися моряками.

Выкладываясь из последних сил, они стали грести к кораблю. Тем временем зеленая река вырвалась из-под деревьев. Те падали как подкошенные и без следа тонули в зеленоватой жиже. Поток пересек песчаный берег, лизнул океан, и волны обрели зловещий зеленоватый оттенок.

Буканьеров подгонял безотчетный, животный страх, и они заставляли свои измученные тела надрываться в последних усилиях; они не знали, что именно вызывает у них ужас, но понимали, что эта блестящая и гладкая зеленая лента грозит поглотить не только их тела, но и души. Конан тоже сознавал это. Глядя, как широкий зеленый поток нырнул в воды океана и устремился прямо на них, никуда не сворачивая, он собрал последние остатки сил и так яростно налег на весло, что оно с жалобным треском переломилось у него в руках.

Но носы их лодок уже ткнулись в борт «Расточителя», и матросы принялись карабкаться наверх по якорным цепям, бросив суденышки на произвол судьбы. Санча безвольно лежала на плече Конана, и он бесцеремонно свалил ее на палубу и прыгнул к штурвалу, выкрикивая команды жалким остаткам своего экипажа. Он взял на себя роль вожака самым естественным образом, и остальные беспрекословно повиновались ему. Покачиваясь как пьяные, они принялись разбирать концы и тросы. Расклепанная якорная цепь с грохотом поднялась из воды, и с шумом распустились паруса, ловя попутный ветер. «Расточитель» встряхнулся и величаво направился в открытое море. Конан оглянулся на берег: на расстоянии вытянутой руки от киля судна безуспешно лизал волны широкий зеленый язык. Но его продвижение вперед застопорилось. Киммериец скользнул взглядом по зеленой ленте, сверкавшей в океанских волнах, и дальше, где та выбиралась на берег, пересекала рощу и терялась в голубоватой дымке, окутавшей склоны вдалеке.

Пират положил руль под ветер и ухмыльнулся, глядя на свой потрепанный экипаж. Рядом с ним стояла Санча, и по щекам ее текли слезы. Короткие матросские штаны Конана покрывали пятна крови; он потерял где-то свой пояс и ножны; меч его, воткнутый острием прямо в доски палубы, был иззубрен и сочился красным. Кровь запеклась в его густых черных волосах, а одно ухо было наполовину оторвано. Руки, ноги, грудь и плечи варвара покрывали рваные раны, оставленные словно бы зубами и когтями взбесившейся пантеры. Но он довольно улыбнулся, упираясь ногами в палубу, и крутанул штурвал, давая выход накопившейся свирепой радости.

– И что теперь? – едва слышно пролепетала девушка.

– Нас ждет море и богатая добыча! – расхохотался он. – Жалкий экипаж, изувеченный и немногочисленный, но вполне способный управиться с кораблем, а команду можно набрать в ближайшем порту. Иди сюда, девочка, и поцелуй меня.

– Поцеловать? – на грани истерики вскричала она. – И в такое время ты можешь думать о поцелуях?

Его громовой хохот заглушил скрип снастей и хлопанье парусов, когда он подхватил ее своей могучей рукой и запечатлел на губах звонкий поцелуй.

– Я думаю о жизни! – проревел он. – Пусть мертвые остаются мертвыми, и что было, то сплыло! Теперь у меня корабль, команда и девушка с губами сладкими, как вино, а больше мне ничего и не надо. Зализывайте раны, негодяи, и волоките наверх бочонок с элем. Угощайтесь на здоровье, танцуйте и пойте, черт вас подери! К дьяволу неизведанные моря! Мы поплывем туда, где лежат жирные порты, а торговые суда нагружены богатой добычей!

Сплошь негодяи в доме

…Один сбежал, другой умер, третий почивает на золотом ложе.

Старинная присказка

1

Во время придворного празднества Набонидий, Красный Жрец, бывший подлинным правителем города, вежливо коснулся руки Мурило, молодого аристократа. Тот повернулся, встретил загадочный взгляд жреца и понял, что все обстоит очень скверно. Они не обменялись ни словом, но Набонидий с поклоном вручил Мурило небольшую золотую шкатулку. Молодой вельможа, зная, что Набонидий ничего не делает без причины, при первой же возможности откланялся и поспешно вернулся в свою комнату. Там он открыл шкатулку и обнаружил внутри человеческое ухо, которое узнал по характерному шраму на нем. Мурило покрылся холодным потом: он более не сомневался в том, что хотел ему сказать взглядом Красный Жрец.

Но Мурило, несмотря на свои надушенные черные кудри и щегольскую внешность, отнюдь не был слабаком, готовым безропотно подставить шею под нож мясника и сдаться без борьбы. Он не знал, то ли Набонидий играет с ним, то ли дает ему шанс отправиться в добровольное изгнание, но тот факт, что он до сих пор оставался жив и на свободе, означал, что ему предоставили по меньшей мере несколько часов на раздумья. Ему не нужно было ломать голову, чтобы принять решение; ему нужно было лишь орудие. И Судьба дала ему такое орудие, промышлявшее в дешевых забегаловках и борделях трущоб в то самое время, когда молодой вельможа трясся в ознобе и взвешивал свои шансы в той части города, что отдана дворцам аристократии из мрамора и слоновой кости с пурпурными башнями.

Там жил один из жрецов бога Ану, храм которого стоял на самой границе района трущоб и служил не просто местом поклонения. Жрец был толстым и откормленным; он одновременно скупал краденое и служил полицейским осведомителем. Его предприятие процветало, потому что район, по соседству с которым он обитал, назывался Болото. Там, в переплетении грязных немощеных улочек, скрывались омерзительные притоны, куда частенько наведывались самые отчаянные воры королевства. Но первыми среди равных у них считались гундерландец, дезертировавший из роты наемников, и киммерийский варвар. Не без посредства жреца Ану гундерландец был схвачен и повешен на рыночной площади. А вот киммерийцу удалось сбежать, и, узнав окольными путями о предательстве жреца, он ночью прокрался в храм Ану и отрезал жрецу голову. После этого в городе начались волнения и облавы, но поиски убийцы были напрасными до тех пор, пока какой-то юнец, только-только ступивший на неправедную стезю правонарушений, не выдал его властям при посредстве уличной девки, – он привел капитана гвардии и его солдат в ее тайное убежище, где варвар забылся пьяным сном.

Пробудившись от забытья, ошеломленный, но моментально впавший в буйство, киммериец прикончил капитана, расшвырял стражников и наверняка бы сбежал, если бы не спиртное, пары которого до сих пор дурманили ему голову. Не успев до конца стряхнуть с себя сонную одурь, он прыгнул к двери, но промахнулся и врезался головой в каменную стену, причем с такой силой, что потерял сознание. Придя в себя, он обнаружил, что сидит в самой надежной темнице города, прикованный к стене цепями, которые не могли разорвать даже его мышцы дикаря.

В эту-то камеру и пришел Мурило, надев маску и закутавшись в широкий черный плащ. Киммериец с интересом взглянул на него, решив, что к нему пожаловал палач, дабы казнить его. Мурило успокоил заключенного и, в свою очередь, принялся разглядывать его с не меньшим интересом. Даже в полумраке подземелья он безошибочно ощутил дикую силу варвара, пусть даже руки и ноги того были скованы кандалами. В его мощной фигуре и мускулистых конечностях чувствовалась силища медведя гризли и ловкость пантеры. Из-под спутанной черной гривы пленника синим пламенем неукротимой ярости пылали его глаза.

– Чего ты хочешь? – поинтересовался Мурило.

Варвар проворчал что-то неразборчивое, и в глазах его зажегся огонек любопытства.

– Если я устрою тебе побег, ты поможешь мне? – продолжал допытываться аристократ.

Киммериец промолчал, но пламя в его взгляде говорило само за себя.

– Я хочу, чтобы ты убил для меня одного человека.

– Кого?

Мурило понизил голос до шепота:

– Набонидия, жреца короля!

На лице киммерийца не отразилось ни малейших признаков волнения или возбуждения. Он не испытывал страха или почтения к властям, которые цивилизованные общества стараются привить своим гражданам. Король или нищий – ему было все равно. Не стал он и спрашивать, почему Мурило обратился именно к нему, когда найти подходящего головореза на свободе, а не в тюрьме, не составляло особого труда.

– Когда я должен буду сбежать отсюда? – пожелал узнать он.

– Через час. Сегодня ночью в этой части темницы дежурит всего один стражник. Его можно подкупить, так уже делали раньше. Смотри, вот ключи от твоих кандалов. Я отомкну их, а примерно через час после моего ухода Атикий, стражник, отопрет дверь твоей камеры. Ты свяжешь его полосками ткани, которые оторвешь от своей туники. Когда его найдут, власти решат, что тебе помогли сбежать посторонние, а его не заподозрят. Немедленно ступай к дому Красного Жреца и убей его. Потом отправляйся в «Крысиную нору», там тебя будет ждать человек, который передаст тебе кошель с золотом и коня. С ними ты сможешь уехать из города и из страны.

– Сними эти проклятые кандалы прямо сейчас, – потребовал киммериец. – И пусть стражник принесет мне поесть. Клянусь Кромом, за целый день мне дали только ломоть черствого хлеба и кружку воды, так что я умираю с голоду.

– Хорошо, но помни – ты должен сбежать отсюда не раньше, чем я доберусь до своего дома.

Освободившись от цепей, варвар встал и потянулся, разминая мышцы. Даже в полумраке темницы он выглядел настоящим гигантом. Мурило сказал себе, что если кто-нибудь в целом мире и способен выполнить поставленную им задачу, то только киммериец. Еще раз повторив свои указания, он покинул темницу, но сначала приказал Атикию отнести пленнику баранину и эль. Он знал, что может доверять тюремщику, не только потому, что заплатил ему деньги, но и потому, что располагал кое-какими порочащими сведениями на его счет.

Вернувшись в свои покои, Мурило уже полностью совладал со своими страхами. Набонидий нанесет удар через короля – в этом он был уверен. А поскольку королевские стражники пока что не ломились в двери, можно быть уверенным и в том, что жрец ничего не сказал королю. Во всяком случае, пока. Завтра он заговорит, вне всяких сомнений, – если только доживет до завтра.

Мурило верил, что киммериец не нарушит уговор. А вот сумеет ли он выполнить взятое на себя обещание – это был большой вопрос. На Красного Жреца уже неоднократно покушались, но все охотники погибли жуткой и непонятной смертью. Однако все они были горожанами до мозга костей и им явно недоставало волчьих инстинктов варвара. Когда Мурило, держа в руках шкатулку с отрезанным ухом, узнал по своим тайным каналам о пленении киммерийца, он нашел решение вставшей перед ним дилеммы.

Благополучно возвратившись к себе, он поднял тост за человека по имени Конан и за его успех нынешней ночью. Но пока он расслаблялся, один из его шпионов принес ему известие о том, что Атикий арестован и брошен в темницу. Киммериец бежать не успел.

Мурило почувствовал, как кровь стынет у него в жилах. В столь жестокой насмешке судьбы он вновь увидел руку Набонидия, и ему стало казаться, что Красный Жрец – больше чем человек. Он – колдун, читающий мысли своих жертв и дергающий за ниточки, на которых они танцуют, как марионетки. Уныние сменилось безрассудством. Нацепив перевязь с мечом и закутавшись в черный плащ, Мурило вышел из дома через потайной ход и поспешно зашагал по пустынным улицам. Ровно в полночь он подошел к жилищу Набонидия, мрачной тенью возвышавшемуся среди обнесенных стенами садов, которые отделяли его от соседних особняков.

Стена была высокой, но через нее вполне можно было перелезть. Набонидий не полагался исключительно на каменные преграды. Следовало бояться того, что поджидало его за стенами. Чего именно, Мурило не имел ни малейшего представления. Зато он знал, что должен опасаться огромной свирепой собаки, что бегала по садам ночью и однажды разорвала непрошеного гостя на куски, как кролика. И у него не было желания раздумывать над тем, что еще таилось за стенами. Те, кому довелось побывать дома у жреца с кратким деловым визитом, рассказывали, что внутреннее убранство особняка было богатым, но сам Набонидий жил чрезвычайно просто и обходился всего несколькими слугами. Собственно, гости видели лишь одного из них – высокого немногословного мужчину по имени Джока. Впрочем, из дальних комнат дома доносились звуки, свидетельствующие о наличии еще одного человека, скорее всего, раба, – вот только в глаза его не видел никто. Но самой большой загадкой таинственного дома оставался сам Набонидий, умение которого плести интриги и влиять на международную политику сделало его самым могущественным человеком в королевстве. Все прочие подданные, включая лорда-канцлера и короля, были лишь марионетками в его руках.

Мурило перелез через стену и спрыгнул в сад, очутившись в царстве теней, казавшихся непроницаемыми из-за густых кустов и листвы на деревьях. В окнах дома, который черной громадой угрюмо высился неподалеку, не было видно ни единого огонька. Молодой вельможа принялся быстро, но беззвучно пробираться сквозь кусты. Он с трепетом ожидал, что вот-вот раздастся лай огромного пса и гигантское тело прыгнет на него из теней. Он сомневался, что меч поможет ему отразить нападение, но не колебался. Лучше уж умереть от клыков свирепой твари, чем под топором палача.

Он споткнулся обо что-то рыхлое и большое. Наклонившись к самой земле, он в тусклом свете звезд увидел, что перед ним вытянулось огромное обмякшее тело. Это была та самая собака, что охраняла сады, и она была мертва. Горло у нее было разорвано, и на нем виднелись отметины гигантских клыков. Мурило не сомневался, что человек на такое не способен. Злобная тварь встретила монстра, превосходившего ее свирепостью. Мурило опасливо покосился на таинственные заросли деревьев и кустарников; потом, передернув плечами, он приблизился к погруженному в тишину особняку.

Первая же дверь, которую он попробовал открыть, оказалась не заперта. Мурило осторожно перешагнул порог, сжимая в руке меч, и оказался в длинном сумрачном коридоре, освещенном полоской света, пробивавшейся сквозь портьеру в дальнем конце. Мурило на цыпочках двинулся по коридору и замер перед портьерой. За ней виднелась освещенная комната, окна которой были задернуты тяжелыми бархатными занавесками, через которые наружу не проникал ни один лучик света. Комната была пуста – то есть в ней не было живых людей, зато имелся внушающий суеверный ужас обитатель. Посреди обломков мебели и сорванных со стен гобеленов, свидетельствовавших об отчаянной борьбе, валялось тело человека. Труп лежал на животе, но голова была вывернута под неестественным углом так, что подбородок упирался в плечо. Черты лица сложились в жуткую гримасу, и казалось, что мертвец улыбается ошарашенному вельможе.

Впервые за нынешнюю ночь решимость Мурило поколебалась. Он неуверенно оглянулся туда, откуда пришел. Но воспоминание о плахе и топоре палача заставило его встряхнуться, и он пересек комнату, старательно обходя по кругу скалящийся труп в центре. Хотя сам он прежде никогда не видел этого человека, но по описанию догадался, что это был Джока, угрюмый и замкнутый слуга Набонидия.

Подойдя к занавешенному дверному проему, он с опаской заглянул в просторную круглую комнату, вдоль стен которой, примерно посередине между полированным полом и высоченным потолком, тянулась галерея. Помещение было обставлено с поистине царской роскошью. В центре стоял резной стол красного дерева, на котором были расставлены кубки с вином и богатое угощение. Мурило затаил дыхание. В большом кресле спиной к нему сидел человек, чье платье показалось ему знакомым. Молодой вельможа увидел руку в красном рукаве, покоившуюся на подлокотнике кресла; голова с накинутым на нее знакомым ярко-алым капюшоном мантии свесилась на грудь, словно человек погрузился в тяжкие раздумья. Именно таким Мурило сотни раз видел Набонидия на заседаниях королевского совета.

Выругав себя за минутную слабость и слыша, как в груди гулко стучит сердце, молодой вельможа осторожно шагнул в комнату, держа меч в вытянутой руке и готовясь нанести сокрушительный удар в случае необходимости. Его добыча не шелохнулась и даже, похоже, не услышала его приближения. Неужели Красный Жрец спит, или в большом кресле обмяк его бездыханный труп? Всего один шаг отделял теперь Мурило от его заклятого врага, как вдруг человек в кресле поднялся и повернулся к нему лицом.

Сердце замерло у Мурило в груди. Меч выпал у него из онемевших пальцев, лязгнув по каменным плитам пола. С его посиневших губ сорвался страшный крик, за ним последовал глухой стук упавшего тела. И вновь мертвая тишина воцарилась в доме Красного Жреца.

2

Вскоре после того, как Мурило покинул темницу, в которую угодил Конан Киммериец, Атикий принес узнику поесть – здоровенный кусок баранины и большую кружку эля. Конан с жадностью набросился на еду, а Атикий в последний раз обошел камеры, чтобы посмотреть, все ли в порядке, а заодно и убедиться, что никто не станет случайным свидетелем предполагаемого побега. Пока он был занят, в темницу прибыл отряд стражников и арестовал его. Но Мурило ошибался, полагая, что заключение тюремщика под стражу означало крушение планов побега Конана. Дело было совсем в другом: Атикий потерял осторожность в своих сделках с преступным миром, и теперь ему пришлось расплачиваться за прежние грехи.

Другой тюремщик занял его место, флегматичное и тупое создание, отвратить которое от выполнения долга не могла никакая взятка. Он был начисто лишен воображения, зато преисполнен осознания мнимой важности своей новой должности.

После того, как Атикия увели, чтобы передать его магистрату, новый тюремщик отправился в обход своих владений. Проходя мимо камеры Конана, он возмутился и вознегодовал оттого, что заключенный пребывает без кандалов, да еще и обгладывает последние кусочки мяса с огромной кости. Тюремщик расстроился настолько, что совершил ошибку, войдя в камеру в одиночку и не позвав на помощь других стражников. Первая же его ошибка на новом месте службы стала и последней. Конан оглушил его ударом бараньей кости по голове, забрал себе его кинжал и ключи и не спеша покинул негостеприимное заведение. Как и говорил Мурило, в темнице той ночью дежурил всего лишь один стражник. Киммериец невозбранно вышел наружу с помощью любезно одолженных ключей и вскоре оказался на свободе, как и предусматривал разработанный Мурило план.

Притаившись в тени тюремной стены, Конан принялся обдумывать свои дальнейшие действия. Ему пришло в голову, что, выйдя на волю благодаря собственным усилиям, он ничем не обязан Мурило, тем не менее именно молодой вельможа освободил его от цепей и распорядился принести ему еду, а без этого его побег был бы невозможен. Конан решил, что он в долгу перед Мурило, и, будучи человеком чести, который всегда держит слово, он вознамерился выполнить обещание, данное им молодому аристократу. Но сначала ему предстояло уладить небольшое личное дело.

Он скинул рваную тунику и остался голым, если не считать набедренной повязки. Растворившись в ночи, он ласково провел пальцами по захваченному кинжалу – широкому обоюдоострому клинку длиной в девятнадцать дюймов. Он бесшумно скользил по погруженным в тень улицам и площадям, пока не оказался в районе, который и был местом его назначения – на Болоте. В лабиринте его переулков он чувствовал себя как дома. А это был самый настоящий лабиринт темных аллей, тупиков и потайных проходов, лабиринт робких звуков и назойливых запахов. Улицы не были вымощены булыжником; грязь и отходы жизнедеятельности преграждали их непроходимыми завалами. О канализации здесь никто и слыхом не слыхивал; отбросы лежали вдоль стен благоухающими кучами. Неосторожный прохожий рисковал поскользнуться и провалиться по грудь в какую-нибудь канаву или яму, полную нечистот. Немудрено было и натолкнуться на труп с перерезанным горлом или разбитой головой. Честный люд всячески избегал Болота, и не напрасно.

Конан незамеченным добрался до цели своего путешествия как раз тогда, когда тот, с кем он жаждал встречи, уже собирался уходить. Киммериец скользнул во двор, а в это время девица, сдавшая его полиции, этажом выше прощалась со своим новым возлюбленным. Когда за ним захлопнулась дверь, молодой негодяй, держась в темноте руками за стены, принялся спускаться вниз по скрипучим ступенькам, погруженный в размышления, которые, как и у большинства обитателей Болота, были направлены на незаконное присвоение чужой собственности. На полпути он вдруг замер, и волосы у него на затылке встали дыбом. Из темноты выдвинулась гигантская тень, и на него уставились сверкающие глаза, которые могли бы принадлежать какому-нибудь ночному хищнику. И последним, что он услышал в своей жизни, стало звериное рычание, когда монстр прыгнул на него и острый клинок вспорол ему живот. Он вскрикнул и обмяк, повалившись на грязные ступеньки.

Варвар на мгновение склонился над ним, как огромный вурдалак, и глаза его сверкнули в темноте. Он знал, что крик умирающего был услышан, но обитатели Болота предпочитали не вмешиваться в чужие дела. В убийстве на лестнице не было ничего необычного. Попозже кто-нибудь непременно высунется посмотреть, что случилось, но далеко не сразу, а спустя долгое время.

Конан поднялся по лестнице и остановился перед дверью, хорошо ему знакомой по прежним временам. Она была заперта изнутри, но он просунул лезвие клинка между дверью и притолокой и приподнял крючок. Киммериец шагнул внутрь, закрывая за собой дверь, и оказался лицом к лицу с девицей, выдавшей его полиции.

Девушка в одной рубашке сидела, поджав ноги, на неприбранной кровати. Она побледнела, как если бы увидела перед собой привидение. Крик на лестнице она уже слышала, а теперь увидела и красное пятно на лезвии его кинжала. Но ей было слишком страшно за собственную жизнь, чтобы горевать о безвременной кончине своего непутевого возлюбленного. Она стала умолять пощадить ее, сходя с ума от ужаса. Конан не отвечал; он просто стоял и смотрел на нее горящим взором, пробуя заскорузлым большим пальцем остроту лезвия.

Наконец он пересек комнату, в то время как девушка в панике прижалась к стене, захлебываясь слезами. Грубо схватив ее за волосы, он стащил ее с кровати. Сунув кинжал в ножны, он подхватил пленницу левой рукой и шагнул к окну. Как и у большинства домов в этом районе, здесь вдоль каждого этажа тянулся карниз, образованный переходящими друг в друга подоконниками. Конан распахнул окно и вылез на узкий бортик. Если бы поблизости очутился какой-нибудь полуночник, то глазам его предстала бы сюрреалистическая картина: по карнизу осторожно ступал мужчина, держа под мышкой брыкающуюся полуобнаженную девушку. Вероятно, такой сторонний наблюдатель озадачился бы ничуть не меньше самой девицы.

Дойдя до нужного места, Конан остановился, упираясь в стену свободной рукой. Внутри здания возникла суматоха, свидетельствующая о том, что труп был наконец обнаружен. Его пленница захныкала и с новой силой возобновила попытки освободиться. Конан бросил взгляд вниз, на кучи мусора, на мгновение замер, прислушиваясь к воплям девушки и шуму внутри здания, а потом отпустил девицу, постаравшись, чтобы она угодила прямехонько в выгребную яму. Несколько мгновений он с довольным видом наблюдал за тем, как она отчаянно барахтается и отплевывается в зловонной жиже, и даже позволил себе рассмеяться низким рокочущим смехом. Затем киммериец поднял голову, прислушался к нарастающему гвалту на лестнице и решил, что пришло время убить Набонидия.

3

Гулкий металлический лязг вывел Мурило из забытья. Он застонал и с трудом сел. Вокруг него царили мертвая тишина и темнота, и на мгновение его едва не стошнило при мысли о том, что он ослеп. Затем молодой человек вспомнил все, что с ним случилось совсем недавно, и почувствовал, как по спине его пробежал холодок. Вытянув перед собой руки, он на ощупь установил, что лежит на полу, вымощенном плотно подогнанными друг к другу гладкими каменными плитами. В ходе дальнейших исследований он обнаружил стену, сложенную из того же материала. Он приподнялся и оперся об нее спиной, тщетно пытаясь сориентироваться. То, что он угодил в какую-то темницу, сомнений не вызывало, но о том, что это за тюрьма и как долго он в ней пребывает, Мурило мог только гадать. У него сохранились смутные воспоминания о металлическом лязге, и он спросил себя, что это было – звук захлопывающейся за ним двери или, наоборот, открывающейся перед палачом, который вошел в камеру.

При мысли об этом он содрогнулся всем телом и принялся продвигаться вдоль стены. Он ждал, что вот-вот наткнется еще на одну стену, ограничивающую пространство его камеры, но вскоре пришел к выводу, что ползет по длинному коридору. Он держался стены, боясь угодить в яму или ловушку, и вскоре понял, что рядом с ним, в темноте, есть кто-то еще. Он ничего не видел, но или уши его уловили какой-то тихий звук, или шестое чувство предупредило его об этом. Он замер, и волосы дыбом встали у него на затылке; молодой человек был совершенно уверен, что в темноте впереди притаилось какое-то живое существо.

Он думал, что сердце разорвется у него в груди, когда голос с варварским акцентом прошипел:

– Мурило! Это ты?

– Конан! – Всхлипнув от облегчения, молодой вельможа слепо зашарил в темноте перед собой, и вскоре руки его наткнулись на широкие обнаженные плечи варвара.

Тот проворчал что-то в знак согласия. Мурило поведал ему о том, что с ним случилось, выслушал ответный рассказ, и компаньоны на ощупь двинулись по коридору. Но тут в голову Мурило пришла одна мысль.

– А как ты узнал меня в полной темноте? – требовательно спросил он.

– Я учуял запах духов, которыми ты сбрызнул волосы, когда приходил ко мне в камеру, – ответил Конан. – Некоторое время назад я снова уловил его, когда притаился у стены, готовясь вспороть тебе брюхо.

Мурило поднес прядь своих черных волос к носу, но даже на таком расстоянии запах показался ему едва уловимым, и он понял, насколько органы чувств варвара острее его собственных.

Пока они медленно продвигались вперед, он машинально опустил руку на пояс, к ножнам, и выругался, обнаружив, что они пусты. В это мгновение впереди замерцал слабый свет, и вскоре они подошли к повороту в коридоре, из-за которого и сочилось тусклое сияние. Они одновременно выглянули из-за угла, и Мурило, касаясь боком напарника, почувствовал, как тот напрягся и оцепенел. Молодой вельможа тоже увидел его – полуобнаженное и обмякшее тело человека, лежащего у стены сразу за поворотом, слабо освещенное сиянием, исходившим от широкого серебряного диска на противоположной стене. Фигура, лежащая лицом вниз, показалась Мурило знакомой, и в голове у него зародились жуткие и невероятные подозрения. Сделав Конану знак следовать за собой, он осторожно шагнул вперед и наклонился над телом. Преодолевая отвращение, он перевернул его на спину. С губ его слетело грубое ругательство; киммериец охнул.

– Набонидий! Красный Жрец! – пролепетал Мурило, в голове которого все перепуталось. – Тогда кто… что…

Жрец застонал и пошевелился. С кошачьей ловкостью Конан подскочил к нему и занес кинжал, целясь прямо в сердце. Мурило схватил его за запястье.

– Постой! Не убивай его! Пока…

– Почему нет? – требовательно спросил киммериец. – Сейчас он сбросил личину оборотня и спит. Или ты хочешь разбудить его, чтобы он разорвал нас на куски?

– Нет, погоди! – сказал Мурило, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. – Смотри! Он не спит – видишь вот этот синяк у него на виске? Его ударили, и он потерял сознание. Может, он лежит здесь несколько часов.

– А мне показалось, ты клялся, что видел его в зверином обличье несколько часов назад, – возразил Конан.

– Так и есть! Или кого-то еще. Смотри, он приходит в себя! Убери кинжал, Конан; здесь скрыта какая-то мрачная тайна. Я должен поговорить со жрецом, прежде чем мы убьем его.

Набонидий неуверенно поднес руку к виску, пробормотал что-то и открыл глаза. Несколько мгновений они ничего не выражали; в них не было ни следа разума. Но вот они вспыхнули, и он резко выпрямился, глядя на сообщников. Какое бы ужасное потрясение ни туманило его разум, сейчас к нему вернулась прежняя острота. Он быстро огляделся по сторонам, а потом вновь уставился в лицо Мурило.

– Вы оказываете честь моему бедному дому, юный господин. – Он холодно рассмеялся, глядя на гигантскую фигуру, маячившую за плечом вельможи. – Вижу, вы привели с собой наемного убийцу. Или ваш меч недостаточно остер, чтобы мое бренное тело распрощалось с жизнью?

– Довольно болтать ерунду, – нетерпеливо прервал его Мурило. – Сколько времени вы здесь лежите?

– Странный вопрос вы задаете человеку, который только начал приходить в себя, – отозвался жрец. – Я не знаю, который час. Но до полуночи оставался еще час или около того, когда на меня напали.

– Тогда кто же принимает участие в маскараде в вашем доме наверху, да еще и в вашей мантии? – требовательно спросил Мурило.

– Должно быть, это Тхак, – скорбно ответил Набонидий, осторожно прикасаясь к синяку на виске. – Да, это, несомненно, Тхак. В моей мантии? Собака!

Конан, плохо понимавший, о чем идет речь, нетерпеливо пошевелился и пробормотал что-то на родном языке. Набонидий с любопытством посмотрел на него.

– Нож вашего убийцы жаждет вонзиться в мое сердце, Мурило, – заметил он. – А я-то полагал, что вы окажетесь достаточно умны, чтобы внять моему предупреждению и покинуть город.

– Но откуда я мог знать, позволят ли мне уехать? – парировал Мурило. – В любом случае, мои интересы требуют моего присутствия здесь.

– Вы с этим головорезом составили хорошую компанию, – пробормотал Набонидий. – Я подозревал вас уже некоторое время. Вот почему мне пришлось сделать так, чтобы этот чахоточный придворный секретарь исчез. Но перед этим он рассказал мне много интересного и среди прочего назвал имя молодого вельможи, подкупившего его, дабы выведать секреты государственной важности, которые этот благородный господин впоследствии продал сопредельным державам. Вам не стыдно, Мурило? Тоже мне, вор с чистыми руками!

– У меня не больше причин стыдиться, чем у вас, грабитель с сердцем стервятника, – огрызнулся Мурило. – Ради удовлетворения собственных прихотей вы эксплуатируете целое королевство и, делая вид, будто бескорыстно и честно управляете государством, вертите королем, клянчите подачки у богачей, притесняете бедняков и жертвуете будущим всего народа ради собственного безжалостного честолюбия. Вы – жирная свинья, дорвавшаяся до сытной кормушки. Вы – еще в большей степени вор, чем я. Этот вот киммериец – самый честный из нас троих, потому что крадет и убивает открыто.

– Что ж, выходит, здесь собрались сплошь негодяи, – невозмутимо заметил Набонидий. – И что теперь? Вы заберете мою жизнь?

– Увидев ухо исчезнувшего секретаря, я понял, что обречен, – неожиданно сказал Мурило, – и решил, что вы сошлетесь на авторитет короля. Я был прав?

– Да, – ответил жрец. – Придворного секретаря убрать очень легко, но вы пользуетесь некоторой известностью. Я намеревался рассказать королю эту шутку о вас завтра утром.

– Эта шутка стоила бы мне головы, – пробормотал Мурило. – Значит, король не знает о моих закордонных деловых предприятиях?

– Пока нет, – вздохнул Набонидий. – А теперь, когда я вижу нож у вашего сообщника, боюсь, шутка так и останется недосказанной.

– Вы должны знать, как выбраться из этой крысиной норы, – сказал Мурило. – Предположим, я соглашусь сохранить вам жизнь. Вы готовы дать слово, что поможете нам бежать и будете хранить молчание о моем воровстве?

– Когда это жрец держал данное им слово? – вмешался Конан, чувствуя, к чему идет дело. – Дай мне перерезать ему глотку, мне хочется посмотреть, какого цвета у него кровь. На Болоте говорят, что у него черное сердце, значит, и кровь его тоже должна быть черной…

– Помолчи, – прошептал Мурило. – Если он не покажет нам, как выбраться из этих подземелий, мы сгнием здесь. Итак, Набонидий, что скажете?

– Что может сказать волк, когда его лапа угодила в капкан? – рассмеялся жрец. – Я – в вашей власти, и если мы собираемся выбраться отсюда, то должны помогать друг другу. Клянусь, если мы останемся живы после этого приключения, я забуду о ваших темных делишках. Клянусь душой Митры!

– Я удовлетворен, – пробормотал Мурило. – Даже Красный Жрец не рискнет нарушить такую клятву. А теперь давайте убираться отсюда. Мой друг проник сюда через туннель, но позади него упала решетка и перекрыла выход. Вы можете сделать так, чтобы она поднялась?

– Только не отсюда, – ответил жрец. – Подъемный рычаг расположен в зале над туннелем. Отсюда есть только один запасной выход, который я вам покажу. Но сначала скажите мне, как вы сами попали сюда?

Мурило в нескольких словах описал ему свои злоключения, и Набонидий кивнул, а потом с трудом поднялся на ноги. Прихрамывая, он двинулся по коридору, который расширился, образуя нечто вроде большой комнаты, и подошел к серебряному диску на стене. По мере приближения исходящий от него свет стал ярче, хотя, откровенно говоря, по-прежнему оставался достаточно тусклым. Рядом с диском обнаружилась идущая наверх узкая лестница.

– Вот он, запасной выход, – сказал Набонидий. – И я сильно сомневаюсь в том, что дверь на верхней площадке заперта. Но при этом подозреваю, что тому, кто рискнет выйти через нее, лучше самому перерезать себе горло. Взгляните на этот диск.

То, что поначалу показалось им серебряным диском, на деле оказалось большим зеркалом, встроенным в стену. Из стены над ним торчала мешанина медных трубок, изгибающихся вниз под разными углами. Заглянув в них, Мурило увидел внутри сложную систему зеркал поменьше. Он перенес свое внимание на большое зеркало на стене и изумленно вскрикнул. Взглянув через его плечо, Конан недовольно фыркнул.

Казалось, они смотрят в большое окно хорошо освещенной комнаты. На стенах висели огромные зеркала, между которыми колыхались тяжелые бархатные занавески; здесь стояли атласные диваны и стулья из эбенового дерева и слоновой кости; из комнаты вели несколько занавешенных дверей. А перед одним дверным проемом без портьеры сидел коренастый черный субъект, выглядевший нелепо и не к месту в столь роскошной обстановке.

Мурило почувствовал, как кровь стынет у него в жилах, когда он вновь взглянул в лицо ужасному созданию, которое глядело, казалось, прямо ему в глаза. Он непроизвольно отпрянул от зеркала, а Конан, напротив, свирепо приблизил лицо вплотную к диску, так что челюсть его почти уперлась в матовую поверхность, и пробормотал ругательство на своем непонятном языке.

– Во имя Митры, Набонидий, – ахнул Мурило, – что это такое?

– Это Тхак, – отозвался жрец, поглаживая висок. – Кое-кто, вероятно, назвал бы его человекообразной обезьяной, но на деле он настолько же отличается от настоящей обезьяны, как и обезьяна от человека. Его народ обитает далеко на востоке, в горах, что тянутся вдоль восточных границ Заморы. Они немногочисленны, но если их не истребить, со временем, полагаю, лет эдак через сотню тысяч, они превратятся в людей. Сейчас у них идет стадия формирования, и они уже не человекообразные обезьяны, кем были их отдаленные предки, но еще и не люди, кем могут стать их далекие потомки. Они живут на склонах неприступных гор и ничего не знают о том, как разводить огонь, строить укрытия, изготавливать одежду или пользоваться оружием. Тем не менее у них есть нечто вроде языка, состоящего главным образом из восклицаний и прищелкиваний. Я взял Тхака к себе, когда он был еще детенышем, и он усвоил все, чему я учил его, намного быстрее и лучше любого животного. Он был мне одновременно телохранителем и слугой. Но я упустил из виду, что, будучи отчасти человеком, он не сможет стать моей тенью, подобно настоящему животному. Очевидно, его недоразвитый разум сохранил своего рода воспоминания о ненависти, обиде и других животных чувствах, которые были ему свойственны. Как бы то ни было, он нанес удар тогда, когда я меньше всего ожидал этого. Вчера вечером он как будто сошел с ума. В его действиях присутствовали все признаки помешательства, но мне почему-то показалось, что он действует по давно вынашиваемому и тщательно разработанному плану. Я услышал звуки борьбы, доносящиеся из сада, и отправился посмотреть, что там происходит, – потому что думал, что это пожаловали вы и вас треплет моя собачка, – но увидел, как из зарослей выходит окровавленный Тхак. Прежде чем я успел сообразить, что у него на уме, он с ужасным воплем прыгнул ко мне и нанес удар, от которого я лишился чувств. Больше я ничего не помню, но полагаю, что, следуя прихотям своего получеловеческого разума, он сорвал с меня мантию, а меня, еще живого, оттащил в подземелье – для чего, о том знают только боги. Должно быть, он убил собаку перед тем, как выйти из сада, а после того, как оглушил меня, наверное, убил и Джоку, поскольку вы видели в доме мертвого мужчину. Джока мог прийти мне на помощь, рискнув выступить против Тхака, которого он всегда ненавидел.

Мурило смотрел в зеркало на создание, которое с чудовищным терпением сидело перед закрытой дверью. Он содрогнулся при виде огромных черных рук, густо поросших волосами, очень похожими на шерсть. Тело его было мощным, широким и сутулым. Обтягивающая неестественно широкие плечи ярко-алая мантия треснула по швам, и Мурило заметил, как в дыры выбиваются те же самые густые черные волосы. Морда, выглядывающая из-под капюшона, была звериной, но Мурило понял, что Набонидий говорил правду, когда сказал, что Тхак – уже не совсем животное. Было нечто такое в его красных мутных глазках, в неуклюжей стати существа, во всем его внешнем облике, что незримо, но явственно отличало его от настоящего зверя. В этом теле монстра ютились душа и разум, в которых уже пробивались ростки человеческой натуры. Мурило ужаснулся, заметив несомненное сходство между собой и этим квадратным чудовищем, и ему стало плохо при мысли о том, из каких неведомых глубин звериной сущности вышло человечество, пройдя сквозь боль и мучения.

– Он наверняка видит нас, – пробормотал Конан. – Почему он не нападает? Он же с легкостью может разбить окно.

Мурило сообразил, что Конан считает зеркало обычным окном, в которое они смотрят.

– Он нас не видит, – откликнулся жрец. – Мы смотрим в комнату, которая находится над нами. Дверь, которую охраняет Тхак, – та самая, что расположена на верхней площадке лестницы. Это всего лишь система зеркал. Видите вон те зеркала на стене? Они передают изображение комнаты в те трубки, вниз по которым его несут уже другие зеркала, так что в конце концов оно в увеличенном виде попадает вот на это большое зеркало.

Мурило понял, что жрец на несколько столетий опередил свое время, доведя до ума столь выдающееся изобретение, но Конан отнес все уловки на счет колдовства и более не забивал себе голову подобными сложностями.

– Я приказал построить эти подземелья в качестве временного убежища. Ну и еще темницы, разумеется, – продолжал жрец. – Мне случалось прятаться здесь, и с помощью зеркал я видел, как судьба настигает тех, кто злоумышлял против меня.

– Но почему Тхак стережет дверь? – пожелал узнать Мурило.

– Должно быть, он услышал, как упала решетка в туннеле. Ее механизм соединяется с колокольчиками в покоях наверху. Он знает, что в подземелье кто-то есть, и теперь ждет, чтобы этот «кто-то» поднялся по лестнице. О, он хорошо усвоил уроки, что я преподал ему. Он видел, что случалось с теми людьми, которые выходили в эту дверь, когда я дергал за веревку, висящую вон на той стене, и намерен повторить мои действия.

– И что же мы будем делать, пока он ждет? – требовательно спросил Мурило.

– Мы ничего не можем сделать, разве что наблюдать за ним. Пока он сидит в комнате, мы не можем рисковать и подняться по лестнице. Он обладает силищей настоящей гориллы и запросто может разорвать нас на куски. Но ему совсем необязательно напрягаться; если мы отворим дверь, все, что от него требуется, – потянуть за веревку и отправить нас в тартарары.

– Каким же образом?

– Я обещал помочь вам бежать, – резонно заметил жрец, – а не выдать свои секреты.

Мурило уже открыл было рот, чтобы возразить, но вдруг оцепенел. Чья-то рука осторожно раздвинула портьеры в одном из дверных проемов. В щелке появилось темное лицо, и сверкающие глаза со злобой уставились на приземистую фигуру в ярко-алой мантии.

– Это же Петреус! – прошипел Набонидий. – Митра, что за сборище стервятников!

Лицо в щели между портьерами не шевелилось. За плечом незваного гостя возникли другие лица – темные и худые, на которых читалось злобное нетерпение.

– Что они здесь делают? – пробормотал Мурило, непроизвольно понижая голос, хотя и понимал, что они не могут его услышать.

– Что может делать Петреус и его банда молодых националистов в доме Красного Жреца? – рассмеялся Набонидий. – Смотрите, как яростно они прожигают взглядами фигуру, которую полагают своим заклятым врагом. Они повторяют вашу ошибку; будет забавно взглянуть на выражения их лиц, когда они поймут, в чем дело.

Мурило не ответил. Происходящее отдавало настоящим сюрреализмом. У него возникло такое чувство, будто он смотрит представление в театре кукол или что он превратился в бестелесного призрака, отстраненно наблюдающего за действиями живых, одушевленных людей, в то время как они не замечают его присутствия.

Он увидел, как Петреус предостерегающе поднес палец к губам и кивнул своим сообщникам. Молодой вельможа не знал, заметил ли Тхак их присутствие. Обезьяна оставалась в прежней позе, по-прежнему сидя спиной к двери, за которой толпились заговорщики.

– Им пришла в головы та же мысль, что и вам, – прошептал ему на ухо Набонидий. – Разве что они руководствуются патриотическими, а не эгоистичными мотивами. Теперь, когда собака мертва, попасть в мой дом не составляет труда. О, какая возможность раз и навсегда избавиться от них! Если бы я сидел на месте Тхака, даже мне хватило бы секунды, чтобы шагнуть к стене и потянуть за веревку…

Петреус неслышно вошел в комнату, его сообщники последовали за ним, сжимая в руках тускло поблескивающие кинжалы. Внезапно Тхак выпрямился и повернулся к ним. Перед заговорщиками предстала его жуткая морда, когда они ожидали увидеть ненавистное, но знакомое лицо Набонидия, и нервы у них не выдержали, как давеча у Мурило. Петреус отшатнулся с пронзительным криком, увлекая за собой сообщников. Они попятились, спотыкаясь и наталкиваясь друг на друга, и в это мгновение Тхак, одним мощным прыжком покрыв отделявшее его от стены расстояние, сильно дернул за бархатную веревку, висевшую возле двери.

Портьеры моментально разъехались в стороны, открывая дверной проем, в котором что-то заблистало холодным серебряным блеском.

– Он запомнил! – Набонидий пришел в восторг. – Эта тварь – наполовину человек! Он видел, как это делал я, видел, что было потом, и запомнил все! Смотрите, вот сейчас! Смотрите! Смотрите!

Мурило понял, что дверной проем перегородило толстое стекло. Через него ему были хорошо видны мертвенно-бледные лица заговорщиков. Петреус, выставив перед собой руки, словно собираясь отразить нападение Тхака, принялся ощупывать прозрачную преграду, после чего, судя по движению губ, что-то сказал своим сообщникам. Теперь, когда портьеры разъехались в стороны, мужчины из подземелья могли видеть все, что происходит в комнате, в которой оказались заперты националисты. А те в панике бросились к двери, через которую, очевидно, и вошли, но вдруг замерли на месте, словно натолкнувшись на невидимую стену.

– Рывок веревки изолировал комнату, – рассмеялся Набонидий. – Все очень просто: стеклянные панели опускаются по канавкам, выдолбленным в дверных рамах. Веревка освобождает удерживающую их пружину. Они скользят вниз и запечатывают комнату, а поднять их можно только снаружи. Разбить стекло невозможно, это не удалось бы даже с помощью кувалды. Ага!

Запертые в комнате люди впали в истерику; они беспорядочно метались от одной двери к другой, тщетно колотя по стеклянным перегородкам и грозя воздетыми кулаками черной фигуре, сидящей на корточках по другую сторону. А потом один из них поднял голову, взглянул наверх и дико закричал, судя по движениям его губ, тыча пальцем в потолок.

– Падение перегородок выпустило облака смерти, – разразившись злобным хохотом, пояснил Красный Жрец. – Это – пыльца серого лотоса из Мертвых Болот, что раскинулись за обитаемыми землями Кхитая.

В центре потолка повисла гроздь золотистых бутонов; они раскрылись, как лепестки большой чайной розы, и из них вниз заструилось серое облако, быстро заполнившее собой всю комнату. Истерика у людей мгновенно сменилась безумием и ужасом. Попавшие в ловушку заговорщики зашатались и принялись бегать по кругу, натыкаясь на стены, как пьяные. На губах у них выступила пена, и они зашлись надрывным жутким смехом. Мужчины в ярости набросились друг на друга, пустив в ход кинжалы и зубы; комната превратилась в сумасшедший дом, объятый приступом кровавого безумия. Мурило едва не стошнило, пока он, не отрываясь, смотрел на то, что происходит наверху, и он был рад хотя бы тому, что до них не долетают крики и вопли обреченных, от которых наверняка содрогались стены проклятой комнаты. Все происходило совершенно беззвучно, как в картинках, которые показывают на белой простыне.

А за стеклянной перегородкой, вскидывая огромные волосатые лапы, приплясывал и подпрыгивал в приступе злобной радости Тхак. За плечом Мурило заливался злорадным издевательским хохотом Набонидий.

– Ха, вот это удар, а, Петреус? Смотрите, кишки наружу! А теперь твоя очередь, мой патриотичный друг! Они все уже попадали и лежа рвут плоть мертвецов зубами!

Мурило содрогнулся. Стоящий рядом с ним киммериец негромко выругался на своем непонятном языке. В комнате, подернутой серым туманом, пировала смерть; израненные и изуродованные заговорщики лежали неопрятной кровавой кучей, их раскрытые рты и незрячие глаза на окровавленных лицах запрокинулись кверху, откуда медленно оседала серая пелена.

Тхак, сгорбившись и став похожим на гигантского гнома, подошел к стене, на которой висела веревка, и потянул ее вбок.

– Он открывает дальнюю дверь, – сказал Набонидий. – Клянусь Митрой, да в нем больше от человека, чем я полагал! Видите, туман начинает рассеиваться. А он ждет, не желая подвергаться опасности. Так, сейчас он поднимает вторую перегородку. Он очень осторожен – он знает, что серый лотос несет помешательство и смерть. Клянусь Митрой!

Мурило едва не подпрыгнул на месте. Выкрик Набонидия подействовал на него, как удар молнии.

– Это наш единственный шанс! – вскричал жрец. – Если он хотя бы на несколько минут выйдет из комнаты, мы можем рискнуть и подняться по лестнице.

В напряженном молчании они смотрели, как монстр вперевалку подошел к дверному проему и исчез из виду. Когда стеклянная перегородка скользнула вверх, портьеры вернулись на место, закрыв собой комнату смерти.

– Вот он, наш шанс! – выдохнул Набонидий, и Мурило заметил, что на лбу у Красного Жреца выступили крупные капли пота. – Быть может, он решит избавиться от тел – он ведь видел, как это делаю я. Быстрее! Следуйте за мной!

И он помчался вверх по ступенькам с быстротой, изумившей Мурило. Молодой вельможа и варвар следовали за ним по пятам и расслышали его шумный вздох облегчения, когда он настежь распахнул дверь на верхней площадке лестницы. Они ворвались в просторную комнату, зеркальное отображение которой наблюдали внизу. Тхака нигде не было видно.

– Он там, в комнате с трупами! – воскликнул Мурило. – Почему бы не запереть его там, как он запер их?

– Нет, нет! – поспешно заявил Набонидий, лицо которого заливала смертельная бледность. – Мы не знаем наверняка, что он именно там. Кроме того, он может войти сюда до того, как кто-нибудь из нас успеет потянуть за веревку! Идите за мной в коридор; мне необходимо попасть в свою спальню, где я храню оружие, которым его можно убить. Выход в коридор – единственный, который не оборудован ловушкой.

Они выбежали вслед за ним в занавешенный дверной проем, располагавшийся как раз напротив входа в комнату смерти, и оказались в коридоре, в который выходили несколько дверей. Дрожащими руками Набонидий принялся поворачивать ручки каждой из них поочередно, проверяя, не откроются ли они. Но все они были заперты, как и дверь в самом конце коридора.

– Мой бог! – Красный Жрец привалился к стене, и лицо его посерело. – Двери заперты, а Тхак забрал у меня ключи. Мы все-таки угодили в западню.

Мурило с ужасом смотрел на человека, которого полагал бесстрашным, и под его взглядом Набонидий взял себя в руки, хотя это усилие обошлось ему недешево.

– Эта тварь едва не повергла меня в панику, – сказал он. – Если бы вы, как довелось мне, видели, как он разрывает людей на куски… Словом, да хранит нас Митра, но мы должны будем сразиться с ним тем, что дали нам боги. Идемте!

Он привел их обратно к занавешенному дверному проему и заглянул в большую комнату как раз в тот момент, когда из противоположной двери вышел Тхак. Очевидно, полузверь-получеловек что-то заподозрил. Его маленькие, плотно прижатые к голове уши подергивались; он обвел помещение злым взглядом и, подойдя к ближайшему дверному проему, сорвал портьеры, чтобы посмотреть, не прячется ли кто за ними.

Набонидий отпрянул, дрожа, как осиновый лист. Он схватил Конана за плечо.

– Парень, ты согласен противопоставить свой кинжал его клыкам?

Вместо ответа киммериец одарил его яростным взглядом.

– Быстрее! – прошептал Красный Жрец и увлек его за портьеру, заставляя прижаться к стене. – Поскольку он все равно скоро найдет нас, мы отвлечем его на себя. Когда он пробежит мимо тебя, выскакивай из укрытия и постарайся вонзить кинжал ему в спину, если сумеешь. Вы, Мурило, покажитесь ему, а потом убегайте по коридору. Митра свидетель, в рукопашном бою мы не выстоим против него и полминуты. Но мы и так обречены, если он найдет нас.

Мурило почувствовал, как кровь стынет у него в жилах, но заставил себя собраться с духом и вышел из-за портьеры. Тхак, стоявший в противоположном конце комнаты, мгновенно развернулся, увидел врага и с ревом кинулся на него. Капюшон ярко-алой мантии упал ему на плечи, обнажая черную косматую башку неправильной формы; его черные волосатые руки и красная мантия были забрызганы алыми каплями. Он походил на кроваво-черный ночной кошмар, мчащийся из другого угла комнаты с оскаленными клыками; его кривые ноги несли огромное тело с ужасающей скоростью.

Мурило повернулся и выскочил в коридор, но, несмотря на всю его быстроту, ходячий ужас не отставал от него ни на шаг. Когда монстр промчался мимо портьер, из дверного проема, словно выброшенная пружиной, вылетела гигантская фигура и прыгнула на плечи обезьяне, одновременно вонзая кинжал в спину твари. Тхак взвыл дурным голосом; сила удара оказалась такова, что он не устоял на ногах, и соперники покатились по каменным плитам пола. В следующее мгновение они вцепились друг в друга, и посреди комнаты закружился смертельный вихрь, в котором мелькали руки и ноги, сталь и оскаленные клыки.

Мурило увидел, как варвар обхватил ногами торс чудовища, пытаясь удержаться у него на спине, и безостановочно орудует кинжалом. Тхак, в свою очередь, стремился во что бы то ни стало сбросить врага на пол и развернуть его так, чтобы вонзить в него огромные клыки. Обмениваясь страшными ударами и разбрызгивая вокруг алые капли, они выкатились в коридор, так быстро меняясь местами, что Мурило не осмеливался пустить в ход стул, на который налетел во время бегства, чтобы не зацепить киммерийца. Он видел, что, несмотря на успех первой внезапной атаки Конана и на то, что алая мантия обвилась вокруг обезьяны, сковывая ее движения, колоссальная сила Тхака позволила ему сломить сопротивление варвара. Медленно, но уверенно он стаскивал Конана со спины, поближе к жуткой морде и страшным клыкам, хотя монстру досталось так, что с десяток мужчин на его месте непременно бы погибли. Кинжал Конана вновь и вновь погружался в его грудь, плечи и мощную бычью шею. Тело обезьяны заливала кровь, текущая из многочисленных ран, но было ясно – если только клинок Конана в самое ближайшее время не угодит в уязвимое и жизненно важное место, нечеловеческая сила Тхака позволит ему прикончить киммерийца, а после него – и компаньонов Конана.

Варвар и сам дрался, как дикий зверь, в полном молчании, которое нарушало лишь его хриплое дыхание. Черные когти твари и его железные пальцы беспощадно рвали и терзали тело киммерийца, а оскаленные клыки норовили вцепиться ему в горло. Но тут Мурило, улучив удобный момент, вмешался в драку и нанес такой удар стулом, который запросто бы вышиб мозги человеческому существу. Стул скользнул по покатому черному черепу Тхака, но оглушенный монстр на мгновение ослабил хватку, и в ту же секунду Конан, задыхающийся и истекающий кровью, рванулся вперед и по рукоять погрузил свой клинок в сердце твари.

С жутким ревом, содрогаясь всем телом, человекообразная обезьяна вскочила на ноги, но тут же обмякла и повалилась на пол. Гигантские руки и ноги вздрогнули в последний раз и замерли.

Пошатываясь, Конан выпрямился во весь рост, дрожащей рукой утирая кровь и пот с глаз. Кровь капала у него с пальцев и лезвия кинжала, текла яркими струйками по его бедрам, рукам и груди. Мурило подхватил варвара, чтобы не дать ему упасть, но киммериец нетерпеливо оттолкнул его.

– Когда я не смогу стоять самостоятельно, значит, пришло время умирать, – прохрипел он разбитыми губами. – Но я бы не отказался от кувшина вина.

Набонидий оцепенело смотрел на неподвижное тело, простертое на полу, словно не мог поверить своим глазам. Черный, волосатый и внушающий отвращение, в обрывках ярко-алой мантии, монстр являл собой жуткое и абсурдное зрелище, но при этом выглядел больше человеком, чем зверем, и даже вызывал некоторую жалость.

Это уловил и киммериец, потому что прохрипел, задыхаясь:

– Только что я убил человека, а не зверя. Я буду числить его среди вождей, души которых я отправил во тьму, и мои женщины станут оплакивать его.

Набонидий наклонился и поднял связку ключей на золотой цепочке. Они вывалились из кошеля на поясе обезьяны во время схватки. Знáком предложив компаньонам следовать за ним, он привел их в комнату, отпер дверь и первым вошел внутрь. Она была освещена так же, как и остальные. Красный Жрец взял со стола кувшин с вином и наполнил высокие хрустальные бокалы. Пока его спутники жадно пили, он задумчиво пробормотал:

– Ну и ночка выдалась! Хотя уже почти утро. Что вы теперь намерены делать, друзья мои?

– Я перевяжу раны Конана, если вы принесете мне бинты и остальное, – сказал Мурило, и Набонидий согласно кивнул, направляясь к двери, ведущей в коридор.

Но что-то в его склоненной голове привлекло внимание молодого вельможи, и он бросил на жреца острый взгляд. У дверей Красный Жрец резко обернулся. С его лицом произошла удивительная трансформация. Глаза его пылали прежним огнем, а тонкие губы беззвучно смеялись.

– Негодяи снова вместе! – Голос его прозвенел привычной насмешкой. – А глупцы – порознь. Ты ведь глупец, Мурило!

– Что ты имеешь в виду? – Молодой вельможа шагнул вперед.

– Назад! – Голос Набонидия прозвучал резко, как удар хлыста. – Еще один шаг, и я уничтожу тебя!

Мурило похолодел, увидев, что Красный Жрец ухватился за толстую бархатную веревку, которая висела рядом с портьерой сразу же за дверью.

– Предатель! Что ты задумал? – вскричал молодой вельможа. – Ты же обещал…

– Я обещал, что не стану рассказывать королю забавную шутку о тебе! Но я не обещал не брать правосудие в свои руки, если мне представится такая возможность. Или ты думаешь, что я намерен упустить свой шанс? При обычных обстоятельствах я бы не рискнул убить тебя сам, потому что навлек бы на себя гнев короля, но теперь о твоей смерти никто не узнает. Ты отправишься в чан с кислотой следом за Тхаком и этими идиотами-националистами, и все будет шито-крыто. Что это была за ночь для меня! Я лишился ценных слуг, но при этом избавился и от самых опасных врагов. Назад! Я уже переступил порог, и ты не сумеешь добраться до меня раньше, чем я потяну вот за эту веревку, и тогда ты отправишься в ад. Это будет не серый лотос, но кое-что столь же эффективное. Почти все комнаты в моем доме превращены в ловушки. Итак, Мурило, какой же ты глупец…

Стремительным движением, за которым не поспевал глаз, Конан подхватил маленькую табуретку и метнул ее в жреца. Набонидий вскрикнул и инстинктивно закрылся руками, но было уже слишком поздно. Табуретка угодила ему прямо в голову, Красный Жрец покачнулся и упал лицом вниз в лужу медленно расползающейся ярко-алой жидкости.

– Все-таки кровь у него оказалась красной, – проворчал Конан.

Мурило провел по слипшимся от пота волосам дрожащей рукой, привалился боком к столу – ноги не держали его – и всхлипнул от облегчения.

– Светает, – сказал он. – Давай убираться отсюда, пока на нас не обрушились еще какие-нибудь смертельные неприятности. Если мы сумеем перебраться через наружную стену незамеченными, нас никто не сможет связать с событиями сегодняшней ночи. Пусть полиция сама придумывает объяснения.

Он бросил взгляд на тело Красного Жреца, лежащее в луже крови, и пожал плечами.

– Глупцом-то, в конечном счете, оказался именно он; не остановись он на пороге, чтобы позлорадствовать, то запросто поймал бы нас в ловушку.

– Что ж, – невозмутимо заявил Конан, – он пошел по пути, которым в конце концов идут все негодяи. Я бы предпочел ограбить дом, но, полагаю, нам следует поторопиться.

Выйдя в предрассветный полумрак сада, Мурило сказал:

– Красный Жрец ушел во тьму, так что мой путь в городе отныне свободен и мне больше нечего бояться. А как насчет тебя? Дело о жреце на Болоте еще не закрыто, да и…

– Этот город мне уже надоел, – ухмыльнулся киммериец. – Ты говорил о том, что в «Крысиной норе» меня ждет лошадь. Мне любопытно, как скоро она сможет донести меня до соседнего королевства. Мне хочется пройти еще по многим дорогам, прежде чем ступить на путь, которым сегодня ночью ушел Набонидий.

Железные тени Луны

1

Негромкий шелест тростника, сквозь который пробираются лошади; звук тяжелого падения и пронзительный крик. С седла умирающего жеребца успела соскочить всадница, стройная девушка в сандалиях и перехваченной пояском тунике. Темные волосы волной падали ей на белые плечи, а в глазах застыло отчаяние загнанного зверя. Она не смотрела ни на густые заросли камыша, которые стеной окружали небольшую поляну, ни на синие волны, с мягким шлепаньем накатывающиеся на берег у нее за спиной. Расширенными от страха глазами она уставилась на всадника, который продрался сквозь заросли тростника и спешился перед ней.

Это был высокий и худощавый мужчина, но при этом крепкий и закаленный, как сталь. С головы до ног он был закован в посеребренные кольчужные доспехи, которые обтягивали его ладную фигуру, как перчатка. Из-под круглого шлема с золотой насечкой на нее насмешливо смотрели карие глаза.

– Назад! – В звонком голосе девушки звучал ужас. – Не смей прикасаться ко мне, Шах Амурат, или я брошусь в волны и утоплюсь!

Он рассмеялся, и смех его походил на шелест клинка, выскальзывающего из атласных ножен.

– Нет, не утопишься, Оливия, бестолковая ты моя девочка. Лагуна слишком мелкая, и я успею догнать тебя, прежде чем ты доберешься до глубины. Клянусь богами, я изрядно позабавился, гоняясь за тобой, хотя мои воины сильно отстали от нас. Но к западу от Вилайета не найдется коня, который мог бы сравниться с моим Иремом. – И мужчина кивнул на высокого тонконогого жеребца, стоявшего позади него.

– Дай мне уйти! – взмолилась девушка, и в голосе ее зазвенели слезы отчаяния. – Или я мало страдала? Найдется ли такое унижение, боль или оскорбление, которому бы ты не подвергал меня? Сколько еще будут продолжаться мои муки?

– Они будут продолжаться до тех пор, пока я буду находить удовольствие в твоем плаче, мольбах, слезах и стонах, – ответил он с улыбкой, которая постороннему человеку могла бы показаться мягкой. – Ты взрослая и сильная не по годам, Оливия. Мне кажется, что я никогда не устану от тебя, как уставал от своих прежних женщин. Ты умудряешься вечно выглядеть свежей и невинной, несмотря на все мои старания. Каждый новый день с тобой приносит мне новое наслаждение. Но пойдем – нам пора возвращаться в Акиф, где люди еще пируют в честь победителя жалких казаков, в то время как сам завоеватель гоняется за беглянкой, глупой, красивой и совершенно бестолковой девчонкой!

– Нет! – Она отпрянула, повернувшись к синей воде, мягко плескавшейся в камышах.

– Да! – Вспышка его бешеного гнева была резкой и неожиданной, как искра, высеченная кремневым огнивом.

С быстротой, недоступной для ее нежных мускулов, он схватил девушку за запястье, выворачивая ей руку с садистским удовольствием, пока она не закричала и не упала на колени.

– Шлюха! Мне следовало бы привязать тебя к хвосту моего коня и в таком виде приволочь в Акиф, но я проявлю великодушие и привезу тебя на луке седла, за что ты нижайше отблагодаришь меня, когда…

Удивленно выругавшись, он вдруг отпустил ее и отпрыгнул, выхватывая саблю, когда из зарослей камыша вывалилось задыхающееся от ненависти привидение.

Оливия, сидя на земле, увидела перед собой человека, которого приняла за дикаря или сумасшедшего. Он надвигался на Шаха Амурата с таким видом, словно намеревался зарубить его на месте. Это был высокий мужчина мощного сложения, обнаженный, если не считать набедренной повязки с поясом, заляпанной кровью и тиной. Его черную гриву покрывали грязь и свернувшаяся кровь, полосы засохшей крови виднелись на его груди, плечах и лезвии длинного меча, который он держал в правой руке. Из-под прямо подстриженной челки, падающей ему на лоб, свирепым синим пламенем сверкали воспаленные, покрасневшие глаза.

– Ты, гирканская собака! – с сильным акцентом выкрикнул варвар. – Дьяволы отмщения привели тебя сюда!

– Казак! – изумленно пробормотал Шах Амурат и попятился. – А я и не знал, что кто-то из вас, собак, уцелел! Я думал, что вы все сдохли и полегли в степи, у берегов реки Илбарс.

– Все, кроме меня, будь ты проклят! – рявкнул пришелец. – О, как я мечтал о том, что мы с тобой встретимся, когда полз на брюхе по колючим кустам или прятался у подножия скал, когда муравьи грызли мою плоть, когда сидел в болоте по ноздри в воде… Я мечтал об этом, но и надеяться не мог, что мои мечты сбудутся. О, боги бездны, я долго ждал этого момента!

Наблюдать за кровожадной радостью незнакомца было невыносимо. Он клацал зубами, на губах у него выступила пена.

– Назад! – выкрикнул Шах Амурат, глядя на него сузившимися глазами.

– Ха! – Возглас получился похожим на лай лесного волка. – Шах Амурат, повелитель Акифа! Будь ты проклят, как я рад, что вижу тебя – тебя, кто скормил моих товарищей стервятникам, кто разрывал их на части, привязывая к диким лошадям, выкалывал им глаза, отрубал руки и ноги, – собака, грязная и вонючая собака! – Голос незнакомца поднялся до пронзительного крика, потом сорвался, и он бросился в атаку.

Несмотря на его страшный вид, Оливия ожидала, что он падет, стоит только мужчинам скрестить клинки. Дикарь или безумец, что он, почти голый, мог противопоставить закованному в броню властелину Акифа?

Несколько мгновений клинки вспыхивали пламенем, едва касаясь друг друга и тут же отпрыгивая в стороны, а потом широкий меч свистнул в воздухе, уклоняясь от сабли, и, описав сверкающую дугу, опустился на плечо Шаха Амурата. Оливия закричала, ужасаясь силе, с которой был нанесен удар. Щелканье лопающихся колец кольчуги не заглушило звонкого треска, с которым сломалась лопатка. Гирканец отступил на шаг, лицо его вдруг сделалось пепельно-серым, а из сочленений хауберка показалась кровь; сабля выскользнула из помертвевших пальцев.

– Пощады! – выдохнул он.

– Пощады? – Голос незнакомца звенел на грани безумия. – Пощадить тебя, как ты щадил нас?

Оливия закрыла глаза. Схватка превращалась в бойню, кровавую и безумную, разжигаемую истерией ярости и ненависти, становясь кульминацией и высшей точкой перенесенных страданий, жестокого массового убийства, пыток и подгоняемого страхом и питаемого жаждой крови бегства. Хотя Оливия понимала, что Шах Амурат не заслуживает ни жалости, ни прощения, она все равно крепко зажмурилась и прижала ладошки к ушам, чтобы не видеть меча, который взлетел и опустился, как топор мясника, и не слышать хриплых булькающих звуков, которые, впрочем, быстро прекратились.

Она открыла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как чужак повернулся, чтобы уйти от изуродованного тела, которое теперь весьма отдаленно напоминало человека. Грудь мужчины вздымалась от усталости и бешенства, лоб его покрывали крупные капли пота, правая рука была забрызгана кровью.

Он ни разу не заговорил с ней, даже не взглянул в ее сторону. Девушка увидела, как незнакомец направился к камышам, растущим у края воды, наклонился и потянул за что-то. Из укромного места, раздвигая стебли, высунулся нос спрятанной лодки. Оливия сообразила, что он собирается сделать, и стряхнула с себя оцепенение.

– Подождите! – взмолилась она, с трудом поднимаясь на ноги и неуверенной походкой направляясь к нему. – Не оставляйте меня! Возьмите меня с собой!

Мужчина выпрямился и повернулся к ней. В его внешности произошли разительные перемены. В покрасневших глазах светился живой ум. Казалось, что пролитая кровь потушила пожар его безумия.

– Кто ты такая? – требовательно осведомился он.

– Меня зовут Оливия. Я была его пленницей. Я убежала. Он преследовал меня. Вот почему он оказался здесь. Умоляю вас, не оставляйте меня одну! Его воины отстали совсем ненамного. Они найдут его тело – а потом и меня рядом с ним, и – ох! – Девушка застонала, в ужасе заламывая свои белые руки.

Он в недоумении смотрел на нее.

– Ты полагаешь, что со мной тебе будет лучше? – пожелал узнать чужак. – Я – варвар, и по твоему лицу я вижу, что ты боишься меня.

– Да, я боюсь вас, – призналась она, слишком растерянная и испуганная для того, чтобы отрицать очевидное. – Я смотрю на вас, и у меня мурашки бегут по коже. Но гирканцев я боюсь больше. Позвольте мне отправиться с вами! Они подвергнут меня пыткам, если найдут рядом с телом своего мертвого владыки.

– Что ж, залезай.

Мужчина отступил в сторону, и Оливия быстро шагнула в лодку, постаравшись не задеть его. Усевшись на носу, она смотрела, как он влез на борт, оттолкнулся веслом от берега и, действуя им, как шестом, стал выводить ее из зарослей камыша на чистую воду. Затем он вставил в уключины уже оба весла и погнал лодку ровными и сильными гребками. Под кожей на его спине и руках перекатывались тугие канаты мускулов.

Некоторое время они молчали. Девушка съежилась на носу, а мужчина склонился над веслами. Она смотрела на него с боязливым восхищением. Судя по его внешности, он не был гирканцем и не принадлежал к представителям хайборийской расы. В нем присутствовала какая-то волчья, дикая свирепость и жесткость. Да и в чертах его лица, даже если сделать скидку на недавнюю схватку и то, что он долго прятался в камышах, читалась та же необузданная сила, но она не была ни злой, ни вырождающейся.

– Кто вы? – спросила она. – Шах Амурат называл вас казаком. Вы принадлежите к их шайке?

– Меня зовут Конан, родом я из Киммерии, – проворчал он. – Да, я был у казаков, как зовут нас гирканские собаки.

Она смутно помнила, что земля, о которой он говорит, лежит где-то далеко к северо-западу, за самыми дальними границами королевств ее расы.

– Я – дочь короля Офира, – сказала Оливия. – Мой отец продал меня вождю шемитов, потому что я отказалась выходить замуж за принца Котха.

Киммериец не смог сдержать удивления.

Губы девушки искривились в горькой усмешке.

– Да-да, цивилизованные люди тоже иногда продают своих детей дикарям. Они называют ваш народ варварами, Конан из Киммерии.

– Мы не продаем своих детей, – язвительно парировал он.

– Что ж, а меня продали. Но тот вождь из пустыни не стал дурно обращаться со мной. Он желал заручиться доброй волей Шаха Амурата, и я стала одним из даров, которые он привез с собой в пурпурные сады Акифа. А потом… – Она содрогнулась и закрыла лицо руками.

– Мне полагалось бы уже давно ничего не стыдиться, – спустя некоторое время заговорила она вновь. – Но каждое воспоминание по-прежнему жжет меня как огнем. Я жила во дворце Шаха Амурата, пока несколько недель назад он не отправился на войну с шайкой захватчиков, грабившей и разорявшей пограничные земли Турана. Вчера он вернулся с победой, и в его честь был устроен большой праздник. Во время всеобщего веселья, когда гости напились допьяна, мне представилась возможность улизнуть из города на украденной лошади. Я надеялась сбежать от него, но он погнался за мной и около полудня настиг. Его вассалов я перехитрила, а его самого не смогла. А потом появились вы.

– Я укрылся в камышах, – проворчал варвар. – Я был одним из бездомных бродяг, членов Свободного Братства, которые жгли и грабили пограничные поселения. Нас было тысяч пять, и там собрались представители самых разных рас и племен. Мы служили наемниками у мятежного принца Котха, по крайней мере, большинство из нас, но когда он заключил мир со своим проклятым сюзереном, мы остались без работы; вот почему нам не оставалось ничего другого, кроме как грабить окраинные доминионы Котха, Заморы и Турана. Неделю назад Шах Амурат окружил нас и прижал к берегу Илбарса, имея в своем распоряжении пятнадцать тысяч воинов. Митра! Небеса почернели от стервятников. Когда после целого дня битвы они смяли наши ряды, кое-кто из наших попробовал прорваться на север, а другие – на запад. Сомневаюсь, чтобы кому-нибудь повезло. Степь наводнили всадники, преследующие беглецов. Я же пошел на восток и добрался до топей на здешней границе с Вилайетом. С тех пор я так и сидел в болоте. Только позавчера всадники прекратили прочесывать камыши в поисках таких же беглецов, как я. Я зарывался в тину, как змея, ловил мускусных крыс и ел их сырыми, потому что не мог развести огонь, чтобы поджарить мясо. Сегодня утром я нашел вот эту лодку, спрятанную в камышах. В море я собирался выйти не раньше вечера, но теперь, после того как я убил Шаха Амурата, его собаки в доспехах возьмут мой след и не оставят меня в покое.

– И что дальше?

– За нами будет погоня, в этом можно не сомневаться. Даже если они не заметят следов, оставленных лодкой, которые я постарался скрыть как можно лучше, то все равно догадаются, что мы вышли в море, после того как не найдут нас на болотах. Но пока что мы оторвались от них, и я буду грести до тех пор, пока мы не окажемся в безопасном месте.

– И где же мы его найдем? – без всякой надежды спросила она. – Вилайет – это же пруд Гиркании.

– Не все придерживаются такого мнения, – мрачно улыбнулся Конан, – особенно рабы, сбежавшие с галер и ставшие пиратами.

– Но каковы ваши планы?

– Юго-западное побережье на сотни миль контролируется Гирканией. Нам еще долго плыть, прежде чем мы доберемся до ее северных рубежей. Я намерен двигаться на север до тех пор, пока, по моим расчетам, мы не окажемся вне пределов их досягаемости. Затем мы повернем на запад и попытаемся высадиться на берег где-нибудь на границе с необитаемой степью.

– А если мы встретимся с пиратами или попадем в шторм? – поинтересовалась она. – Кроме того, в степи мы просто умрем от голода.

– В общем-то, – напомнил он, – я не приглашал тебя с собой.

– Простите меня. – Девушка покаянно понурила свою очаровательную головку. – Пираты, шторм, голод – все лучше, чем жители Турана.

– Согласен. – Загорелое лицо Конана помрачнело. – У меня с ними свои счеты. В это время шторма на Вилайете случаются редко. Если мы доберемся до степи, то не умрем с голоду. Я вырос в суровых землях. А вот эти проклятые болота, с их вонью и кусачими насекомыми, чуть не свели меня с ума и не лишили мужества. В горах же я чувствую себя как дома. Что касается пиратов… – Он умолк и, загадочно улыбнувшись, склонился над веслами.

Раскаленный медный шар солнца опустился в озеро, залитое расплавленным огнем. Синь моря слилась с синевой неба, превратившись в темный бархат, усеянный звездами и их дрожащими отражениями. Оливия задремала на носу лодки, оставаясь на неуловимой и тонкой грани между сном и реальностью. Ей казалось, что она парит в воздухе, и под ногами у нее, как и над головой, мерцают крупные звезды. На фоне обволакивающей темноты смутно выделялся силуэт ее спутника. Ничто не нарушало монотонного плеска весел; он походил на древнего лодочника из легенд, переправляющего ее через озеро Смерти. Но страх ее притупился и, убаюканная монотонным движением, девушка погрузилась в сон.

Когда Оливия проснулась, лучи рассветного солнца били ей в лицо, и она ощутила острый приступ голода. Ее разбудила перемена в движении лодки: Конан неподвижно сидел на веслах, глядя куда-то поверх ее головы. Она поняла, что он греб всю ночь без отдыха, и подивилась про себя его силе и выносливости. Оливия повернулась, чтобы проследить за его взглядом, и увидела зеленую стену деревьев и кустарников, встающих у кромки воды и изгибающихся широким полукругом, внутри которого слепящими голубыми брызгами искрился уютный залив.

– Это – один из множества прибрежных островков в этой части моря, – сказал Конан. – Считается, что они необитаемы. Я слыхал, что гирканцы редко посещают их. Кроме того, они рыщут вдоль побережья на галерах, а мы покрыли уже изрядное расстояние. К закату материк остался далеко позади.

Несколькими ударами весел он подогнал лодку к берегу и привязал носовой фалинь к торчащему корню дерева, который очень удачно поднимался над водой. Выпрыгнув на берег, он протянул руку Оливии. Она приняла ее, слегка поморщившись при виде пятен крови, и ощутила ладошкой прикосновение жаркой и дикой силы, бурлившей в жилах варвара.

Дремотная тишина окутывала лес, росший по берегам голубого залива. Но вот где-то далеко среди деревьев подала голос первая утренняя пташка. С моря налетел легкий бриз, ласково перебирая листву, и она откликнулась согласным шелестом. Оливия вдруг поняла, что напряженно вслушивается в окружающую тишину. Что может таиться в этих необитаемых и неведомых зарослях?

Пока она с опаской вглядывалась в густые тени, лежавшие под деревьями, на солнечный свет, трепеща крыльями, выпорхнула какая-то птица: это оказался большой попугай. Он уселся на толстую ветку, закачавшуюся под его весом, как какой-нибудь экзотический плод, в сиянии красных и изумрудных перьев. Попугай повернул украшенную хохолком головку набок и уставился на незваных гостей блестящими бусинками черных глаз.

– Кром! – пробормотал Конан. – Это же настоящий патриарх попугаев. Ему наверняка не меньше тысячи лет. Смотри, у него в глазах светится злобная мудрость веков. Что за тайны ты охраняешь, Мудрый Дьявол?

Но птица внезапно расправила свои сверкающие крылья и сорвалась с ветки, выкрикнув на прощание скрипучим голосом: «Йагкоолан йок тха, ксуталла!» – и, рассмеявшись скрипучим человеческим смехом, растворилась в молочно-белой дымке меж деревьев.

Оливия молча смотрела ей вслед, чувствуя, как по спине пробежал предательский холодок дурного предчувствия.

– Что он сказал? – прошептала она.

– Наверняка повторил человеческие слова, – ответил Конан, – но на каком языке, я не знаю.

– И я тоже, – подхватила девушка. – Но он, похоже, подслушал их у живого существа. Человека или… – Она устремила взгляд на лесную чащу и вздрогнула всем телом, сама не зная отчего.

– Кром, как я голоден! – проворчал киммериец. – Сейчас я бы съел целого буйвола. А пока придется обойтись одними фруктами, если мы их найдем, конечно. Но сначала я собираюсь смыть с себя засохшую грязь и кровь. Отвратное это дело – прятаться в камышах.

С этими словами он положил на песок меч и, зайдя по пояс в прозрачную голубую воду, начал приводить себя в порядок. Когда он вышел на берег, покрытое ровным бронзовым загаром тело сверкало чистотой, а длинная черная грива искрилась на солнце. Яркие синие глаза, в которых пылал неугасимый огонь, уже не выглядели покрасневшими и мутными. Не изменились лишь волчьи повадки и легкая кошачья походка.

Пристегнув на пояс перевязь с мечом, Конан жестом предложил девушке следовать за собой, и они вместе шагнули под непроницаемые своды леса, оставив берег позади. Под ногами пружинил мягкий зеленый мох, а в просветах меж деревьев виднелись сказочные полянки.

Наконец Конан удовлетворенно фыркнул при виде золотистых и красновато-коричневых шаров, гроздьями висящих на ветках. Усадив девушку на поваленное дерево, он вывалил ей в подол экзотические деликатесы, а потом и сам принялся поглощать их с явным удовольствием.

– Клянусь Иштар! – проговорил он с набитым ртом. – После Илбарса я ел только крыс и корешки, которые выкапывал из вонючей грязи. А эти фрукты прямо тают во рту, хотя они и не очень сытные. Но на первый раз сойдет и так.

Оливия была слишком занята, чтобы ответить. Притупив острый голод, Конан стал поглядывать на свою спутницу с явным интересом, отметив ее роскошные темные кудри, нежную персиковую кожу и округлые формы ее гибкой и стройной фигурки, которую выгодно подчеркивала коротенькая шелковая туника.

Закончив есть, объект его наблюдения поднял голову, и, встретив его обжигающий взгляд, девушка изменилась в лице, а недоеденный плод выскользнул у нее из пальцев.

Не говоря ни слова, Конан жестом показал, что пора продолжить осмотр местности, после чего поднялся первым, и девушка вышла за ним из-под деревьев на прогалину, дальний конец которой порос густой растительностью. Когда они вышли на открытое место, там, в кустах, что-то громко затрещало, и Конан едва успел отпрыгнуть в сторону, увлекая Оливию за собой, а в воздухе просвистело что-то большое и темное, с глухим стуком вонзившись в дерево.

Выхватив из ножен меч, Конан стремительно пересек прогалину и вломился в кусты. Воцарилась звенящая тишина, а Оливия сидела на земле, растерянная и оглушенная. Вскоре Конан вернулся, и на лице его было написано недоумение.

– Никого, – проворчал он. – Но что-то же было…

Он стал осматривать метательный снаряд, едва не угодивший в них, и недоуменно крякнул, словно не веря своим глазам. Это был обломок огромного камня зеленоватой породы, лежавший у подножия дерева, ствол которого треснул после прямого попадания.

– Очень странный камень для необитаемого острова, – проворчал Конан.

Прекрасные глаза Оливии округлились от удивления. Камень представлял собой правильной формы глыбу, явно вырубленную и обтесанную человеческими руками. И еще он был невероятно тяжелым и массивным. Киммериец ухватился за него обеими руками, расставил ноги пошире и, напрягшись так, что жилы вздулись у него на шее и на руках, поднял камень над головой и отбросил в сторону. Тот упал в нескольких футах от него. Конан выругался.

– Ни один живой человек не в состоянии добросить этот камень до другого конца прогалины. Это задача для осадных машин. Но ведь здесь нет ни камнеметов, ни баллист.

– Может, он прилетел издалека и машину просто не видно? – предположила она.

Конан покачал головой.

– Нет, он упал не сверху. Он вылетел вон из тех кустов. Видишь, там сломаны ветки? И его бросили так, как человек бросает гальку. Но кто? Или что? Ладно, идем.

Она неуверенно последовала за ним в заросли. Внутри кольца густой зелени растительности было меньше. Повсюду царила мертвая тишина. На пружинящем мху не было ни единого отпечатка ног. Тем не менее именно отсюда, из загадочных кустов, кто-то метнул тот булыжник, ловко, сильно и очень метко. Конан наклонился к самой земле, рассматривая примятые травинки, а потом сердито тряхнул головой. Даже его острые глаза не могли помочь ему ответить на вопрос – кто или что стояло или прошло здесь. Взгляд его переместился на зеленую крышу у них над головой, туда, где густые листья и ветки смыкались, образуя непроницаемый покров. И вдруг он замер.

А потом, выпрямившись и не выпуская из рук меча, он попятился, увлекая за собой Оливию.

– Уходим отсюда, быстрее! – произнес он яростным шепотом, от которого кровь застыла у девушки в жилах.

– Что там такое? Что вы видите?

– Ничего, – осторожно ответил он, не останавливаясь.

– Но в чем тогда дело? Что скрывается в тех кустах?

– Смерть! – прошептал он, по-прежнему не отрывая взгляда от переплетения веток и крон, из-за которых не было видно неба.

Выйдя из зарослей, он взял ее за руку и быстро повел сквозь редеющий лес, пока они не вышли на поросший травой склон, кое-где утыканный редкими деревьями, и не поднялись на ровное плато, где трава вымахала до пояса, а деревьев было совсем мало. Посередине этого плато стояло длинное приземистое сооружение из осыпающегося зеленоватого камня.

Они с изумлением смотрели на него. Легенды ничего не говорили о том, что на одном из островов Вилайета можно встретить такую вот постройку. Они осторожно подошли поближе, отметив, что мох и лишайники вскарабкались по каменным стенам, а крыша зияет провалами. Кругом валялись кучки и россыпи мелких камней, полускрытые разросшейся травой, создавая впечатление, что некогда зданий было много и что здесь мог находиться целый город. Но сейчас под небом стоял лишь вытянутый прямоугольный каркас, стены которого, оплетенные лианами и побегами, наклонились в разные стороны, словно пьяные.

Двери, если они и были здесь, давно сгнили. Конан со своей спутницей остановились на пороге и заглянули внутрь. Солнечные лучи попадали в здание сквозь прорехи в крыше и стенах, создавая внутри игру света и тени. Поудобнее перехватив меч, Конан решительно шагнул через порог, пригнувшись, ступая легко и беззвучно, как большая кошка. Оливия на цыпочках последовала за ним.

Оказавшись внутри, киммериец удивленно крякнул, а девушка едва сдержала уже готовый сорваться с губ вскрик.

– Смотрите! Ой, смотрите!

– Вижу, – ответил он. – Не бойся. Это всего лишь статуи.

– Но они – как живые! И такие злые и страшные!

Они оказались в просторном зале, пол в котором был выложен гладкими плитами, усыпанными пылью и мелкими камешками, упавшими с потолка. Проемы в стенах прочной паутиной оплетали ползучие растения и лианы. Высокую крышу, не плоскую, а куполообразную, поддерживали массивные колонны, выстроившиеся в ряд вдоль стен. И в промежутках между колоннами стояли фигуры.

Это были статуи, скорее всего, железные, черные и сверкающие, словно их чистили тщательно и регулярно. Высокие, в рост человека, они изображали сильных и стройных мужчин с жестокими ястребиными лицами. Они были обнажены, и каждая черточка, изгиб и впадинка на теле были переданы с невероятным реализмом. А гордые, нетерпимые лица вообще выглядели как живые. И черты их не были отлиты под копирку. Каждое лицо обладало собственной неповторимой индивидуальностью, хотя и было у них нечто общее, этакий родоплеменной признак. А вот монотонное и утомительное однообразие декоративного искусства отсутствовало начисто, во всяком случае, в лицах.

– Такое впечатление, что они слушают – и ждут! – дрожащим голоском прошептала девушка.

Конан постучал эфесом меча по ближайшей статуе.

– Железо, – провозгласил он. – Клянусь Кромом! В каких же формах их отливали?

Он покачал головой и недоуменно пожал широкими плечами.

Оливия окинула огромный и погруженный в молчание зал испуганным взглядом. Здесь были лишь поросшие мхом камни, опутанные усиками вьющихся побегов колонны и мрачные темные фигуры между ними. Она неуверенно переступила с ноги на ногу: ей хотелось поскорее уйти отсюда, но, кажется, ее спутник увидел в статуях странное очарование. Он пристально рассматривал каждую их черточку и деталь и даже, совершенно по-варварски, попытался отломить руку или ногу. Но материал, из которого они были сделаны, стойко сопротивлялся всем его усилиям. Ему даже не удалось сдвинуть их хотя бы на миллиметр на постаментах. Наконец, киммериец сдался и восхищенно выругался.

– Интересно, по чьему образу и подобию их отливали? – полюбопытствовал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Эти фигуры – черные, но на негров они не похожи. Никогда не видел ничего подобного.

– Давайте выйдем на солнце, – взмолилась Оливия, и Конан согласно кивнул, бросив на прощание озадаченный взгляд на мрачные статуи, выстроившиеся вдоль стен.

И они вышли из сумрачного зала на ясный свет летнего солнца. Девушка с удивлением отметила, что его положение на небе изменилось, – внутри они провели намного больше времени, чем она думала.

– Давайте уплывем отсюда, – предложила она. – Мне здесь страшно. Какое-то это странное место. И страшное. Мы даже не знаем, когда на нас нападет тот, кто бросил камень.

– Думаю, что нам ничего не грозит. Особенно если мы не будем заходить под деревья, – возразил Конан. – Идем.

Плато, склоны которого сбегали к поросшим лесом берегам на востоке, западе и юге, с северной стороны повышалось, взбираясь на скалистые утесы, самые высокие на острове. Туда Конан и направился, стараясь шагать не слишком быстро, чтобы спутница успевала за ним. Время от времени он поглядывал на нее, и она знала об этом, хотя по его лицу ничего нельзя было прочесть.

Они добрались до северной оконечности плато и остановились, глядя на иззубренные скалы над собой. К востоку и западу от утесов края плато густо поросли деревьями, которые усеивали и крутой склон. Конан с подозрением осмотрел густые заросли, но потом пожал плечами и начал подниматься, не забывая помогать спутнице. Склон оказался не то чтобы очень крутой, к тому же на нем попадались выступы и валуны. Киммериец, выросший в горном краю, пожалуй, смог бы подняться по нему бегом, но вот Оливии приходилось несладко. Снова и снова она чувствовала, как он легко подхватывает ее на руки и переносит через препятствия, перебраться через которые самостоятельно ей было бы трудно, не уставая при этом изумляться чудовищной физической силе варвара. Кстати, его прикосновения больше не вызывали у нее отвращения. В его железной хватке таилось обещание защиты.

Наконец, они остановились в самой высокой точке, и морской ветер трепал их волосы. Прямо у них из-под ног скалы обрывались вниз отвесной пропастью глубиной в триста или четыреста футов, заканчивающейся узкой полоской лесистой береговой черты. С южной стороны перед ними открывался замечательный вид на остров, который лежал перед ними как на ладони, похожий на большое овальное зеркало со скошенными краями, окаймленными густой зеленой растительностью. И только в одном месте грозно топорщились острые скалы. Со всех сторон, насколько хватало глаз, их клочок земли окружала ровная и неподвижная морская гладь, теряющаяся в туманной дымке на горизонте.

– Море такое спокойное, – вздохнула Оливия. – Почему бы нам не продолжить путешествие?

Конан, застывший на обрыве наподобие бронзовой статуи, показал на север. Проследив за его взглядом, Оливия увидела белое пятнышко, которое, казалось, висело в белесом мареве.

– Что это?

– Парус.

– Гирканцы?

– Не знаю. С такого расстояния не разглядеть.

– Они бросят здесь якорь – и станут обыскивать остров, и найдут нас! – в панике вскричала она.

– Сомневаюсь. Они плывут с севера, так что искать нас они никак не могут. Они, правда, способны заглянуть сюда по какой-либо иной надобности, и в этом случае нам придется всего лишь спрятаться получше, только и всего. Но я полагаю, что это – или пираты, или гирканская галера, возвращающаяся из набега на северные земли. Если верно последнее, то они вообще не станут бросать здесь якорь. А вот мы не сможем выйти в море, пока они не скроются из виду, потому что они плывут с той стороны, куда должны будем направиться мы. Без сомнения, сегодня вечером они пройдут мимо, и тогда на рассвете мы сможет отправиться в путь.

– Значит, нам придется провести здесь ночь? – Девушка зябко вздрогнула.

– Так будет лучше всего.

– Тогда давайте ляжем спать здесь, среди скал, – взмолилась она.

Он покачал головой, глядя на низкорослые деревца с искривленными стволами и на густые леса внизу, зеленая толща которых, казалось, выбросила вверх щупальца, цепляющиеся за склоны утесов.

– Здесь слишком много деревьев. Мы переночуем в развалинах.

Оливия бурно запротестовала.

– Ничего там с тобой не случится, – принялся он успокаивать ее. – Кто бы ни бросил в нас камень, он не вышел вслед за нами из леса. Кроме того, в развалинах не было никаких признаков того, что сейчас там обитает какая-нибудь дикая тварь. И потом, у тебя слишком нежная кожа и ты привыкла жить в неге и довольстве. Я могу голым спать на снегу и не испытывать при этом никаких неудобств, а вот у тебя роса может вызвать судороги, если мы остановимся на ночлег на открытом месте.

Оливия, остро ощущая собственную беспомощность, вынуждена была согласиться, и они спустились со скал, пересекли плато и вновь подошли к мрачным древним руинам. К этому времени солнце уже опустилось ниже края плато. Под деревьями неподалеку от скал они нашли спелые плоды, которые и заменили им еду и питье на ужин.

Быстро наступила южная ночь, разбросавшая по темно-синему бархату небес крупные белые звезды. Конан первым вошел в темные развалины, увлекая за собой слабо сопротивляющуюся Оливию. Она содрогнулась при виде напряженных черных теней, застывших в нишах вдоль стены. Во мраке, рассеиваемом лишь тусклым светом звезд, девушка не могла разобрать выражения их лиц, но шестое чувство подсказывало ей, что они замерли в ожидании – как ждали на протяжении многих веков.

Конан принес охапку мягких веток с листьями. Он соорудил из них на полу нечто вроде подстилки, на которую она и улеглась. При этом Оливию не покидало зябкое ощущение, что она устраивается на ночлег в змеином логове.

Но каковы бы ни были охватившие ее дурные предчувствия, Конан не разделял их. Варвар уселся рядом с ней, привалившись спиной к стене, и положил меч себе на колени. В полумраке глаза его светились, как у кошки.

– Спи, девочка, – сказал он. – Мой сон чуток, как у волка. Я сплю вполглаза. Никто не сможет войти к нам, не разбудив меня сначала.

Оливия не ответила. Со своего лиственного ложа она наблюдала за неподвижной фигурой, смутно видимой в темноте. Как это странно – подружиться с варваром, принимать защиту и заботу представителя расы, рассказами о которой ее пугали в детстве! Он вырос среди кровожадных, угрюмых и свирепых людей. Его близость к дикой природе видна во всем, она пылает в его горящих глазах. Тем не менее он не причинил ей вреда, тогда как самым отвратительным ее угнетателем стал человек, которого принято называть цивилизованным. Восхитительная истома охватывала все ее члены, девушка начала погружаться в сладкие глубины сна. Ее последней мыслью было неясное воспоминание о прикосновении железных пальцев Конана к ее нежной плоти.

2

Оливия спала, и во сне ее преследовали кошмары. Ее чудилось таящееся во тьме зло, похожее на черного змея, ползущего по цветущему саду. Сны ее были отрывочными и яркими, представляя собой живописную мешанину непонятных и смутных образов, пока не сложились в сцену ужаса и безумия, разворачивающуюся на фоне циклопических камней и колонн.

Она увидела большой зал, высокий потолок которого поддерживали каменные пиллерсы[16], выстроившиеся ровными рядами вдоль массивных стен. Меж колонн порхали зеленые и малиновые попугаи, а зал был битком забит чернокожими воинами с ястребиными лицами. Но они не были неграми. Ни они сами, ни их оружие и одежда не походили на что-либо виденное ею прежде в реальной жизни.

Они обступили человека, привязанного к пиллерсу, стройного белокожего юношу с копной светлых волос, падающих на высокий лоб. Но его красота была не совсем человеческой – он походил на бога из сна, высеченного умелым резчиком из живого камня.

Чернокожие воины смеялись и издевались над ним на странном и незнакомом ей языке. Обнаженная гибкая фигурка извивалась под их жестокими и грубыми руками. Кровь стекала по бедрам цвета слоновой кости и капала на полированный пол. Крики жертвы эхом отдавались в огромном зале, а потом, запрокинув лицо к потолку и небу над ним, он страшным голосом прокричал чье-то имя. Кинжал, зажатый в руке цвета эбенового дерева, оборвал его крик, и золотоволосая голова бессильно упала на грудь.

Словно в ответ на этот отчаянный призыв, прозвучали грохочущие раскаты, словно по небу прокатились звездные колесницы, и перед мучителями возникла еще одна фигура, как будто материализовавшаяся из ниоткуда. Сложением она походила на человека, но не было на земле существа, отличающегося столь нечеловеческой красотой. Несомненное сходство наблюдалось между ней и юношей, который безвольно обвис на цепях, но именно человечности, смягчавшей божественность последнего, недоставало чертам незнакомца, ужасным и неподвижным в своей красоте.

Черные люди испуганно попятились от него, и в их прищуренных глазах засверкало пламя. Подняв руку, он заговорил, и звук его голоса глубокими мощными волнами раскатился по огромному залу. Словно загипнотизированные, чернокожие воины пятились до тех пор, пока ровными рядами не выстроились вдоль стен. А потом с четко очерченных твердых губ пришельца слетело жуткое заклинание и приказ: «Йагкоолан йок тха, ксуталла!»

При первых же звуках этого страшного восклицания черные фигуры окаменели и застыли. Их тела охватила странная скованность и неестественное оцепенение. Чужак коснулся обмякшего тела юноши, и цепи спали с него. Он взял тело на руки; затем он повернулся, и его ясный взгляд вновь скользнул по замершим рядам черных фигур. Незнакомец воздел руку к луне, которая заглядывала в оконные переплеты. И они поняли, эти напряженные, ждущие своего часа статуи, которые некогда были людьми…

Оливия проснулась и резко села на своей импровизированной лиственной постели, чувствуя, как по спине текут струйки холодного пота. В тишине громко раздавался стук ее сердца. Она тревожно огляделась по сторонам. Конан крепко спал, привалившись спиной к колонне, и голова его упала на широкую грудь. Сквозь проломы в крыше в зал вползало серебристое сияние заходящей луны, рисуя белые полосы на пыльном полу. Оливия разглядела смутные силуэты, черные и напряженные, замершие в ожидании. Отчаянно борясь с подступающей паникой, девушка вдруг увидела, как луч лунного света легонько коснулся пиллерсов и теней между ними.

Что это было? Тени, по которым только что скользил лунный свет, зашевелились. Ее буквально парализовало от страха. Там, где должна была царить неподвижность смерти, чувствовалось движение: едва заметное подергивание, сгибание и разгибание черных конечностей – и с губ ее сорвался страшный крик, когда она разорвала путы, отнявшие у нее речь и сковавшие ее по рукам и ногам. При первых же звуках ее пронзительного вопля Конан вздрогнул и выпрямился, оскалившись и подняв меч.

вернуться

16

Пиллерс – вертикальная колонна, столб, металлическая стойка.

– Статуи! Статуи! О боже, статуи оживают!

С этим криком Оливия ринулась к пролому в стене, слепо продралась сквозь оплетавшие его колючие ветви и побежала; побежала, куда глаза глядят, пока чья-то железная рука не остановила ее. Она билась в истерике и брыкалась, стараясь освободиться, пока знакомый голос не проник в ее мозг сквозь туман ужаса и беспамятства, и она увидела лицо Конана, изумленное и растерянное одновременно.

– Именем Крома, что на тебя нашло, девочка? Тебе приснился кошмар? – Голос его звучал странно и доносился словно издалека. Всхлипывая от страха и облегчения, она бросилась ему на грудь и обхватила его за шею руками, а потом дала волю слезам.

– Где они? Они преследуют нас?

– Нас никто не преследует, – ответил он.

Она села, по-прежнему не выпуская его из своих объятий, и со страхом огляделась по сторонам. Оказывается, в своем безумном паническом бегстве она добралась до южной оконечности плато, и прямо из-под ног у нее уходил откос, подножие которого скрывалось в густой тени леса. Позади нее были руины, ясно видимые в свете заходящей луны.

– Ты видел их? Статуи – они двигались, поднимали руки, и их глаза сверкали в темноте!

– Я ничего не видел, – сдержанно ответил варвар. – Должно быть, я спал крепче обычного, потому что прошлой ночью мне вообще пришлось не смыкать глаз. Но я не думаю, что кто-нибудь мог войти в зал, не разбудив меня.

– Никто и не входил! – На девушку напал истерический смех. – Они уже были там. Митра, мы улеглись спать среди них, как овцы на бойне!

– О чем ты говоришь? – требовательно спросил он. – Меня разбудил твой крик, но, прежде чем я успел оглядеться, я увидел, как ты выбегаешь наружу сквозь пролом в стене. Мне пришлось броситься за тобой в погоню, чтобы ты не разбилась. Я решил, что тебе снились кошмары.

– Так и есть! – Оливия содрогнулась. – Но реальность оказалась намного страшнее снов. Слушай! – И она пересказала ему все, что ей приснилось, и то, что она видела наяву.

Конан внимательно слушал ее. Он был начисто лишен естественного скептицизма цивилизованного человека. В мифах его народа жили призраки, гоблины и некроманты. После того, как она закончила, он долго молчал, задумчиво поглаживая пальцами рукоять своего меча.

– Юноша, которого они пытали, был похож на того мужчину, что пришел после? – поинтересовался он наконец.

– Как сын на отца, – подтвердила она и неуверенно добавила: – Если бы можно было вообразить себе союз бога со смертной, получился бы портрет этого юноши. Иногда прежние боги вступали в связь с земными женщинами. Во всяком случае, так гласят наши легенды.

– Что еще за боги? – пробормотал он.

– Безымянные и уже забытые. Кто знает? Они вернулись обратно в неподвижные воды озер, в тайные пещеры в горах, в звездные бездны. Боги столь же смертны, как и люди.

– Если эти статуи раньше были людьми, которых превратил в железные изваяния бог или дьявол, то почему и как они оживают?

– Полагаю, все дело в колдовской силе луны. – Девушка вздрогнула всем телом. – Он показал на луну; пока она светит на них, они живут. Во всяком случае, мне так кажется.

– Но нас никто не преследовал, – пробормотал Конан, оглядываясь на смутно виднеющиеся в темноте развалины. – Может быть, тебе все это приснилось. Я намерен вернуться туда и посмотреть.

– Нет, нет, не ходи! – взмолилась Оливия и схватила его за руку. – Наверное, колдовство действует на них только в зале. Не ходи туда! Они разорвут тебя на части! Ох, Конан, давай сядем в лодку и уплывем с этого ужасного острова! Ведь гирканский корабль уже наверняка прошел мимо! Давай уплывем отсюда!

В ее мольбах звучало такое отчаяние, что Конан заколебался. Его любопытство в отношении статуй уравновешивалось предрассудками. Враги из плоти и крови не страшили его, но любой намек на сверхъестественное пробуждал в его душе древний инстинктивный страх, достающийся в наследство любому варвару.

Он взял девушку за руку, и они спустились по склону и углубились в густой лес, где над головой тихо шелестели листья и сонно перекликались ночные птицы. Под деревьями лежали мрачные тени, и Конан старательно обходил их. Взгляд его обшаривал окружающее пространство, и он то и дело поглядывал на переплетения веток над головой. Он шагал быстро, но настороженно, одной рукой придерживая девушку за талию, и той казалось, что он не столько помогает ей, сколько несет на весу. Оба молчали. Единственными звуками, нарушавшими тишину, было частое дыхание Оливии да шорох травы под ее маленькими ногами. Вскоре они прошли лес насквозь и оказались у воды, блестевшей, как расплавленное серебро, в лунном свете.

– Надо было захватить с собой фруктов на дорогу, – пробормотал Конан. – Впрочем, мы наверняка наткнемся на другие острова. Да и отплыть можно что сейчас, что позже; до рассвета осталось всего несколько часов…

Он оборвал себя на полуслове. Один конец фалиня был по-прежнему привязан к воздушному корню, а вот на другом из воды торчали лишь обломки шлюпки.

Оливия сдавленно вскрикнула. Конан резко развернулся лицом к темному лесу. В его напряженной фигуре чувствовалась угроза. А в лесу вдруг стихли все звуки и воцарилась мертвая зловещая тишина. Ветра не было, но откуда-то издалека доносился негромкий шелест листьев.

Стремительный и ловкий, как большая кошка, Конан схватил Оливию за руку и побежал. Он мчался сквозь царство теней, сам похожий на призрака, а над ними и чуть сзади раздавался громкий шелест листьев, становящийся все ближе и ближе. А потом в лицо им ударил лунный свет, и они побежали наверх по склону к плато.

На вершине Конан отпустил Оливию, и та села на землю. Сам же он повернулся лицом к заливу и принялся всматриваться в море теней, из которого они только что вырвались. Налетел внезапный порыв ветра, и листья громко зашуршали, но и только. Он сердито тряхнул головой и проворчал нечто нечленораздельное. Оливия, как испуганный ребенок, подползла к его ногам. Она взглянула на него снизу вверх, и в темных глазах девушки стыл ужас.

– Что мы теперь будем делать, Конан? – прошептала она.

Он посмотрел на развалины, а потом перевел взгляд на лес внизу.

– Мы поднимемся на скалы, – решил он, помогая девушке встать. – Завтра я сделаю плот, и мы вновь попытаем счастья на море.

– Ведь… ведь не они уничтожили нашу лодку? – Это был не то вопрос, не то утверждение.

Он сумрачно покачал головой. Сказать ему было нечего.

Каждый шаг по залитому призрачным лунным светом плато давался Оливии с трудом. Страх костлявыми пальцами сжал ее сердце, но из угрюмых руин не выскользнули таинственные черные фигуры, так что они вполне благополучно добрались до подножия скал, которые с мрачным величием грозно высились над головой. Здесь Конан остановился, словно в нерешительности, а потом повел ее в укромное местечко за гребнем, подальше от деревьев.

– Ложись и постарайся заснуть, Оливия, если сможешь, – сказал он. – Я посторожу.

Но сон не шел к девушке, она лежала и смотрела на мрачные развалины и темную кромку леса, пока звезды не начали бледнеть. На востоке появилась светлая полоска зари, которая постепенно становилась все ярче, и вот уже роса заиграла крошечными слепящими искорками в лучах солнца.

Она с трудом поднялась с земли, ощущая напряжение во всем теле. События минувшей ночи вновь встали перед ее внутренним взором. Но сейчас, в ярком солнечном свете, некоторые из них казались плодом разыгравшегося воображения. К ней подошел Конан, и его слова заставили ее вздрогнуть:

– Перед самым рассветом я услышал скрип обшивки, щелканье такелажа и плеск весел. В бухту вошел корабль и бросил якорь неподалеку – скорее всего, то самое судно, которое мы видели вчера. Надо подняться на скалы и посмотреть, что там, внизу, происходит.

Они поднялись на самый верх, улеглись на животы среди валунов и сразу же увидели раскрашенную мачту, торчавшую к западу от них позади деревьев.

– Судя по оснастке, это гирканское судно, – пробормотал Конан. – Хотел бы я знать, что за экипаж…

До слуха их донеслись возбужденные голоса, и, ползком пробравшись на южную оконечность утесов, они увидели, как из леса на западной границе плато высыпала пестрая группа людей и остановилась, выясняя отношения. Они оживленно жестикулировали, размахивали клинками и громко спорили о чем-то. Потом всей толпой они дружно двинулись по плато к руинам, но не прямо, а обходным маршрутом, который пролегал вдоль подножия утесов.

– Пираты! – прошептал Конан, и на его тонких губах заиграла мрачная улыбка. – Они захватили гирканскую галеру. Заползай вот сюда и устраивайся среди валунов. Смотри, не высовывайся, пока я не позову тебя, – строго предупредил он девушку, устраивая ее посреди огромных валунов на гребне утеса. – А я сейчас выйду навстречу этим собакам. Если мой план удастся, все будет хорошо, и мы отплывем с ни