Ристалища Хаббы

Майкл Мэнсон

Ристалища Хаббы

Тот, кто отправляется из Стран Запада в Страны Востока, не минует Хаббы, розовой жемчужины в оправе изумрудных садов.

Велик мир, а дальних дорог в нем немного. Две деревни, меж коими половина дня пути, могут соединяться сотней тропинок – тремя десятками, что ведут через лес, тремя десятками, что проходят по лугам и полям, еще тремя десятками, что вьются среди холмов; да еще главным трактом, да обходными дорожками, да рекой, по которой плыви себе хоть у левого берега, хоть у правого. Если же путь далек – по настоящему далек, я измеряется не днями, а месяцами – то особого выбора страннику не будет. Для тех же, кто хочет попасть из Шема либо Аргоса в Кхитай, есть только две возможности: или тащиться с верблюжьим караваном на юго-восток, в Иранистан, к берегам Южного океана, и потом долго плыть на корабле, огибая Вендию и Камбую; или отправиться в Аграпур, туранскую столицу, пересечь море Вилайет и двигаться дальше к восходу солнца по Великому Пути Нефрита и Шелка. Великий же Путь начинался в Хаббе, а потому ни один странник не мог ее миновать.

Не миновал и Конан. Правда, в Кхитай он не собирался, но дорога его лежала на восток, через гирканские степи, что раскинулись за Вилайетом до берегов Лемурийского моря. Где-то посередине бесконечного торгового тракта, соединявшего Хаббу с пограничными кхитайскими крепостями, лежала страна Меру, а не доходя ее – города Селанда и Дамаст, с двух сторон прильнувшие к жаркому и почти безводному плоскогорью Арим. От Дамаста Конану надо было свернуть на север и пробираться степями да пустынями к горному хребту, замыкавшему гирканские пределы и хранившему степь от полярных льдов и холодных снежных вьюг. В сих горах, на склоне погасшего вулкана, обитал, по слухам, некий старец, взысканный богами, Учитель воинских искусств и пестун воителей Митры. Воители же эти бродили по земле от Западного океана до Восточного, от ледяных равнин Ванахейма до джунглей Вендии и Зембабве, искореняя именем Светлого Бога зло, карая несправедливость, защищая обиженных и слабых. А чтоб никто не мог противиться оным искоренениям и карам, даровал великий Податель Жизни слугам своим несравненное боевое мастерство и власть над молниями – так что они могли опереться в своих деяниях и на силу меча, и на огненную мощь, обращавшую в прах скалы, стены крепостей, закованных в броню воинов и злобных чародеев. Проведав о том, Конан пожелал и сам приобщиться к избранникам Митры, но, чтоб узнать секрет власти над молниями, надо было сперва найти престарелого Наставника. Это и являлось целью его нынешних странствий.

Конан пробирался на восход солнца от аргосских берегов, через Асгалун и Эрук, пышные и богатые города Шема. Путь его был долог и непрост, ибо сопровождался как кувшинами выпитого вина, так и разбитыми лбами всевозможных бездельников, то и дело натыкавшихся на кулаки киммерийца – в то время, как руки их тянулись к его кошельку. Тем не менее, Конан благополучно преодолел границу между Шемом и Тураном, и быстрый жеребец пронес его через пустынную местность, доставив к самым воротам Замбулы. Вскоре он добрался до широкого, мутного и быстрого Ильбарса, а переправившись через речной поток, миновал крупный город Самарру и через два дня достиг стен Аграпура, великолепной туранской столицы и резиденции владыки Илдиза Туранского.

Надо отметить, что в Замбуле, Самарре и Аграпуре с путником не случилось ничего примечательного – то ли по причине изрядно отощавшего кошелька, то ли потому, что в сих местах, где киммерийцу доводилось и разбойничать, и служить в войске, и плавать на галерах контрабандистов, он держался поосторожнее. Во всяком случае, он больше не сорил деньгами, не пил вино кувшинами и не затевал драки в кабаках – а, прибыв утром в Аграпур и сбыв жеребца на базаре, вечером уже покачивался на палубе пузатого купеческого барка.

Стояла самая середина жаркого туранского лета; море было тихим и спокойным, как пруд, слабый ветерок надувал паруса, и корабль неторопливо полз на восток, к Хаббе, влача в своих трюмах расписную посуду и сукна, амфоры с вином и кипы хлопка, бронзовые котлы и бухты пеньковых канатов, грубое парусное полотно, седла, кожаные ремни, сапоги и расшитые бисером туфли. Не самый пустяковый товар, но и не очень дорогой; однако вилайетские пираты не брезговали и таким. Памятуя про них, Конан спал в полглаза и все время держал оружие под рукой. Ему приходилось разбойничать и в этих водах, но, случись лихим вилайетским молодцам наскочить на купеческий барк, вряд ли они вспомнят былого сотоварища. Скорей всего, не раньше, чем он уложит половину этих ублюдков, – думал Конан, ухмыляясь про себя.

Но, против ожидания, плавание проходило спокойно, хотя пару раз на горизонте угрожающе вырастали мачты с прямыми парусами и хищные вытянутые корпуса пиратских галер. При виде их капитан неизменно приказывал поднять повыше флаг с каким-то странным вензелем, напоминавшим осьминога с растопыренными щупальцами, после чего галеры прекращали погоню. Конан, наморщив лоб, припомнил значение этого сигнала: мол, добровольный налог морскому братству уплачен.

Туранские купцы, его попутчики, тоже вроде бы не опасались пиратов. Тучный бородатый Мир-Хаммад всю дорогу напивался сладким финиковым вином, не забывая щедро поить Конана, и все уговаривал его наняться на службу – не то стеречь торговые лавки в Аграпуре, не то присматривать за гаремом из шести жен и двенадцати наложниц. От последнего предложения киммериец бы не отказался, так как Мир-Хаммад выглядел мужчиной не слишком сильным плотью и никак не мог осчастливить за одну ночь восемнадцать пылких туранок, а значит, и гаремному стражу было б чем попользоваться. Но сейчас Конан и думать не хотел о женских бедрах, грудях и животах; его неудержимо тянуло на восток, в Гирканию, к таинственной обители Наставника.

Другой купец, тощий Саддара (способный, однако, выхлебать не меньше толстого Мир-Хаммада) в подпитии восхищенно щупал мускулы Конана и клялся Белом, покровителем всех торговцев и воров, что такой богатырь лишь заскучает в аграпурской лавке, ибо место ему на поле брани или на боевой арене, где состязаются храбрейшие из витязей. Еще Саддара любил разглядывать конановы мечи – два драгоценных булатных клинка, полученных киммерийцем в дар от погибшего друга, аргосца Рагара. Купец бережно ласкал смуглыми пальцами синевато-серебристую сталь, закатывал черные маслянистые глазки и восхищенно цокал: видно, он понимал толк в хорошем оружии.

В благодарность за вино, ежедневного жареного барашка и пышные мягкие ковры, на которых было так приятно дремать ночами, Конан услаждал слух купцов всевозможными историями. О колдунах и демонах, чудищах и призраках, пиктах, ванирах, гиперборейцах, коринфянах, стигийцах, шемитах и чернокожих дикарях, павших от его меча на суше и на море, в горах и ущельях, в пустынях и лесах. Один светлый Митра знал, верили иль нет купцы этим россказням, но слушали их с почтительным восторгом, как и подобает внимать словам бывалого воина. Саддара, большой любитель считать, высчитывать и рассчитывать, даже занес на пергаментный свиток, сколько врагов было одолено киммерийцем и из каких мест происходили те бойцы, чародеи да хищные твари. Конан ухмылялся, пил даровое вино, ел барашка и продолжал свои рассказы. Все они, кстати, были чистой правдой.

Еще он поведал своим попутчикам, что собирается из Хаббы отправиться в Дамаст, правитель коего, светлейший дуон Тасанна, держал большое колесничное войско и не отказывался от услуг наемников. Дуону были нужны могучие бойцы, способные справиться с четверкой быстрых скакунов, метнуть копье на сотню локтей, а при случае и подпереть плечом тяжелую колесницу на горной дороге.

Знал бы Конан, что могучие бойцы нужны не одному лишь властителю Дамаста!

Но он об этом не догадывался и продолжал рассказывать свои истории восхищенным купцам. Толстый Мир-Хаммад подливал ему вина, а тощий Саддара с глазами, как две черные маслины, водил кистью по пергаменту, цокал языком и тряс головой в уборе из навороченных друг на друга слоев белого шелка.

Так, в мире и согласии, все трое и прибыли в Хаббу.

Об этом городе киммериец не знал почти ничего – а если б и знал, вряд ли поостерегся. Уж больно приветливыми выглядели башни, дворцы и дома из розового туфа и желтого песчаника, да зеленые сады на городских окраинах; гавань же, забитая кораблями, и набережная, переполненная народом, словно намекали, что к чужеземцам в Хаббе относятся с подобающим уважением и гостеприимством.

Пока аграпурская посудина подходила к причалу и швартовалась, Мир-Хаммад и Саддара поведали Конану, что правит в Хаббе громоносный Гхор Кирланда, великий царь, коему подчиняются земли на пять дней пути к северу и югу от городских стен. На одну ступеньку ниже царя и принцев царской крови стояло сословие нобилей-кинатов, владевших угодьями, кораблями, торговыми складами, лавками и мастерскими – кто чем, согласно древнему обычаю и наследственным привилегиям. За ними по рангу шли царские чиновники, воины, мореходы, ремесленники, земледельцы и слуги; были, разумеется, и рабы, относившиеся к самой низшей касте.

Что же касается обличья хаббатейцев, то были они людьми невысокого роста, склонными к полноте, однако крепкими и мускулистыми, с широкоскулыми смуглыми лицами, толстыми губами и большими глазами навыкате. Говоря по правде, напоминали они огромных жаб и резко отличались от прочих народов, обитавших на берегах Вилайета – скажем, от тех же сухощавых горбоносых туранцев. Согласно древним преданиям и легендам, хаббатейцы пришли сюда откуда-то с юго-востока, из-за Афгульских гор, из Средней Вендии, и обосновались за рекой Запорожкой вскоре после Малого Потопа, когда множество озер слились воедино, образовав море Вилайет. Были хаббатейцы весьма воинственным народом, почитали боевые искусства и славились как непревзойденные лучники и отличные наездники – что являлось совсем нелишним, если вспомнить о мунганах и прочих диких племенах, обитавших неподалеку в гирканской степи. Источников же богатства Хаббатеи, по словам туранских купцов, было несколько. Главный – пошлины с товаров, что везли по Великому Пути с востока на запад и с запада на восток. Из Кхитая, Кусана, Меру и Арима доставляли редкостные шелка, талисманы из белого и зеленого нефрита, бирюзовые украшения, фарфоровую и фаянсовую посуду; Туран торговал коврами, хлопком, кожей и бронзовыми изделиями; хайборийские страны слали стальное оружие, доспехи и прочное сукно; из Стигии и Шема шли караваны с драгоценными металлами, а с юга, из Черных Королевств, гнали рабов. Случались в Хаббе и купцы из далекой Айодии, вендийской столицы – эти привозили дорогие камни и ларцы из благовонного сандала, слоновую кость, носорожьи рога и лечебные снадобья. Немалая часть всех этих товаров оседала с царской сокровищнице и в сундуках кинатов.

Но и Хаббе было чем похвастать. Здесь строили отличные корабли – и пузатые купеческие барки об одной или двух мачтах, и боевые галеры на сорок, шестьдесят или восемьдесят весел, и узкие стремительные браганты, столь любимые вилайетскими пиратами. Горшечники Хаббы умели выделывать красную и синюю посуду, звеневшую под щелчком и немногим уступавшую кхитайскому фарфору; оружейники ковали великолепные клинки, почти столь же гибкие и прочные, как те, что делались в Иранистане; ковры хаббатейских ткачей весьма напоминали туранские, а разноцветные сукна могли соперничать с немедийскими и аквилонскими изделиями. Словом, Хаббатея, стоявшая на перекрестке торговых дорог, не пренебрегала чужеземными секретами и мастерством, обращая все, что удалось выведать, к собственной пользе. Но были у местных искусников и свои тайны. Например, бранд; только в Хаббе зеленели удивительные виноградники с ягодами величиной в половину кулака, из которых давили сладкий сок и потом выдерживали его особым способом три или четыре года, Так получался бранд – золотистый хмельной напиток невероятной крепости, о котором нельзя было сказать, сладкий он или кислый, горький или терпкий. Бранд обжигал глотку и веселил душу, и после одного кубка человек чувствовал себя так, словно выхлебал кувшин обычного вина.

Все это – и многое другое – Мир-Хаммад и Саддара в два голоса толковали Конану, пока корабль их подходил к пристани. Киммериец же слушал купцов, не забывая разглядывать город, лежавший на пологом склоне огромного холма, так что с моря можно было обозреть его целиком: и узкие шумные улочки предпортовой окраины, где теснились лавки, склады, кабаки, веселые дома, странноприимные дворы, бани да казармы; и зеленые прямые аллеи, что тянулись повыше – там, в просторных строениях из розового камня и дворцах с посеребренными шпилями, обитала хаббатейская знать; и царское жилище, длинный двухэтажный корпус, оседлавший вершину холма и увенчанный многими башнями. Дворец Гхора Кирланды стоял фронтом к морскому берегу и, вероятно, с башен его можно было рассмотреть каждое судно в гавани и каждый торговый навес у причалов.

Еще Конан увидел храмы; одни, с круглыми высокими куполами, были посвящены Митре; другие, низкие и квадратные – Ариману; третьи, выстроенные в форме шестигранных башен – заморанскому Белу, богу-покровителю торговцев, а также воров (ибо торговля и воровство нередко гуляют рука об руку). Имелся в Хаббе и свой бог, шестирукий Трот с тремя головами, чьи святилища напоминали трехгранные пирамиды с тремя входами; и над каждым из них был высечен один из ликов божества: грозный, пьяный или похотливый. Трот являлся универсальным божеством, символизирующим одновременно дела войны и власти, выгоды и любви, а также все плотские удовольствия. За соответствующую мзду его жрецы равно оделяли благословением и благородных кинатов, и солдат, и купцов, и пьяниц, и потаскух из веселых домов.

Заметил Конан и необычные городские строения, расположенные на окраинах – вытянутые овалом амфитеатры, которых в Хаббе насчитывалось пять или шесть. Были они довольно велики, и даже издалека, с корабельной палубы, киммериец разглядел каменные скамьи-ступени и арены, посыпанные чем-то желтым – вероятно, песком. Как объяснили туранцы, бывавшие в Хаббе не один раз, на этих аренах встречались в бою подневольные и свободные воины, ибо благородные кинаты, как и сам громоносный царь, были большими охотниками до подобных зрелищ. Воинов, сражавшихся друг с другом ради славы и чести либо по принуждению, называли праллами, и каждый из них рядился в одежды своей страны и выбирал подходящее оружие. Так что развлечение получалось не только захватывающим и кровавым, но и весьма красочным.

Конан, памятуя о гладиаторских казармах Халоги, где ему в юности пришлось хлебнуть немало горя, покивал головой и сплюнул за борт. Что на юге, в Хаббе, что на севере, в Гиперборее, народ и благородные любили развлекаться на манер гиен: глядеть, как дерутся львы, и пускать слюну при виде чужой крови. Ну, Митра им судья! Его же, Кована, это не касалось; он не собирался надолго задерживаться здесь, хоть розовый город в кипении зеленых садов, с виноградниками на близлежащих холмах, выглядел веселым и приветливым.

Итак, судно подошло к пристани, и киммериец сошел на берег, а за ним увязались оба купца, желавших скорее поразмять ноги и промочить глотки. Правда, Саддара немного приотстал, отдавая распоряжения своим приказчикам и низко кланяясь смотрителю порта – важному кинату, окруженному стражей. Чиновник этот должен был осмотреть груз и определить размер пошлины, после чего каждому торговому гостю выдавался царский фирман, разрешавший продавать и покупать. Шагая с Мир-Хаммадом к ближайшим кабакам, Конан заметил, как Саддара что-то втолковывает толстобрюхому портовому смотрителю и сует некий пергаментный свиточек – быть может, заранее приготовленную опись товаров. Странно, что Мир-Хаммад не сделал такого же списка, – промелькнула мысль у киммерийца, но он выбросил ее из головы. Торговые дела туранцев его не интересовали.

– Здесь, – тучный купец остановился у входа в таверну, над которым были вывешены сразу два лика Трота, отчеканенные в бронзе: один – добродушный и пьяный, другой – с губами, растянутыми в гримасе вожделения.

– Здесь, – повторил Мир-Хаммад. – Постоялый двор «Веселый Трот»! Здесь мы получим три величайших услады жизни: вино, пищу и женщин.

– А также развлечемся беседой, почтенные друзья мои, и отдохнем на мягких коврах, – добавил подоспевший Саддара.

– Кто будет платить? – поинтересовался Конан, тряхнув своим тощим кошелем.

– Разумеется, мы, славный воин, – сказал Саддара, нежно обнимая киммерийца за талию. – Разумеется, мы, ибо купцам положено платить за вино, которое пьют солдаты, и за мясо, которое они едят.

– А также за женщин, которые их любят, – кивнул бородатый Мир-Хаммад. – Как заповедал Митра, – он поднял руку к солнечному диску, уже опускавшемуся в синие вилайетские воды, – купцы торгуют, богатеют и оплачивают удовольствия солдат, а солдаты защищают купцов. И это мудрый порядок, ибо каждый в мире сем должен следовать своему предназначению.

– Однако, – прибавил Саддара, подталкивая Конана к арке с ликами веселого и похотливого Трота, – если ты, грозный витязь, захочешь поднести нам кувшинчик бранда – просто так, в знак уважения – мы не откажемся. Верно, почтенный Мир-Хаммад?

– Верно, – согласился тучный купец, переглядываясь с тощим. – Тем более, что в кабаках этого гостеприимного города кувшинчик бранда стоит сущий пустяк – одну монету серебром.

Они проследовали под аркой и очутились в просторном внутреннем дворе, обнесенном поверх галереей с комнатами для постояльцев. В середине же двора находился круглый и мелкий бассейн, в коем плескались два десятка девушек, совершенно нагих и весьма приятных на вид; еще столько же сидели на коленях гостей, и одежды на них было не больше, чем на купальщицах. Бассейн окружали лавки да столы, за которыми уместилась бы сотня человек. Тут и было не меньше сотни, но хозяин «Веселого Трота», подскочивший к Саддаре, вмиг нашел свободное место, да еще из самых лучших, поближе к бассейну, откуда девушек можно было разглядеть во всех подробностях. Тощий купец, косясь на Конана, что-то прошептал кабатчику, и на столе тут же возникли тонкогорлые стеклянные кувшины с золотистым брандом, блюдо с жареной птицей и мягкие лепешки – каждая толщиной в двапальца. Затем принесли огромную миску с дымящейся лапшой, щедро приправленной перцем, – хаббатейское блюдо, знаменитое во всех землях вкруг Вилайета.

– Кром! – произнес Конан, перемигнувшись с черноглазой красоткой в бассейне, по виду – туранкой. – Хорошо нас тут принимают!

– Не нас, а тебя, – возразил Саддара, кивнув на кабатчика и двух его слуг, тащивших подносы с фруктами, чашу для омовения и другой сосуд, в котором дымился варенный в молоке барашек, тоже из особых хаббатейских блюд. – Так встречают тебя, ибо я сказал хозяину, что он удостоился посещения славного воина, сражавшегося во всех странах мира и положившего врагов без числа и меры. А воинов в Хаббе почитают.

– Прах и пепел! Я вижу, тут живут неглупые люди! – Конан вновь подмигнул черноглазой, подумав, что в этих приятных краях можно было бы и задержаться. Куда денется Наставник, обучающий слуг Митры? Никуда! Как сидел он в своих гирканских горах сотню лет, так и будет в них сидеть; а значит, к чему проявлять торопливость?

Хозяин, подобострастно кланяясь, расставил на столе кубки; сосуд Конана был втрое больше, чем у купцов. Саддара бросил кабатчику мешочек с серебром, и тот поймал его на лету. Засим золотистый бранд хлынул в чаши.

Опрокинув напиток в глотку, киммериец крякнул; это хаббатейское зелье было ароматным и жгучим, как расплавленный огонь. Казалось, солнце, глаз пресветлого Митры, уронило в стеклянный кувшин свою слезу, чтобы одарить удовольствием смертных, приобщив их к божественной благодати. Конан тут же ее ощутил: в голове у него слегка зашумело, а в желудке разлилось приятное тепло.

Мир-Хаммад, выхлебав свой кубок, одобрительно произнес:

– Не финиковое вино, однако! Клянусь милостью Ормазда, ничего крепче я в жизни не пивал!

– И я, – согласился Саддара и цокнул языком. – Ни аквилонское, ни барахтанское, ни офирское не сравнятся с этим божественным напитком! Ну, а кислое стигийское…

– Моча черного верблюда, – закончил Конан и снова подставил свою чашу. Они выпили по второй. Конан закусил наперченной лапшой и вытер брызнувшие из глаз слезы.

– Говорят, – сказал Мир-Хаммад, обгладывая цыпленка, – что в Ванахейме либо Асгарде научились варить пьяное зелье из меда и пшена, называемое Кровью Нергала. И еще я слышал, что не уступает оно по крепости хаббатейскому бранду, только отвратительно на вкус – как и прочие напитки ванахеймских дикарей.

– Враки, – киммериец покачал головой, внимательно изучая содержимое бассейна. Черноглазая туранка призывно улыбалась ему, но он не спешил: в этом лягушатнике было из чего выбирать. К примеру, вон та, светловолосая, с полными грудями и гибким станом… Она напомнила киммерийцу Зийну, дочь рыцаря из Пуантена, замерзшую во время полярной пурги. К ней Конан питал самые лучшие чувства, и потому светловолосая, плескавшаяся в бассейне, заслуживала самого пристального внимания.

Но Мир-Хаммад прервал его раздумья.

– Враки? Почему враки? – спросил он, вычесывая из бороды птичьи кости.

– Потому что в Ванахейме и Асгарде варят только черное вонючее пиво, – объяснил Конан. – Меду же у них отродясь не бывало, ведь в тех краях вместо пчел одни комары. Я там бывал, знаю!

– Неужели они не пьют вина? – с непритворным ужасом спросил Саддара.

– Пьют, еще как пьют, клянусь Кромом! Хлещут! Да только у ваниров и асов все вино краденое, взятое во время набегов в Аквилонии, Немедии или Зингаре. И мед оттуда же… Кроме пива, эти рыжие шакалы делают брагу, но она будет послабей бранда.

Подняв свой кубок, Конан с удовольствием добавил топлива в костер, бушевавший у него в животе. Кабатчик, заметив, что блюдо с птицей опустело и гости уже взялись за барашка и лапшу, повел бровью, и перед киммерийцем возник поднос с запеченными осетрами. Эти огромные рыбины, таявшие во рту, водились в реке Запорожке, впадавшей в Вилайет южнее Хаббы, и были редкостным деликатесом, достойным стола владык. Конан, поспешно расправившись с барашком, принялся за осетров, не забывая орошать пишу глотками золотистого бранда. Этот напиток нравился ему все больше и больше.

– Скажи, славный воин, – спросил Мир-Хаммад, обгладывая рыбью спинку, – а почему ты назвал ваниров рыжими шакалами?

– Так они рыжие и есть, – ухмыльнулся Конан. – Все рыжие… во-он как та красотка! – Он ткнул осетровым хвостом в одну из девушек в бассейне – зеленоглазую, с огненными волосами. Она ему тоже кого-то напоминала; но вот кого, он уже припомнить не мог.

Пир продолжался. Конан опрокидывал кубок за кубком, а прочие гости «Веселого Трота», смуглые лупоглазые местные жители да заезжие купцы, следили за синеглазым великаном в почтительном изумлении и тихо перешептывались, что-то подсчитывая на пальцах – не то число опустошенных блюд, не то количество выпитых чаш. Похоже, хоть хаббатейцы, почитавшие воинскую доблесть, и повидали в своем портовом городе много всяких богатырей, но такие, как этот киммериец, все же являлись редкостью. Он не только ел и пил за троих, но мог, не сходя с места, справиться с тремя, а то и с четырьмя бойцами на выбор. Кулаки у него были как молоты, плечи – шире лавки, а два длинных клинка в потертых ножнах за спиной явно служили не для украшения.

Что же касается Конана, то он на взгляды посетителей внимания не обращал, а все посматривал на девушек, плескавшихся в бассейне. Сейчас, после обильных возлияний, они казались киммерийцу стайкой юрких рыбешек, покрытых золотистой и серебряной чешуей, с глазами, отливавшими изумрудом, сапфиром и загадочным мерцанием обсидиана. Золотыми были южные смуглянки, а кожа северных красавиц сияла живым и теплым серебром. Конан никак не мог решить, кого же он выберет на ночь, дабы не прозябать на мягких коврах в одиночестве. И черноглазая, и светловолосая нежно улыбались ему, но остальные выглядели совсем не хуже. Например, та рыженькая и белотелая, похожая на северянку с ванахеймских равнин…

Тут он обнаружил, что бранд кончился.

– Б-будем пить ещ-ще? – спросил Саддара заплетавшимся языком.

– Б-будем, – подтвердил Конан и, заметив, что купец потянулся к поясу, махнул рукой. – Н-нет! Теперь м-моя очередь! – Он выудил три больших монеты доброго туранского серебра, позвенел ими в кулаке и швырнул кабатчику: – Т-тащи выпивку! На все! Трр-ри кувшина!

Их Конан одолел почти в одиночестве, ибо туранцы сомлели, хоть на долю их пришлась пятая того, что выпил киммериец. Мир-Хаммад, озирая девушек в бассейне, расправил неверными руками бороду и сообщил:

– Бее-дняя-жки! Он-ни совсем зам-мерзли!

– Нчго… – пробормотал Саддара. – Нчго… м-мы их согреем…

– Спр-вавим-сся ли? – усомнился Мир-Хаммад. – Их – д-двадцать, а н-нас – трое…

– Стыы-дно! – заявил Сандара. – Сстыы-дно смн-ваться! У т-тебя же болш-шой оп-пыт… гарр-рем… воем… восм-ндцат жн-щин…

– Н-но я не сп-плю со всеми одновр-менно!

Они начали пререкаться, а Конан встал, подмигнул девушкам, сгреб одной рукой свои мечи, а другой выудил из бассейна черноволосую. Подскочившему хозяину «Веселого Трота» он приказал:

– Прр-води меня наверх! И прр-ришли еще эту и эту! – Он ткнул пальцем в рыженькую и светловолосую.

– Всех сразу? – восхитился хозяин, разинув рот словно огромная жаба.

– Всех срр-разу! И поскорр-рей!

Почти не шатаясь, Конан поднялся по лестнице, вошел в комнату и повалился на мягкий ковер. Черноволосая смуглянка, хихикая, принялась стаскивать с него сапоги. Затем появились еще две девушки и освободили киммерийца от мечей, пояса, просторных шаровар и кожаной безрукавки. Руки у них были нежными, ловкими и быстрыми.

* * *

Почивал Конан как убитый, и только под утро, сквозь сон, почудился ему грохот железа и женский визг. Он хотел раскрыть глаза, но бранд, коварное хаббатейское зелье, одолело: веки никак не желали подниматься. А потому он продолжал спать и видеть сны.

Были они не очень приятными – возможно потому, что хмель на рассвете начал выветриваться, а это, как известно, дело непростое и болезненное. Снилось Конану, что рядом с ним не теплые девичьи тела, а холодные змеи с твердой и жесткой чешуей, которые ползают по его рукам и ногам, обвивают лодыжки и запястья, щекочут своими мерзкими прикосновениями шею, резвятся на животе. Он хотел было придавить гадов, но вовремя вспомнил, что они лишь сон, и решил потерпеть. Действительно, откуда взяться змеям на постоялом дворе гостеприимной Хаббатеи? Не в стигийском же подземелье он ночевал! И не в темнице Зингары, Аргоса или Заморы, где могли бы припомнить множество его грехов, от воровства и разбоя до свержения с престола законного монарха! Нет, он находился в месте тихом и безопасном, и был тут в первый раз, а значит, и никаких преступлений числиться за ним не могло.

Но, проснувшись от крепкого пинка в бок, киммериец обнаружил, что холодные змеи обратились стальными браслетами. Он по-прежнему лежал на ковре в уютном маленьком покое, однако девушек рядом не было, и вместо их прелестных очей увидел он мрачную физиономию толстобрюхого портового смотрителя, с отвисшими губами и носом, похожим на перезрелую грушу. У двери маячил еще один чиновник, не такой важный, как смотритель – сморщенный старикашка с алчным блеском в глазах; вдоль стены же выстроились восемь солдат с увесистыми дубинками и большими луками, торчавшими за спиной. У одного из них через плечо висела портупея с мечами Конана.

Киммериец сел и протер глаза, брякнув железом. Сковали его основательно: тяжелые браслеты на руках и ногах, стальной обруч на шее и еще один – на поясе. Со всех этих украшений свисали цепи, толстые и тяжелые, начищенные до блеска и соединявшие лодыжки и запястья с поясным и шейным обручами. Конан попробовал встать и через мгновение убедился, что может вытянуть ноги, но вот развести руки в стороны никак не удавалось – цепь была слишком коротка.

– Не двигаться! – рявкнул портовый смотритель. – С меня хватит тех бесчинств, что ты, варварская рожа, натворил вчера!

По властному кивку чиновника двое солдат отлепились от стены, и киммериец ощутил холодное прикосновение окованных железом дубинок. Их шипы покалывали затылок, и было ясно, что при первой же попытке к сопротивлению ему проломят череп. Поразмыслив, Конан решил вступить в переговоры.

– В чем меня обвиняют? – демонстрируя миролюбие, он скрестил могучие руки на груди, – Я туг со вчерашнего вечера, господин мой, и подтвердить то могут два почтенных туранских купца, Мир-Хаммад и Саддара, с коими я приплыл из Аграпура. Мы выпили пару кувшинов с брандом и взяли девушек… Больше я ничего не успел сотворить, видит Кром!

– Видит Трот, что у тебя слишком короткая память! – передразнил Конана смотритель и повернулся к старику у двери. – Сейчас судья Сипах Шашем, светоч справедливости, перечислит все твои преступления. Ну, почтенный, приступай!

– Как прикажешь, благородный Гих Матара!

С этими словами старикашка вытащил из-за пазухи скатанный в трубку пергамент, откашлялся и развернул его. Прикинув на глаз размеры свитка, Конан догадался, что успел натворить немало. Вот только когда? Хоть у него трещало в голове после вчерашних возлияний, он отлично помнил, как отправился на покой в компании черноглазой, светловолосой и рыженькой. Помнил киммериец и все, что последовало затем – вплоть до того момента, как он мирно уснул в объятиях своих подружек. В памяти его даже всплыло имя черноглазки – Лильяла, туранская невольница. Две другие красотки ему не представились, но светленькая вроде бы была из Бритунии, а рыжая – из Гандерланда. Судья Сипах Шашем, светоч справедливости, сиплым старческим голосом начал зачитывать обвинения, и Конан, изумляясь все больше и больше, узнал, что вчера попытался подсунуть честному кабатчику, хозяину «Веселого Трота», мешок с поддельными серебряными монетами. Но то был лишь первый пункт в длинном списке; вскоре судья поведал, как варвар, уличенный бдительным кабатчиком, принялся дебоширить, ломать столы, метать о стену и в головы гостей заведения кувшины с брандом, рубить мечами лавки, хвастать своей непобедимостью и гнусно поносить богов и громоносного пладыку Хаббатеи Гхора Кирланду. А кончилось псе тем, что устрашенный хозяин с превеликим трудом уговорил буяна обратить внимание на девушек и, рискуя жизнью, сопроводил его наверх, где варвар предался плотским удовольствиям, после чего и уснул, сраженный хмелем. Итак, проведя в славном и законопослушном городе Хаббе один лишь вечер, он совершил великое множество преступлений, включавших: сбыт фальшивых денег, ущерб, причиненный имуществу кабатчика, пьяную драку и членовредительство, оскорбление царствующей особы и богохульство. За что и приговаривается к рабскому ошейнику и цепям.

– Вот так! – довольно потирая руки, заявил смотритель Гих Матара, когда чтение было закончено. – Никто не скажет, что в славной Хаббе не блюдут закон и обижают чужеземцев! Ты, варвар, уличен в мерзких деяниях, совершенных близ гавани, в той части города, что находится под моим надзором. Я расследовал случившееся, судья составил нужный документ и вынес приговор; теперь осталось лишь отправить тебя на галеры. Поворочаешь веслом лет десять, отучишься буянить!

– Вранье! Все – вранье! – прорычал Конан, изо всех сил натягивая цепи. Огромные мышцы его вздулись, лицо покраснело, но порвать железные узы он не смог – цепи, обручи и браслеты соединялись так хитро, что он скорее сам бы себя задушил. Опустив руки, он снова рявкнул: – Вранье, выдуманное вами, ублюдки Нергала! Хаббатейские крысы, смрадные жабы, псы, отродья Сета, проклятые недоумки! Я же сказал, что со мной были два туранских купца! Спросите у них! У Мир-Хаммада и…

Портовый смотритель мигнул стражнику, и шипы палицы вонзились Конану в затылок. Он смолк, чувствуя, как по шее течет кровь.

– Так-то лучше! – с довольной ухмылкой произнес Гих Матара. – Что до почтенных купцов, Мир-Хаммада и Саддары, то они удостоверили все сказанное судьей Сипахом Шашемом, в чем и расписались, приложив к пергаменту свои печати. Один же из них – а именно, досточтимый Саддара, – еще в гавани шепнул мне, что ты, варвар – хвастун, грабитель, богохульник и буян, и что за тобой надобно присматривать с особым тщанием. То же самое было сказано Саддарой и хозяину «Веселого Трота», но этот добрый человек решил смягчить твое сердце напитками, лапшой, бараном в молоке и прочими утехами, за что и пострадал: заведение его разгромлено, а постояльцы перепуганы. За все содеянное ты понесешь кару, а потому…

Смотритель толковал еще что-то, но Конан уже не слушал, лихорадочно соображая, по какой причине Мир-Хаммад и Саддара, вчерашние собутыльники, предали и продали его. В чем их выгода? Этого он никак не мог понять. Или им пригрозили? Но, опять-таки, почему? Какое дело этим хаббатейским жабам, смердящим псам, до него, до Конана? Или у них людей на галерах не хватает? Но всякий торговый город жив доверием купцов и странников, а значит, должны в нем соблюдаться законы и торжествовать справедливость. Схвати без повода одного, другого, третьего чужеземца, так четвертый и все прочие обойдут город стороной – вместе со своими товарами и караванами!

Нет, что-то здесь нечисто, – размышлял Конан, поглядывая то на смотрителя Гиха Матару, то на жавшегося в дверях судью, то на дюжих широкоскулых портовых стражей с шипастыми дубинками и большими луками. Как бы то ни было, добраться до своих мечей он не мог, а даже добравшись, не сумел бы размахнуться, ибо сковали его умело и тщательно. Значит, пришла пора отправляться на галеры! О них Конан думал без особого восторга, но и без страха, потому как за пятнадцать лет скитаний ни цепи, ни веревки, ни темницы не могли его удержать, и все его пленители рано или поздно отправлялись на Серые Равнины – либо со вспоротым животом, либо с перерезанным горлом.

Но было нечто, о чем он сожалел с искренней печалью, если не сказать с горем. Не о задержке, случившейся на пути к божественному Наставнику, и не о том, что придется ему поворочать весло на галере, и не о том, что не может он сейчас свернуть шеи толстому Мир-Хаммаду и тощему Саддаре…

Мечи! Драгоценные мечи, дар погибшего Рагара, друга и слуги Митры! Разве он мог оставить свои клинки в грязных лапах этих хаббатейских жаб? Но и отнять их не удалось бы, а потому душу Конана терзала печаль.

Ему позволили натянуть штаны, связать ремнем безрукавку и сапоги (кошеля на поясе, разумеется, уже не было) и вывели во двор с бассейном, а затем на улицу. Минуя внутренний дворик, Конан не заметил там никаких следов приписанного ему погрома – ни порубленных скамей, ни разломанных столов, ни битой посуды. Зато он мог полюбоваться на хитрую рожу жабы-кабатчика и испуганные мордашки девушек-рабынь, торчавших в окнах. Они провожали его грустными взглядами – и черноокая Лильяла, и светловолосая бритунийка, и рыженькая из Гандерланда. Воистину, если и имелось в этой поганой Хаббе чего хорошего, так это крепкий бранд и нежные красотки!

На улице судья Сипах Шашем, нужник справедливости, сразу куда-то исчез, испарился, словно его и не было; портовый же смотритель остановился и, словно в раздумье, начал мять и тискать отвислую нижнюю губу. Шесть его солдат окружали Конана плотным кольцом, а двое разгоняли любопытных, глазевших на невиданное зрелище – мускулистого полунагого гиганта с синими глазами и гривой черных волос. Конану показалось, что хаббатейцы поглядывают на него не с одним лишь пустым интересом, но словно бы с неким странным ожиданием и чуть ли не с восторгом. Шакалы, протухшие задницы, подумал он. Чего им надо?

– Слушай, варвар, – вдруг произнес смотритель порта. – Наш громоносный владыка, великий царь Гхор Кирланда, в безмерной милости своей дозволил мне, его ничтожному рабу, заменять наказание осужденным. На галерах никто не выдерживает дольше двух лет, так что если хочешь…

Он замолчал, хитро посверкивая выпуклыми глазками и оглядывая могучую фигуру Конана.

– Ну, и что ты можешь еще предложить? – спросил киммериец.

– Скажем, рудники… на границе с Хотом…

Хот, торговый соперник Хаббы, лежал к северу в восьми днях пути и тоже являлся столицей богатого и сильного царства. Мир-Хаммад – да упокоится он вскоре под Могильными Курганами Крома! – кое-что рассказывал Конану об этом городе, ничем особым не отличавшемся от Хаббы. В холмах на границе меж ними копали железную руду – в достаточном количестве, чтоб обеспечить работой всех кузнецов и оружейников двух сопредельных стран. Но Конана не соблазняла перспектива катать тачку или бить киркой шурфы.

– Не вижу, чем рудники лучше галер, – сказал он, ухмыльнувшись в лицо смотрителю. – Ни там, ни тут я не просижу двух лет. Два дня – так будет точнее.

– Из Хаббы не убежишь, варвар, – чиновник ответил ухмылкой на ухмылку. – У нас хорошая стража – конные лучники и псы шандаратской породы! И не только это, не только это! У Хаббы длинные руки, и они достанут тебя повсюду! Даже в степи, что лежит на восход солнца, за нашими полями, рощами и виноградниками. Степь просторна, но в ней всадник всегда нагонит пешего.

– Ну, тогда придется задержаться на три дня, – произнес Конан.

– Если ты смел и силен, то можешь задержаться на несколько месяцев, кои проведешь в сытости и довольстве, избежав и галер, и рудников, – словно бы вскользь заметил смотритель. – Клянусь тремя ликами Трота, я готов предложить тебе еще одну службу!

– Предлагай. – Киммериец никак не мог догадаться, куда идет дело. Не хотят ли его определить стражем в гарем, предварительно обрив, оскопив и продев кольца в нос и уши, словно черному невольнику? Или отдать какому-то хаббатейскому колдуну для чародейных опытов, столь же опасных, сколь и мерзких? Но Гих Матара, смотритель порта, еще раз окинув Конана хитрым взглядом, произнес:

– Ты достоин арены, варвар. Если будешь сражаться во всю свою силу, проживешь с полгода, потешишь народ… Туранские купцы говорили, что ты очень силен, что ты исходил все земли Запада и Юга и прикончил сотню или две знаменитых бойцов… То правда или одно хвастовство?

В памяти Конана вдруг всплыла вчерашняя картинка: тощий Саддара что-то шепчет смотрителю на ухо и сует пергамент. Конечно, не товары перечислялись в том проклятом свитке! Его собственные подвиги, о коих рассказывал он купцам на корабле, дабы скрасить скуку плавания и отблагодарить за мясо и вино! И купцы его отблагодарили: подставили так, что теперь ему придется выбирать между галерами, рудниками и гладиаторскими казармами.

Скрипнув зубами, киммериец решил, что галеры и рудники все же лучше арены. Не станет он драться на потеху хаббатейским жабам! Что же касается весла или жирки, то рукояти их не успеют согреться в его ладони; разумеется, он убежит! И все хаббатейские конные лучники его не догонят! А догонят, так он…

Взгляд Конана невольно обратился к мечам, все еще свисавшим с плеча портового стража, и он заскрипел зубами во второй раз. Нет, не может он оставить здесь рагаровы клинки! Не может!

Он повернулся к Гиху Матаре.

– Если я соглашусь выйти на арену, мне верну! – мое оружие?

– Во имя шести рук Трота! Почему бы и нет? На время схватки, конечно. При каждом ристалище есть арсенал, и я готов отправить вместе с тобой и твои мечи… хоть я и сам от них бы не отказался!

– Мои мечи не будут висеть у твоего толстого брюха, – буркнул Конан, и лицо смотрителя начало наливаться кровью. Он стиснул было кулак, потом взглянул на стражей, застывших с каменными физиономиями, и злобно прошипел:

– Хватит болтовни, варвар! Можешь стать рабом, можешь стать праллом… Так что выбирай: галеры, рудник или арена!

– Арена, – сказал Конан. И добавил: – Говорили мне туранские купцы, что есть среди праллов свободные люди, даже из сословия кинатов. Может, и ты, жирная крыса, рискнешь выйти на ристалище? По такому случаю я б одолжил тебе один из своих клинков. Что скажешь?

Но смотритель больше не собирался разговаривать с дерзким варваром; он только махнул рукой, и стражи погнали Конана по улице, подталкивая в спину шипастыми дубинками.

* * *

В Хаббе было пять ристалищ и еще три – в окрестностях, в имениях царя и принцев крови. Ристалища назывались именами богов – тех главных, коих почитали здесь и в большей части обитаемого мира. Самой крупной была, разумеется, арена Митры, благого солнечного божества, Подателя Жизни и Заступника людей; поменьше – Трота Трехликого, покровителя Хаббатеи – ее выстроили напротив храма, у подножия царского дворца, и там, по обычаю, проходили самые красочные состязания. Еще были ристалища Аримана, Бела, Исиды, Мардука и Ормазда. Конан, по первому случаю, очутился в самом неприглядном из всех, посвященном Нергалу, стоявшем на окраине, вблизи рыбного рынка. Тут собиралась чернь: ловцы кальмаров и морских губок, ныряльщики за жемчужными раковинами, горшечники и кузнецы – не из самых богатых; еще углежоги, матросы, давильщики вина, мелкие торговцы и портовые грузчики.

Конан провел здесь дней двадцать – сперва в крохотной одиночной камере, затем в более просторном помещении, разделенном железной решеткой на две половины. Все эти клетушки, в которых держали подневольных бойцов, находились в подвале амфитеатра, и в каждой под потолком было прорублено оконце, тоже забранное решеткой – чтобы гладиаторы могли видеть происходившее на арене. В Хаббе не практиковались тренировки и никто не собирался обучать праллов фехтовальному искусству – да этого и не требовалось, ибо сюда попадали только настоящие воины, опытные и отлично владевшие оружием. День за днем они глядели на ристалище, на будущих своих противников, сошедшихся в кровавой схватке, потом сами поднимались наверх из мрачных казематов, вступали в песчаный круг, обнесенный высокими стенами, сражались и умирали. Конан не умер; за время сидения в одиночке он убил восьмерых, завоевав репутацию сильнейшего бойца. Он не отказывался сражаться, только, выходя на арену, всякий раз требовал свои собственные мечи, хранившиеся, вместе с прочим оружием, в арсенале гладиаторских казарм.

Первым его соперником был смуглый поджарый иранистанец, вооруженный изогнутым мечом, щитом и копьем; не очень высокий и мускулистый боец, но опытный и на диво проворный, порхавший по арене словно яркая птица в своей алой шелковой куртке и зеленых шароварах. Конан всадил ему клинок в живот, а потом перерезал глотку, чтобы избавить от мучений – ведь на иранистанце не было никакой вины перед ним и, значит, не стоило тешить Крома его страданиями. Точно также он поступил и в пяти следующих схватках, быстро и умело расправившись с тремя чернокожими воинами из Пунта и Зембабве, одним заморанцем и одним немедийцем. Зрители сперва молчали либо неодобрительно посвистывали, так как Конан убивал без лишних затей, как и положено профессионалу: выпад-другой, обманный финт – и клинок торчит из горла, ребер или живота противника. Потом рыбаки, горшечники да углежоги сообразили, что на ристалище Нергала киммерийцу равных соперников нет, и теперь его выход на арену приветствовался грохотом деревянных колотушек и оглушительным ревом. На Конана нельзя было ставить деньги в привычных спорах – кто победит или сколько ран окажется у бойцов к концу поединка, но это хаббатейскую чернь не смущало. Они бились об заклад, успеют ли выпить чашу бранда, пока киммериец разделается со своим напарником; спорили о том, как он его прикончит, сколько кругов прогонит по арене и в каком ее месте выпустит противнику кишки. Конана эти заботы публики не волновали; он делал свое дело и размышлял о том, как бы выкрасть мечи, подарок Рагара, и сбежать.

Непростая затея! Невольников-праллов стерегли опытные стражи, стерегли бдительно и без всяких послаблений. Праллы кормились не хуже благородных кинатов, каморки их под скамьями амфитеатра были сухими и чистыми, и на арену их выпускали – побегать и поразмяться под присмотром лучников; в прочем же, сравнительно с галерами и рудником, никаких привилегий не полагалось. Днем, на прогулку, выводили по двое-трое, чтоб на ристалище не скапливался подневольный народ, не делал попыток к мятежу, и чтоб никому не пришла мысль ускользнуть, затеяв свалку с охранниками. Да и стражи держались от праллов подальше, стояли на верхних скамьях с растянутыми луками, так что любой бунтовщик, попытавшийся добраться до них, получил бы только стрелу в висок.

Несмотря на строгости, Конану, однако, случалось перемолвиться словом с прочими узниками. Слово здесь, полслова – там, косой взгляд, зубы, ощеренные в издевательской ухмылке, угрожающий жест… Приятелей, а тем паче – друзей, среди праллов не было; тут всякий почитал врагом всякого, так как через день-другой мог встретиться с ним на ристалище в смертельном бою. Тем не менее, Конану кое-что растолковали.

Он узнал, что кровавые потехи являются любимым зрелищем хаббатейцев, и простых, и благородных, а Гхор Кирланда, местный владыка, обожавший стравливать самых отменных бойцов, выписывает их из ближних и дальних стран, от Ванахейма и Пустоши Пиктов до Черных Королевств, Вендии и княжеств Арима. Наемные воины его не интересовали; он предпочитал покупать пленников, захваченных тут и там во время пограничных стычек или набегов, заставляя их драться друг с другом или с крупными хищниками, которых отлавливали в окрестностях Хаббы либо привозили из той же Вендии, Пунта и Зембабве. Жизнь большинства праллов была недолгой и исчислялась днями, но попадались и редкостные силачи, выдерживавшие два-три месяца, а то и полгода почти непрерывных боев. Последним таким царским приобретением являлся некий Сайг из Асгарта, гигант-асир, заросший огненной бородой до самых глаз. С неизменным успехом действуя секирой и боевым молотом, он дробил кости и черепа противников, отделял головы от шей, выпускал кишки и перерезал глотки. Громоносный Гхор Кирланда уже отчаялся найти ему равного противника – и тут подвернулся Конан.

Киммериец так и не выяснил до конца, кому обязан своим пленением – то ли лукавому спутнику, туранскому купцу Саддаре, желавшему добиться милостей у местного владыки и потому напевшего всяких сказок в уши портового смотрителя, то ли хаббатейскому трактирщику, хозяину «Веселого Трота», где отмечалось благополучное завершение плавания, то ли кому-то из посетителей кабака, среди которых, вероятно, скрывались доносчики и осведомители. Скорей всего, каждый из этих ублюдков участвовал в деле и каждый что-то получил: купцы – освобождение от пошлин, хозяин «Трота» – покровительство высокого чиновника, а сам чиновник, толстобрюхий смотритель Гих Матара – царское благоволение. Так ли, иначе ли, но Конан понял одно: его сочли достойным скрестить оружие с асиром, а потому напоили, заковали о цепи и осудили. Вывод был ясен – он не покинет Хаббу, пока не доберется до печени мерзавца Сайга.

И Конан, еще не узрев будущего своего противника, возненавидел его всей душой и продолжал с мрачным упорством крушить черепа на арене Нергала, думая уже не только о побеге, но и о том времени, когда рагаровы клинки обагрятся асирской кровью. Он прикончит этого Сайга, и смерть рыжей крысы будет нелегкой! Такой же, как у хаббатейца, с которым он встретился в седьмом поединке.

Случались среди праллов и свободные – мечники из царского воинства либо кинаты, хорошо владевшие оружием. Бились они не из-за денег, а ради чести и развлечения, а в редких случаях – по приговору, ибо всякий преступник в Хаббатее мог выбирать между секирой палача и боевой ареной. Но хаббатеец, соперник Конана, не являлся ни вором, ни разбойником, ни насильником, а был войсковым бун-баши, старшим над полусотней солдат. Славился он как опытный фехтовальщик и любил блеснуть своим искусством на ристалище – но в пределах благоразумия. Скажем, с асиром Сайгом и его молотом он связываться не хотел, а вот с киммерийцем Конаном, сражавшемся на мечах, бун-баши готов был потягаться.

Конан долго убивал его. Гонял по арене, сек и резал клинками, пускал кровь то из руки, то из плеча, то из мелкой раны на бедре. Потом прикончил, располосовав живот. Чернь на скамьях ристалища Нергала захлебывалась от восторга; зрители бесновались и ревели, передавали на арену кувшины с брандом, швыряли, по местному обычаю, фрукты и мясо, шарфы, сладкие пряники и лепешки с медом. Конан помочился на их дары и ушел. Все это, включая и самонадеянного бун-баши, являлось для него символом Хаббы – благополучной Хаббы, веками снимавшей дань с Пути Нефрита и Шелка, жиревшей, богатевшей и развлекавшейся видом чужой крови. Было только справедливо пролить на арену и хаббатейскую кровь.

Восьмым и последним соперником Конана стал не человек, а великолепный барс из южного Турана. Пронзив его сердце клинком, киммериец почувствовал искреннее сожаление, В конце концов, люди могли выбирать между галерой, рудником и ристалищем, а в случае мечника-хаббатейца – между пьянкой в кабаке и кровавым развлечением на арене. Но для благородного зверя выбор не существовал; его ждали только желтый песок, вопли двуногих шакалов и холодное лезвие меча. Конан убил его и, расставшись со своими мечами, покинул арену. Брови его были нахмурены, губы шептали проклятия. Он поминал недобрым словом и Мир-Хаммада с Саддарой, туранских купцов, и асира Сайга, и толстобрюхого портового смотрителя, и кабатчика из «Веселого Трота», и всех остальных хаббатейцев, вместе с их громоносным царем Гхором Кирландой.

Когда дверь, ведущая в кольцевой коридор под амфитеатром и к каморкам праллов, уже распахнулась перед Конаном, кто-то бросил ему персик. Большой сочный плод, величиной с кулак, завернутый в тряпицу, чтобы не разбился при падении. Конан запрокинул голову, и взгляд его встретился с женскими очами. Черноглазая Лильяла! Она тоже была тут, но не вопила и не размахивала руками в возбуждении, а выглядела грустной, если не сказать больше – Конану почудилось, что девушка плачет. Он поднял персик, надкусил и улыбнулся ей.

* * *

Уперевшись подбородком о камень, Конан глядел в зарешеченное оконце. По арене кружили сразу две пары: бритуниец с соломенными волосами и смуглый шемит сражались против двух чернокожих, по виду из Куша. У бритунийца был меч, у шемита – топор, у черных воинов – украшенные перьями копья с широкими и длинными наконечниками. Эта четверка выглядела совсем неплохо, но Конан знал, что справился бы с ними примерно за то время, которое потребно солнцу, чтобы подняться на ладонь.

Но стоило ли убивать этих четверых? В этом он не был уверен. И он не сомневался, что убийство несчастных праллов не доставило бы ему никакого удовольствия – ни выгоды, ни радости победы. Вот хаббатейцев, бесновавшихся на скамьях амфитеатра, он перерезал бы с гораздо большей охотой, а потом разрушил проклятое ристалище Нергала, и остальные ристалища, и царский дворец, и весь город… Как раз тот случай, когда пригодились бы божественные молнии!

Вцепившись в прочную решетку, он попытался тряхануть ее, но безуспешно. Решетки тут делали капитально, на стигийский манер – из железных прутьев толщиной с древко секиры, забитых в камень на целую ладонь. Вторая решетка, перегораживавшая каморку на две половины, выглядела не столь основательной, и Конану, возможно, удалось бы разогнуть ее прутья. Ну, и что с того? Он очутился бы в другой половине камеры, где было такое же маленькое оконце и крепчайшая дверь из дубовых брусьев… Пожалуй, мелькнула мысль, он слишком расхвастался – там, в гавани, перед толстопузым Гихом Матарой – когда говорил, что удерет через два или три дня. Правда, имелись в виду рудники или галеры, где за рабами вряд ли следили с тем же тщанием, как за праллами. Быть может, стоило сделать иной выбор?

Конан бросил взгляд на арену, где бритуниец и израненный шемит сдерживали натиск черных воинов, и покачал головой.

Нет! Он выбрал правильно! Он не может бросить в этом жабьем болоте драгоценные мечи Рагара!

От Рагара и его клинков мысли Конана обратились к Учителю, обитавшему на рубеже гирканских степей, и к молниям Митры. Если б он уже владел их огненной силой, то сжег бы богатую Хаббу, обитель несправедливости и мерзости, спалил бы ее дотла, обратил бы ее сады, ее корабли и причалы, ее виноградники и ее людей в прах и пепел! И ее розовые камни тоже стали бы прахом, потому что камень не мог сопротивляться сокрушительной мощи божественного огня.

Он уничтожил бы все!

Но было бы такое деяние справедливым? Вот в чем вопрос!

От аргосца Рагара, воителя Митры, Конан выведал, что власть над молниями дается не всякому, а лишь тому, кто готов принести твердые и нерушимые обеты. Он помнил об этой клятве, про которую толковали и другие воители, встречавшиеся ему много лет назад – и аквилонец Фарал Серый, и малыш Лайтлбро из Бритунии. Наставник требует, чтобы овладевший Великим Искусством применял его только при обороне либо уничтожая Зло… Но что есть Зло? Жестокий правитель, жестокий народ, вне всякого сомнения! Таких правителей и народов вокруг имелось превеликое множество, и Хаббатея не составляла исключения!

Конан вновь посмотрел на арену. Битва за его зарешеченным окошком близилась к концу: шемит и один из чернокожих были уже повержены, бритуниец и второй кушит, обагренные кровью, едва шевелились. Над амфитеатром Нергала стоял оглушительный рев; гремели деревянные трещотки, вопли и вой хаббатейцев казались торжествующим хохотом стаи гиен.

Нет, решил Конан, светлый Митра не взыскал бы с него, если б этот злой город обратился в безжизненные камни, опаленные огнем! Впрочем, клятвы и обеты, потребные Учителю, киммерийца не пугали. Слова всегда остаются словами, и даже имя бога, как бы скрепляющее обещание, всего лишь слово, не более того. Боги же, по большей части, невнимательны к мелочам; даже сам человек значит для них не слишком много – что уж говорить о принесенных им обетах! Возможно, они имеют значение для магов и жрецов, но никак уж не для воинов! Деяния воина можно трактовать и так, и этак, в зависимости от ситуации и обстоятельств – тем более, воина-победителя… Скажем, – думал Конан, уставившись на погибавших бри-тунца и кушита, – что произойдет, если он, завладев молниями Митры, обрушит их на Хаббу? С одной стороны, это будет нападением; с другой – он уничтожит мерзкий город и мерзкий народ, свергнет Трота, гнусного бога, покровителя кровавых зрелищ и похоти. Разрушит храмы Трехликого, истребит жрецов во славу великого Митры! Разве Податель Жизни покарает его за это? Сочтет учиненную им резню нарушением клятвы? Очень и очень сомнительно… Ибо в одном боги похожи на людей: каждый из них алчет низвержения соперника.

Отвернувшись от окна, Конан скользнул взглядом по решетке, что разгораживала его камеру. На другой половине тоже стоял топчан, покрытый ковром, и низкий столик с двумя кувшинами, большим глиняным и поменьше, стеклянным. Только они были пусты, а сосуды Конана наполняли свежая прохладная вода и бранд. Портовый смотритель, протухшая задница, не солгал – праллам жилось куда лучше, чем рудничным рабам и гребцам на галерах. Однако расплачиваться за это приходилось кровью.

Большинство гладиаторов сидели в небольших каморках, сухих и чистых, в какой до недавнего времени обретался и Конан. Потом его загнали в каземат вдвое большего размера, поделенный железными прутьями, и он было решил, что вскоре на другой половине появится сосед. Но дни шли, а соседа все не было, и киммериец терялся в догадках, зачем его сюда пересадили. И какой смысл в узилище на двоих, пусть и разгороженном прочной решеткой? Ведь праллы почти не общались друг с другом – за этим следила охрана, да и у самих невольников такого желания не возникало.

Он вновь устремил взор на арену. Там все было кончено: кушит дергал ногами в предсмертных конвульсиях, а бритуниец превратился в груду окровавленного мяса. На ристалище вышли служители с железными крюками, подцепили трупы под ребра и поволокли к воротам. Толпа на скамьях ревела: «Киммерийца! Киммерийца!» Конан мрачно усмехнулся и сплюнул, выражая свое молчаливое презрение. Сегодня не его день; он будет сражаться завтра и убьет девятого соперника на потеху хаббатейским шакалам…

Неужели, продолжал размышлять он, Митра разгневался бы, когда б эта хищная стая превратилась в пепел? Неужели занес бы над ним свою карающую руку? Подверг его наказанию? Какому?

Тут он припомнил, что ни один из встреченных им воителей ничего не ведал о каре, которой подвергался провинившийся. Кара существовала, но какой она была, никто не знал – в том числе и Рагар, от коего Конану удалось почерпнуть большую часть сведений. Рагар однажды проговорился, что конкретный вид наказания совсем не интересует воителей; они соблюдали клятвы не из страха перед Митрой, а из любви к нему. Видно, по этой причине никто и никогда не был наказан, ибо обет принимался от всего сердца и нарушение его означало духовную смерть – то есть такую участь, которая была страшней любой божественной кары.

Конан не верил в эти бредни; он твердо знал, что за каждый проступок полагается совершенно определенное воздаяние. Так, конокрадов в Туране разрывали лошадьми, грабителей в Немедии вешали, а в Аквилонии четвертовали, аргосские власти казнили пиратов путем милосердного усекновения головы, а в Шеме их сажали на кол. Если Митра не соизволил объявить наказание отступнику, то, вероятней всего, такового просто не существовало, и Податель Жизни поступил с истинно божественной мудростью, припугнув своих слуг на всякий случай и кончив этим дело. Но даже если бы Он и хотел покарать, то откуда станет ему известно о проступке? И каким образом Он выдернет провинившегося из огромного человеческого муравейника, расплодившегося Его попущением на земле?

Так стоило ли беспокоиться из-за Хаббы? Разглядывая возбужденную толпу, нехотя покидавшую амфитеатр, Конан уже не сомневался, что вернется сюда во всеоружии и спалит проклятый город. Только бы выкрасть рагаровы мечи и удрать! А до того – разделаться с Сайгом, рыжим асирским ублюдком!

Скамьи опустели, и мысли Конана обратились к более приятным делам. Он вспоминал о черноглазой Лильяле и ее подружках, единственных обитателях Хаббы, на которых ему не хотелось обрушить карающий божественный огонь. Во всяком случае, Лильялу бы он пощадил; девушка была добра к нему и, видно, тревожилась за его жизнь и судьбу. Иначе зачем ей появляться в амфитеатре? Представив ее грустное лицо, Конан решил, что девушка пришла сюда совсем не с целью поразвлечься. Но с какой? Подкормить его фруктами?

Грохот отодвигаемого засова прервал мысли киммерийца. Он обернулся: дверь была распахнута, а за ней в коридоре стояли шесть стражей с дубинками и короткими хаббатейскими мечами, свисавшими с широких кожаных поясов. Один из них держал бич, а другой – ошейник с цепью; у старшего над шлемом развевалось серое страусиное перо, знак десятника, кул-баши.

– Выходи! – рявкнул он. – Выходи, киммериец, и одевай свои браслеты. Поедешь на другое ристалище.

– Убирайся к Нергалу, сын осла и свиньи, – ответил Конан. – Мне и тут хорошо.

Десятник мигнул стражу с бичом, и тот сделал шаг к двери.

– Шею сверну, вонючая жаба, – пообещал киммериец. Теперь, после восьми побед, он был уверен, что является слишком ценным товаром, который охранники не рискнут попортить дубинками и плетью. Еще бы! Сам громоносный Гхор Кирланда желал полюбоваться его схваткой с асиром, с этим рыжим псом Сайгом!

Похоже, кул-баши это было отлично известно. Он прочистил горло, хмыкнул и миролюбиво произнес:

– Тебя отправят на ристалище Митры, самое большое в Хаббе, а это, варвар, великий почет! Ты должен биться с Сайгом, и сперва хотели привезти его сюда или устроить поединок на арене Трота Шестирукого, у царского дворца, но громоносный повелел, чтобы вы сразились на крупнейшем ристалище, где Сайг покрыл себя славой. Ибо кинаты и народ Хаббы желают лицезреть… Но дальнейшее Конана не интересовало.

– Плевал я на кинатов и народ Хаббы! – прорычал он. – Получается, меня везут к этому Сайгу, а не его ко мне. Это еще почему?

– Сайг за четыре луны справился с десятком тигров и леопардов и убил с полсотни человек. Ты же прикончил только восьмерых.

– Знал бы ты, мешок с дерьмом, скольких я прикончил до того, как очутился в вашем поганом городишке! Скольким я выпустил кровь – по обе стороны Вилайета!

Голос Конана звучал грозно, а взгляд не отрывался от клинка, торчавшего за поясом кул-баши. Десятник попятился, а люди его отложили дубинки, готовясь к рукопашной, но киммериец вдруг махнул рукой.

– Нергал с вами, потомки псов! Уберите цепи, я пойду сам. Больно охота взглянуть на этого непобедимого асира, кабаний навоз…

Его вывели на арену, где ждала повозка с железной клеткой, запряженная двумя лошадьми. На выезде из амфитеатра к ней присоединилась охрана – десяток конных лучников с длинными пиками и колчанами, полными стрел. Были тут и собаки – четыре огромных пестрых мастафа с клыками длиной в половину пальца. Таких псов разводили в Шандарате, на северо-западном берегу моря Вилайет, где Конану пришлось постранствовать в далекой юности и претерпеть немало горя. В частности, и по вине этих клыкастых отродий, едва не сожравших его с потрохами!

Он с ненавистью покосился на псов, потом оглядел конвойных: один из них вез на седельной луке драгоценные рагаровы мечи. Немного успокоившись, Конан сел на дно повозки и прикрыл глаза. Ему не хотелось глядеть на Хаббу, розовую жемчужину в оправе изумрудных садов. Он снова предался мечтам о том, как выжжет ее дотла.

* * *

Ристалище Митры находилось на северо-восточной окраине города. Большой амфитеатр, вмещавший тысяч пятнадцать народа, был выстроен в распадке меж двух холмов: главным, на склоне которого лежала Хабба, а гребень венчал царский дворец, и пологой возвышенностью, покрытой виноградниками и садами. Здесь и там среди яркой зелени виднелись крыши сараев с давильными прессами и бочками, в коих выдерживался золотистый бранд; на самой же вершине торчала круглая сторожевая башня, сложенная поясами, из розовых и белых камней. Восточнее прибрежные холмы спускались к равнине, тоже покрытой рощами фруктовых деревьев и плантациями виноградной лозы, среди которых стояли селения и несколько малых городов, подвластных Хаббе. Три самых крупных, – Хира, Сейтур и По-Ката, были расположены вдоль Пути Нефрита и Шелка, уходившего в гирканскую степь. Впрочем, участок Великой Дороги, пролегавший по землям хаббатейского царства, был невелик, и не составляло труда одолеть его за день; как и другие цивилизованные страны восточного Вилайета, Хаббатея вытягивалась длинной, но неширокой полосой вдоль плодородного морского берега.

Конана эти географические подробности не интересовали. Он знал лишь одно: если отправиться из Хаббы на восток вечерней порой и бежать всю ночь, то рассвет встретишь уже в дикой степи. Степь, конечно, не лес и не пиктские джунгли, и среди трав труднее укрыться от конных стрелков, но о подобных мелочах он пока не тревожился. Ему случалось бывать на гирканских равнинах, и он помнил, что встречаются там и овраги, и пересыхающие заболоченные реки с поросшими камышом берегами, и большие валуны, след древнего ледника, отступившего к северу. Словом, в степи хватало мест, где удалось бы подстеречь погоню и расправиться с хаббатейскими всадниками.

Сейчас о том задумываться не стоило; сейчас Конан мечтал лишь завладеть своими драгоценными клинками и выбраться из каземата под ристалищем. Но пока что мечты оставались мечтами; он просто сменил одну тюрьму на другую.

Солдаты, сторожившие его на пути к арене Митры, растворили клетку, передав пленника с рук на руки местным стрелкам; затем распахнулись двери в коридор и в темницу. Не успел Конан досчитать до двадцати, как очутился в разгороженной решеткой каморке, вроде той, в которой он отсидел последние дни. Правда, другая половина его нового узилища выглядела обитаемой: кувшин с брандом был опустошен на треть, и рядом с ним стояли два блюда – с фруктами и с медовыми лепешками.

Где же находился сосед? Вне всяких сомнений, на арене, ибо за окном гудела и грохотала колотушками многотысячная толпа и слышался звон металла. В три шага Конан оказался у зарешеченной бойницы и приник к ней, пытаясь разобрать, что творится за клубами взметенного песка. Не в пример голытьбе, посещавшей ристалище Нергала, зрители тут были облачены в богатые или даже роскошные одежды, многие – в белых плащах с широкой синей или зеленой каймой, знаком отличия кинатов, кое-кто – при мечах и в сопровождении слуг. Вдоль рядов сновали разносчики прохладительного и горячительного, торговцы фруктами и сладостями, продавцы амулетов, трещеток, соленой рыбы и жареного мяса; над нижними скамьями были растянуты пестрые тенты, а сидевшие наверху укрывались от жарких лучей послеполуденного солнца зонтами. Но, если не считать всех этих признаков богатства и знатности, нобили в амфитеатре Митры ничем не отличались от черни в амфитеатре Нергала: и тут и там стоял привычный для Конана вой, рев и грохот.

Не обращая внимания на шум, киммериец всматривался в происходящее на арене. Там бились два великана, не уступавших ему ростом. Один, светловолосый и сероглазый, был, похоже, из плененных рыцарей Немедии или Аквилонии, ибо грудь его, плечи и бедра прикрывал доспех, над шлемом с опущенным забралом развевались перья, а в руках сверкал длинный меч. Клинок этот, прямой и обоюдоострый, действительно относился к разряду самых длинных – длинней на свете не было. Немедийские и аквилонские всадники обычно рубили им с коня, ворочая обеими руками, и могли, не наклоняясь, подсечь пехотинцу колени.

Светловолосый тоже держал свой огромный меч в обеих руках и действовал им с отменной ловкостью. Это являлось свидетельством немалого искусства, выносливости и силы, поскольку он не мог передохнуть, положив тяжелое оружие на луку седла; он бил им и колол, наступал и защищался, используя то на манер секиры, то словно копье, то принимая удар противника на прочную гарду, откованную в форме чаши. Казалось, его сверкающий клинок вот-вот вонзится в грудь или плечо врага, снесет ему голову напрочь либо оставит хотя бы кровавую отметину на ребрах.

Но светловолосому попался достойный соперник! Этот полунагой гигант был, конечно, ваниром или асиром – с рыжей бородой и огненной гривой, с мощными мышцами, бугрившимися и перекатывавшимися словно морские валы в бурю, с ногами, напоминавшими дубовые стволы. Он дрался тяжелым молотом на длинной, окованной сталью рукояти с острым шипом внизу. Головка молота с одной стороны была плоской, с другой – вытянутой и слегка изогнутой, как клюв ворона. И следы от этого клюва уже темнели на блистающих доспехах немедийца.

Или, быть может, аквилонца – все равно. Все равно, ибо он проигрывал схватку и мог считаться уже покойником. Конан, понаблюдав недолгое время за двумя бойцами, был столь же уверен в своих выводах, как и в том, что в громовых раскатах над киммерийскими горами слышен голос Крома, Владыки Могильных Курганов.

Оружие асира (несомненно, Сайга, с которым ему предстояло сразиться) казалось потяжелее двуручного меча, но рыжебородый размахивал им с легкостью, чуть-чуть опережая выпады соперника. Конечно, аквилонец был хорош, силен и быстр, но Сайг все-таки превосходил его и силой, и быстротой. И он великолепно справлялся со своим молотом! Он отбивал удары меча то обухом, то вороновым клювом, то рукоятью; когда же сам делал выпад, то оружие неизменно поворачивалось острием к врагу и, если удавалось пробить его защиту, то на панцире аквилонца возникала новая трещина или вмятина. Кое-где по доспехам уже струилась кровь – первый признак того, что рыцарь проигрывает бой.

Молот – коварное оружие, думал Конан, разглядывая асира и стараясь запомнить его приемы. Неопытный воин не выстоит с молотом против меча или топора, а опытный – победит. В клинке и в лезвии секиры мощь словно бы растянута вдоль заостренного края, в боевом молоте она собрана в точку. Один верный удар – и шлем пробит вместе с черепом, либо проломлен панцирь и ребра, либо дыра в набедреннике, и плоть под ним превратилась в кровавую кашу… Да, коварное оружие молот, и не всякий оборонится от него клинком!

Светловолосому это пока удавалось, хоть движения его стали замедленными, а кровавые ручейки все чаще и чаще пятнали доспех. Но асиру, похоже, надоело играть с соперником; внезапно он сделал богатырский замах, и когда меч взвился кверху, чтобы отразить удар, перехватил свое оружие и неуловимым движением вогнал стальной шип на конце рукояти под самое забрало аквилонца.

Или немедийца – теперь это и в самом деле не имело никакого значения. Противник Сайга рухнул на песок, меч его отлетел в сторону; зрители, взревев и потрясая кулаками, вскочили. Эти знатные хаббатейцы не церемонились – хватали у разносчиков подносы с кувшинами, фруктами да сладостями и в восторге метали на арену. Следом полетели серебряные браслеты и цепи, целые жаровни с мясом, зонты и шелковые шарфы. Победившему праллу все это было ни к чему; по обычаю он мог взять что-то из еды либо питья, а все остальное доставалось служителям и стражам арены.

Сайг, бросив свой молот на труп побежденного, вылил в глотку кувшин вина, потом схватил жареную баранью ляжку и неторопливо направился к двери. Крепкие зубы его рвали мясо, челюсти работали без передыху, залитая потом и жиром волосатая грудь лоснилась.

Таким он и появился в камере – с куском мяса во рту, с полуобглоданной костью в руке. Не одарив Конана ни взглядом, ни словом, асир опустился на скрипнувший под его тяжестью топчан, прожевал кусок, запил добрым глотком бранда и, не глядя, швырнул остаток бараньей ноги на половину Конана. Киммериец тоже промолчал, поднял кость и переправил ее обратно. Но, я отличие от Сайга, он глядел, куда бросает, и потому метательный снаряд угодил асиру прямо в лоб.

Раздался жуткий рев. Рыжебородый вскочил, потрясая кулаками, и бросился к решетке. Казалось, она не выдержит столь мощного напора, однако толстые железные прутья хоть и дрогнули, но устояли. Асир просунул между ними руку, словно пытаясь дотянуться до Конана, стоявшего у противоположной стены, стиснул огромный кулак и погрозил обидчику. Кулак, размером с небольшую дыню – из тех, что выращивают в Туране – раскачивался в пяти локтях от киммерийца, и Кован, не выдержав соблазна, плюнул. С достаточной меткостью, надо заметить.

Рев внезапно прекратился. Перестав трясти решетку, асир вернулся к столу и своему ложу. Он словно бы успокоился, и Конан отметил эту внезапную смену настроения, характерную для северян: они легко впадали в ярость, но с той же быстротой ее огонь угасал, сменяясь холодным и мстительным расчетом. В таком состоянии асы и ваниры были наиболее опасны.

Сайг, казалось, что-то задумал. Он то косился на соседа, защищенного неприступной решеткой, то с сомнением разглядывал находившиеся на столе кувшины с водой и остатками бранда, и две глиняные тарелки – с огрызками яблок, полуобъеденной гроздью винограда и десятком медовых лепешек. Наконец асир отвернулся от стола, шагнул к двери и грохнул в нее кулаком, подзывая служителей.

– Мяса! Мяса, вороний кал! Мяса, порази вас Имир! И побольше! Целое блюдо!

Голос у него был басистым и гулким, напоминавшим звуки боевых асирских рогов. Конан поморщился; у него заложило уши.

Затем он стал с интересом наблюдать, как приотворилась дверь, как в щель просунули овальное блюдо с исходившим паром барашком, как Сайг принял его, грохнул на стол и с хрустом выломал две задние ноги. Конану было еще неясно, что собирается делать рыжебородый, и потому дальнейшие события застали его врасплох. Сайг вцепился зубами в мясо, отодрал по куску с одной и другой бараньей ляжки, а затем метнул их – так ловко и быстро, что киммериец не успел увернуться.

Одна нога попала ему в плечо, другая мазнула по щеке. Асир с издевкой захохотал. Конан, отправив оба метательных снаряда обратно (без особого успеха, потому что Сайг был начеку), скрипнул зубами и подошел к двери. Теперь пришла его очередь стучать, звать стражей и требовать мяса, но заказал он не баранину, а бычью ногу. Ведь кости у быка куда увесистей, чем у жалкого барана!

Когда обед был доставлен, Конан запустил им в Сайга, едва не своротив тому челюсть. Заодно его метательный снаряд сбросил на пол кувшины с водой и брандом, а также блюда с фруктами и лепешками. Асир не остался в долгу, и некоторой время по камере летали самые разнообразные предметы: бараньи и говяжьи кости, огрызки яблок, осколки глиняной посуды, бесформенные комья, хлебного мякиша – словом, все, что пролезало меж прутьев решетки.

Наконец, сдирая медовую лепешку со скулы, Конан прорычал:

– Рыжая шкура! Ублюдок!

Сайг не задержался с ответом, рявкнув:

– Медвежье дерьмо!

– Моча черного верблюда!

– Киммерийский козел!

– Отрыжка Нергала!

– Протухшая свинья!

– Волосатый недоумок!

– Вонючий червь!

– Смрадный пес, сын пса!

– Нужник Крома!

– Имирово отродье!

– Шакалья задница!

– Потомок шелудивого осла!

Так они переругивались некоторое время, а когда запас проклятий истощился, перешли к угрозам.

– Моя секира еще почешется о твою шею, киммерийская вошь! – пообещал асир.

– Почешется, и только! А вот твою печень я вырву и швырну псам! – Мою печень?! Чтоб тебя бешеный волк обмочил! Тебе, крыса, никогда не добраться до моей печени!

– Это сделает мой клинок, тупоголовый.

– Твоим клинком только в заду у кабана ковырять!

– Верно! В заду у рыжего вонючего асирского кабана! Мне, знаешь ли, все равно, где сделать дырку, чтоб поглядеть на твою печень: в брюхе или в заднице.

– Глядеть-то будет нечем! Вышибу тебе гляделки молотом, да заодно и череп сворочу!

– Свой побереги, асирская обезьяна! Сайг приблизился к решетке, обхватил прутья ладонями и попробовал просунуть меж них голову. Голова не проходила. Она была слишком огромной, и прутья уперлись в скулы и виски. Если б Сайг все же ухитрился продвинуть ее хоть немного вперед, то наверняка потерял бы уши.

– Эй, киммериец, – сказал он, внезапно понизив голос. – Иди-ка сюда, приятель, я тебе что-то расскажу.

Конан шагнул к решетке, тоже вцепился в нее и устремил мрачный взгляд на рыжего. Надо сказать, что к северянам, ванам и асам, он не питал особой неприязни; были среди них у Конана и враги, и друзья, и даже побратимы – вроде Ньорда и Хорсы или Эйрима Высокого Шлема, ванирского вождя. Но этого асира, этого великана с нелепой собачьей кличкой Сайг, он ненавидел от всей души. А как же иначе? Ведь Сайг был первопричиной всего, что случилось в кабаке «Веселый Трот»: из-за этой рыжей шкуры туранцы продали его, Конана, а хаббатейский царь Гхор Кирланда, громоносный ублюдок, купил себе нового пралла для развлечений и забав! Царя Конан тоже ненавидел, хоть и не видал его ни разу, но Сайга он ненавидел больше. По крайней мере, в данный момент.

– Слушай-ка, чего я тебе скажу, – повторил асир, обдавая Конана густым винным запахом. – В этом гадюшнике, в этом жабьем болоте я – первый! Первый! Понял? Был я здесь первым, первым и останусь… Да, останусь, сколько бы вонючих киммерийцев не грозили вырвать мою печень. Конец всем один – молот в висок, секира в брюхо! А чтоб порадовать хаббатейских свиней, я еще и спляшу на твоих кишках.

– Клянусь Кромом, свинья на то лишь и годится, чтоб радовать других свиней, – Мрачно ухмыльнулся киммериец. – Смотри, как бы не поскользнуться во время плясок!

Тяжело дыша, Сайг уставился на него. Кулаки асира и киммерийца стискивали одни и те же прутья решетки, между лицами их и оскаленными зубами было не больше локтя.

– ты видел меня на арене? – с угрозой поинтересовался Сайг. – Видел, куда я наладил того дуболома с мечом? Туда же и ты пойдешь, приятель.

– Тот дуболом, похоже, был из аквилонцев? Или из немедийцев? – Брови Конана вопросительно приподнялись.

– Из немедийцев. Говорили, знатный рыцарь из-под Нумалии… попал в плен, когда ходил в Замору… не то за девками заморскими его понесло, не то за монетой… Ну, схватили его и продали сюда. А тут дуболом попал под мой молот! И долго я с этой немедийской немочью не провозился! Как считаешь, а?

– Не провозился, – подтвердил Конан. – Но разве я похож на немедийскую немочь? – усмехнулся он и, не дождавшись от асира ответа, заключил: – А потому гулять тебе, Сайг, без печени или без головы. Смотря по тому, что ты больше ценишь.

– Сайг? Ты назвал меня Сайгом? – Губы рыжебородого гневно искривились, потом взгляд его скользнул по многочисленным шрамам, пятнавшим торс Конана, и в серых глазах зажглись зловещие огоньки. – Тебе, я вижу, довелось пошататься в разных краях, киммерийский стервятник? – пробурчал он.

– Довелось, рыжая плесень.

– А не слышал ли ты имени Сигвара Бешеного?

– Не слышал. А тебе не говорили про Конана Киммерийца?

– Не говорили. Видать, тот Конан невелика птица… А Сигвара Бешеного знают и в Асгарде, и в Ванахейме, и в Гиперборее… Знают, и боятся! И ты бойся, потому как я Сигвар и есть! Сигвар Бешеный, прозванный хаббатейскими жабами Сайгом!

Конан презрительно сплюнул.

– Если ты, промороженный зад Имира, такой великий воин, как же угораздило тебя попасть на арену к жабам?

– Так же, как и тебя, кромово охвостье!

Несколько мгновений они мерялись яростными взглядами, потом Сайг наступил Конану на сапог. Киммериец ответил ударом в пах и отскочил от решетки, заставив рыжебородого взреветь от бессильного гнева.

Знакомство состоялось.

* * *

Прошло три или четыре дня. Теперь Конан понимал, зачем их с Сигваром посадили в одну камеру, разделенную решеткой на две половины. В том заключался глубокий смысл: соперники могли рычать друг на друга днем и ночью, кидаться костями и сыпать проклятьями, распаляя ненависть и наливаясь злобой. Их не собирались стравливать сразу; неприязнь должна была созреть, чтобы грядущий бой превратился в бескомпромиссную демонстрацию силы и звериной жестокости. Пока же каждый из фаворитов мог следить в окошко, как бьется его будущий противник – и гневно реветь, стискивая громадные кулаки. День за днем они швыряли друг в друга фекалиями и обглоданными костями, да обменивались ругательствами: Сайг поносил киммерийцев и Крома, называя его кастратом, Конан осыпал проклятьями рыжих псов-асов и глумился над Имиром, Иггом и прочими богами северян.

Однажды утром он заметил, что асир словно бы дожидается его пробуждения. Когда киммериец открыл глаза, Сайг, усевшись на своей лежанке, начал вычесывать пятерней кости из бороды, удаляя остатки вчерашней трапезы. Затем взгляд его обратился к кувшинчику с брандом. Отхлебнув пару глотков золотистой жидкости, Сайг нежно погладил сосуд и сказал:

– Да будет с тобой благословение Митры, приятель! Ты настоящий друг, с горячей душой и золотым сердцем, и ты всегда готов дать мне капельку радости. Клянусь бородой Имира, и я хотел бы тебя потешить! Вот только как? – Он задумчиво поковырял в зубах обломанным ногтем. – Пришла мне тут на ум одна история… Пожалуй, я тебе ее расскажу, а ты слушай, дружище, и постарайся не опустеть, пока мы с ней не закончим.

Сайг глотнул вина, покосился на соседа и, убедившись, что тот навострил уши, начал:

– Говорят, что Сигвар Бешеный из усадьбы Хосебю лучший воин в Асгарде. Сам я про то судить не берусь, но видит Игг и видит Имир, что с той поры, как минуло Сигвару семнадцать весен, ни один боец не побеждал его в схватке на мечах, секирах или молотах, и ни один хвастун, даже из киммерийских краев, не унес от него голову целой. Стрелять из лука Сигвар тоже был мастак: попадал в кольцо с полусотни шагов, а стрелы пускал так быстро, что летели они одна за другом подобно косяку серых гусей. Так что правду говорили люди, называя Сигвара лучшим воином в Асгарде.

– Люди много болтают, – произнес Конан, уставившись в потолок. – И не всем их россказням стоит верить.

Сайг, словно не слыша, погладил пальцем горлышко стеклянного кувшина.

– Ну, парень, вот что однажды случилось с Сигваром. Собрался Сигвар в поход. Не за рабами и не за вином, не за монетами или еще там за какими сокровищами. Добра у Сигвара хватало, и на кой сдались бы ему лишние бездельники-рабы или мешок с золотом? Нет, у Сигвара была забота поважней! В ту пору прохудился у него меховой плащ, а где возьмешь новый? Известное дело, в Киммерии… Ну, не плащ, так шкуры для плаща!

Иные делают плащи из волка либо медведя и хвастают тем, что завалили клыкастых зверей. Иные, послабже духом, пускают на плащ баранью шкуру или оленью, а кто особенно богат, льстится на черную лису, на бобра, на выдру и соболя. Сигвар же был не хвастлив, духом не слаб, и хоть имелось у него немалое богатство, в плаще ценил прочность и теплоту. А что прочней и теплей козлиной шкуры?

Потому-то он и собирался в Киммерию, ибо там водятся лучшие козлы. Забавная страна, вороний кал! Полно в ней козлов, и о двух ногах, и о четырех, и двуногие пасут четвероногих, потому как ничего больше не умеют. Ни за меч взяться, ни за весло, ни за молот… Козлы одним словом, чтоб их шелудивый волк обмочил! – Козлы-то козлы, – произнес Конан, – да с острыми рогами!

– Вот и собирался Сигвар те рога обломать, а шкуры ободрать, – невозмутимо продолжал асир, – Прослышав о походе, набежало к Сигвару множество людей, множество крепких воинов – из тех, что медведю глотку перегрызут да с медведицей переспят…

– Переспят, как же! – усмехнулся Конан. – Всем ведомо, что у асов в штанах сосулька с бороды Имира. Какая с нее медведице радость?

– О том надо бы спросить медведиц! По сию пору они всегда довольными оставались, – заверил Сайг кувшинчик с брандом и, присосавшись к горлышку, опустошил сосуд наполовину. – Ну, как я говорил, набежало в Хосебю столько людей, что Сигвар даже удивился: то ли у всех разом плащи из козлиных шкур прохудились, то ли тоска взяла по козлиному мясу, то ли каждый захотел прибить на стену козлиные рога. Словом, собрал Сигвар дружину, пять раз по десять бойцов, и отправился на юг, к горам, чтобы пощипать киммерийские стада.

Киммерийцы, известное дело, трусливый народ: равнин не любят, прячутся среди скал и камней вместе со своими козами и козлами. Кроме коз, есть у них бог Кром, тупой, как обух секиры, и наверняка кастрат. Какой-нибудь недоумок, медвежье дерьмо, удивился бы, почему? Да асирам все ясно! Взять, скажем, Игга… Полно сыновей у него, младших богов, и от смертных женщин, и от ведьм пурги, стужи да поземки… А у владыки Имира есть и сыновья, и дочери, прекрасные снежные девы…

– Потаскухи! – рявкнул Конан. О встречах с имировым потомством у него сохранились самые неприятные воспоминания.

Сайг и ухом не повел – видно, честь дочерей Имира он отстаивать не собирался.

– Вот я и говорю: повел Сигвар своих людей через горы, в страну козлов и кастратов, – продолжал асир. – Нашли они одну деревушку, окружили ее, да и ударили мечами и секирами о щиты! Гром прогремел над горами, и киммерийские пастухи, не приняв боя, стали разбегаться кто куда – навроде крыс, завидевших пса-крысодава. Ну, люди Сигвара их не трогали; им двуногие козлы были ни к чему… разве что самые молоденькие козочки. Козочки-то как раз и не убегали, потому как где бы еще нашлись для них такие молодцы, вроде Сигвара и его людей? Нигде! А значит, спустя урочное время, родились бы у тех козочек не черные козлята, а золотистой масти…

Конан скрипнул зубами. Разумеется, Сайг хотел разозлить его своими поносными баснями и врал напропалую, ибо всякий желавший ободрать шкуры с киммерийских коз сперва бы познакомился с зубами киммерийских волков. Может, толкуя с кувшинчиком, асир и впрямь вспоминал о каком-то походе в Киммерию, но уж речи о разбежавшихся пастухах были бесстыдной ложью. Такой же, как сказки о козочках, готовых лечь под асиров! Такой же, как гнусные слова о Кроме!

Протянув руку, он нашарил под топчаном увесистую кость, остаток прежних побоищ, и ловко метнул ее. Раздался жалобный звон стекла, во все стороны брызнул золотистый бранд, а Сайг, прервав свою историю на полуслове, отшатнулся, прикрывая лицо ладонями.

– Видишь, рыжая шкура, – сказал Конан, – кувшин-то раскололся, не снес твоих речей. А все потому, что в мире есть три вида вранья: одно – простое, другое – наглое, а третье – бред пьяных асиров. Его и винному кувшину не пережить, хотя был бы он сделан из бронзы, а не из стекла.

Сайг горестно обозревал разбитый сосуд и лужицу вина на полу. Потом глаза асира сверкнули и, стиснув кулаки, он пробормотал:

– Порази тебя Имир! Когда мы встретимся на арене, воронья башка, я не стану тебя сразу убивать. Я выпущу из тебя ведро крови… в десять раз больше, чем пролитого тобой вина!

– А я убью тебя сразу, – ответил Конан. – Кровь лжеца смердит… Зачем мне ее нюхать?

* * *

Но битва между двумя северянами, о коей толковали на улицах и базарах Хаббы, в ее кабаках и дворцах, в лавках и мастерских, у морских пирсов и торговых складов, должна была состояться еще не скоро. Пока что они с завидным постоянством рубили головы противникам, а хаббатейцы, разделившись на партии почитателей бойца из Астарда и бойца из Киммерии, вели счет победам своих кумиров, предвкушая их грядущий поединок.

В один из дней Конану выпало драться с очередным чернокожим воином, не то из Куша, не то из Дарфара, а может быть из Кешана, Пунта или Зембабве. Покончив с ним, киммериец отодрал клок материи от набедренной повязки побежденного, вытер кровь с мечей и, прежде чем сунуть их в ножны, осмотрел клинки, как делал уже не раз. На голубовато* стали не было ни щербинки, ни зазубринки – удивительно, если вспомнить, сколько этим клинкам уже пришлось потрудиться в Хаббе! В ярких солнечных лучах металл поблескивал холодно и угрожающе, и киммерийцу казалось, что он держит две застывшие струи чистейшей влаги, чудесным образом отделившиеся от горного водопада. Нежно приласкав их загрубелой ладонью, Конан сунул клинки в ножны и со вздохом передал подошедшему служителю.

Вокруг него вздымались стены амфитеатра Митры. В узких зарешеченных окошечках, что тянулись понизу, у самого песка, можно было разглядеть лица невольников-праллов, следивших за боем и наверняка гадавших, кому из них придется вскоре умереть от меча киммерийца или от секиры рыжебородого аса. Над стеной, окружавшей овал ристалища, ярусами уходили вверх скамьи, переполненные беснующимся народом; как всегда, на арену летели фрукты, сладости, шарфы, трещотки и прочее добро. Конан, равнодушно оглядев зрителей, сплюнул и сделал шаг к выходу. Вдруг что-то задело его по плечу – что-то округлое, не слишком твердое и не слишком мягкое, золотисто-румяное, ароматное, сочное.

Персик! Как тогда, на арене Нергала! А вот и второй!

Он быстро вскинул голову, успев проследить, откуда брошен плод. С пятого яруса над дверью, ведущей с ристалища в кольцевой коридор – над той самой дверью, в которую он собирался пройти. Там устроились три девушки – черноволосая и черноокая Лильяла и обе ее подружки из «Веселого Трота», светленькая и рыженькая. Персики, похоже, метала рыжая.

Увидев, что Конан заметил их, все три красотки вскочили. Светловолосая и рыжая, изображая бурный восторг, что-то вопили и размахивали руками, не забывая забрасывать Конана персиками. Но черноглазая Лильяла глядела на него хоть и без слез, но с прежней печалью во взоре и даже какой-то серьезной многозначительностью. Отметив это, Конан замедлил шаги и был вознагражден – перед самой дверью, у которой киммерийца поджидали стражи, ему в руки упал пряник с изюмом, испеченный в форме рыбки. Вне всякого сомнения, бросила его Лильяла.

Конан стиснул лакомство в кулаке и с невинным видом уставился на старшего охранника, коренастого хаббатейца в шлеме с пестрым пером. Тот ухмыльнулся.

– Ты, варвар, вроде бы не любишь сладкого?

– Не люблю, видит Кром. Мне пришлась по нраву красотка, пожелавшая бросить угощение.

Страж снова скривил жабий рот в ухмылке.

– Ну, пряник в миске не заменит девки в постели! Правда, если постараешься, то сможешь ее заполучить.

– Это как? – Конан вопросительно приподнял бровь.

– Наш громоносный владыка повелел, чтоб ты дрался с Сайтом через три дня. Ясно? Ну, коль прикончишь рыжего, потешишь царя, то получишь и награду. Может статься, эту девку к тебе и приведут.

Конан кивнул и молча правился в свою камеру – мимо двери караульной, где угощались вином с полдюжины стражей, и мимо прочих дверей, за которыми сидели подневольные бойцы. Все двери тюремных каморок были украшены тяжелыми замками величиной в два кулака, и вышибить их не удалось бы даже вендийскому носорогу – жуткому зверю, известному своей силой и свирепостью. Под бдительным надзором стражей Конан переступил порог своего узилища, дверь закрылась за ним, грохнул засов и сразу заскрежетал ключ, поворачиваясь в замке.

Киммериец покосился на Сайга. Асир делал вид, что продремал на своем топчане с самого утра, совсем не интересуясь схваткой, только что отбушевавшей на арене. Конан, пнув разделявшую их решетку, позвал:

– Эй, мешок с дерьмом Нергала! – Чего тебе, киммерийский козел?

– Через три дня будем драться, рыжий кабан.

– Это кто сказал?

– Стражник. Царю охота на нас поглядеть.

– Не на нас, а на меня, – уточнил Сайг. – На то, как я нарежу ремней из твоей шкуры.

– Свою печень побереги, – буркнул Конан и повалился на лежак.

Он стиснул пальцы, и пряник в его кулаке рассыпался мелкими крошками и ягодками изюма, но под остатками этой мягкой массы ощущалось нечто твердое и шершавое, слегка царапавшее ладонь. Конан, выворачивая шею, вновь взглянул на Сайга – тот лежал лицом к стене, спиной к решетке, и либо дрых, либо думал свои думы. Может, предавался воспоминаниям о походе в Киммерию, теплых шкурах киммерийских козлов и нежной коже киммерийских козочек.

Крошки и изюм посыпались на пол, за топчан; твердая пряничная начинка жгла ладонь раскаленным угольком. Конан чуть-чуть разжал пальцы и не смог сдержать торжествующей улыбки. Плоская ребристая железка с заостренными краями… небольшая, обломанная с одного конца… надежная и прочная даже на ощупь…

Кусок напильника, которым затачивают ножи и клинки!

Киммериец перевел дух и сунул драгоценный подарок под ковер, покрывавший топчан. Три девичьих лица встали перед ним: печальное и нежное – Лильялы, веселые и оживленные – светловолосой и рыженькой. Верно сказано, – подумал он, – кому благоволят женщины, тому благоволят и боги! Видать, сам Митра послал ему этих девушек – а значит, Подателю Жизни угодно, чтоб он добрался до потухшего вулкана, к Наставнику, повелителю молний… Ну, так тому и быть!

Конан растянулся на ковре, ощущая под лопаткой маленький твердый бугорок. Хвала Митре и Крому, скоро все решится! Совсем скоро! Через три дня он перепилит решетку, перебьет ночную стражу, разыщет свои мечи и удерет. Умчится в степь, к высокому плоскогорью Арим, к Селанде и Дамасту! Но до того он должен выпустить кишки из Сигвара Бешеного, из этого недоумка Сайга, Который сделался теперь последним препятствием на пути к свободе.

Он задремал, размечтавшись о том, как всадит в рыжебородого асира свои клинки: левый – в глотку, правый – в живот. Он покажет ему, что у киммерийских козлов есть не только теплые шкуры, но и острые рога!

* * *

Однако человек предполагает, а бог располагает. Правду говорят, что первейший в мире боец должен опасаться не второго по силе, а какого-нибудь деревенского увальня, разучившего десяток приемов с мечом и секирой. Иными словами, никакое искусство не защитит от удара, нанесенного рукой судьбы.

На следующий день Сайг дрался с довольно неуклюжим шемитом из Эрука, и клинок противника оцарапал ему бедро. Легкая рана, и шемит, разумеется, поплатился за свою дерзость головой, но поединок двух великих бойцов было решено отложить. Царь желал, чтобы они явили себя на ристалище во всем блеске, а потому каждому полагалось сберечь и силу свою, и здоровье. А чтоб не допустить второго такого же печального события, Конана оставили в покое и больше не выгоняли на арену – на все время, пока Сайгу врачевали его царапину. Лечение, предписанное асиру местными целителями, было на диво простым: полкувшина бранда – на рану, полкувшина – внутрь.

Эта история стоила Конану пары бессонных ночей, Наполненных грустными размышлениями. Он неплохо разбирался во всевозможных ранах и знал, что царапина у Сайга на бедре затянется через три-четыре дня. Ну и что с того? Может пройти еще целый месяц, пока лекаря не решат, что асир здоров и способен сражаться ничуть не хуже, чем раньше. Лекаря не будут рисковать головами и не станут торопиться, что бы ни говорил их подопечный, как бы он ни уверял в своей готовности к бою; в результате дело затянется на месяц. Или на два.

Но Конан не желал ждать так долго! С другой стороны, не мог же он пилить решетку на глазах проклятого асира! Эти думы потянули новую цепочку размышлений; теперь Конану начало казаться, что Сигвар Бешеный не такой уж мерзавец и хвастун, а, быть может, вполне достойный и отважный воин, жертва несчастливых обстоятельств, в которых очутился и он сам. Случись им встретиться на воле, они, вероятно, стали бы соратниками и союзниками; они опустошили бы немалое число винных кувшинов и облегчили бы вместе немало толстых кошельков. Почему бы и нет? Они были так похожи друг на друга! Оба в одинаковых годах, оба поскитались по свету, оба уважали силу острого клинка и крепкий кулак… Так стоило ли им, как распоследним олухам, пачкать арену собственной кровью на потеху хаббатейскому люду? Ведь оба они питали к Хаббатее самую жгучую неприязнь! Может, проще замириться, распилить решетку и удрать вдвоем?

Идея была неплоха, однако Конан сильно сомневался, что рыжебородый асир воспримет ее с энтузиазмом. Сайга, как в всех северян (разумеется, кроме киммерийцев), отличало непрошибаемое упрямство; в одних ситуациях оно могло своротить горы, в других – переправить своего обладателя прямиком на Серые Равнины. И, чтобы не сделаться спутником тупогового аса в этом последнем путешествии, надлежало действовать с известной тонкостью – и уж во всяком случае, не спеша.

Итак, после своих ночных раздумий, Конан решился приступить к делу. Для начала он перестал обстреливать Сайга обглоданными костями, персиковыми косточками и огрызками яблок, что было весьма благородно с его стороны, так как асир не мог уворачиваться с должной ловкостью из-за больной ноги. Еще он попытался завести с ним разговор, но Сигвар отвечал лишь грязными ругательствами да обещаниями ободрать шкуры со всех киммерийских козлов, кои окажутся в Хаббе и ее окрестностях. Наконец Конан, выведенный из терпения, сказал:

– Доводилось ли тебе бывать в Стигии, рыжий ублюдок?

– Это на юге, вороний кал? Там, где живут черные с перьями в заднице?

Конан поморщился.

– На юге, но живут там не черные, а смуглые, вроде хаббатейцев, только с носами крючком. Черные селятся еще дальше, за Стигией, и они втыкают перья не в задницы, а в волосы на голове. Разве ты, болван, никогда не видел на ристалищах Хаббы кушитов и дарфарцев? И не помнишь, где у них были перья?

– Не помню, медвежье брюхо! Я им глотки резал, а не на перья глядел!

– Ну, Нергал с ними, с перьями… Мы ведь толковали о Стигии, так?

– Это ты толковал. А я бы лучше перемолвился с тобой топором да молотом.

Но было заметно, что Сайг непрочь поболтать. Его снедала скука; а в эти дни, когда он не мог сражаться на ристалище, скука давила еще сильней, переходя в тоску. Единственным средством пригасить ее был бранд, который Сигвар гораздо чаще лил в глотку, чем на рану.

– Так что там о Стигии? – спросил он, стараясь не выказать своего любопытства. – Я в ней не бывал, но слышал, что эти черные – или смуглые, обмочи их волк! – совсем безголовый народ: молятся змеям и приносят им в жертву красивых девок.

– Не змеям, а Змею, проклятому Сету, – пояснил Конан. – Стигия лежит за рекой, а с севера к ней подступают владения Шема и Турана, двух стран, с коими стигийцы бьются много лет… может, много веков… кому про то известно? Но Шем и Туран тоже сражаются друг с другом.

– А как же иначе? – заметил Сайг, причесывая бороду пятерней. – Все сражаются! Все воюют, ибо каждый хочет выглядеть не жалким и слабым, а грозным и сильным. Во всяком случае, не слабей соседа, – добавил он, метнув многозначительный взгляд на Конана.

Киммериец, не опуская глаз, произнес:

– Теперь послушай, приятель, что говорят в Стигии о тех сражениях: когда шемиты и туранцы разбивают друг другу лбы, стигийский змей довольно облизывается… Понял?

Асир покачал головой.

– Не понял. Нет, не понял, к чему ты речь ведешь, киммерийский стервятник! Какое мне дело до Шема, Турана и этой Стигии? До всех их свар? Вот если б ты рассказал, как девок скармливают змею, я, быть может, и послушал… К примеру, сколь велик тот змей и глотает ли он девку целиком, либо ее вначале рубят на куски? И кто берется за такую гнусную работу? Колдуны, жрецы или…

– Закрой пасть, тупоголовый! – Конан, потеряв терпение, грохнул по столу кулаком. – Если ты не понял про Шем, Туран и Стигию, то я скажу яснее: ас с киммерийцем дерутся, а Хабба хохочет! Теперь понятно, рыжий недоумок?

Против обыкновения, Сайг не ответил ругательством на ругательство, а встал, слегка прихрамывая подошел к решетке и пристально уставился на Конана. Потом в серых его глазах зажглись насмешливые огоньки, рот растянулся в усмешке, а могучая лапа начала оглаживать густую бороду.

– Сдается мне, – промолвил асир, – что ты боишься скрестить со мной оружие, киммериец. Или я не прав?

– Не прав. – Конан тоже шагнул к решетке, и теперь соперники стояли в полутора шагах друг от друга. – Не прав, мохнатый осел! Я только не хочу сражаться на потеху хаббатейским жабам. А вот в степи, один на один, мы могли бы выяснить, у кого крепче поджилки.

– В степь еще нужно попасть, – задумчиво протянул Сайг и бросил взгляд на зарешеченное оконце.

Внезапно Конан решился, Сделав три больших шага, он присел рядом с топчаном, сунул руку под ковер и извлек на свет обломок напильника. Потом протянул его асиру на раскрытой ладони – так, чтобы сосед смог разглядеть это сокровище, способное проложить им обоим путь к свободе.

Сигвар, нахмурив кустистые рыжие брови, уставился на узкую темную полоску; одна его рука стискивала решеточный прут, другая терзала бороду. Наконец он хмыкнул и поднял глаза на Конана.

– Это что за дрянь?

– А ты не видишь? Такой штукой кузнецы затачивают клинки. Она режет железо, медь и бронзу… Конечно, если потрудиться как следует.

– А! – Сайг снова бросил взгляд на окно. – Теперь я понимаю, к чему ты завел разговор про Шем, Туран и стигийского змея, который облизывается… Вы, киммерийцы, большие хитрецы, очень бо-олыпие! Ты мог бы сказать проще, воронья башка: давай, Сайг, перепилим решетку и удерем! Только-то и делов!

Давай, Сайг, перепилим решетку и удерем, – скрипнув зубами, повторил Конан. – Удерем в степь, а там, если хочешь, сведем счеты.

Брови асира полили вверх, потом зубы его блеснули в усмешке. Несколько мгновений он всматривался в лицо киммерийца и вдруг произнес то, чего Конан никак не ожидал:

– А какие между нами счеты, парень? Чего мы не поделили? Пирогов, которые хаббатейские свиньи швыряют нам? Так забери себе их все! Мне не жалко!

– При чем тут пироги? Ты оскорблял Крома и киммерийцев!

– А ты – Игга и Имира! И весь Асгард!

– Врешь, рыжий! – Конан гневно вскинул кулак с зажатым в нем напильником. – Я говорил худые слова не про весь Асгард, а про кое-каких хвастунов, что живут там! А Асгард… что Асгард… страна как страна! У меня там и побратимы есть, знатные воины, не тебе чета!

– Это кто же? – с вызовом прищурился Сигвар.

– Ньорд и Хорса! Слышал о таких?

Асир кивнул и в тягостном раздумьи уставился на носки своих сапог. Казалось, в душе его здравый смысл борется с тщеславием и самомнением, разум сражается с упрямством, надежда обрести свободу бьется с гордыней. Губы его подрагивали; не то он шептал про себя проклятья, не то прикидывал все преимущества и потери от союза с киммерийцем.

Наконец Сайг пришел к какому-то решению; лицо его посветлело, морщины на лбу разгладились. Прочистив горло, он сказал:

– Пожалуй, твой Кром не такой уж плохой бог. Хоть у него и нет потомства…

– Считай, что я – его сын! – рявкнул киммериец.

– Ну, если ты так говоришь… – Сигвар погладил бороду. Несколько мгновений они глядели друг на друга, и внезапно Конан почувствовал, что асир готов уступить. Напильник и желанная свобода были слишком весомыми аргументами, чтобы продолжать ссору из-за такой мелочи, как боги. Тем более, что ни Кром, ни Имир и Игг со всеми их дочерьми и сыновьями, не собирались вытаскивать пленников из хаббатейского узилища. Эти божества обитали на севере, в горах Киммерии, на снежных равнинах Асгарда и Банахейма; здесь же, в Хаббе, властвовал шестирукий трехголовый Трот. И ни один из его ликов не сулил киммерийцу и асу ничего хорошего.

– Значит, ты предлагаешь перепилить решетку и удрать, – буркнул Сигвар. – Что ж, неплохая мысль… Еще день-другой, и моя нога будет в порядке… Я тебя не задержу.

– Значит, договорились, рыжий кабан?

– Договорились, медвежье брюхо!

На этот раз ругательства прозвучали без злобы: так, дань привычке и гордыне. Затем Сайг повернулся к своему лежаку и сказал:

– Буду спать. Во сне раны заживают быстрее.

– Эй, постой! – Конан тряхнул решетку. – Скажи-ка, а тот поход в Киммерию, о котором ты болтал – это было на самом деле?

– Было, да… года три назад.

– Ну, и чем все кончилось? Раздобыли вы шкуры? Сайг внезапно ухмыльнулся и, потянувшись к кувшину с брандом, отхлебнул добрый глоток.

– Нет, не раздобыли. Сказать по правде, мы чуть не расстались с собственными, угодив в засаду… – Он помолчал и добавил: – Ну, было же сказано мной – вы, киммерийцы, хитрый народ!

* * *

С тем, что не под силу одному, справятся двое: на следующий день они разогнули прутья в решетке, разгораживавшей камеру, и Сигвар проник на половину Конана. Он двигался уже совсем уверенно; рана на бедре затянулась, подернулась нежной кожицей и не требовала ежедневных промываний жгучим брандом. Теперь асир пользовал напиток лишь по прямому назначению – лил в глотку.

Они решили пилить оконные прутья во время поединков на ристалище. Ночью и днем, когда праллов выводили на прогулку, это было бы невозможным; как ни остерегайся, как ни осторожничай, а железо будет скрипеть и визжать под напильником, подавая сигнал охране. Но во время схваток, когда звенит оружие, когда вопли разгоряченной толпы наполняют овальную чашу амфитеатра, когда внимание стрелков приковано к арене, когда под ногами сражающихся вихрится песок – в это время удалось бы не только перепилить железные прутья, но и переделать их в ножи, если б у пленников имелись молот и наковальня.

Резать обломком напильника толстые железные прутья – нелегкий труд, но Конан и Сигвар были сильны и работали попеременно. Один пилил, другой развлекал труженика всякими историями; и было в этих рассказах много сходного, много говорившего о том, что оба они – с одного поля ягоды, и неважно, как называется то поле – Киммерией или Асгардом. Постепенно лед недоверия таял, а дело двигалось; перерезанные прутья падали на пол один за другим, а камень под ними покрывался тонким слоем опилок. Так они работали два или три дня, каждый раз тщательно сметая опилки наружу и перемешивая их с песком, до которого удавалось дотянуться сквозь оконце. Выпиленные прутья Конан вставлял назад, укрепляя их хлебным мякишем и бараньим салом, так что заметить ущерб, нанесенный решетке, было бы нелегко.

За эти дни он многое узнал о Сигваре Бешеном – и, прежде всего, о том, как асир очутился на ристалищах Хаббы. По словам Сайга, он с десятком приятелей подрядился охранять заморанских купцов, торговавших тканями и драгоценными резными амулетами из яшмы, малахита и других камней. Каравэн их покинул Шадизар, благополучно (если не считать пары стычек с разбойниками) перевалил через Кезанкийские горы и в назначенное время прибыл в Султанапур, большой и оживленный туранский порт на берегах Вилайета. Здесь купцы зафрахтовали судно, ибо в намерения их входило пропутешествовать на юг вдоль морского берега, посетив по дороге все крупные туранские города – Аграпур, Шангару и Хоарезм.

Но после Аграпура их постигла неудача: во время страшной бури, какие случаются на просторах Вилайета, корабль отнесло к востоку и сильно потрепало. Мачта сломалась и, падая, пришибла нескольких матросов и стражей; Сигвара задело реей по голове, и он провалялся без сознания целых два дня.

За это время корабль успел сменить хозяев. Вилайетские пираты, прятавшиеся в прибрежных бухточках Ксапура и других мелких островков, имели прибыльный обычай прочесывать морские воды после штормов и бурь, собирая богатый урожай на полузатопленных и разбитых купеческих судах. Барк, на котором плыл Сигвар, попал в лапы Кайдура Кривозубого, который обычно не церемонился с пленниками, спуская их за борт. Но на сей раз он явил милость; до Хаббы было недалеко, и Кайдур решил, что глупо топить живой товар, стоивший немалых денег на хаббатейских невольничьих рынках. Так Сигвар Бешеный и очутился на ристалище Митры.

Выслушав эту историю, Конан хмыкнул.

– Ты мог бы договориться с этим Кайдуром, – вымолвил он, продолжая перепиливать прут. – Пираты уважают хороших бойцов, и им всегда нужны люди.

– Нет, не мог, – Сигвар помотал кудлатой головой. – Несговорчивый скот попался, обмочи его брюхатая волчица! Хоть зубы у него были кривые, да башка варила хорошо: сразу понял, что два кусачих пса не уживутся в одной клетке! Оно и верно. Если б Кайдур меня развязал и позволил бы дотянуться до топора, сейчас на свете было бы одним кривозубым меньше. Так что я на него зла не держу, он был в своем праве.

– Не в своем праве, а в своей силе, – уточнил Конан. – Дотянулся бы ты до топора, и право было б на твоей стороне.

– Согласен, – буркнул Сайг, сменяя киммерийца у окна. Он бросил взгляд на ристалище, где два пралла молотили друг друга шипастыми дубинками, и пробормотал: – А этот, слева, неплох! Клянусь имировыми кишками, я не успею допилить прут, как второй парень окажется с разбитой головой!

– Если ты будешь болтать, а не работать, то скоро потеряешь свою. Пили, рыжий ублюдок!

– А ты, воронья башка, рассказывай что-нибудь! – Асир с ожесточением принялся водить напильником.

– то?

– Ну, поведай, как ты сюда угодил. Конан свирепо оскалился.

– Попутчики меня продали, два купца, туранские гадюки! Плыл я с ними на корабле в согласии и дружбе, а на берегу зазвали они меня в кабак, напоили и сдали с рук на руки портовой страже. Уснул я пьяный на мягких коврах, с тремя красотками под боком, а проснулся в железе… Вот так-то!

– А зачем туранцам это делать? – изумился Сайг.

– Почем я знаю? Может, их от пошлин освободили… Они в Хаббе каждые два месяца бывают по торговым делам и, видно, наслышались, что появился тут боец, один глупый рыжий асир, коему никто не может намять холку… Вот и решили выслужиться, сдать меня хаббатейцам к собственной выгоде!

Сигвар покачал головой.

– Странное дело! Конечно, псе хаббатейцы – крысы, жабы и шакалы, но с законами у них строго. Меня сюда привезли как невольника и продали как раба. Но ты-то был свободным человеком! И чужестранцем! Таких в Хаббе без вины не трогают.

– Нашли и вину, – мрачно заметил Конан. – Будто бы я платил в кабаке поддельным серебром, ломал столы и бил всех подряд. А еще хулил их поганого Трота и громоносного осла, царя Хаббатеи.

– Может, так оно и было? Чего не сделаешь спьяна…

– Не было! Я только и успел, что накачаться вином да переспать с тремя девчонками!

– Хмм… Ну, тебе видней… А девки-то хоть оказались хороши?

Конан ухмыльнулся.

– Еще как хороши! Напильник ведь они бросили… в пироге…

– О! – Сайг на мгновение оторвался от решетки. – Значит, пришелся ты им по сердцу, киммерийский козел!

– Митра их надоумил, – сказал Конан. – Не иначе, как сам Митра.

– Митра внимает тем, за кого молятся жрецы, а они и слова не скажут бесплатно. Какое дело Митре до нищих бродяг вроде нас с тобой?

– До тебя ему, может, и дела нет, а за мной он приглядывает. Я ему нужен.

– Это еще зачем? – Аснр, пораженный, прекратил пилить и уставился на Конана. Поколебавшись, тот начал свой рассказ: о том, как встречались ему время от времени слуги Митры, грозные воители, сражавшиеся и стальными мечами, и огненными молниями; о том, как возмечтал он овладеть их смертоносным искусством; о том, как отправился в дальнюю дорогу в гирканские степи, за которыми на склоне гор живет божественный старец, Наставник, дарующий власть над сталью и огнем.

Сигвар слушал, словно зачарованный. Когда история закончилась, он потянулся к бороде, рванул ее несколько раз, глубоко вздохнул и спросил:

– А дорого ль берет тот старикан за свои секреты? И я бы не прочь научиться пускать молнии, если цена невелика…

– Невелика, – ухмыльнулся Конан.

– Ну? Тогда и я с тобой! Раздобудем по дороге золота да камней, тканей да ковров, нагрузим на верблюда – так, что у него горб просядет, – и приволочем твоему старику…

– Золото да ткани ему без надобности, – сказал Конан. – Вся плата за учение – обет. Клятва, что никого не обидишь и не прольешь зря чужой крови.

Сигвар приуныл.

– Такого обещанья я дать не могу, – произнес он, вновь принимаясь за решетку. – Я и трезвый-то случается бешусь, а уж как выпью вина… – асир сокрушенно покачал головой. – Нет, это не по мне! Разве можно поклясться, что никого в жизни зазря не пришибешь? Коль такое про человека станет известно, его не будут бояться, а тогда и чародейство не спасет. Всадят нож из-за угла, и отправишься на Серые Равнины верхом на этой самой молнии…

– Не хочешь, не надо. Но ты мог бы добраться со мной до Дамаста, – предложил киммериец.

– А где этот Дамаст? И что я там буду делать?

– Богатый город к востоку от Хаббы, на Великом Пути в Кхитай. Говорят, его правителю нужны солдаты, и платит он хорошо. Наймешься в войско, будешь ездить на бронзовой колеснице да пить хмельное. Говорят опять же, что вина в Дамасте не хуже, чем в Хаббе. А еще говорят, что дамастинский дуон Хаббатею не любит и готов вцепиться в глотку громоносному Кирланде. Так что ты, возможно, возвратишься сюда с тысячью колесниц и пустишь кровь хаббатейским ублюдкам.

Сигвар некоторое время обдумывал эту мысль, довольно кивая головой, потом спросил:

– Ну, а ты что станешь делать, когда доберешься до Дамаста?

– Пойду на север, к Наставнику.

– А потом? Когда научишься метать молнии?

– Для начала загляну в Хаббу. И если ты не поспеешь сюда прежде с дамастинским войском, спалю проклятый город!

– А если поспею? Конан пожал плечами.

– Тогда спалю все, что уцелеет. Дотла спалю!

* * *

Хоть Сигвар и не собирался идти к божественному Наставнику, любопытство снедало его, и в ближайшие день-два он выспрашивал у Конана все подробности о слугах Митры и их таинственном искусстве, Перепиливая толстые железные штыри, Конан вспоминал прошлое, думал, рассказывал. О воителе Фарале, поразившем молнией черного колдуна под славным городом Шадизаром, о веселом малыше Лайтлбро, с коим его свела судьба на заброшенной дороге из Офира в Коф, об аргосце Рагаре, сразившем по воле Митры огненных подземных демонов и павшем в том бою. Про Рагара он говорил больше всего, ибо облик аргосца и недавние события, связанные с ним, еще не потускнели в памяти Конана, Он рассказывал Сигвару, как собирался отплыть в Западный океан, на далекий остров Владычицы Снов, и как явился к нему Рагар, требуя, чтоб корабль изменил курс, ибо аргосцу надо было попасть к другому островку, гибнущему от ярости огненных демонов. Рассказывал, как побились они об заклад, споря, к какому из островов ветры понесут корабль; и как, волею Митры, судно приплыло туда, куда было нужно Рагару. Рассказывал, как поднялся Рагар на склон вулкана, как бился он там, защищая несчастных островитян, как рассекал молниями лавовые языки, сокрушал скалы, заваливал каменными обломками жадную пасть огнедышащей горы. И как победил! Пал, но победил, вверив душу свою светлому Митре.

Рассказывал Конан и о клинках, завещанных ему, о благородной стали, что томилась сейчас в кладовой, среди прочих мечей, секир и копий, недостойных лежать рядом с наследством Рагара. Эти клинки особенно заинтересовали асира; как все его воинственные соплеменники, он относился к чудодейственному оружию с великим почтением. Сайг долго выспрашивал, в чем заключается магическая сила рагаровых мечей, но Конан того не знал. Он помнил лишь, что Рагар, умирая, проговорился, что клинки его не простые и нужно беречь их как зеницу ока.

От всех этих расспросов и рассказов Конан пришел в некоторое возбуждение, все возраставшее по мере того, как близилась ночь побега. Он вновь принялся размышлять о своей цели, о великой мощи, которой хотел овладеть, о неведомых пока царствах, что станут покорны ему, о власти, что придет ему в руки. Еще он думал об Учителе, о божественном Наставнике, и о том, захочет ли старец поделиться с ним своими тайнами. Мысли эти преследовали киммерийца целый день и, видно, остались ночевать в его голове, ибо приснилась ему дорога – тот путь, что предстояло пройти от Дамаста на север.

Он знал, что должен пересечь степь, травянистую степь, постепенно переходившую в пустыню. Там, на рубеже меж ними, тянется с востока на запад обширная полоса каменистой почвы, спаленной солнечными лучами и жаркими ветрами; наткнувшись на нее, он разыщет руины старой башни, торчащие подобно изломанным зубам на плоской, выровненной человеческими руками вершине холма – знак, о котором рассказывал Рагар. От этой разрушенной древней твердыни, построенной неведомо кем и неведомо когда, дорога ляжет на север. По утверждению аргосца, страннику предстояло идти день за днем, словно убегая от солнца – так, чтобы его лучи светили в затылок. И если он не собьется с пути, не высохнет от жажды, не умрет от голода или змеиного укуса, не станет жертвой внезапно налетевшего самума, не канет в зыбучих песках – словом, если он вынесет все эти тяготы и мучения, то рано или поздно увидит на горизонте горную гряду, будто бы подпирающую небеса, а перед ней – огромный потухший вулкан с пологими коническими склонами и иззубренной вершиной. Эта гора будет серо-коричневой, угрюмой и бесплодной – такой же, как раскинувшийся за ней хребет; однако у самого подножья внимательный глаз заметит яркую полоску зелени, словно нанесенную исполинской кистью на скальный выступ. Там – вода, деревья и травы; там – спасение от зноя, отдых после долгого пути; там – обитель Наставника, и нашедший ее будет жить.

Конан знал, что доберется туда, и не во сне, а наяву. Доберется, хотя бы для этого пришлось разрушить стены проклятой Хаббы, перебить всех ее конных стрелков и всех собак, шандаратских мастафов, которые ринутся за ним в погоню. У него была цель, и Митра – хоть светозарного бога о том и не просили – помогал ему.

Этот вывод представлялся Конану неоспоримым, ибо в основе его лежали каменные глыбы фактов, сцементированных варварской верой. Конечно, их можно было толковать так и этак, но кое в чем киммериец не испытывал сомнений. Предположим, черноокая Лильяла и ее подружки сами решили бросить ему пирог с драгоценной начинкой – предположим! Но что тогда сказать о Сайге? О Сигваре Бешеном, недавнем враге, заключившем с ним союз? Тут явно ощущался след божественного влияния – ибо кто, кроме великого Митры, мог одарить капелькой разума тупоголового асира?

* * *

Для побега они выбрали безлунную ночь. Небо над Хаббой было ясным, звезды сияли аметистовым, изумрудным и рубиновым светом, с моря задувал легкий ветерок, и его свежее дыхание касалось лиц асира и киммерийца, замерших в тревожном ожидании у окна. Сборы их были окончены и заняли недолгое время – кроме одежды, курток, штанов и сапог, у них не имелось ничего.

– Пора! – шепнул Сайг, тронув Конана за локоть. Тот кивнул и начал осторожно вытаскивать железные прутья, складывая их на пол. За спиной киммерийца слышалось неясное бормотание – асир молился своим богам, Иггу и ледяному великану Имиру, обещая им и всем их потомкам по вражеской голове, насаженной на копье. Конан усмехнулся и подтолкнул Сайга в бок.

– Ну-ка, подсади!

Он змеей выскользнул сквозь узкое оконце, стараясь не зацепиться за остатки железных прутьев, торчавших сверху и снизу словно клыки в огромной каменной челюсти; потом протянул руку Сайгу. Асир, тяжелый и крупный, лез следом за Конаном, двигаясь столь бесшумно, что нельзя было расслышать его дыхания; казалось, он тоже прошел воровскую школу в Шадизаре и Аренджуне и научился двигаться словно тень. Едва выбравшись наружу, беглецы приникли к песку у самого окна, высматривая часового.

Перед ними простиралась вытянутая овалом арена, достигавшая тридцати шагов в длину и двадцати – в ширину. Ее окружала стена в полтора человеческих роста; понизу шли темные зарешеченные отверстия – такие же, как то, что вело в покинутую беглецами каморку, а над верхним краем стены поднимались гладкие ступени ярусов, сливавшиеся с темным безлунным небом. Кое-где торчали факелы, и их рыжие языки окрашивали бледно-розовый камень в алые и пурпурные тона, так что казалось, будто стенка покрыта пятнами свежей крови. В западном конце каменного овала была проделана дверь, ведущая в кольцевой коридор под скамьями амфитеатра, в восточном – врата, через которые служители вытаскивали погибших праллов. По слухам, их вывозили на ближайшие виноградники, закапывая прямо между лозами; таким образом, живым невольникам полагалось забавлять Хаббу, а мертвым – способствовать плодородию ее земель и, в конечном счете, богатству.

Ворота амфитеатра запирались изнутри на засовы, дверь же всегда была открыта – не столько из-за подневольных бойцов, попадавших сквозь нее на ристалище, сколько для удобства охранников. Сразу за дверью, слева, находился арсенал, а справа – караульная, где коротали время стрелки. Днем они поочередно выводили праллов на арену – для поединков либо на прогулку, а ночью дремали, пили по маленькой и развлекались игрой в кости. Снаружи дежурил лишь один часовой, и стоял он как раз у двери, откуда мог обозревать темные щели окон и всю посыпанную песком арену. Обычно для этого хватало света месяца и звезд, но в безлунные ночи, вроде сегодняшней, вокруг ристалища горели факелы.

К счастью, у окошка киммерийца их не было. Ближайший пылал над дверью, рядом с охранником, и Конан пополз туда, извиваясь в песке, словно огромная ящерица. Часовой стоял к нему в пол-оборота, задумчиво разглядывая небеса, и яркие южные звезды стали последним, что довелось ему повидать в жизни. Конан прыгнул, сбил его наземь, ухватил левой рукой за челюсть, правой уперся в затылок и повернул. Раздался чуть слышный хруст шейных позвонков, и тело стража обмякло.

При нем нашлись меч, копье, нож и лук со стрелами. На взгляд Конана, хаббатейские клинки были коротковаты, хоть н довольно тяжелы, но выбирать не приходилось; он взял себе меч, подтолкнув кинжал и копье подползавшему Сайгу.

– Готов поганец? – пробурчал асир.

– Готов, – ответил киммериец. – Теперь нарежем лапши из тех жаб, что дрыхнут в караульной.

Они поднялись на ноги. Сильная рука рыжебородого стиснула плечо Конана; на одном дыхании он шепнул:

– Как войдем, ты стань у двери, чтоб ни один шакал не вылез наружу. Ну, я сверну им шеи… всем, до кого доберусь.

– Ладно, – киммериец кивнул и, пропустив вперед Сайга, перешагнул порог. Беглецы миновали недлинный прямой коридор, свернули направо и очутились еще перед одной дверью, распахнутой настежь. За ней, в просторном помещении с низкими каменными сводами, сидели и лежали на покрытых коврами скамьях семь человек: трое, с мечами у поясов и луками за спиной, метали кости, а четверо, безоружные и полуголые, дремали – видно, их очередь нести стражу приходилась на вторую половину ночи.

Сайг переломил копейное древко о колено. Послышался треск, три воина подняли головы, но не успел Конан прошипеть «Тихо, рыжий болван!», как асир уже ворвался в караульную – с наконечником копья в одной руке и обломком древка в другой.

Да, его не зря звали на родине Сигваром Бешеным! Он действовал стремительно и безжалостно: копье тут же воткнул в глаз одному из солдат, второго уложил могучим ударом кулака, а третьего, успевшего выхватить меч, огрел палкой. Череп хрустнул, брызнули кровь и белесая каша мозгов, четверо дремавших стражей вскочили, но в руке Сайга сверкнул меч, и Конан, покинувший свою позицию у двери, уже стоял наготове за его спиной. Раздались звуки глухих ударов, и охранники, один за другим, упали на залитые кровью ковры.

– Пора сматываться, – произнес Сайг, поспешно забрасывая за спину лук и набитый стрелами колчан.

Но Конан не торопился. Подобрав связку огромных ключей, он изучал их, пока не выбрал один, отмеченный серебряной насечкой.

– Похоже, от кладовой, – буркнул он, поворачиваясь к асиру. – Идем туда, приятель, я должен забрать свои клинки.

– И то дело! Нельзя оставлять в этом гадюшнике волшебное оружие, – согласился рыжебородый, отбрасывая в сторону короткий хаббатейский меч. – Да и я возьму топор, ибо с такой игрушкой не повоюешь, клянусь Имиром! Мне надо разжиться чем-нибудь поувесистей.

Прихватив пару факелов, они отправились в оружейную. Вскоре Конан, со вздохом облегчения, уже затягивал на груди портупею, к которой были пристегнуты ножны рагаровых мечей; к ним он добавил отличный хаббатейский лук и длинный кинжал. Сайг вооружился большой секирой с лунообразным лезвием и, словно прощаясь, с печальной гримасой погладил свой боевой молот – слишком тяжелый и неуклюжий, чтобы тащить его на себе всю ночь. Беглецам предстояло двигаться быстро, чтобы достичь с рассветом дикой степи.

– Копья, – Конан кивнул на стояк с копьями; особенно его привлекали кушитские, с наконечниками длиной в локоть.

– На кой нам они? – возразил асир.

– Пустят за нами собак, узнаешь, на кой. Против шандаратских псов хорошо бы иметь копье… – киммериец задумчиво почесал в затылке.

– Они нам только помешают, парень. Слишком длинные! Плохо бежать с такой оглоблей на плече.

– Плохо. Ну, Нергал с ними! Может, раздобудем что-нибудь подходящее по дороге. Пойдем!

Очутившись в коридоре, Конан зыркнул глазами по запертым дверям, тянувшимся в обе стороны. Было их не меньше полусотни, и за каждой сидел подневольный боец – из Турана или Зембабве, из Аквилонии или Шема, из Ванахейма или далекого Кхитая. Разные лица, разные обычаи, разные люди, но все злые, как отощавшие за зиму волки… Но даже голодный волк должен иметь свой шанс!

Киммериец поднял взгляд на заросшее рыжей бородой лицо асира.

– Выпустим?

– Пошли они к Имиру в задницу! С одними ключами да замками провозимся до рассвета! Еще и увяжется кто за нами… А к чему лишняя обуза?

– Ни к чему, – согласился Конан. – Однако Митра отплатит нам за благое дело. Так почему бы его не совершить?

Асир ухмыльнулся.

– С чего бы тебя потянуло на благие дела, киммерийский стервятник? Готовишься к встрече со своим Наставником? Желаешь выслужиться перед Митрой? – Хотя бы и так, рыжая шкура, хотя бы и так! Почему не совершить доброго деяния? Которое, к тому же, нам ничего не стоит!

Последний довод казался неотразимым, но Сигвар покачал головой.

– Говорю тебе, воронья башка, провозимся с ключами всю ночь! А нам надо убираться, и поскорее!

– Не провозимся.

Конан отпер замок на ближайшей двери, затем распахнул ее и, шагнув в камеру, пнул в бок храпевшего на лежаке пралла. Тот приподнялся и сел, недоуменно моргая глазами; свет факела на мгновение ослепил его. Похоже, этот узник, смуглый, жилистый и горбоносый, родился на западном берегу Вилайета, в горах Ильбарс или в замбулийской пустыне. Левый его глаз прикрывала плотная повязка.

– Слушай, кривая обезьяна, – сказал Конан на туранском, – охранники мертвы, а дверь оружейной открыта. Там полно всякого добра: есть мечи да луки, копья и секиры. И еще есть ключи от всех остальных замков… Вот! – Он швырнул тяжелую связку на топчан. – Возьми факел, сын осла и свиньи, и принимайся за работу!

Сунув факел ошарашенному туранцу, Конан выскочил в коридор и подмигнул приятелю:

– Видишь, как просто! А все остальное – в руках богов!

– Ну, пусть они нам отплатят за доброе дело, – глубокомысленно заметил Сайг, пробираясь следом за киммерийцем к выходу.

– А чего бы ты хотел от них?

– Как чего? Умереть, сражаясь! Уйти на Серые Равнины во-от с такой дырой в башке! – Асир раздвинул ладони на целый локоть. – С большой дырой, чтоб душа моя не ободрала бока, вылезая наружу.

– Зачем умирать? Жить приятней, – возразил Конан.

– Но жизнь всегда кончается смертью, клянусь когтями Нергала! И надо встретить ее достойно.

Они отвалили засовы с ворот и выбрались наружу; там шла неширокая дорожка, по которой асир с киммерийцем и двинулись – прямо к восходу солнца. Вскоре беглецы перешли с шага на бег и больше не разговаривали, берегли дыхание. Двое мужчин мчались под звездами, в темноте, как два вышедших на охоту безмолвных барса; оружие на их широких спинах не гремело, подошвы сапог мягко касались утоптанной и гладкой поверхности земли, ветер развевал гривы цвета огня и воронова крыла, казавшиеся одинаково черными в почти непроницаемом мраке. Вскоре дорога, по которой они бежали, разветвилась: более широкая тропинка резко сворачивала влево, взбираясь на холм, к виноградникам; та, что поуже, вела на юго-восток и где-то там, впереди, наверняка сливалась с великим торговым трактом, с Путем Нефрита и Шелка. К счастью, Конан хорошо видел в темноте, и беглецы не пропустили нужный поворот.

Они продолжали свой бег, размеренный и, на первый взгляд, не слишком торопливый, но не всякий скакун угнался бы за этими скользившими в ночи тенями. Так мчатся степные волки, покрывая день за днем огромные пространства – уверенно, с холодным спокойствием и надеждой, что где-то впереди их ждут стада упитанных сайгаков, родники с чистой водой и глинистые холмы, изрезанные оврагами, с удобными для логовищ пещерами. Киммериец и асир тоже были волками – правда, не из тех, что готовы бегать в стае. Каждый из них считал себя вожаком и, среди подобных же волков, то ли дружинников-асиров, то ли шайки легкоконных мунган, то ли безжалостных вилайетских пиратов, всегда сумел бы отвоевать первенство. Но сейчас у них не было стаи; они могли полагаться лишь на свое оружие, на свои ноги и друг на друга.

Вскоре тропа вывела их к широкой, вымощенной камнем дороге, уходившей на восток. У левой и правой ее обочин на равных расстояниях высились остроконечные стелы, увенчанные небольшими шарами, покрытые вязью затейливых хаббатейских письмен, которых ни Конан, ни Сигвар Бешеный не смогли бы прочитать и при свете дня.

О чем говорили эти надписи? Славили ли они владык Хаббатеи? Вещали ль о могуществе их царства? Либо служили предостережением разбойникам и злодеям, могущим посягнуть на купцов из далеких стран и их товары? А может, они просто напоминали тем купцам, сколь велико расстояние до славного города Хаббы, и подсказывали, где поблизости можно выпить чашу вина, съесть миску лапши с перцем и варенного в молоке барашка? Великий Путь Нефрита и Шелка уходил на восток меж молчаливых, похожих на стражей каменных обелисков, рассекал поля, луга и виноградники богатой Хаббатеи и, распрощавшись с изобильным морским побережьем, терялся в бескрайних пустынях и степях. Он был столь же велик, как мир, ибо в те мгновенья, когда на восточном его конце занимался рассвет, западный край был еще темен и тих, еще дремал под бархатисто-черным небом, то озаренный бледным светом луны, то затаившийся под расшитым звездами покрывалом. Подобного тракта не было больше нигде; и лишь дорога, ведущая в мрачное царство Нергала, в подземную обитель мертвых, могла бы сравниться с ним своей протяженностью.

Надо сказать, что оба Великих Пути – тот, что вел от берегов Вилайета к Кхитаю, и тот, по которому души умерших уносились на Серые Равнины – в определенном смысле шли рядом, Многие опасности подстерегали путника на Дороге Нефрита и Шелка; он мог погибнуть от жажды и голода, от стрел кочевников-мунган или клинков разбойных шаек, мог утонуть, мог задохнуться в объятиях песчаной бури, мог окончить жизнь в волчьих клыках, мог сгинуть от укуса змеи. Так ли, иначе ли, он мог умереть и, следовательно, перебраться с Пути Живых на Путь Мертвых, что тянулся к подземным владениям Нергала. И лишь одни боги знали, куда же, в конце концов, попадет отважный странник – к богатым городам далекого Кхитая или к Вратам Вечности.

Но Конан не один раз шагал по обеим этим дорогам, а потому не боялся ни самого длинного в мире пути, ни маячившей рядом тропки, убегавшей к Серым Равнинам. Он даже не вспоминал об опасностях, что могли грозить ему с Сайгом в степных просторах, размышляя сейчас совсем о другом, о вещах более прозаичных, чем смерть – и, в то же время, призванных отдалить ее на самый долгий срок. Мерно раскачиваясь на бегу, он думал о лошадях.

Когда перед беглецами замаячили неясные контуры стен Хиры, первого из хаббатейских городков, возведенных у Великого Пути, он остановился и спросил Сигвара:

– Как твоя нога, приятель? Можешь бежать?

– Могу. Не беспокойся о моей ноге, – отдуваясь, сказал асир. – Ни ноги, ни руки меня еще не подводили.

– Ну, конечно! Я забыл, что ты лишь головой слаб, – Конан ухмыльнулся, всматриваясь в темные городские башни и крыши, торчавшие над стеной. Он протянул к ним руку. – Здесь нам надо раздобыть коней. Без коней в степи далеко не уйдешь. Значит, нужны кони, а еще – копья, фляги для воды, мешки, плащи и звонкая монета.

– Зачем нам фляги? – Сайг разгладил бороду. – Я понимаю, ежели они будут с брандом! А вода… на кой мне сдалась вода?

– Кром! Слушай, тупоголовый: гирканская степь – не равнины Асгарда, где зимой – снег, а летом – болото, и воду можно выжать из мха! В степи от речки до речки – целый дневной переход, и без воды его не всякий одолеет!

– Я одолею, – пробурчал асир, но все же взялся за свою секиру. – Ну, и где мы возьмем коней и все остальное добро? Полезем за ним в город?

– Зачем? У дороги должна быть караульная, а в ней – солдаты. У солдат есть все, что нам надо.

– Кроме денег, – произнес Сайг, но Конан, нетерпеливо махнув рукой, уже шагал по обочине.

При дороге и впрямь нашлась караульная – невысокая квадратная башенка в два яруса с выступающей аркой, над которой, как показалось Конану, торчал шар – примерно такой же величины, как сферы, венчавшие придорожные обелиски. Вход в башню освещали три факела; в загончике позади нее фыркали скакуны. Караульный пост находился рядом с дорогой, в десятке шагов от обочины, и с обеих сторон к нему подступали деревья. Конан, обнажив клинок, скользнул мимо темных стволов; Сайг, с секирой в руках, крался следом.

Двух стражей, прислонившихся к стене у входной арки, им удалось прикончить без шума. Затем киммериец и асир ворвались внутрь и отправили к Нергалу еще четырех солдат, дремавших на брошенных в углу кошмах. Среди снаряжения хаббатейцев нашлись и копья, и фляги, и мешки, и огнива, но монет, как и опасался Сигвар, было маловато – пригоршня серебра да три пригоршни меди. Медяками Конан побрезговал.

Прихватив все, что представляло ценность, они направились в загон и выбрали двух жеребцов – тех, что были уже оседланы. Вероятно, покойным стражам полагалось не только охранять дорогу, но и держать наготове пару коней для гонцов, развозивших царские повеления. Догадавшись об этом, Конан решил, что лошади должны быть выносливыми и резвыми.

Спустя недолгое время беглецы опять мчались по дороге на восток. Теперь они двигались быстрее, и изрядно возросший груз не тяготил плечи, зато топот копыт разносился на тысячу локтей окрест, предупреждая всякого, что по торговому тракту едут всадники. Это тревожило Конана, но он надеялся, что их примут за царских гонцов.

Мимо проносились темные поля и рощи; меж ними здесь и там неясными контурами маячили дома. Они то жались друг к другу, сплавляясь в бесформенную расплывчатую массу селения или деревушки, то стояли по отдельности, на холме или у излучин каналов и рек, отливавших в свете звезд тусклым серебром. Одинокие дома казались заметно массивней и выше – видно, то были загородные усадьбы кинатов; и Конан принялся размышлять о том, что, будь у него время, стоило бы наведаться в одну из этих вилл. Не меньшим соблазном являлись и придорожные караван-сараи, встречавшиеся через каждые двадцать-тридцать тысяч локтей; за их стенами сейчас наверняка почивали купцы, в кошелях которых водилось побольше монеты, чем у хаббатейских стражников.

Однако киммериец и асир не располагали временем даже для самого краткого налета. Не стоило сомневаться, что их дерзкий побег и убийство солдат не останутся безнаказанными; утром, едва обнаружатся трупы, по следам беглецов отправят погоню. Разумеется, конных стрелков, лучших в хаббатейском войске; опытных воинов, привыкших сражаться с дикими кочевниками Гиркании, знавших окрестные степи как собственную ладонь. И с ними будут собаки! Огромные шандаратские мастафы, способные загрызть барса!

Лошади мчались резвой рысью, и Конан, ритмично подскакивая в седле, размышлял о собаках и хаббатейских всадниках. Он не заблуждался на их счет и не переоценивал собственных сил; он знал, что если их с Сайгом догонят, схватка будет серьезной. В конце концов, все определялось тем, скольких воинов вышлют в погоню. Если десяток или полтора, беглецы могли подстеречь их, частью перебить, частью измотать и напугать; если больше, то победа превращалась в вопрос везения и удачи. Конан, уповая на благосклонность Митры, надеялся, что стрелков и собак будет не слишком много. С другой стороны, мог ли он рассчитывать на божественное провидение? Люди не всегда поступают по воле богов, и хаббатейцы не дураки; возможно, они вышлют большой отряд, хотя беглецов лишь двое.

Вероятно, так и будет, думал Конан. Ведь бежали не просто два раба, не просто два пралла, а два лучших пралла! Два бойца, доказавших свою силу и искусство на аренах Хаббы! Вряд ли десяток лучников и пара мастафов сумеют справиться с такими воинами… Значит, людей и собак будет больше. Вдвое, втрое больше! И сейчас, прислушиваясь к звонкому цокоту копыт, Конан уже обдумывал, где и какую нужно устроить засаду, стоит ли поиграть с хаббатейцами в прятки среди оврагов и холмов либо лучше оторваться от них на максимальное расстояние. Размышлял он и о том, высохла ли трава в степи и удастся ли ее поджечь – но эту уловку киммериец приберегал на самый крайний случай. Демоны огня слишком опасны, и шутить с ними не стоило.

Прежде, сидя в каморке под ристалищем, Конан не раз прикидывал, как будет уходить от погони. Но мысли те были смутными и неопределенными, ибо многое оставалось еще неясным. К примеру, как разделаться с решеткой? Как перебить стражу? Как разыскать свои драгоценные мечи? Затем, получив подарок от трех подружек из «Веселого Трота», он долго колебался, что делать с Сайгом. Когда же эта проблема была разрешена, встала другая – ускользнуть по-тихому, не перебудив половину Хаббы. А вот теперь, на темной ночной дороге, пришло время подумать насчет дальнейших действий. Ибо любой побег успешен лишь в двух случаях: когда погони нет вообще, либо когда погоня переправлена на ту дорожку, что тянется в царство Нергала. Недаром же она идет рядом с Великим Путем Нефрита и Шелка!

Сигвар, скакавший бок о бок с киммерийцем, откашлялся, прервав его размышления.

– Слушай, приятель, хочу тебя кой о чем спросить…

– Спрашивай.

– Рассказывал ты о парнях, слугах Митры, что бродят по свету и жгут всякую нечисть… А вот если они спалят что-то не то? Ну, как случается под горячую руку… Или, скажем, припекут задницу купцу либо королю, чтоб попользоваться его добром? Что тогда?

– Тогда их ждет кара, – ответил Конан.

– Какая?

– Не знаю. – Он и в самом деле не ведал об этом, хоть не раз задумывался о гневе Митры и всяких уловках, позволивших бы избежать наказания. – Не знаю, – повторил Конан, раскачиваясь в седле. – Сказано было: кара! Может, Митра убьет ослушника на месте, а может, не убьет, а сделает так, что жизнь покажется тусклой, как на Серых Равнинах. Вот ты, Сигвар, захотел бы остаться в живых, потеряв свою силу? Когда меч не поднять и с женщиной не лечь?

Сайг хмыкнул.

– На что мне такая жизнь! Лучше уж обняться с копьем, вогнать его под ребро, и делу конец! – Асир замолчал, и хотя Конан не мог разглядеть в темноте лицо приятеля, но догадался, что тот хмурится. – А ты смелый парень, – наконец сказал Сайг. – Готов дать обет этому Наставнику, старому ворону! А вдруг нарушишь?

– Нарушу, так отвечу, – буркнул Конан. Он не собирался посвящать Сайга в свои раздумья о возможной каре. Сейчас он ее не боялся, ибо кара мнилась ему пропастью за тремя горами, и горы те, звавшиеся Дорогой, Учением и Грехом, были круты и высоки. Что тревожиться о наказании? Прежде надо добраться до Наставника, обучиться у него и, наконец, согрешить! А чтоб добраться куда следует, хорошо бы стряхнуть погоню, хаббатейских всадников и проклятых псов…

Но Сигвар не отставал.

– Дивлюсь я тебе, да и себе тоже, – произнес он с гулким вздохом. – Поглядеть на нас, так два сапога – пара… А на самом-то деле!

– Ты это о чем?

– О том, воронья башка, что ты – сапог, который шагает прямо к цели. А я – сапог, что бредет то туда, то сюда. То в Киммерию за шкурами, то в Гандерланд за рабами, то в Замору за золотом и серебром! И никак мне не выбраться на верный путь.

– Может, твой путь и есть самый верный, – сказал Конан.

– Нет, приятель. Возьми, к примеру, эту вонючую Хаббу: попал я в ихний гадюшник и сидел в нем, покуда ты не появился. Нельзя сказать, чтоб мне не думалось о побеге, но вроде я и бежать не собирался. Резал всех подряд, а хаббатейцы ревели и славили меня, и мне это нравилось! Нравилось, что я всех сильней, нравились жратва и вино…

– Ну, так и оставался бы в том гадюшнике!

– А ты почему не остался? Может, прикончил бы меня на арене и сделался любимым царским праллом, а? Резал бы глотки, пил бранд да слушал, как квакают хаббатейские жабы!

– Уши обвиснут от их кваканья, – Конан тряхнул головой. – Клянусь Кромом, не стал бы я их потешать ни за вино и жратву, ни за деньги! Не стал бы, и все! Ну и потом, – добавил он, помолчав, – ты же знаешь, чего я ищу.

– Вот-вот! Ты – сапог, шагающий к цели! А теперь и я за тобой увязался… В степь, к свободе, в Дамаст! – Асир внезапно захохотал, а, отсмеявшись, заметил: – Все-таки хорошо, что тебе не досталось по черепу моей секирой.

– А тебе – моим клинком по шее, – сказал в ответ киммериец и приподнялся в седле. – Гляди, приятель: что-то заслоняет звезды… – Он ткнул копьем вперед и вправо. – Похоже на городскую стену с башнями. Не иначе, как Сейтур!

– Чтоб его пьяный волк обмочил! Ничего не вижу, медвежье брюхо… – пробормотал Сайг.

– Не видишь, и ладно! Хорошо бы, чтоб и нас никто не увидел. Там, у дороги, солдаты – как в Хире.

– Может, они нас не увидят, зато услышат, – сказал асир.

– Подумают, что скачут царские гонцы.

– То ли подумают, то ли нет! Давай-ка наладим их к Нергалу, приятель!

– Проскочим, – возразил Конан. – Пока эти жабы возьмутся за луки, будем уже далеко. В такой тьме нас стрелой не достанешь! Кромом клянусь, проскочим! Проскользнем, как тени с Серых Равнин!

* * *

Но проскользнуть как тени им не удалось.

До квадратной сторожевой башенки было еще с полсотни шагов, а на дороге уже появились два стража – один с факелом, другой с луком. Факелоносец протяжно закричал, требуя остановиться и предъявить грамоту либо иной знак, разрешающий проезд в ночное время; стрелок на всякий случай оттянул тетиву.

Конан и Сигвар пришпорили коней. Мерная дробь копыт перешла в лихорадочный барабанный грохот, и солдаты, стоявшие на дороге, видно поняли, что неведомые всадники не собираются замедлять ход. Воин с факелом с громкими криками бросился к башне, а лучник, выказав завидное хладнокровие, метнул стрелу. Она прошелестела у самого виска Конана, заставив его мрачно усмехнуться. Что ни говори, эти хаббатейские лучники знали свое дело! Солдат бил явно по звуку; вряд ли боги даровали ему такое же острое зрение, как у киммерийца, а значит, он не видел на темной дороге ни людей, ни их скакунов. Однако ж по топоту копыт смог прикинуть, где у всадника голова!

Но своей собственной он лишился. Топор Сигвара описал полукруг, и тело хаббатейца с глухим шумом рухнуло на дорогу. Его голова откатилась к обочине, прямо под ноги выскочивших из караульной солдат. Конан успел заметить отблески кроваво-красного огня на их бронзовых щитах, развевающиеся перья, подъятые клинки, торопливо вскинутые луки. В следующий момент сильный жеребец унес всадника в безопасную темноту; киммериец пригнулся к гриве коня, обхватив его теплую шею, и свистнувшие над ними стрелы канули в ночь.

Сигвар, размахивая секирой, с диким гиканьем погонял скакуна. Грохот копыт мешал Конану разобрать его торжествующие вопли, но в душе киммерийца не было радости. Хоть они и прорвались мимо сейтурской заставы, но нашумели – и не просто нашумели, а снесли голову одному из стрелков. Что теперь подумают солдаты? Примут их за разбойников? Догадаются, что мимо них промчались сбежавшие из столицы праллы? И что они сделают, эти хаббатейские жабы? Пустятся в погоню?

Но позади все было тихо, и Конан постепенно успокоился. Кони уносили беглецов на восток, и с каждым их скачком расстояние до Хаббы и ее залитых кровью ристалищ увеличивалось на шесть локтей; по обочинам дороги по-прежнему маячили едва заметные в темноте дома и деревья, каменные обелиски, увенчанные шарами, да высокие стены постоялых дворов. Стояла тишина, нарушаемая лишь мерным топотом, скрипом седел, лошадиным храпом да редкими сонными вскриками птиц. Хаббатея, богатая, обильная, пресыщенная Хаббатея дремала под бархатисто-черным южным небом, нежилась в объятиях теплого ночного ветерка, игравшего среди виноградных лоз и ветвей персиковых деревьев. Хаббатея спала.

Однако сон ее был чуток!

Где-то далеко, за спинами мчавшихся к восходу солнца всадников, заревел рог. Голос его был тревожным и прерывистым; звуки накатывались один за другим, словно морские волны, торопившиеся к далекому берегу. Они догоняли беглецов, впивались в затылок подобно невидимым стрелам, били в уши, заставляли руки невольно тянуться к оружию.

– Трубят! – сказал Сайг, придержав жеребца.

– Трубят, – согласился Конан. – Но далеко, у Сейтура. В По-Кате их не услышат.

По-Ката была третьим и последним из хаббатейских городков, стоявших вдоль Великого Пути. Конечно, и там имелась застава, такая же, как в Хире и Сейтуре, но киммериец рассчитывал, что ее удастся проскочить. Главное – внезапность! Если надо, они снесут еще пару голов, вырвутся в степь, покинут Путь Нефрита и Шелка, разыщут холмы да овраги или место с высокой травой и там поиграют в прятки с погоней… Сейчас, когда до спасительного степного раздолья было рукой подать, Конан вдруг ощутил прилив уверенности и силы. Великий Кром! Стоит ли беспокоиться из-за хаббатейских ублюдков? Они с Сайгом стреляют не хуже этих жаб! Колчаны у них набиты стрелами, а всякую погоню можно заманить в засаду… Он уже представлял, где устроит ее – среди кустарника, на берегу степного ручья или на склоне оврага.

Но рог все трубил и трубил, хоть с каждым прыжком скакунов звуки его становились глуше.

– Надо было прирезать этих шакалов, – недовольно пробурчал Сайг. – Их там всего-то шесть или семь… Прибили бы и ехали спокойно, клянусь потомством Имира!

– Сказано тебе, не тревожься! В По-Кате их… Киммериец оборвал фразу посередине, уставившись на яркую точку, что вспыхнула словно звезда, вдруг взошедшая над самым горизонтом. Но этот алый проблеск не был звездой; звезды – хвала Митре! – следуют начертанными им дорогами и не выскакивают в небеса, как вспорхнувшая с ветки птица. К тому же за первым алым огнем загорелся другой, потом – третий и четвертый; они тянулись цепочкой к востоку, как раз туда, куда лежал путь беглецов.

Обернувшись, Конан увидел такое же ожерелье из светло-красных бусин, сиявших и переливавшихся в темноте. Оно висело прямо над Великим Трактом, и чудилось, что вдоль него стоит шеренга воинов-исполинов, вздымающих к темным небесам алые светящиеся шары. Или факелы, что пылали на удивление ровным и ярким огнем.

Внезапно Конан понял, что это такое.

Сферы! Шары, торчавшие на вершинах каменных обелисков! Это они горели сейчас над дорогой, протянувшись от Сейтура на восток, посылая тревожный знак в По-Кату! Выходит, были они не простым украшением!

И, словно подтверждая эту догадку, огни начали мерцать, то наливаясь красным светом, то почти затухая.

Короткая вспышка, снова короткая, потом длинная… короткая-длинная… длинная-длинная-короткая… Теперь киммериец уже не сомневался, что из Сейтура в По-Кату передают световой сигнал – точно так же, как поступают степные кочевники, разжигавшие костры на вершинах курганов и говорившие друг с другом столбами дыма на огромных расстояниях. Такое умели делать и кхитайцы, но те пользовались днем зеркалами, отражавшими солнечный свет, а ночью – барабанами.

Но у хаббатейцев не было ни дымных костров, ни зеркал; видать, их колдуны придумали кое-что получше – эти сияющие сферы, воздвигнутые на каменных столбах и протянувшиеся от морских берегов до восточных рубежей царства. Внезапно Конану вспомнились слова Гиха Матары, портового смотрителя: «У Хаббы длинные руки, и они достанут тебя повсюду!» Не на эти ли волшебные огни намекал толстобрюхий кинат?

Натянув поводья, киммериец остановился у ближайшей стелы, над которой мерцала алая звезда. Сигвар, застывший неподалеку, пристально уставился на нее, словно хотел прожечь взглядом. Губы его дрогнули, и до слуха Конана донеслось:

– Колдовство… Колдовство, чтоб меня волк обмочил! А ты, воронья башка, говоришь – не тревожься! Как тут не тревожиться, когда о нас уже знают в По-Кате!

Киммериец угрюмо кивнул головой.

– Ты прав, Сайг. Надо было перебить тех ублюдков в Сейтуре!

Сигвар повернул к нему заросшее бородой лицо.

– Ну, а сейчас что делать? Убраться с дороги, подальше от этих чародейных огней?

– Не выйдет. – Конан бросил взгляд налево, потом направо, где по обе стороны Великого Тракта смутными тенями плыли во тьме деревья. – Мы заплутаем ночью, а утром нас изловят, как двух кроликов. Я думаю, надо ехать в По-Кату и пробиваться с боем. До города уже недалеко.

– А это? – Асир вытянул руку к сиявшей на обелиске сфере. – Это колдовство нам не повредит? – Наверно, нет, – киммериец потянул из-за спины лук. – Но подожди, сейчас я проверю, крепка ли хаббатейская магия.

Тенькнула тетива, затем послышался резкий звук – будто от удара металла о камень – и стрела упала на дорогу. Шар на высоком столбе по-прежнему мерцал алым огнем.

– Крепка! – с усмешкой промолвил асир. – Крепка! Не стоит тратить стрелы, они еще пригодятся нам в По-Кате.

Киммериец молча сплюнул, пришпорил коня, и два всадника помчались по дороге, уже не глядя на неуязвимые колдовские огни, мерцавшие над ними словно тысяча глаз затаившегося во тьме чудища. Стояла глухая ночь, и Конан, продолжая погонять жеребца, прикинул, что они окажутся в степных просторах еще затемно, а значит, им удастся передохнуть и покормить лошадей. Впрочем, эти планы зависели от того, что ожидало их в По-Кате.

Вскоре он различил у горизонта черную полоску, клочок сгустившейся тьмы, так непохожей на бархатисто-темные небеса, усыпанные звездами. Полоска росла, превращаясь в ленту с иззубренным верхним краем; смутные контуры башен вставали над ней протянутыми вверх корявыми пальцами. Цепочка алых огней исчезала среди темных и молчаливых стен По-Каты, и Конан поначалу решил, что мерцанье колдовских сфер никого не разбудило и не встревожило. Но затем, увидев проблески света посреди дороги, услышав отдаленные резкие выкрики и звон металла, он понял, что беглецов ждут.

– Придержи-ка коня, приятель, – сказал Сигвар. – Надо бы подобраться поближе, а потом рвануть со всех четырех ног… Так рвануть, чтобы не знающее промаха копье Имира воткнулось в землю за нашими задницами.

– Имир со своим копьем далеко, – ответил Конан, – а хаббатейские лучники близко. Почему бы нам не метнуть в них для начала пару-другую стрел? Дорога станет чище.

– И то верно, – асир потянулся за луком.

– Тебе приходилось стрелять с коня, на полном скаку?

– Нет, Но лошадь все равно что ладья на крутой волне, а я не упомню, когда промахнулся последний раз, метая стрелы с палубы.

– Ну, если так, едем. Считай, парень, что Имир уже занес свое копье.

Гикнув, они понеслись вперед, растягивая луки, сжимая коленями тяжело ходившие бока лошадей. У караульной башни По-Каты разбрасывали искры два десятка факелов, и на освещенном участке дороги вытянулись двумя шеренгами пятнадцать или двадцать стрелков. Конан не успел подсчитать, сколько их было в точности; он рванул тетиву, увидел, как падает первый солдат, и через мгновение сбил второго. Стрелы Сигвара тоже не пропали даром, и устрашенные хаббатейцы бросились врассыпную. Кажется, они не догадывались о ловкости и силе тех, с кем предстояло сразиться, иначе не рискнули бы встать на самом свету; может быть, не знали, что у беглецов есть луки. Теперь прилетевшая из ночного мрака смерть просвистела свой напев четырем солдатам, валявшимся на дороге, на залитых кровью плитах.

Но остальные быстро опомнились. Все же они были опытными и упорными воинами, эти хаббатейцы, привыкшие отражать стремительные набеги диких степняков и разбойничьих шаек сотни племен, бродивших в бескрайних просторах Гиркании. Едва Конан и Сигвар промчались мимо сторожевой башенки, как солдаты вновь высыпали на дорогу, вскинули луки и послали в спины беглецов полтора десятка стрел. Они загудели в воздухе как рассерженные шершни, и киммериец внезапно ощутил резкий толчок в заднюю луку седла, а потом второй, прямо между лопаток.

Но видать Митра в самом деле хранил его: трехгранный бронзовый наконечник ударился в точности туда, где перекрещивались клинки рагаровых мечей. Сталь отразила бронзу; звякнув, стрела свалилась вниз, безвредная, как аспид с вырванным жалом.

Сигвару, однако, не столь повезло. Уносясь в спасительную ночную тьму, Конан расслышал проклятье асира, а затем – полный мучительной боли и страха стон его лошади.

* * *

Стрела пробила сапог Сайга, застряв в мясистой части голени. К счастью, трехгранный бронзовый наконечник не задел кость, и асир, проклиная хаббатейцев, их мерзкого трехликого бога, их вонючий город и громоносную задницу их царя, вырвал его из раны – вместе с изрядными кусками кожи и мяса. Мясо было его собственным, а кожа по большей части относилась к сапогу, в котором теперь зияла большая дыра с окровавленными краями.

Коню досталось сильней: одна стрела торчала из его ляжки, другая застряла у самого хребта. Пожалуй, обе раны не были смертельными, и все же жеребец чувствовал, что обречен, ибо наездник гнал его вперед и вперед, не давая остановиться. С жалобным ржанием конь подчинился; то был боевой скакун, готовый бежать до тех пор, пока не подломятся ноги.

Он выдержал до самого рассвета, когда золотистый глаз Митры, Подателя Жизни, приоткрылся и бросил свои лучи на просторную зеленую степь, на речки, курганы и овраги, и на дорогу – уже не замощенную камнем, но по-прежнему широкую и прямую, по-прежнему убегавшую на восток, к океанским берегам, к пределу земного круга. Теперь, после восхода солнца, Великий Тракт уже не являлся путеводной нитью или тропой, ведущей на свободу; он стал опасен, как нацеленное в спину копье. Каждый локоть этой голой земли, вытоптанной верблюжьими и лошадиными копытами, словно кричал: вот они, вот!.. туда, за ними! И Конан, еще не чувствуя за плечами погони, не видя ни всадников, ни псов, стремился побыстрей покинуть предательскую серую ленту торгового тракта.

Однако он не хотел сильно отклоняться ни к северу, ни к югу, а потому беглецы, съехав с дороги, двинулись наискосок к ней, словно бы намереваясь отправиться не в лежавший на востоке Дамаст, а несколько южнее, в афгульские горы и Вендию. Вскоре Великий Путь исчез, словно след корабля, растворившийся в безбрежном зеленом море, и вокруг странников раскинулось королевство трав, держава низкорослого кустарника и полыни, империя мха и лишайника, покрывавших гранитные валуны, царство крохотных ручьев, неглубоких лощинок и пологих холмов. Вершины их были либо голыми, с торчавшими из сухой земли камнями, либо заросшими травой; кое-где встречались и деревья – дубы, вязы и кряжистые сикоморы.

Конь Сигвара хрипел, поводил налитыми кровью глазами и тащился из последних сил, однако двигался быстрее человека с раненой ногой. Но жизнь его близилась к концу, истекала вместе с теплой алой влагой, растворялась в ветре и траве, среди частиц земли и пляшущих в солнечных лучах пылинок. Наконец, одолев пологий склон очередного холма, жеребец всхлипнул, будто обиженный ребенок, и пал на колени. Сигвар быстро соскочил наземь, выхватил нож; сверкнула сталь, ноги коня судорожно дернулись, потом он медленно завалился на бок.

– Спасибо, брат, – сказал асир, набрав в ладонь крови, хлещущей из рассеченного горла, и размазывая ее по губам. – Спасибо! Ты вез меня, покуда мог, и ты встретишь меня на Полях Мертвых, и узнаешь меня, когда я туда приду… узнаешь, потому что я был последним твоим хозяином, и за меня ты принял смерть. Да будут милостивы к тебе боги Севера!

– Хороший был конь, – произнес Конан. – Но если ты кончил его оплакивать, Сайг, спустись к подножию холма, во-он к тому ручью, и промой свою рану. А я стреножу жеребца и дам ему напиться. Теперь его ноги – наше спасение, приятель.

– Он не свезет двоих, – буркнул асир, стягивая набухший кровью сапог.

– Он свезет тебя.

– А ты?

– Я побегу сам, да еще и пригнусь пониже. Киммерийцы, знаешь ли, хитрый народ: не любят ездить на лошадях, когда вокруг свищут стрелы.

* * *

Они успели поесть и немного поспать. Солнце поднялось на полтора локтя, когда Конан пробудился и заседлал жеребца; потом он толкнул асира в бок и сказал:

– Вставай, рыжий пес! Боги не любят тех, кто долго спит.

– Порази тебя Имир, воронья башка! Куда нам спешить?

– В Дамаст, волосатая шкура, в Дамаст! И помни, что хаббатейские жабы уже идут за нами по пятам!

Сигвар с кряхтеньем поднялся и поглядел на свою раздувшуюся голень.

– Медвежье брюхо! Несчастливая эта нога! То шемит ее мечом приголубил, то стрела пробила… А года три назад, когда я плавал с ванирами в западных морях, свалился мне на ступню бочонок с пивом… тяжелый, как гнев Игга, обмочи его бешеный волк! – Асир сокрушенно покачал головой и добавил: – Да, приятель, немного пользы будет тебе от человека с такой ногой!

– Но руки у тебя целы, верно? – сказал Конан. – Ты можешь послать стрелу в цель и биться копьем и секирой.

– Могу! Особенно ежели прислонить меня к одному из этих камней, – Сайг показал на большие валуны, разбросанные по равнине, и начал с кряхтеньем взбираться на коня.

Как и утром, они двинулись к восходу солнца, слегка отклоняясь на юг. Перед ними лежала степь с невысокими холмами; кое-где ее пересекали ручьи, вытекавшие из крохотных озер – мелкие, с чистой водой и дном, выстланным камешками. Берег Вилайета был сравнительно недалек, и потому в этой части равнины, овеваемой морскими ветрами, наблюдалось изобилие влаги; трава выглядела свежей и сочной, кое-где росли деревья, а в мягкой почве обитало множество существ, начиная от жуков и земляных червей и кончая сурками и крысами, чьи норы иногда покрывали пространство в тысячу и более локтей. Хватало здесь и антилоп, газелей, сайгаков и диких лошадей; водились и хищники – рыжие лисы, шакалы, мелкие степные волки.

Конан, однако, знал, что дальше к востоку равнина становится все более засушливой, травы выгорают, ручьи мелеют и от водопоя до водопоя нужно идти целый дневной переход. Ему случалось бывать в подобных местах – не вблизи хаббатейской границы, а дальше к востоку, когда Илдиз Великолепный, туранский владыка, посылал его с поручениями в Меру и Кусан. С той поры прошло лет десять, но он не позабыл степей Гиркании. Для Сигвара, жителя севера, эти покрытые травами бескрайние пространства были в диковинку. Он глядел на запад и восток, на север и юг, морщил лоб, ерошил бороду и словно решал про себя, нравится ли ему в этих краях или нет. Наконец асир похлопал по плечу киммерийца, шагавшего рядом, у самого стремени, и произнес:

– Опасное тут место! Простора много и видно далеко… Нигде не укроешься, не спрячешься, не устроишь засаду! И с собаками здесь можно выследить любого беглеца.

– Насчет собак ты прав, и потому нам первым делом придется спустить с них шкуры, – ответил Конан. – А что до опасностей… – Он пожал плечами. – Опасно везде, и в степи, и в горах, и в лесу! Страна пиктов поросла деревьями, и видно в их дебрях на три шага вперед, но там еще опасней, чем здесь.

– В стране пиктов я не бывал, – задумчиво покачивая головой, произнес Сигвар. – Ходил в Гандерланд, в Киммерию, в Замбулу и Гиперборею, в Аквилонию и Немедию, плавал в Западном океане… А вот к пиктам не тянуло!

– Что так?

– Глупый народ! Что с них возьмешь? Ни золота, ни камней, ни приличных шкур… Нет городов, нет зерна, нет вина, нет пива… И в рабы пикты не годятся, слишком строптивы да непокорны.

– Строптивы, верно, – согласился Конан и уже хотел расспросить Сайга поподробнее, где тот еще побывал и что делал в чужедальних краях, как асир вдруг настороженно уставился в степь. Его кустистые рыжие брови сошлись на переносице, рука потянулась к секире, а колени так стиснули лошадиные бока, что жеребец всхрапнул от неожиданности и встал на месте.

– Похоже, за нами, – вымолвил Сигвар, поворачиваясь лицом к северо-западу, где за зелеными травяными волнами лежала серая полоса Великого Пути.

Конан шлепнул коня ладонью по крупу. Торопливо и молча они поднялись на ближайший курган; киммериец почти бежал, асир ехал за ним, левой рукой придерживая узду, правой сжимая древко секиры. С вершины холма степь просматривалась на многие тысячи локтей, и теперь оба они, и всадник, и пеший, видели темные точки в изумрудной траве. Одни казались побольше – люди на лошадях; другие, меньшие, будто катились по зеленому полю. Конан различил отдаленные звуки лая.

Пересчитав людей и собак, он повернулся к Сайгу.

– Кром, эти жабы не поскупились! Тридцать конников и восемь псов!

– Каждому вобьем стрелу в глотку, – буркнул асир.

– Для того надо отыскать подходящее место. Такое, где растет трава по грудь, а перед ней – низкая, не выше колена. Как говорят мунгане: сариди той баши, кариди той аши!

– Это что значит?

– Прячься, где трава высока, стреляй, где трава низка.

– Верно! Ну, и где же такое место? – Сайг поерзал в седле, приглядываясь к окрестностям.

– Поищем – найдем!

С этими словами Конан ринулся вперед. Он бежал стремительно и ровно, так что притомившийся за ночь жеребец не сразу догнал его; лук, колчан, мечи и мешок с запасами и флягой казались киммерийцу невесомым грузом, совсем не тяготившим, а даже помогавшим сохранять равновесие. Сила бурлила в нем; неистовая первобытная сила, которую не смогли исчерпать ни ночное странствие меж темных полей и рощ Хаббатеи, ни схватки с ее воинами, ни бешеная предрассветная скачка в дикой степи. Он мчался по склонам пологих холмов, огибал валуны, вросшие в мягкую землю, топтал травы; метелки седого ковыля хлестали по сапогам, скрипела галька на дне мелких ручьев, летели брызги, ветер свистел в ушах. Он был проворен, как лис, спасающийся от погони, но хаббатейские всадники и их псы были еще быстрее. Топот копыт и рычанье собак раздавались все ближе и ближе.

Высокая трава! Сариди той баши, кариди той аши!

Где же найти подходящее для засады место? Такое, чтоб противник был как на ладони, но не видел, откуда посланы губительные стрелы; такое, чтоб можно было спустить тетиву и спрятаться за травяной завесой; такое, где можно схоронить от чужих взглядов коня; такое, откуда удалось бы нанести внезапный удар и скрыться незаметно, оставив врагов подсчитывать потери.

Трава! Высокая трава!

Прислушиваясь к нараставшему за спиной лаю, Конан думал и о том, что хаббатейские всадники появились слишком быстро. Похоже, этот отряд пришел не из столицы, а был выслан из По-Каты либо Сейтура, куда приказ передали с помощью колдовских шаров… Если так, то хаббатейцам ведомо, на кого идет облава! И они наверняка будут внимательны и осторожны… Ведь лучших бойцов со столичных ристалищ так просто не возьмешь!

Но вряд ли это их остановит. Отряд велик, и тридцать луков против двух – большое преимущество. Три вздоха нужно, чтобы нацелить и метнуть стрелу, и даже самый лучший лучник не справится быстрее. А потому в поединках стрелков – настоящих стрелков, что не тратят стрелы даром! – выигрывает та сторона, где больше рук, сгибающих тугие луки. Пусть они с Сайгом, – думал Конан, – уложат десятерых, но остальные двадцать изрешетят их стрелами, как учебные мишени. Значит, нельзя подпускать хаббатейцев на выстрел, и драться с ними надо, лишь разыскав надежное укрытие – причем такое, откуда можно отступить.

Великий Кром! Если бы Сайг не был ранен! Если б им удалось сохранить обоих скакунов!

Но Крома не интересуют людские дела, а Митра, Заступник и Защитник, не может уследить за каждым человеком. Во всяком случае, милости Подателя Жизни не беспредельны; хватит и того, что он вывел невольников из хаббатейской темницы.

Так рассуждал Конан; и думал он еще о многом – в том числе, и о свирепых шандаратских псах, натасканных в охоте за двуногой дичью, и о запасах стрел, что везли с собой хаббатейцы, и о бродячих шайках мунган, и о хитростях пиктов, великих искусниках заметать следы и сбивать погоню с толку. Лишь одна мысль не бродила у него в голове – о том, чтобы бросить раненого Сигвара и, забрав коня, скрыться в степном просторе.

Вероятно, хаббатейские всадники заметили беглецов: к рыку и лаю собак добавились людские вопли. Оглянувшись на бегу, Конан увидел, как отряд разворачивается широким полумесяцем, как оба его края вытягиваются вперед и в стороны, как хаббатейцы торопят и погоняют коней. Их лошади были свежими и полными сил, а псы нетерпеливо натягивали сворки; все восемь мчались в середине строя, и уже можно было разглядеть длинные ремни, соединявшие ошейники с луками седел.

– Ну, где твоя трава, порази ее Ймир? – прохрипел Сигвар, тоже оглядываясь и прикидывая расстояние до преследователей. – Не пора ли нам засесть за каким-нибудь камнем да обменяться парой стрел?

– Нет! Камень нас не спасет – обойдут!

Сариди той баши, кариди той аши! – повторил Конан про себя. Он помнил этот закон степи и знал, что нарушивший его умрет. Степь сурова! Впрочем, то же самое можно было сказать о лесах, горах, пустынях и океане; любое место грозит бедой, если не знаешь, где и как от нее укрыться.

Трава! Высокая трава!

Но травы не нашлось; был лишь кустарник, довольно густой, сухой и колючий, обметавший края и склоны длинного извилистого оврага. Овраг тянулся к юго-востоку, как раз в нужную сторону; дно его выглядело чистым, свободным от непроходимых зарослей – там журчал ручеек, словно указывая путь для отступления. Эти подробности Конан разглядел потом, когда оба беглеца вломились в гущу колючих ветвей и длинных резных листьев зеленовато-бурого оттенка, похожих на растопыренную пятерню. Сайг тут же спрыгнул с лошади и, припадая на раненую ногу, направился к удобной позиции меж двух кустов; киммериец, продравшись в глубь зарослей, свел скакуна вниз и оставил около ручейка.

Когда он вернулся, нагруженный парой копий, Сигвар уже был готов к бою. Он стоял на коленях, скрытый кустом; на тетиве лежала стрела, за поясом торчали топор и нож. Протянув ему копье, Конан сказал:

– Не пускай больше трех стрел с одного места. Кусты – плохая защита.

– Получше твоей травы, клянусь Имиром!

Это было так; зато в траве легко перемещаться в любом направлении, трава послушна и мягка, и в ней можно спастись от стрелы, пав на землю. Но здесь, в зарослях, подобный фокус не удался бы: тому, кто не хотел лишиться глаз, не стоило падать в этот колючий кустарник с торчавшими во все стороны сухими сучьями.

Памятуя о сем, Конан взялся за меч и сильными ударами расчистил небольшое пространство – ровно столько, сколько надо, чтоб натянуть тетиву, размахнуться клинком и отступить назад. Покончив сражаться с кустарником, он вытащил лук и замер шагах в десяти от Сайга. Темная одежда, вдобавок покрытая пылью, делала киммерийца почти невидимым на фоне коричневых стволов и бурой листвы.

Но мастафам, огромным и свирепым шандаратским псам, были не нужны глаза. Они отличались превосходным нюхом, и сейчас, обнаружив свежие следы, бежали к оврагу с таким же упорством, с каким взбешенный бык атакует красную тряпку. Каждый из этих псов, превосходивших размерами теленка, в одиночку справлялся с леопардом; трое-четверо шутя загрызли бы медведя или разорвали в клочки туранского тигра. Но ни леопард, ни медведь, ни тигр не могли равняться с этими тварями в злобности. В конце концов, хищники убивают, чтобы насытиться; мастафы же убивали ради убийства. И, кроме отличного чутья, силы, упорства и быстроты, они были на удивление живучими. Конан знал лишь два верных способа разделаться с подобными чудищами – либо раскроить череп секирой, либо перерубить хребет.

– Они спускают собак, – вымолвил Сигвар. – Шестерых, если глаза меня не обманули.

– Да, – Конан кивнул, пристально разглядывая приближавшихся всадников. – Подождут, пока мы не ввяжемся в драку с псами, подъедут на сотню шагов и утыкают стрелами… Выходит, надо поторопиться, Сайг.

– А может, они навалятся всей кучей? – предположил асир.

– Не думаю. Их тридцать, а нас двое, но пока у них не кончатся стрелы, они не пойдут в рукопашную. Мечи у них короткие, да и ноги тоже, и мы в драке прихватили бы с собой к Нергалу многих ублюдков. Так к чему им рисковать? Нет, они будут сражаться на расстоянии, пока не убьют нас или не обессилят, изранив стрелами. Сайг не ответил – следил за шестеркой псов, мчавшихся к оврагу. Два пестрых, три черных, один грязно-белый… До них было двести шагов, но с каждым скачком свирепых тварей расстояние сокращалось. Всадники неторопливо ехали следом; двое сдерживали оставшихся собак, прочие приготовились стрелять.

– Я возьму того пестрого, что впереди, – произнес асир, поднял лук и выругался. – Вороний кал! До чего шустрые ублюдки! Скачут быстрее блох в волчьей шкуре!

Когда до собак осталась сотня шагов, Конан решил, что пора стрелять. Его первый снаряд угодил в грудь белому мастафу, но тут же оказался на земле; только после этого киммериец разглядел, что горло у псов прикрыто железным ошейником с кольчужной сеткой, спускавшейся до верхней части лап. Он снова растянул лук. На этот раз стрела пробила белому череп, наконечник вышел за ухом, и пес, пуская пену, ткнулся носом в траву. Киммериец послал третий снаряд, угодивший в лапу одной из черных тварей; еще он успел заметить, как падает пестрый, утыканный стрелами Сигвара. Потом что-то подсказало ему, что пора отступить. Крикнув: «Сайг, назад!» – киммериец подобрал оружие и, двумя скачками преодолев расчищенный участок, согнулся за кустом.

Вовремя! На заросли обрушился град стрел. Хаббатейцы, искусные в воинском ремесле, били вверх, как всегда поступают лучники, не видя цели; снаряды их описывали крутую дугу и затем падали с небес, пронизывая кусты, сбивая ветки и листья. Они успели дать два залпа, и несколько стрел вошли в землю точно в том месте, где мгновение назад стоял киммериец. Затем стрельба прекратилась; Конан понял, что мастафы уже неподалеку.

– Эй, рыжая борода! – позвал он. – Ты как, имиров выкормыш? Унес задницу?

– И все остальное тоже, вошь Крома, – ответил асир, тяжело ворочаясь в колючих кустах и звякая железом. – Кажется, мы прибили троих, а?

– Двух. Третий только ранен. Мы еще…

Конан смолк. Огромное черное тело взвилось над ним подобно демону с Серых Равнин; в разверстой пасти блестели клыки, шерсть на хребте стояла дыбом, растопыренные лапы с тупыми когтями целили в грудь, зрачки горели раскаленными угольями. Он подставил копье, уперев древко в землю и придерживая его ступней. На миг взгляды киммерийца и черного чудища скрестились – яростные, пылающие злобой, стремительные, как молнии Митры. Пес грозно рыкнул, но в следующий момент копье ударило его в бок; затем древко в руках Конана согнулось дугой и треснуло. Увы, копья хаббатейцев были послабей копий кушитов, изготовленных из железного дерева, с наконечниками длиной в локоть! Однако и хаббатейское оружие остановило пса, бросив его на землю. Затем киммериец, не обращая внимания на огромные челюсти, щелкнувшие у самых колен, отшвырнул обломок древка и потянулся к мечу; один удар, и клинок Рагара закончил то, что начало копье.

Конан выхватил второй меч и, обрубая колючие ветви, шагнул туда, где Сайг бился с двумя псами, черным и пестрым. Черный уже не представлял опасности, ибо из брюха его торчало копье, и наконечник, похоже, дотянулся до хребта – задние лапы мастафа не двигались, а из пасти капала кровавая слюна. Однако, покончив с первым зверем, асир не успел нанести удар второму и, чтобы защититься от клыков, выставил вперед древко секиры. Сейчас он держался за топорище обеими руками, у лезвия и у нижнего конца, а пес, сомкнув пасть посередине, яростно мотал головой, пытаясь вырвать оружие. Бока его были исцарапаны о колючие ветви, но тварь словно этого не замечала; упираясь лапами в землю, мастаф тянул секиру к себе.

Ударом левого клинка Конан перерубил ему челюсти, правым рассек череп. Сайг, бормоча проклятья, очистил топорище от впившихся в дерево клыков; по сапогу асира стекали струйки крови – видно, рана его открылась. Но глаза Сигвара пылали боевым огнем, а рыжая борода воинственно топорщилась.

– Я уложил на арене десяток тигров и пантер, – произнес он, – но такие настырные ублюдки мне не попадались, порази их Имир! Слушай, парень, ведь эти проклятые псы…

Но киммериец разговора о шандаратских мастафах не поддержал.

– Бери лук и колчан, да спускайся в овраг. Сядешь на лошадь и гони вдоль ручья.

– А ты?

– Я догоню. И вот еще что, – добавил Конан в спину асиру, – если удастся, подстрели газель. Или сайгака, а можно волка или шакала.

Он вытащил кремни, присел, сгреб сухие сучья и начал торопливо высекать огонь.

– Э! Да ты никак проголодался? Зачем тебе волк или шакал?

– То не для еды.

Конан отскочил, когда ближайший куст занялся огнем. Трава в этой части степи была слишком сочной и свежей, так что вряд ли он мог учинить большой пожар. Но сухие заросли сгорят; сгорят и стрелы, пущенные хаббатейцами, а пламя и дым прикроют отступление.

Однако он задержался не для того лишь, чтобы разжечь огонь. Подобрав лук, киммериец покинул заросли и трупы убитых зверей; перед ним снова простиралась равнина, а на ней – цепочка смуглых всадников и раненый пес, упрямо ковылявший к кустам.

Его Конан прикончил первым же выстрелом – благо расстояние было невелико, локтей тридцать. Затем, растянув тетиву, он послал еще три стрелы. Резкий щелчок, свист и яростный предсмертный вопль… Так повторилось трижды, пока опомнившиеся хаббатейцы не схватились за луки. Они стреляли, не видя ничего в разбушевавшемся огне, а киммериец, скатившись вниз по склону оврага, уже был рядом с ручьем. Его куртка дымилась, и Конан первым делом плюхнулся в воду; потом встал на колени и всласть напился.

Но задерживаться тут не стоило. Над головой ярилось пламя, сверху накатывала волна жара, и синее небо застилали дымные клубы. Как не хотелось Конану прикончить под шумок еще пару хаббатейцев, он не поддался соблазну. Шесть собак да три стрелка – вполне приличный счет для первой стычки! Не стоит гневить Митру новыми убийствами, и тогда бог, быть может, коснется тупых хаббатейских мозгов, вложив в них здравую мысль: прекратить погоню.

Конан помчался по ручью, разбрызгивая воду подошвами сапог. Он бежал быстро, но и овраг был длинен; кончался же он у озерца, из которого вытекал ручей. За этим крохотным водоемом стояли три пологих холма, и, взобравшись на вершину среднего, киммериец сразу увидел Сайга. Тот неторопливо ехал на восток, а с крупа жеребца свисала тушка довольно крупной газели. Конан, ускорив шаги, помчался вдогонку.

В ту ночь они спали спокойно. Дым пожарища, воды ручья и клочья оленьей шкуры, которыми киммериец обернул лошадиные копыта и свои сапоги, должны были задержать собак. Трюк со шкурами Конан помнил еще с тех времен, когда довелось ему странствовать в пиктских лесах, у Черной реки, в дебрях Конаджохары. Там он многому научился! Конечно, пикты – дикий народ, и, как сказал Сайг, не найдешь у них ни золота, ни камней, ни домов, ни городов, но есть у них кое-что подороже! Пикты были великими следопытами, великими мастерами таиться и прятаться где угодно – в чащобе джунглей, на вересковой пустоши, в подах лесных рек или среди скал на морском берегу. Чутьем они не уступали собачьему племени, и было им известно великое множество хитростей – как настигнуть дичь, как спрятаться самому, как сбить погоню со следа. И теперь, сидя у костра в гирканской степи, Конан пытался вспомнить все их охотничьи и воинские уловки.

Размышлял он и о мунганах, степных кочевниках, с коими встречался не раз. У мунган имелись свои приемы, и один из них был уже использован – засада в кустарнике или в высокой траве. Но эта хитрость вовсе не исчерпывала всего мунганского коварства. Они умели находить места с медоносными травами, где гнездились маленькие злые пчелы; всякий зверь или человек, нарушивший их покой, был обречен на верную гибель. Еще одна уловка заключалась в том, чтобы заманить преследователей на поле, покрытое сурчиными норами. Там пустившиеся в галоп скакуны ломали ноги, всадники летели с седел, и мунганам оставалось лишь расстреливать их да резать своими кривыми саблями. Умели они и копать ловчие ямы, искусно прикрытые травой, и настораживать самострелы да капканы, и портить воду в род-никах, и пускать навстречу врагу степные пожары – не такие, как устроенный Конаном, а настоящий вал огня, что катился по равнине, уничтожая все живое. Последняя уловка особенно привлекала киммерийца, но для ее успеха надо было выбрать подходящее время и место.

Сигвар, лежавший по другую сторону костра, вдруг пошевелился, сел и начал выбирать из бороды колючки. Его обнаженные мощные руки были покрыты царапинами, на левом предплечье розовела полоска шрама – след давнего похода не то в Гандерланд, не то в Бритунию. Закончив с бородой, асир почесал грудь и спросил:

– О чем задумался, приятель? Считаешь, скольким жабам мы повыдергаем завтра ноги?

– Свои бы унести, – Конан, очнувшись от дум, вспомнил о ране компаньона. – Твоя-то как?

– А что моя? Пока не отвалилась, – ухмыльнувшись, Сайг содрал заскорузлую тряпку и осмотрел голень. – Не мешало б брандом промыть… треть кувшина на рану, остальное – внутрь… как советовали хаббатейские лекаря… – Его крепкие белые зубы вновь сверкнули в усмешке. – Вот скажи мне, медвежье брюхо: как такой поганый народишко, вроде хаббатейцев, додумался делать бранд? Или варить барана в молоке? Ведь коли и есть у них чего хорошего, так только выпивка и жратва!

– Слышал я от купцов, от тех двух ублюдков, что продали меня в рабство, будто хаббатейцы – древнее племя, и пришли в южный Вилайет из Вендии, – сказал Конан.

– Ну и что?

– А то, что в Вендии владеют всякими тайными искусствами и навыдумывали такое, о чем ни в Аквилонии, ни в Заморе, ни в Туране, ни даже в Стигии ведать не ведают. Да что говорить! В Вендии едят соловьев в меду, ездят на зверях с двумя хвостами, а крыши там сплошь из серебра!

– Не-е… – протянул Сайг, – не обманешь, киммерийский хитрюга… Крыши из серебра – то в Кхитае! – Он смолк, а потом едва ли не с робостью попросил: – Расскажи-ка мне о Наставнике, да о божеской силе, коей он наделяет смертных. Про молнии и обеты, про слуг Митры и злых колдунов, про демонов с того острова, где твой приятель воевал с огнем, и про Шандарат, где разводят этих самых мастафов…

– Да ты уж все слышал не один раз, – сказал Конан.

– Ну, тогда расскажи про Дамаст, в который мы идем! Что за город, хороши ли там девки и вино, каких богов почитают в его стенах, как в нем казнят и как жалуют!

– Большой город, богатый, не меньше и не бедней Хаббы. Весь он застроен башнями, а башни те идут вверх ступенями, и на каждом уступе – сад, либо изваяния богов, или каменные львы с крылами… В наибольшей из башен обитает дуон, владыка Дамаста, а рядом – башни для его женщин, его ближних сановников и слуг. И в стенах городских тоже башни – для стражи и солдат, для колесничного войска и для…

– Э! – прервал киммерийца Сайг. – Выходит, и я буду жить в башне с крылатыми львами? Неплохо! Лучше, чем в занюханной дыре с решетками на окнах, порази меня Имир!

Конан, кивнув, продолжал:

– К воинам своим дуон щедр. На плети не скупится, но за верную службу и храбрость награждает золотом и серебром, а может и усадьбу пожаловать… Провинности карает строго, и есть у него три казни: разрывают преступника конями, либо бросают в яму с ядовитыми пауками и змеями, либо подвешивают на крюк за ребро. Но тебе, я думаю, те казни не грозят. Коня ты сам разорвешь, пауки да змеи разбегутся, завидев твою разбойную рожу, а крюк тебе и шкуры не проколет.

Сигвар, слушавший Конана с жадным вниманием, самодовольно усмехнулся. В варварской его душе жестокость уживалась с любопытством, природная хитрость – с полудетской наивностью, недоверчивость – с тягой к чудесам, невероятным приключениям и опасным авантюрам. Верно он говорил: они с Конаном были два сапога пара. Что с того, что один сапог был выкроен в Киммерии, а другой – в Асгарде? Кожа-то оказалась одного сорта – то ли от непоседливого козла, то ли от дикого быка, коему не сидится на месте.

Скакун, щипавший траву неподалеку, тревожно зафыркал, и Конан поднялся, прихватив головню из костра. Но все было тихо; ни топота копыт, ни людских голосов, ни звона доспехов не слышалось в степи. Только где-то во тьме протяжно и тоскливо взвыл волк.

Когда Конан, успокоив жеребца, вернулся к костру, асир уже спал. На лице его расплывалась довольная улыбка; может, он видел ступенчатые башни с крылатыми львами, может, мчался на быстрой колеснице по улицам Дамаста, а может любовался тем, как какого-то злодея подвешивают на крюке, Конан опустился рядом, положил под правую руку лук, под левую – колчан со стрелами, и, прикрыв глаза, погрузился в чуткую дремоту. Но снились ему не Дамаст и не покинутая прошлой ночью Хабба, а жгучий блеск песка да темневший за пустыней горный хребет, бесплодный склон вулкана да полоска зелени на нем, будто нарисованная гигантской кистью. Она все приближалась и приближалась, пока в лицо киммерийцу не пахнуло прохладой, пока губы его не ощутили вкус влаги, а над головой не зашумели кроны вековых деревьев. И под одним из них, терпеливо поджидая нового ученика, сидел старец с неулыбчивым грозным ликом и взором орла.

* * *

Утром Конан обнаружил, что ветер дует с востока на запад. Был он сильным и ровным, как раз таким, какой нужен, и киммериец тут же принялся за дело: разрезал на полосы мешок, сплел из них недлинную веревку, а конец ее распушил и натер жиром, срезанным с газельего хребта. Теперь оставалось лишь выбрать подходящее место, с сухой травой и каким-нибудь привлекательным ручейком, оврагом либо лощинкой, сулившими спасение от огня.

К полудню, когда беглецы уже одолели немало тысяч локтей, нашлось и место. Степь тут была засушливой, ковыль выгорел под жарким солнцем до хруста и покрывал равнину нескончаемыми волнами, клонившимися под ветром к западу; казалось, золотисто-желтые травяные валы бегут к синему простору Вилайета, словно желая слиться с ним в единый: безбрежный океан. В ковыльном море по-прежнему встречались и курганы, и валуны, и неглубокие лощинки – то совсем сухие, то с ручьями, превратившимися в цепочку луж. Конан выбрал один из таких потоков, лениво струившийся к восходу солнца меж пологих берегов; эта речушка неведомо где начиналась и неведомо где кончалась, но вполне подходила для задуманного. Она была мелкой, но довольно широкой, и текла меж холмов н камней, среди коих попадались и весьма большие, человеку по грудь.

– Здесь! – Киммериец, ухватившись за узду, остановил коня на берегу речки. – Здесь мы дадим бой и, коль ветер не переменится, половина хаббатейских жаб потеряет сегодня свою печень. Клянусь Кромом!

– Только половина? – прищурился Сигвар. – Может, твоему Крому и хватит половины, но мой Имир желает получить все.

– Увидим, – Конан принялся сдирать с ног куски газельей шкуры. – Увидим, рыжая борода! А сейчас – слезай! Мне нужен конь.

– Что ты задумал?

– Для начала потопчемся тут, оставим следы. Затем я подожгу траву – здесь и здесь! – Он махнул рукой, очертив направление с юга на север, поперек ручья, вытекавшего из лощины. – Ветер погонит пламя на хаббатейцев, огненные демоны набросятся на них, обдадут жаром, станут жечь, душить дымом… Понимаешь? Нынче ветер силен и быстр, как голодный сокол, и лошади не уйдут от огня! Выходит, жабам придется скакать вперед, а не назад, верно? И куда скакать, как ты думаешь?

Асир хмыкнул.

– Даже жабы догадаются, куда! Вот ручей и овраг с камнями, а вода и камни не горят… Само собой, они попробуют прорваться вдоль ручья! И потом, жабы любят сырые места…

– Верно! Они выскочат во-он там, – Конан показал на валуны, темневшие выше по течению. – Выскочат, опаленные огнем, словно кролики, сбежавшие со сковородки… Тут мы их и встретим!

– Эге! – Асир заметно оживился. – Значит, так: я встану по одну сторону ручья, ты – по другую, и пойдет потеха! – Он покачал головой. – Ну до чего же хитры эти киммерийцы! – Киммерийским козлам не прожить без хитрости рядом с волками-асирами, – сказал Конан. – Ну, если ты все понял, приятель, отправляйся к камням да готовь лук и стрелы. Когда все кончится, я приду за тобой и приведу коня.

Сайг, припадая на больную ногу, шагнул к лощинке, потом вдруг вернулся и хлопнул киммерийца по плечу.

– Вот что, парень… Может, мы перебьем жаб, а может, они проткнут нас стрелами… И коли мне придется сегодня уйти на Серые Равнины, я хочу, чтоб ты знал… знал, что я ни о чем не жалею. Я рад, что не выпустил тебе кишки на потеху хаббатейским свиньям!

– Мои кишки многого стоят, бахвал, – ухмыльнулся Конан. – Но я тоже рад… рад, что не вырезал твою печень.

Мгновенье они смотрели друг на друга; взгляд синих глаз отливал холодом стального клинка, серые мерцали, как тронутое инеем лезвие секиры. Но в глубине зрачков, в у киммерийца, и у асира, таилась усмешка; медленно и будто бы нехотя она всплыла, вспыхнула на миг и погасла.

– Пусть Митра и Кром хранят твою голову, киммерийский стервятник, – наконец произнес Сигвар Бешеный. – И кишки с печенью тоже, коль ты ими так дорожишь.

Он повернулся и заковылял вдоль ручья. Лук и колчан со стрелами мотались на широкой спине Сайга, ветер трепал рыжую гриву, и казалось, что голова асира охвачена огнем – таким же жарким и яростным огнем, какой вот-вот должен был вспыхнуть в иссушенной солнцем степи. Конан долго смотрел ему вслед, потом вскочил на коня и погнал его к северу, стараясь придерживаться невидимой черты, вдоль которой вскоре запылают травы. Он отъехал на четыре или пять тысяч локтей, поднялся на ближайший курган, вытащил огниво, приготовил веревку и стал ждать.

Солнце, светлый глаз Митры, миновало полдень и начало склоняться к западу, когда вдали, средь золотистого ковыля, темной змейкой возник отряд всадников. Они двигались быстро и уверенно, распугивая мелкую степную живность, шакалов да сайгаков, сурков и тощих лис, промышлявших у мышиных нор; два пса, бежавших впереди, то обнюхивали траву, то задирали головы вверх, втягивая запахи, доносимые ветром. Они чуяли добычу! Впрочем, Конан и не рассчитывал, что хитрость с газельей шкурой надолго обманет их; он хотел лишь выиграть время, чтоб нанести врагу последний сокрушительный удар. Конечно, хаббатейские воины, преследовавшие его, знали степь, но скоро это знание обернется против них. Скоро! Они увидят огонь, они прикинут силу ветра, они поймут, где единственная дорога к спасению… Поймут, и устремятся к ней – в лощинку с ручьем, в ворота меж пламенных стен… Под удары тех, кого собирались изловить!

Конан мрачно усмехнулся и, смочив по морской привычке палец, проверил ветер. Тот по-прежнему дул ровно и сильно, навстречу приближавшимся хаббатейцам.

Пора!

Он высек огонь, поджег размочаленный конец веревки и ринулся с холма вниз, волоча по траве огненный шар, брызгавший каплями жира. Он скакал наперерез преследователям, оставляя за собой дымный след; и вскоре то тут, то там среди ковылей взвились рыжие яркие космы, взмыли вверх, словно поторапливаемые суетливыми движениями незримого гребешка, встали валом, потекли к западу – все быстрее и быстрее, с алчным шелестом и щелканьем пожирая сухие стебли, облизывая жаркими языками валуны, накаляя воздух, струясь к небесам черными клочьями дыма. Прошло недолгое время, и огненный палящий прибой взревел и зарычал, как дикий зверь, а потом, раздуваемый ветром, покатился вперед стремительней пустившейся галопом лошади. Пожалуй, лишь легконогие сайгаки могли бы ускользнуть от него, но лисам, суркам и шакалам грозила неминуемая гибель. Спасаясь от огненной смерти, вся эта живность бросилась к ручью – прямо под копыта конанова скакуна.

Киммериец приподнял пылающий жгут, чтобы не замочить его в воде. Когда конь, перемахнув ручеек, одолел неширокую каменистую осыпь у берега, огненный шар снова коснулся травы – магический и страшный талисман, рождавший пламенную стену. Теперь она протянулась по обе стороны речушки, и южный ее край быстро догонял северный; здесь пламя бушевало с такой же яростью, с тем же неистовством, как и на другом берегу ручья.

Страшен степной пожар! Подгоняемый ветром, он катится все дальше и дальше, оставляя за собой полосу выжженной мертвой почвы, пепел и прах, почерневшие трупы животных, обугленные кусты, закопченные камни… Случалось, степь, подожженная молнией или костром неосторожного странника, выгорала на многие дни пути, превращаясь в засыпанную серой пылью равнину, ибо лишь две вещи могли остановить огонь: обильный дождь либо участок с влажной почвой, покрытый сочными травами. Как раз такие земли лежали к западу, и Конан знал, что пламя стихнет, еще не докатившись до оврага, где они с Сайгом бились вчера с собаками. Знали это и преследователи, но повернуть не могли: пламенный вал обрушился бы на них раньше, чем лошади успели домчать седоков до безопасных мест, до зеленых лугов у границ Хаббатеи, до края озер и речек, до богатых влагой земель, способных смирить ярость огня.

И потому хаббатейцы ринулись вперед, к лощинке и руслу ручья, суливших спасение. Прорваться сквозь пламенную стену на восход солнца! Сейчас они не думали ни о чем другом; оба сбежавших пралла были забыты, как и приказы, полученные в Сейтуре либо По-Кате. Страх мучительной смерти преследовал солдат; ужас, который был сильнее наказа командиров и жажды мести за погибших товарищей.

Заметив, что отряд устремился к речушке, Конан, отшвырнув свою веревку, погнал коня на восток. Он опережал хаббатейских всадников на добрых пять тысяч локтей; и потому, когда первый солдат преодолел огненную завесу, киммериец уже скрылся за большими валунами, разбросанными у самой воды. Позиция оказалась отличной; он мог бить в упор, оставаясь невидимым и неуязвимым. В колчане у Конана было лишь два десятка стрел, но на другом берегу, за камнями, засел Сайг, и если они не станут мазать слишком часто, хаббатейцам придет конец. По крайней мере, половине из них! А затем клинок и секира закончат то, что начали лук и стрела.

Высунувшись из своего убежища, Конан помахал рукой приятелю. Тот устроился меж двух округлых гранитных глыб и стоял сейчас, широко расставив ноги, со снарядом, наложенным на тетиву. Киммерийца и асира разделяла сотня шагов, и все это пространство простреливалось насквозь; поистине, жизнь хаббатейцев висела на остриях их стрел.

Довольно кивнув головой, Конан тоже взялся за лук. Когда первый из вражеских солдат возник на фоне дымного облака, затянувшего ручей, он не стал стрелять, а вновь махнул рукой Сайгу; тот спустил тетиву, и хаббатеец свалился с коня, подняв фонтан брызг. Добивать его не требовалось: оперенное древко торчало из виска.

За ним выскочила целая группа, пять всадников и обе собаки. Поначалу Конан целил в псов, которые были куда опасней людей. Эти мастафы, твари сильные и живучие, нанесли большой урон его запасам: он трижды выстрелил в каждую собаку, пока они не успокоились на дне ручья с перебитыми позвоночниками. За это время Сайг разделался с солдатами, промазав всего лишь раз; лишь одна из его стрел воткнулась в круп лошади.

Вероятно, ее испуганное ржание предупредило остальных хаббатейцев об опасности. Они вынырнули из огня плотной кучкой, готовые к бою, на ходу растягивая луки. Грохотали копыта коней, обугленные перья на шлемах солдат торчали словно когтистые птичьи лапы, по их широкоскулым закопченным лицам струились ручейки пота, их кожаные доспехи тлели и дымились. Но эти хаббатейцы были настоящими воинами! Едва успев спастись от демонов огня, едва завидев трупы погибших, они припомнили и цели свои, и назначение, и отданные им приказы. Беспорядочная толпа всадников стремительно развернулась в цепочку, и на валуны, темневшие по берегам ручья, обрушился поток стрел.

Конан, то прячась за гранитными глыбами, то высовываясь по пояс, стрелял и стрелял – до той поры, пока ладонь его, шарившая в колчане, не встретила полную пустоту. Один из хаббатейских снарядов пробил полу его куртки, другой взрезал кожу на виске; если не считать этих потерь, он остался цел и невредим. Метавшиеся посреди ручья кони и всадники мешали разглядеть, как идет дело у Сайга; оставалось лишь надеяться, что рыжебородый не ранен еще раз и сумеет дать достойный отпор врагам.

Их было еще поболе десятка; сообразив, откуда летят стрелы, они разделились, обнажили мечи и погнали коней на берег. Пятеро мчались к Конану, шестеро – к Сайгу, и это было неважным раскладом: из-за своей раненой ноги асир потерял подвижность. Сейчас, когда у беглецов и их преследователей кончились стрелы, все решала схватка грудь о грудь, в которой залогом успеха являлись телесная мощь, искусство владения оружием и ловкость. Силой Сайг не был обделен, да и топором своим пользовался с редкостной сноровкой, но вот что касалось ловкости и быстроты… С больной ногой не побегаешь! Однако сейчас Конан не мог ему помочь; у него хватало своих проблем. А потому, выхватив клинки, он изготовился к рукопашной.

Первого противника киммериец достал прямым ударом в живот: его левый клинок отбил короткий меч хаббатейца, а правый до половины погрузился под ребра, взрезав кожаный доспех. Конан успел выдернуть оружие, но лошадь, мчавшаяся на полном скаку, отшвырнула его на камни, а потом сама рухнула наземь и с диким ржанием забилась в судорогах – острие конанова клинка распороло ей бок. Скакавший следом конь наткнулся на нее, подбросил задом и выкинул всадника из седла; Конан, успевший подняться раньше, одним ударом прикончил оглушенного хаббатейца.

Трое оставшихся быстро спешились. Тут, на берегу ручья, среди каменных глыб и гладкой мокрой гальки, не стоило полагаться на лошадей; собственные ноги были надежнее, и подошвы кожаных сапог меньше скользили по камням, чем железные подковы.

Конан, выставив вперед левый клинок и прикрываясь правым, всматривался в лица приближавшихся солдат. Невысокие, широкоплечие и коренастые, с длинными руками и плосковатыми смуглыми лицами, толстогубые, с выпученными в ожидании схватки глазами, они сейчас особенно напоминали гигантских жаб. Словно сама Хаббатея, приняв обличье трех своих стражей, надвигалась на него; упрямая и жестокая Хабба, край пьянящего бранда, окровавленных ристалищ и трехликого Трота; край, где законы можно было повернуть в любую сторону. Отсюда, из гирканской степи, Конан не мог дотянуться до стен ненавистного города – а если б и дотянулся, то что с того? Молнии Митры еще не покорствовали ему… Но он знал: чтобы справиться с тремя хаббатейскими жабами, молнии не нужны; хватит одной острой стали. И в том помощь Митры ему не требовалась.

Он прыгнул вперед, обрушив правый клинок на голову ближайшего солдата. Синеватое лезвие рассекло шлем, раскроило череп, и лишь бронзовый оплечник доспеха сумел его задержать; Конан выдернул меч, отметив, что на острие не осталось ни следа, ни зарубки. Быть может, в том и заключалась магия рагаровых клинков – они не тупились и не застревали во вражеских панцирях и щитах. Но размышлять о том было не время. Киммериец перешагнул через труп с разбитой головой, и его оружие, лязгнув, скрестилось с короткими мечами хаббатейцев.

Когда оба они упокоились среди гранитных валунов, Конан свистнул жеребца, вскочил в седло и погнал через ручей. Пожар сдвинулся уже далеко к западу; киммериец не различал треска огня, не видел и пламенных его языков – лишь в небесах, над самым окоемом степи, клубилось темное дымное облако. Тишина царила и на другом берегу речушки; не слышалось тут ни грохота стали, ни воинственных кличей, ни стонов раненых, ни проклятий – ничего! Тяжелое предчувствие сжало сердце Конана.

Он увидел два мертвых тела, разрубленных молодецкими ударами от плеча до бедра; еще двое лежали чуть дальше: один – с разбитым черепом, другой – со вспоротым животом и перерубленным позвоночником, в котором застряла секира. Глаза хаббатейцев уже остекленели, по раздвинутым в предсмертной гримасе губам ползали крупные степные муравьи, смуглая кожа приобрела синеватый оттенок.

Четверо! А где же еще двое? И где Сайг? Конан нашел их на крохотной площадке, окруженной камнями, покрытой вытоптанной травой. Сигвар полулежал-полусидел с закрытыми глазами, привалившись спиной к валуну, бессильно уронив руки на колени; меж ребер у него торчали два хаббатейских меча. Их владельцы валялись рядом, оба – со свернутыми шеями, и, вероятно, это последнее усилие вконец истощило Сайга. На лбу у него запеклась кровь, алые капли сочились из глубокого пореза на предплечье, и Конан догадался, что все эти раны были следами яростной схватки, еще недавно кипевшей на речном берегу.

Они, однако, не являлись смертельными – как и удар клинка, пробившего асиру правый бок. Но слева, под пятым ребром, тоже багровела залитая кровью рукоять меча, и каким-то шестым чувством киммериец понял, что стальное лезвие касается сердца Сайга. Одно движение – и его друг уйдет на Серые Равнины, перешагнув грань между жизнью и смертью… Впрочем, он и так почти переступил ее.

Сойдя с коня, Конан приблизился к рыжебородому, присел на корточки. Сигвар словно ощутил его присутствие; веки асира поднялись, серые зрачки уставились в лицо приятеля. Потом он пошевелил губами.

– А… это ты, воронья башка… Жив?

Киммериец кивнул.

– И цел?

– Цел.

– Зато мне не повезло… Проклятая нога! Я двигался слишком медленно… слишком медленно… и жабы меня достали…

Конан потер щетину на подбородке. Что он мог сказать? Чем утешить? Да и нуждался ли Сигвар Бешеный в утешении? Вряд ли… Он был воином, жестоким бойцом в жестоком мире, и всю свою жизнь балансировал на лезвии меча. Теперь же этот меч торчал в его груди. Жизнь кончилась, пришло время умирать!

И сейчас, глядя на побледневшее лицо асира, Конан вспомнил слова, сказанные когда-то другим рыжебородым северянином, ваном из Ванахейма, Эйримом, вождем сотен воинов, сыном Сеймура Одноглазого. Что наша жизнь? – вопрошал Эйрим. Сон, полный славных битв, дальних странствий, веселых пиров и любви! И проходит она как сон! Просыпаемся же мы лишь в самый последний миг, на ложе смерти, когда сразила нас сталь или доконала болезнь…

Вспоминая эти речи, размышлял Конан о том, что болезни и старость миновали Сигвара, а значит, умирает асир счастливым – не от гнусной хвори, а от клинка. Хорошо бы и ему самому Митра послал такую смерть! Но пока Конан был жив, и в сем виделась ему божественная воля, сохранившая того из беглецов, кто яснее представлял свою цель. Что же тут поделать? Теперь у дамастинского дуона будет меньше на одного храброго воина, зато Наставник со склона гирканской горы обретет нового ученика…

Сайг шевельнулся, протянул руку и с неожиданной силой стиснул запястье киммерийца. По губам его блуждала улыбка.

– Прощай, парень, прощай… И запомни – я не жалею ни о чем, клянусь бородой Имира… Не жалею… Это был славный бой! А теперь я ухожу на Серые Равнины так, как мне всегда хотелось: после битвы, окруженный трупами врагов, держа в руке руку друга…

Лицо Сигвара вдруг исказилось от боли, но, превозмогая страдание и слабость, он пробормотал:

– Запомни еще, приятель, запомни… Когда ты, медвежье брюхо, станешь благочестивым слугой Митры, отмоли мои грехи… Ибо многих людей отправил я к Нергалу, и сегодня этот счет увеличился.

Он смолк; вскоре глаза асира потухли, из уголка рта сбежала кровавая струйка. Конан, недолго постояв над ним в молчании, поднялся с колен, сходил за секирой и начал выворачивать камни из земли да обкладывать ими холодеющее тело. Когда насыпь дошла ему до пояса, он положил сверху топор и придавил его двумя увесистыми глыбами. Потом сотворил над могилой священный знак солнца и огня. Как и сам Сигвар, он ни о чем не жалел, ибо киммерийцы, дети грозного Крома, не оплакивают павших в бою. Разве стоило сожалеть о Сигваре? Он был славным бойцом, и в славе отправился на Серые Равнины: с оружием в руках, перебив тьму врагов, как и положено доблестному воину!

А его грехи?.. Что грехи! Всякий человек грешен, и лишь Митра ведает, кто более: тот, кто проливает кровь, или тот, кто любуется на кровопролитие со скамей амфитеатра, имя коему – жизнь.

Поворотив коня на восход солнца, Конан поскакал в степь, к далеким горам за гирканской пустыней, где в саду, зеленевшему на склоне древнего вулкана, сидел старец с грозным неулыбчивым лицом и поджидал нового своего ученика.

Майкл Мэнсон

Ристалища Хаббы

Тот, кто отправляется из Стран Запада в Страны Востока, не минует Хаббы, розовой жемчужины в оправе изумрудных садов.

Велик мир, а дальних дорог в нем немного. Две деревни, меж коими половина дня пути, могут соединяться сотней тропинок – тремя десятками, что ведут через лес, тремя десятками, что проходят по лугам и полям, еще тремя десятками, что вьются среди холмов; да еще главным трактом, да обходными дорожками, да рекой, по которой плыви себе хоть у левого берега, хоть у правого. Если же путь далек – по настоящему далек, я измеряется не днями, а месяцами – то особого выбора страннику не будет. Для тех же, кто хочет попасть из Шема либо Аргоса в Кхитай, есть только две возможности: или тащиться с верблюжьим караваном на юго-восток, в Иранистан, к берегам Южного океана, и потом долго плыть на корабле, огибая Вендию и Камбую; или отправиться в Аграпур, туранскую столицу, пересечь море Вилайет и двигаться дальше к восходу солнца по Великому Пути Нефрита и Шелка. Великий же Путь начинался в Хаббе, а потому ни один странник не мог ее миновать.

Не миновал и Конан. Правда, в Кхитай он не собирался, но дорога его лежала на восток, через гирканские степи, что раскинулись за Вилайетом до берегов Лемурийского моря. Где-то посередине бесконечного торгового тракта, соединявшего Хаббу с пограничными кхитайскими крепостями, лежала страна Меру, а не доходя ее – города Селанда и Дамаст, с двух сторон прильнувшие к жаркому и почти безводному плоскогорью Арим. От Дамаста Конану надо было свернуть на север и пробираться степями да пустынями к горному хребту, замыкавшему гирканские пределы и хранившему степь от полярных льдов и холодных снежных вьюг. В сих горах, на склоне погасшего вулкана, обитал, по слухам, некий старец, взысканный богами, Учитель воинских искусств и пестун воителей Митры. Воители же эти бродили по земле от Западного океана до Восточного, от ледяных равнин Ванахейма до джунглей Вендии и Зембабве, искореняя именем Светлого Бога зло, карая несправедливость, защищая обиженных и слабых. А чтоб никто не мог противиться оным искоренениям и карам, даровал великий Податель Жизни слугам своим несравненное боевое мастерство и власть над молниями – так что они могли опереться в своих деяниях и на силу меча, и на огненную мощь, обращавшую в прах скалы, стены крепостей, закованных в броню воинов и злобных чародеев. Проведав о том, Конан пожелал и сам приобщиться к избранникам Митры, но, чтоб узнать секрет власти над молниями, надо было сперва найти престарелого Наставника. Это и являлось целью его нынешних странствий.

Конан пробирался на восход солнца от аргосских берегов, через Асгалун и Эрук, пышные и богатые города Шема. Путь его был долог и непрост, ибо сопровождался как кувшинами выпитого вина, так и разбитыми лбами всевозможных бездельников, то и дело натыкавшихся на кулаки киммерийца – в то время, как руки их тянулись к его кошельку. Тем не менее, Конан благополучно преодолел границу между Шемом и Тураном, и быстрый жеребец пронес его через пустынную местность, доставив к самым воротам Замбулы. Вскоре он добрался до широкого, мутного и быстрого Ильбарса, а переправившись через речной поток, миновал крупный город Самарру и через два дня достиг стен Аграпура, великолепной туранской столицы и резиденции владыки Илдиза Туранского.

Надо отметить, что в Замбуле, Самарре и Аграпуре с путником не случилось ничего примечательного – то ли по причине изрядно отощавшего кошелька, то ли потому, что в сих местах, где киммерийцу доводилось и разбойничать, и служить в войске, и плавать на галерах контрабандистов, он держался поосторожнее. Во всяком случае, он больше не сорил деньгами, не пил вино кувшинами и не затевал драки в кабаках – а, прибыв утром в Аграпур и сбыв жеребца на базаре, вечером уже покачивался на палубе пузатого купеческого барка.

Стояла самая середина жаркого туранского лета; море было тихим и спокойным, как пруд, слабый ветерок надувал паруса, и корабль неторопливо полз на восток, к Хаббе, влача в своих трюмах расписную посуду и сукна, амфоры с вином и кипы хлопка, бронзовые котлы и бухты пеньковых канатов, грубое парусное полотно, седла, кожаные ремни, сапоги и расшитые бисером туфли. Не самый пустяковый товар, но и не очень дорогой; однако вилайетские пираты не брезговали и таким. Памятуя про них, Конан спал в полглаза и все время держал оружие под рукой. Ему приходилось разбойничать и в этих водах, но, случись лихим вилайетским молодцам наскочить на купеческий барк, вряд ли они вспомнят былого сотоварища. Скорей всего, не раньше, чем он уложит половину этих ублюдков, – думал Конан, ухмыляясь про себя.

Но, против ожидания, плавание проходило спокойно, хотя пару раз на горизонте угрожающе вырастали мачты с прямыми парусами и хищные вытянутые корпуса пиратских галер. При виде их капитан неизменно приказывал поднять повыше флаг с каким-то странным вензелем, напоминавшим осьминога с растопыренными щупальцами, после чего галеры прекращали погоню. Конан, наморщив лоб, припомнил значение этого сигнала: мол, добровольный налог морскому братству уплачен.

Туранские купцы, его попутчики, тоже вроде бы не опасались пиратов. Тучный бородатый Мир-Хаммад всю дорогу напивался сладким финиковым вином, не забывая щедро поить Конана, и все уговаривал его наняться на службу – не то стеречь торговые лавки в Аграпуре, не то присматривать за гаремом из шести жен и двенадцати наложниц. От последнего предложения киммериец бы не отказался, так как Мир-Хаммад выглядел мужчиной не слишком сильным плотью и никак не мог осчастливить за одну ночь восемнадцать пылких туранок, а значит, и гаремному стражу было б чем попользоваться. Но сейчас Конан и думать не хотел о женских бедрах, грудях и животах; его неудержимо тянуло на восток, в Гирканию, к таинственной обители Наставника.

Другой купец, тощий Саддара (способный, однако, выхлебать не меньше толстого Мир-Хаммада) в подпитии восхищенно щупал мускулы Конана и клялся Белом, покровителем всех торговцев и воров, что такой богатырь лишь заскучает в аграпурской лавке, ибо место ему на поле брани или на боевой арене, где состязаются храбрейшие из витязей. Еще Саддара любил разглядывать конановы мечи – два драгоценных булатных клинка, полученных киммерийцем в дар от погибшего друга, аргосца Рагара. Купец бережно ласкал смуглыми пальцами синевато-серебристую сталь, закатывал черные маслянистые глазки и восхищенно цокал: видно, он понимал толк в хорошем оружии.

В благодарность за вино, ежедневного жареного барашка и пышные мягкие ковры, на которых было так приятно дремать ночами, Конан услаждал слух купцов всевозможными историями. О колдунах и демонах, чудищах и призраках, пиктах, ванирах, гиперборейцах, коринфянах, стигийцах, шемитах и чернокожих дикарях, павших от его меча на суше и на море, в горах и ущельях, в пустынях и лесах. Один светлый Митра знал, верили иль нет купцы этим россказням, но слушали их с почтительным восторгом, как и подобает внимать словам бывалого воина. Саддара, большой любитель считать, высчитывать и рассчитывать, даже занес на пергаментный свиток, сколько врагов было одолено киммерийцем и из каких мест происходили те бойцы, чародеи да хищные твари. Конан ухмылялся, пил даровое вино, ел барашка и продолжал свои рассказы. Все они, кстати, были чистой правдой.

Еще он поведал своим попутчикам, что собирается из Хаббы отправиться в Дамаст, правитель коего, светлейший дуон Тасанна, держал большое колесничное войско и не отказывался от услуг наемников. Дуону были нужны могучие бойцы, способные справиться с четверкой быстрых скакунов, метнуть копье на сотню локтей, а при случае и подпереть плечом тяжелую колесницу на горной дороге.

Знал бы Конан, что могучие бойцы нужны не одному лишь властителю Дамаста!

Но он об этом не догадывался и продолжал рассказывать свои истории восхищенным купцам. Толстый Мир-Хаммад подливал ему вина, а тощий Саддара с глазами, как две черные маслины, водил кистью по пергаменту, цокал языком и тряс головой в уборе из навороченных друг на друга слоев белого шелка.

Так, в мире и согласии, все трое и прибыли в Хаббу.

Об этом городе киммериец не знал почти ничего – а если б и знал, вряд ли поостерегся. Уж больно приветливыми выглядели башни, дворцы и дома из розового туфа и желтого песчаника, да зеленые сады на городских окраинах; гавань же, забитая кораблями, и набережная, переполненная народом, словно намекали, что к чужеземцам в Хаббе относятся с подобающим уважением и гостеприимством.

Пока аграпурская посудина подходила к причалу и швартовалась, Мир-Хаммад и Саддара поведали Конану, что правит в Хаббе громоносный Гхор Кирланда, великий царь, коему подчиняются земли на пять дней пути к северу и югу от городских стен. На одну ступеньку ниже царя и принцев царской крови стояло сословие нобилей-кинатов, владевших угодьями, кораблями, торговыми складами, лавками и мастерскими – кто чем, согласно древнему обычаю и наследственным привилегиям. За ними по рангу шли царские чиновники, воины, мореходы, ремесленники, земледельцы и слуги; были, разумеется, и рабы, относившиеся к самой низшей касте.

Что же касается обличья хаббатейцев, то были они людьми невысокого роста, склонными к полноте, однако крепкими и мускулистыми, с широкоскулыми смуглыми лицами, толстыми губами и большими глазами навыкате. Говоря по правде, напоминали они огромных жаб и резко отличались от прочих народов, обитавших на берегах Вилайета – скажем, от тех же сухощавых горбоносых туранцев. Согласно древним преданиям и легендам, хаббатейцы пришли сюда откуда-то с юго-востока, из-за Афгульских гор, из Средней Вендии, и обосновались за рекой Запорожкой вскоре после Малого Потопа, когда множество озер слились воедино, образовав море Вилайет. Были хаббатейцы весьма воинственным народом, почитали боевые искусства и славились как непревзойденные лучники и отличные наездники – что являлось совсем нелишним, если вспомнить о мунганах и прочих диких племенах, обитавших неподалеку в гирканской степи. Источников же богатства Хаббатеи, по словам туранских купцов, было несколько. Главный – пошлины с товаров, что везли по Великому Пути с востока на запад и с запада на восток. Из Кхитая, Кусана, Меру и Арима доставляли редкостные шелка, талисманы из белого и зеленого нефрита, бирюзовые украшения, фарфоровую и фаянсовую посуду; Туран торговал коврами, хлопком, кожей и бронзовыми изделиями; хайборийские страны слали стальное оружие, доспехи и прочное сукно; из Стигии и Шема шли караваны с драгоценными металлами, а с юга, из Черных Королевств, гнали рабов. Случались в Хаббе и купцы из далекой Айодии, вендийской столицы – эти привозили дорогие камни и ларцы из благовонного сандала, слоновую кость, носорожьи рога и лечебные снадобья. Немалая часть всех этих товаров оседала с царской сокровищнице и в сундуках кинатов.

Но и Хаббе было чем похвастать. Здесь строили отличные корабли – и пузатые купеческие барки об одной или двух мачтах, и боевые галеры на сорок, шестьдесят или восемьдесят весел, и узкие стремительные браганты, столь любимые вилайетскими пиратами. Горшечники Хаббы умели выделывать красную и синюю посуду, звеневшую под щелчком и немногим уступавшую кхитайскому фарфору; оружейники ковали великолепные клинки, почти столь же гибкие и прочные, как те, что делались в Иранистане; ковры хаббатейских ткачей весьма напоминали туранские, а разноцветные сукна могли соперничать с немедийскими и аквилонскими изделиями. Словом, Хаббатея, стоявшая на перекрестке торговых дорог, не пренебрегала чужеземными секретами и мастерством, обращая все, что удалось выведать, к собственной пользе. Но были у местных искусников и свои тайны. Например, бранд; только в Хаббе зеленели удивительные виноградники с ягодами величиной в половину кулака, из которых давили сладкий сок и потом выдерживали его особым способом три или четыре года, Так получался бранд – золотистый хмельной напиток невероятной крепости, о котором нельзя было сказать, сладкий он или кислый, горький или терпкий. Бранд обжигал глотку и веселил душу, и после одного кубка человек чувствовал себя так, словно выхлебал кувшин обычного вина.

Все это – и многое другое – Мир-Хаммад и Саддара в два голоса толковали Конану, пока корабль их подходил к пристани. Киммериец же слушал купцов, не забывая разглядывать город, лежавший на пологом склоне огромного холма, так что с моря можно было обозреть его целиком: и узкие шумные улочки предпортовой окраины, где теснились лавки, склады, кабаки, веселые дома, странноприимные дворы, бани да казармы; и зеленые прямые аллеи, что тянулись повыше – там, в просторных строениях из розового камня и дворцах с посеребренными шпилями, обитала хаббатейская знать; и царское жилище, длинный двухэтажный корпус, оседлавший вершину холма и увенчанный многими башнями. Дворец Гхора Кирланды стоял фронтом к морскому берегу и, вероятно, с башен его можно было рассмотреть каждое судно в гавани и каждый торговый навес у причалов.

Еще Конан увидел храмы; одни, с круглыми высокими куполами, были посвящены Митре; другие, низкие и квадратные – Ариману; третьи, выстроенные в форме шестигранных башен – заморанскому Белу, богу-покровителю торговцев, а также воров (ибо торговля и воровство нередко гуляют рука об руку). Имелся в Хаббе и свой бог, шестирукий Трот с тремя головами, чьи святилища напоминали трехгранные пирамиды с тремя входами; и над каждым из них был высечен один из ликов божества: грозный, пьяный или похотливый. Трот являлся универсальным божеством, символизирующим одновременно дела войны и власти, выгоды и любви, а также все плотские удовольствия. За соответствующую мзду его жрецы равно оделяли благословением и благородных кинатов, и солдат, и купцов, и пьяниц, и потаскух из веселых домов.

Заметил Конан и необычные городские строения, расположенные на окраинах – вытянутые овалом амфитеатры, которых в Хаббе насчитывалось пять или шесть. Были они довольно велики, и даже издалека, с корабельной палубы, киммериец разглядел каменные скамьи-ступени и арены, посыпанные чем-то желтым – вероятно, песком. Как объяснили туранцы, бывавшие в Хаббе не один раз, на этих аренах встречались в бою подневольные и свободные воины, ибо благородные кинаты, как и сам громоносный царь, были большими охотниками до подобных зрелищ. Воинов, сражавшихся друг с другом ради славы и чести либо по принуждению, называли праллами, и каждый из них рядился в одежды своей страны и выбирал подходящее оружие. Так что развлечение получалось не только захватывающим и кровавым, но и весьма красочным.

Конан, памятуя о гладиаторских казармах Халоги, где ему в юности пришлось хлебнуть немало горя, покивал головой и сплюнул за борт. Что на юге, в Хаббе, что на севере, в Гиперборее, народ и благородные любили развлекаться на манер гиен: глядеть, как дерутся львы, и пускать слюну при виде чужой крови. Ну, Митра им судья! Его же, Кована, это не касалось; он не собирался надолго задерживаться здесь, хоть розовый город в кипении зеленых садов, с виноградниками на близлежащих холмах, выглядел веселым и приветливым.

Итак, судно подошло к пристани, и киммериец сошел на берег, а за ним увязались оба купца, желавших скорее поразмять ноги и промочить глотки. Правда, Саддара немного приотстал, отдавая распоряжения своим приказчикам и низко кланяясь смотрителю порта – важному кинату, окруженному стражей. Чиновник этот должен был осмотреть груз и определить размер пошлины, после чего каждому торговому гостю выдавался царский фирман, разрешавший продавать и покупать. Шагая с Мир-Хаммадом к ближайшим кабакам, Конан заметил, как Саддара что-то втолковывает толстобрюхому портовому смотрителю и сует некий пергаментный свиточек – быть может, заранее приготовленную опись товаров. Странно, что Мир-Хаммад не сделал такого же списка, – промелькнула мысль у киммерийца, но он выбросил ее из головы. Торговые дела туранцев его не интересовали.

– Здесь, – тучный купец остановился у входа в таверну, над которым были вывешены сразу два лика Трота, отчеканенные в бронзе: один – добродушный и пьяный, другой – с губами, растянутыми в гримасе вожделения.

– Здесь, – повторил Мир-Хаммад. – Постоялый двор «Веселый Трот»! Здесь мы получим три величайших услады жизни: вино, пищу и женщин.

– А также развлечемся беседой, почтенные друзья мои, и отдохнем на мягких коврах, – добавил подоспевший Саддара.

– Кто будет платить? – поинтересовался Конан, тряхнув своим тощим кошелем.

– Разумеется, мы, славный воин, – сказал Саддара, нежно обнимая киммерийца за талию. – Разумеется, мы, ибо купцам положено платить за вино, которое пьют солдаты, и за мясо, которое они едят.

– А также за женщин, которые их любят, – кивнул бородатый Мир-Хаммад. – Как заповедал Митра, – он поднял руку к солнечному диску, уже опускавшемуся в синие вилайетские воды, – купцы торгуют, богатеют и оплачивают удовольствия солдат, а солдаты защищают купцов. И это мудрый порядок, ибо каждый в мире сем должен следовать своему предназначению.

– Однако, – прибавил Саддара, подталкивая Конана к арке с ликами веселого и похотливого Трота, – если ты, грозный витязь, захочешь поднести нам кувшинчик бранда – просто так, в знак уважения – мы не откажемся. Верно, почтенный Мир-Хаммад?

– Верно, – согласился тучный купец, переглядываясь с тощим. – Тем более, что в кабаках этого гостеприимного города кувшинчик бранда стоит сущий пустяк – одну монету серебром.

Они проследовали под аркой и очутились в просторном внутреннем дворе, обнесенном поверх галереей с комнатами для постояльцев. В середине же двора находился круглый и мелкий бассейн, в коем плескались два десятка девушек, совершенно нагих и весьма приятных на вид; еще столько же сидели на коленях гостей, и одежды на них было не больше, чем на купальщицах. Бассейн окружали лавки да столы, за которыми уместилась бы сотня человек. Тут и было не меньше сотни, но хозяин «Веселого Трота», подскочивший к Саддаре, вмиг нашел свободное место, да еще из самых лучших, поближе к бассейну, откуда девушек можно было разглядеть во всех подробностях. Тощий купец, косясь на Конана, что-то прошептал кабатчику, и на столе тут же возникли тонкогорлые стеклянные кувшины с золотистым брандом, блюдо с жареной птицей и мягкие лепешки – каждая толщиной в двапальца. Затем принесли огромную миску с дымящейся лапшой, щедро приправленной перцем, – хаббатейское блюдо, знаменитое во всех землях вкруг Вилайета.

– Кром! – произнес Конан, перемигнувшись с черноглазой красоткой в бассейне, по виду – туранкой. – Хорошо нас тут принимают!

– Не нас, а тебя, – возразил Саддара, кивнув на кабатчика и двух его слуг, тащивших подносы с фруктами, чашу для омовения и другой сосуд, в котором дымился варенный в молоке барашек, тоже из особых хаббатейских блюд. – Так встречают тебя, ибо я сказал хозяину, что он удостоился посещения славного воина, сражавшегося во всех странах мира и положившего врагов без числа и меры. А воинов в Хаббе почитают.

– Прах и пепел! Я вижу, тут живут неглупые люди! – Конан вновь подмигнул черноглазой, подумав, что в этих приятных краях можно было бы и задержаться. Куда денется Наставник, обучающий слуг Митры? Никуда! Как сидел он в своих гирканских горах сотню лет, так и будет в них сидеть; а значит, к чему проявлять торопливость?

Хозяин, подобострастно кланяясь, расставил на столе кубки; сосуд Конана был втрое больше, чем у купцов. Саддара бросил кабатчику мешочек с серебром, и тот поймал его на лету. Засим золотистый бранд хлынул в чаши.

Опрокинув напиток в глотку, киммериец крякнул; это хаббатейское зелье было ароматным и жгучим, как расплавленный огонь. Казалось, солнце, глаз пресветлого Митры, уронило в стеклянный кувшин свою слезу, чтобы одарить удовольствием смертных, приобщив их к божественной благодати. Конан тут же ее ощутил: в голове у него слегка зашумело, а в желудке разлилось приятное тепло.

Мир-Хаммад, выхлебав свой кубок, одобрительно произнес:

– Не финиковое вино, однако! Клянусь милостью Ормазда, ничего крепче я в жизни не пивал!

– И я, – согласился Саддара и цокнул языком. – Ни аквилонское, ни барахтанское, ни офирское не сравнятся с этим божественным напитком! Ну, а кислое стигийское…

– Моча черного верблюда, – закончил Конан и снова подставил свою чашу. Они выпили по второй. Конан закусил наперченной лапшой и вытер брызнувшие из глаз слезы.

– Говорят, – сказал Мир-Хаммад, обгладывая цыпленка, – что в Ванахейме либо Асгарде научились варить пьяное зелье из меда и пшена, называемое Кровью Нергала. И еще я слышал, что не уступает оно по крепости хаббатейскому бранду, только отвратительно на вкус – как и прочие напитки ванахеймских дикарей.

– Враки, – киммериец покачал головой, внимательно изучая содержимое бассейна. Черноглазая туранка призывно улыбалась ему, но он не спешил: в этом лягушатнике было из чего выбирать. К примеру, вон та, светловолосая, с полными грудями и гибким станом… Она напомнила киммерийцу Зийну, дочь рыцаря из Пуантена, замерзшую во время полярной пурги. К ней Конан питал самые лучшие чувства, и потому светловолосая, плескавшаяся в бассейне, заслуживала самого пристального внимания.

Но Мир-Хаммад прервал его раздумья.

– Враки? Почему враки? – спросил он, вычесывая из бороды птичьи кости.

– Потому что в Ванахейме и Асгарде варят только черное вонючее пиво, – объяснил Конан. – Меду же у них отродясь не бывало, ведь в тех краях вместо пчел одни комары. Я там бывал, знаю!

– Неужели они не пьют вина? – с непритворным ужасом спросил Саддара.

– Пьют, еще как пьют, клянусь Кромом! Хлещут! Да только у ваниров и асов все вино краденое, взятое во время набегов в Аквилонии, Немедии или Зингаре. И мед оттуда же… Кроме пива, эти рыжие шакалы делают брагу, но она будет послабей бранда.

Подняв свой кубок, Конан с удовольствием добавил топлива в костер, бушевавший у него в животе. Кабатчик, заметив, что блюдо с птицей опустело и гости уже взялись за барашка и лапшу, повел бровью, и перед киммерийцем возник поднос с запеченными осетрами. Эти огромные рыбины, таявшие во рту, водились в реке Запорожке, впадавшей в Вилайет южнее Хаббы, и были редкостным деликатесом, достойным стола владык. Конан, поспешно расправившись с барашком, принялся за осетров, не забывая орошать пишу глотками золотистого бранда. Этот напиток нравился ему все больше и больше.

– Скажи, славный воин, – спросил Мир-Хаммад, обгладывая рыбью спинку, – а почему ты назвал ваниров рыжими шакалами?

– Так они рыжие и есть, – ухмыльнулся Конан. – Все рыжие… во-он как та красотка! – Он ткнул осетровым хвостом в одну из девушек в бассейне – зеленоглазую, с огненными волосами. Она ему тоже кого-то напоминала; но вот кого, он уже припомнить не мог.

Пир продолжался. Конан опрокидывал кубок за кубком, а прочие гости «Веселого Трота», смуглые лупоглазые местные жители да заезжие купцы, следили за синеглазым великаном в почтительном изумлении и тихо перешептывались, что-то подсчитывая на пальцах – не то число опустошенных блюд, не то количество выпитых чаш. Похоже, хоть хаббатейцы, почитавшие воинскую доблесть, и повидали в своем портовом городе много всяких богатырей, но такие, как этот киммериец, все же являлись редкостью. Он не только ел и пил за троих, но мог, не сходя с места, справиться с тремя, а то и с четырьмя бойцами на выбор. Кулаки у него были как молоты, плечи – шире лавки, а два длинных клинка в потертых ножнах за спиной явно служили не для украшения.

Что же касается Конана, то он на взгляды посетителей внимания не обращал, а все посматривал на девушек, плескавшихся в бассейне. Сейчас, после обильных возлияний, они казались киммерийцу стайкой юрких рыбешек, покрытых золотистой и серебряной чешуей, с глазами, отливавшими изумрудом, сапфиром и загадочным мерцанием обсидиана. Золотыми были южные смуглянки, а кожа северных красавиц сияла живым и теплым серебром. Конан никак не мог решить, кого же он выберет на ночь, дабы не прозябать на мягких коврах в одиночестве. И черноглазая, и светловолосая нежно улыбались ему, но остальные выглядели совсем не хуже. Например, та рыженькая и белотелая, похожая на северянку с ванахеймских равнин…

Тут он обнаружил, что бранд кончился.

– Б-будем пить ещ-ще? – спросил Саддара заплетавшимся языком.

– Б-будем, – подтвердил Конан и, заметив, что купец потянулся к поясу, махнул рукой. – Н-нет! Теперь м-моя очередь! – Он выудил три больших монеты доброго туранского серебра, позвенел ими в кулаке и швырнул кабатчику: – Т-тащи выпивку! На все! Трр-ри кувшина!

Их Конан одолел почти в одиночестве, ибо туранцы сомлели, хоть на долю их пришлась пятая того, что выпил киммериец. Мир-Хаммад, озирая девушек в бассейне, расправил неверными руками бороду и сообщил:

– Бее-дняя-жки! Он-ни совсем зам-мерзли!

– Нчго… – пробормотал Саддара. – Нчго… м-мы их согреем…

– Спр-вавим-сся ли? – усомнился Мир-Хаммад. – Их – д-двадцать, а н-нас – трое…

– Стыы-дно! – заявил Сандара. – Сстыы-дно смн-ваться! У т-тебя же болш-шой оп-пыт… гарр-рем… воем… восм-ндцат жн-щин…

– Н-но я не сп-плю со всеми одновр-менно!

Они начали пререкаться, а Конан встал, подмигнул девушкам, сгреб одной рукой свои мечи, а другой выудил из бассейна черноволосую. Подскочившему хозяину «Веселого Трота» он приказал:

– Прр-води меня наверх! И прр-ришли еще эту и эту! – Он ткнул пальцем в рыженькую и светловолосую.

– Всех сразу? – восхитился хозяин, разинув рот словно огромная жаба.

– Всех срр-разу! И поскорр-рей!

Почти не шатаясь, Конан поднялся по лестнице, вошел в комнату и повалился на мягкий ковер. Черноволосая смуглянка, хихикая, принялась стаскивать с него сапоги. Затем появились еще две девушки и освободили киммерийца от мечей, пояса, просторных шаровар и кожаной безрукавки. Руки у них были нежными, ловкими и быстрыми.

* * *

Почивал Конан как убитый, и только под утро, сквозь сон, почудился ему грохот железа и женский визг. Он хотел раскрыть глаза, но бранд, коварное хаббатейское зелье, одолело: веки никак не желали подниматься. А потому он продолжал спать и видеть сны.

Были они не очень приятными – возможно потому, что хмель на рассвете начал выветриваться, а это, как известно, дело непростое и болезненное. Снилось Конану, что рядом с ним не теплые девичьи тела, а холодные змеи с твердой и жесткой чешуей, которые ползают по его рукам и ногам, обвивают лодыжки и запястья, щекочут своими мерзкими прикосновениями шею, резвятся на животе. Он хотел было придавить гадов, но вовремя вспомнил, что они лишь сон, и решил потерпеть. Действительно, откуда взяться змеям на постоялом дворе гостеприимной Хаббатеи? Не в стигийском же подземелье он ночевал! И не в темнице Зингары, Аргоса или Заморы, где могли бы припомнить множество его грехов, от воровства и разбоя до свержения с престола законного монарха! Нет, он находился в месте тихом и безопасном, и был тут в первый раз, а значит, и никаких преступлений числиться за ним не могло.

Но, проснувшись от крепкого пинка в бок, киммериец обнаружил, что холодные змеи обратились стальными браслетами. Он по-прежнему лежал на ковре в уютном маленьком покое, однако девушек рядом не было, и вместо их прелестных очей увидел он мрачную физиономию толстобрюхого портового смотрителя, с отвисшими губами и носом, похожим на перезрелую грушу. У двери маячил еще один чиновник, не такой важный, как смотритель – сморщенный старикашка с алчным блеском в глазах; вдоль стены же выстроились восемь солдат с увесистыми дубинками и большими луками, торчавшими за спиной. У одного из них через плечо висела портупея с мечами Конана.

Киммериец сел и протер глаза, брякнув железом. Сковали его основательно: тяжелые браслеты на руках и ногах, стальной обруч на шее и еще один – на поясе. Со всех этих украшений свисали цепи, толстые и тяжелые, начищенные до блеска и соединявшие лодыжки и запястья с поясным и шейным обручами. Конан попробовал встать и через мгновение убедился, что может вытянуть ноги, но вот развести руки в стороны никак не удавалось – цепь была слишком коротка.

– Не двигаться! – рявкнул портовый смотритель. – С меня хватит тех бесчинств, что ты, варварская рожа, натворил вчера!

По властному кивку чиновника двое солдат отлепились от стены, и киммериец ощутил холодное прикосновение окованных железом дубинок. Их шипы покалывали затылок, и было ясно, что при первой же попытке к сопротивлению ему проломят череп. Поразмыслив, Конан решил вступить в переговоры.

– В чем меня обвиняют? – демонстрируя миролюбие, он скрестил могучие руки на груди, – Я туг со вчерашнего вечера, господин мой, и подтвердить то могут два почтенных туранских купца, Мир-Хаммад и Саддара, с коими я приплыл из Аграпура. Мы выпили пару кувшинов с брандом и взяли девушек… Больше я ничего не успел сотворить, видит Кром!

– Видит Трот, что у тебя слишком короткая память! – передразнил Конана смотритель и повернулся к старику у двери. – Сейчас судья Сипах Шашем, светоч справедливости, перечислит все твои преступления. Ну, почтенный, приступай!

– Как прикажешь, благородный Гих Матара!

С этими словами старикашка вытащил из-за пазухи скатанный в трубку пергамент, откашлялся и развернул его. Прикинув на глаз размеры свитка, Конан догадался, что успел натворить немало. Вот только когда? Хоть у него трещало в голове после вчерашних возлияний, он отлично помнил, как отправился на покой в компании черноглазой, светловолосой и рыженькой. Помнил киммериец и все, что последовало затем – вплоть до того момента, как он мирно уснул в объятиях своих подружек. В памяти его даже всплыло имя черноглазки – Лильяла, туранская невольница. Две другие красотки ему не представились, но светленькая вроде бы была из Бритунии, а рыжая – из Гандерланда. Судья Сипах Шашем, светоч справедливости, сиплым старческим голосом начал зачитывать обвинения, и Конан, изумляясь все больше и больше, узнал, что вчера попытался подсунуть честному кабатчику, хозяину «Веселого Трота», мешок с поддельными серебряными монетами. Но то был лишь первый пункт в длинном списке; вскоре судья поведал, как варвар, уличенный бдительным кабатчиком, принялся дебоширить, ломать столы, метать о стену и в головы гостей заведения кувшины с брандом, рубить мечами лавки, хвастать своей непобедимостью и гнусно поносить богов и громоносного пладыку Хаббатеи Гхора Кирланду. А кончилось псе тем, что устрашенный хозяин с превеликим трудом уговорил буяна обратить внимание на девушек и, рискуя жизнью, сопроводил его наверх, где варвар предался плотским удовольствиям, после чего и уснул, сраженный хмелем. Итак, проведя в славном и законопослушном городе Хаббе один лишь вечер, он совершил великое множество преступлений, включавших: сбыт фальшивых денег, ущерб, причиненный имуществу кабатчика, пьяную драку и членовредительство, оскорбление царствующей особы и богохульство. За что и приговаривается к рабскому ошейнику и цепям.

– Вот так! – довольно потирая руки, заявил смотритель Гих Матара, когда чтение было закончено. – Никто не скажет, что в славной Хаббе не блюдут закон и обижают чужеземцев! Ты, варвар, уличен в мерзких деяниях, совершенных близ гавани, в той части города, что находится под моим надзором. Я расследовал случившееся, судья составил нужный документ и вынес приговор; теперь осталось лишь отправить тебя на галеры. Поворочаешь веслом лет десять, отучишься буянить!

– Вранье! Все – вранье! – прорычал Конан, изо всех сил натягивая цепи. Огромные мышцы его вздулись, лицо покраснело, но порвать железные узы он не смог – цепи, обручи и браслеты соединялись так хитро, что он скорее сам бы себя задушил. Опустив руки, он снова рявкнул: – Вранье, выдуманное вами, ублюдки Нергала! Хаббатейские крысы, смрадные жабы, псы, отродья Сета, проклятые недоумки! Я же сказал, что со мной были два туранских купца! Спросите у них! У Мир-Хаммада и…

Портовый смотритель мигнул стражнику, и шипы палицы вонзились Конану в затылок. Он смолк, чувствуя, как по шее течет кровь.

– Так-то лучше! – с довольной ухмылкой произнес Гих Матара. – Что до почтенных купцов, Мир-Хаммада и Саддары, то они удостоверили все сказанное судьей Сипахом Шашемом, в чем и расписались, приложив к пергаменту свои печати. Один же из них – а именно, досточтимый Саддара, – еще в гавани шепнул мне, что ты, варвар – хвастун, грабитель, богохульник и буян, и что за тобой надобно присматривать с особым тщанием. То же самое было сказано Саддарой и хозяину «Веселого Трота», но этот добрый человек решил смягчить твое сердце напитками, лапшой, бараном в молоке и прочими утехами, за что и пострадал: заведение его разгромлено, а постояльцы перепуганы. За все содеянное ты понесешь кару, а потому…

Смотритель толковал еще что-то, но Конан уже не слушал, лихорадочно соображая, по какой причине Мир-Хаммад и Саддара, вчерашние собутыльники, предали и продали его. В чем их выгода? Этого он никак не мог понять. Или им пригрозили? Но, опять-таки, почему? Какое дело этим хаббатейским жабам, смердящим псам, до него, до Конана? Или у них людей на галерах не хватает? Но всякий торговый город жив доверием купцов и странников, а значит, должны в нем соблюдаться законы и торжествовать справедливость. Схвати без повода одного, другого, третьего чужеземца, так четвертый и все прочие обойдут город стороной – вместе со своими товарами и караванами!

Нет, что-то здесь нечисто, – размышлял Конан, поглядывая то на смотрителя Гиха Матару, то на жавшегося в дверях судью, то на дюжих широкоскулых портовых стражей с шипастыми дубинками и большими луками. Как бы то ни было, добраться до своих мечей он не мог, а даже добравшись, не сумел бы размахнуться, ибо сковали его умело и тщательно. Значит, пришла пора отправляться на галеры! О них Конан думал без особого восторга, но и без страха, потому как за пятнадцать лет скитаний ни цепи, ни веревки, ни темницы не могли его удержать, и все его пленители рано или поздно отправлялись на Серые Равнины – либо со вспоротым животом, либо с перерезанным горлом.

Но было нечто, о чем он сожалел с искренней печалью, если не сказать с горем. Не о задержке, случившейся на пути к божественному Наставнику, и не о том, что придется ему поворочать весло на галере, и не о том, что не может он сейчас свернуть шеи толстому Мир-Хаммаду и тощему Саддаре…

Мечи! Драгоценные мечи, дар погибшего Рагара, друга и слуги Митры! Разве он мог оставить свои клинки в грязных лапах этих хаббатейских жаб? Но и отнять их не удалось бы, а потому душу Конана терзала печаль.

Ему позволили натянуть штаны, связать ремнем безрукавку и сапоги (кошеля на поясе, разумеется, уже не было) и вывели во двор с бассейном, а затем на улицу. Минуя внутренний дворик, Конан не заметил там никаких следов приписанного ему погрома – ни порубленных скамей, ни разломанных столов, ни битой посуды. Зато он мог полюбоваться на хитрую рожу жабы-кабатчика и испуганные мордашки девушек-рабынь, торчавших в окнах. Они провожали его грустными взглядами – и черноокая Лильяла, и светловолосая бритунийка, и рыженькая из Гандерланда. Воистину, если и имелось в этой поганой Хаббе чего хорошего, так это крепкий бранд и нежные красотки!

На улице судья Сипах Шашем, нужник справедливости, сразу куда-то исчез, испарился, словно его и не было; портовый же смотритель остановился и, словно в раздумье, начал мять и тискать отвислую нижнюю губу. Шесть его солдат окружали Конана плотным кольцом, а двое разгоняли любопытных, глазевших на невиданное зрелище – мускулистого полунагого гиганта с синими глазами и гривой черных волос. Конану показалось, что хаббатейцы поглядывают на него не с одним лишь пустым интересом, но словно бы с неким странным ожиданием и чуть ли не с восторгом. Шакалы, протухшие задницы, подумал он. Чего им надо?

– Слушай, варвар, – вдруг произнес смотритель порта. – Наш громоносный владыка, великий царь Гхор Кирланда, в безмерной милости своей дозволил мне, его ничтожному рабу, заменять наказание осужденным. На галерах никто не выдерживает дольше двух лет, так что если хочешь…

Он замолчал, хитро посверкивая выпуклыми глазками и оглядывая могучую фигуру Конана.

– Ну, и что ты можешь еще предложить? – спросил киммериец.

– Скажем, рудники… на границе с Хотом…

Хот, торговый соперник Хаббы, лежал к северу в восьми днях пути и тоже являлся столицей богатого и сильного царства. Мир-Хаммад – да упокоится он вскоре под Могильными Курганами Крома! – кое-что рассказывал Конану об этом городе, ничем особым не отличавшемся от Хаббы. В холмах на границе меж ними копали железную руду – в достаточном количестве, чтоб обеспечить работой всех кузнецов и оружейников двух сопредельных стран. Но Конана не соблазняла перспектива катать тачку или бить киркой шурфы.

– Не вижу, чем рудники лучше галер, – сказал он, ухмыльнувшись в лицо смотрителю. – Ни там, ни тут я не просижу двух лет. Два дня – так будет точнее.

– Из Хаббы не убежишь, варвар, – чиновник ответил ухмылкой на ухмылку. – У нас хорошая стража – конные лучники и псы шандаратской породы! И не только это, не только это! У Хаббы длинные руки, и они достанут тебя повсюду! Даже в степи, что лежит на восход солнца, за нашими полями, рощами и виноградниками. Степь просторна, но в ней всадник всегда нагонит пешего.

– Ну, тогда придется задержаться на три дня, – произнес Конан.

– Если ты смел и силен, то можешь задержаться на несколько месяцев, кои проведешь в сытости и довольстве, избежав и галер, и рудников, – словно бы вскользь заметил смотритель. – Клянусь тремя ликами Трота, я готов предложить тебе еще одну службу!

– Предлагай. – Киммериец никак не мог догадаться, куда идет дело. Не хотят ли его определить стражем в гарем, предварительно обрив, оскопив и продев кольца в нос и уши, словно черному невольнику? Или отдать какому-то хаббатейскому колдуну для чародейных опытов, столь же опасных, сколь и мерзких? Но Гих Матара, смотритель порта, еще раз окинув Конана хитрым взглядом, произнес:

– Ты достоин арены, варвар. Если будешь сражаться во всю свою силу, проживешь с полгода, потешишь народ… Туранские купцы говорили, что ты очень силен, что ты исходил все земли Запада и Юга и прикончил сотню или две знаменитых бойцов… То правда или одно хвастовство?

В памяти Конана вдруг всплыла вчерашняя картинка: тощий Саддара что-то шепчет смотрителю на ухо и сует пергамент. Конечно, не товары перечислялись в том проклятом свитке! Его собственные подвиги, о коих рассказывал он купцам на корабле, дабы скрасить скуку плавания и отблагодарить за мясо и вино! И купцы его отблагодарили: подставили так, что теперь ему придется выбирать между галерами, рудниками и гладиаторскими казармами.

Скрипнув зубами, киммериец решил, что галеры и рудники все же лучше арены. Не станет он драться на потеху хаббатейским жабам! Что же касается весла или жирки, то рукояти их не успеют согреться в его ладони; разумеется, он убежит! И все хаббатейские конные лучники его не догонят! А догонят, так он…

Взгляд Конана невольно обратился к мечам, все еще свисавшим с плеча портового стража, и он заскрипел зубами во второй раз. Нет, не может он оставить здесь рагаровы клинки! Не может!

Он повернулся к Гиху Матаре.

– Если я соглашусь выйти на арену, мне верну! – мое оружие?

– Во имя шести рук Трота! Почему бы и нет? На время схватки, конечно. При каждом ристалище есть арсенал, и я готов отправить вместе с тобой и твои мечи… хоть я и сам от них бы не отказался!

– Мои мечи не будут висеть у твоего толстого брюха, – буркнул Конан, и лицо смотрителя начало наливаться кровью. Он стиснул было кулак, потом взглянул на стражей, застывших с каменными физиономиями, и злобно прошипел:

– Хватит болтовни, варвар! Можешь стать рабом, можешь стать праллом… Так что выбирай: галеры, рудник или арена!

– Арена, – сказал Конан. И добавил: – Говорили мне туранские купцы, что есть среди праллов свободные люди, даже из сословия кинатов. Может, и ты, жирная крыса, рискнешь выйти на ристалище? По такому случаю я б одолжил тебе один из своих клинков. Что скажешь?

Но смотритель больше не собирался разговаривать с дерзким варваром; он только махнул рукой, и стражи погнали Конана по улице, подталкивая в спину шипастыми дубинками.

* * *

В Хаббе было пять ристалищ и еще три – в окрестностях, в имениях царя и принцев крови. Ристалища назывались именами богов – тех главных, коих почитали здесь и в большей части обитаемого мира. Самой крупной была, разумеется, арена Митры, благого солнечного божества, Подателя Жизни и Заступника людей; поменьше – Трота Трехликого, покровителя Хаббатеи – ее выстроили напротив храма, у подножия царского дворца, и там, по обычаю, проходили самые красочные состязания. Еще были ристалища Аримана, Бела, Исиды, Мардука и Ормазда. Конан, по первому случаю, очутился в самом неприглядном из всех, посвященном Нергалу, стоявшем на окраине, вблизи рыбного рынка. Тут собиралась чернь: ловцы кальмаров и морских губок, ныряльщики за жемчужными раковинами, горшечники и кузнецы – не из самых богатых; еще углежоги, матросы, давильщики вина, мелкие торговцы и портовые грузчики.

Конан провел здесь дней двадцать – сперва в крохотной одиночной камере, затем в более просторном помещении, разделенном железной решеткой на две половины. Все эти клетушки, в которых держали подневольных бойцов, находились в подвале амфитеатра, и в каждой под потолком было прорублено оконце, тоже забранное решеткой – чтобы гладиаторы могли видеть происходившее на арене. В Хаббе не практиковались тренировки и никто не собирался обучать праллов фехтовальному искусству – да этого и не требовалось, ибо сюда попадали только настоящие воины, опытные и отлично владевшие оружием. День за днем они глядели на ристалище, на будущих своих противников, сошедшихся в кровавой схватке, потом сами поднимались наверх из мрачных казематов, вступали в песчаный круг, обнесенный высокими стенами, сражались и умирали. Конан не умер; за время сидения в одиночке он убил восьмерых, завоевав репутацию сильнейшего бойца. Он не отказывался сражаться, только, выходя на арену, всякий раз требовал свои собственные мечи, хранившиеся, вместе с прочим оружием, в арсенале гладиаторских казарм.

Первым его соперником был смуглый поджарый иранистанец, вооруженный изогнутым мечом, щитом и копьем; не очень высокий и мускулистый боец, но опытный и на диво проворный, порхавший по арене словно яркая птица в своей алой шелковой куртке и зеленых шароварах. Конан всадил ему клинок в живот, а потом перерезал глотку, чтобы избавить от мучений – ведь на иранистанце не было никакой вины перед ним и, значит, не стоило тешить Крома его страданиями. Точно также он поступил и в пяти следующих схватках, быстро и умело расправившись с тремя чернокожими воинами из Пунта и Зембабве, одним заморанцем и одним немедийцем. Зрители сперва молчали либо неодобрительно посвистывали, так как Конан убивал без лишних затей, как и положено профессионалу: выпад-другой, обманный финт – и клинок торчит из горла, ребер или живота противника. Потом рыбаки, горшечники да углежоги сообразили, что на ристалище Нергала киммерийцу равных соперников нет, и теперь его выход на арену приветствовался грохотом деревянных колотушек и оглушительным ревом. На Конана нельзя было ставить деньги в привычных спорах – кто победит или сколько ран окажется у бойцов к концу поединка, но это хаббатейскую чернь не смущало. Они бились об заклад, успеют ли выпить чашу бранда, пока киммериец разделается со своим напарником; спорили о том, как он его прикончит, сколько кругов прогонит по арене и в каком ее месте выпустит противнику кишки. Конана эти заботы публики не волновали; он делал свое дело и размышлял о том, как бы выкрасть мечи, подарок Рагара, и сбежать.

Непростая затея! Невольников-праллов стерегли опытные стражи, стерегли бдительно и без всяких послаблений. Праллы кормились не хуже благородных кинатов, каморки их под скамьями амфитеатра были сухими и чистыми, и на арену их выпускали – побегать и поразмяться под присмотром лучников; в прочем же, сравнительно с галерами и рудником, никаких привилегий не полагалось. Днем, на прогулку, выводили по двое-трое, чтоб на ристалище не скапливался подневольный народ, не делал попыток к мятежу, и чтоб никому не пришла мысль ускользнуть, затеяв свалку с охранниками. Да и стражи держались от праллов подальше, стояли на верхних скамьях с растянутыми луками, так что любой бунтовщик, попытавшийся добраться до них, получил бы только стрелу в висок.

Несмотря на строгости, Конану, однако, случалось перемолвиться словом с прочими узниками. Слово здесь, полслова – там, косой взгляд, зубы, ощеренные в издевательской ухмылке, угрожающий жест… Приятелей, а тем паче – друзей, среди праллов не было; тут всякий почитал врагом всякого, так как через день-другой мог встретиться с ним на ристалище в смертельном бою. Тем не менее, Конану кое-что растолковали.

Он узнал, что кровавые потехи являются любимым зрелищем хаббатейцев, и простых, и благородных, а Гхор Кирланда, местный владыка, обожавший стравливать самых отменных бойцов, выписывает их из ближних и дальних стран, от Ванахейма и Пустоши Пиктов до Черных Королевств, Вендии и княжеств Арима. Наемные воины его не интересовали; он предпочитал покупать пленников, захваченных тут и там во время пограничных стычек или набегов, заставляя их драться друг с другом или с крупными хищниками, которых отлавливали в окрестностях Хаббы либо привозили из той же Вендии, Пунта и Зембабве. Жизнь большинства праллов была недолгой и исчислялась днями, но попадались и редкостные силачи, выдерживавшие два-три месяца, а то и полгода почти непрерывных боев. Последним таким царским приобретением являлся некий Сайг из Асгарта, гигант-асир, заросший огненной бородой до самых глаз. С неизменным успехом действуя секирой и боевым молотом, он дробил кости и черепа противников, отделял головы от шей, выпускал кишки и перерезал глотки. Громоносный Гхор Кирланда уже отчаялся найти ему равного противника – и тут подвернулся Конан.

Киммериец так и не выяснил до конца, кому обязан своим пленением – то ли лукавому спутнику, туранскому купцу Саддаре, желавшему добиться милостей у местного владыки и потому напевшего всяких сказок в уши портового смотрителя, то ли хаббатейскому трактирщику, хозяину «Веселого Трота», где отмечалось благополучное завершение плавания, то ли кому-то из посетителей кабака, среди которых, вероятно, скрывались доносчики и осведомители. Скорей всего, каждый из этих ублюдков участвовал в деле и каждый что-то получил: купцы – освобождение от пошлин, хозяин «Трота» – покровительство высокого чиновника, а сам чиновник, толстобрюхий смотритель Гих Матара – царское благоволение. Так ли, иначе ли, но Конан понял одно: его сочли достойным скрестить оружие с асиром, а потому напоили, заковали о цепи и осудили. Вывод был ясен – он не покинет Хаббу, пока не доберется до печени мерзавца Сайга.

И Конан, еще не узрев будущего своего противника, возненавидел его всей душой и продолжал с мрачным упорством крушить черепа на арене Нергала, думая уже не только о побеге, но и о том времени, когда рагаровы клинки обагрятся асирской кровью. Он прикончит этого Сайга, и смерть рыжей крысы будет нелегкой! Такой же, как у хаббатейца, с которым он встретился в седьмом поединке.

Случались среди праллов и свободные – мечники из царского воинства либо кинаты, хорошо владевшие оружием. Бились они не из-за денег, а ради чести и развлечения, а в редких случаях – по приговору, ибо всякий преступник в Хаббатее мог выбирать между секирой палача и боевой ареной. Но хаббатеец, соперник Конана, не являлся ни вором, ни разбойником, ни насильником, а был войсковым бун-баши, старшим над полусотней солдат. Славился он как опытный фехтовальщик и любил блеснуть своим искусством на ристалище – но в пределах благоразумия. Скажем, с асиром Сайгом и его молотом он связываться не хотел, а вот с киммерийцем Конаном, сражавшемся на мечах, бун-баши готов был потягаться.

Конан долго убивал его. Гонял по арене, сек и резал клинками, пускал кровь то из руки, то из плеча, то из мелкой раны на бедре. Потом прикончил, располосовав живот. Чернь на скамьях ристалища Нергала захлебывалась от восторга; зрители бесновались и ревели, передавали на арену кувшины с брандом, швыряли, по местному обычаю, фрукты и мясо, шарфы, сладкие пряники и лепешки с медом. Конан помочился на их дары и ушел. Все это, включая и самонадеянного бун-баши, являлось для него символом Хаббы – благополучной Хаббы, веками снимавшей дань с Пути Нефрита и Шелка, жиревшей, богатевшей и развлекавшейся видом чужой крови. Было только справедливо пролить на арену и хаббатейскую кровь.

Восьмым и последним соперником Конана стал не человек, а великолепный барс из южного Турана. Пронзив его сердце клинком, киммериец почувствовал искреннее сожаление, В конце концов, люди могли выбирать между галерой, рудником и ристалищем, а в случае мечника-хаббатейца – между пьянкой в кабаке и кровавым развлечением на арене. Но для благородного зверя выбор не существовал; его ждали только желтый песок, вопли двуногих шакалов и холодное лезвие меча. Конан убил его и, расставшись со своими мечами, покинул арену. Брови его были нахмурены, губы шептали проклятия. Он поминал недобрым словом и Мир-Хаммада с Саддарой, туранских купцов, и асира Сайга, и толстобрюхого портового смотрителя, и кабатчика из «Веселого Трота», и всех остальных хаббатейцев, вместе с их громоносным царем Гхором Кирландой.

Когда дверь, ведущая в кольцевой коридор под амфитеатром и к каморкам праллов, уже распахнулась перед Конаном, кто-то бросил ему персик. Большой сочный плод, величиной с кулак, завернутый в тряпицу, чтобы не разбился при падении. Конан запрокинул голову, и взгляд его встретился с женскими очами. Черноглазая Лильяла! Она тоже была тут, но не вопила и не размахивала руками в возбуждении, а выглядела грустной, если не сказать больше – Конану почудилось, что девушка плачет. Он поднял персик, надкусил и улыбнулся ей.

* * *

Уперевшись подбородком о камень, Конан глядел в зарешеченное оконце. По арене кружили сразу две пары: бритуниец с соломенными волосами и смуглый шемит сражались против двух чернокожих, по виду из Куша. У бритунийца был меч, у шемита – топор, у черных воинов – украшенные перьями копья с широкими и длинными наконечниками. Эта четверка выглядела совсем неплохо, но Конан знал, что справился бы с ними примерно за то время, которое потребно солнцу, чтобы подняться на ладонь.

Но стоило ли убивать этих четверых? В этом он не был уверен. И он не сомневался, что убийство несчастных праллов не доставило бы ему никакого удовольствия – ни выгоды, ни радости победы. Вот хаббатейцев, бесновавшихся на скамьях амфитеатра, он перерезал бы с гораздо большей охотой, а потом разрушил проклятое ристалище Нергала, и остальные ристалища, и царский дворец, и весь город… Как раз тот случай, когда пригодились бы божественные молнии!

Вцепившись в прочную решетку, он попытался тряхануть ее, но безуспешно. Решетки тут делали капитально, на стигийский манер – из железных прутьев толщиной с древко секиры, забитых в камень на целую ладонь. Вторая решетка, перегораживавшая каморку на две половины, выглядела не столь основательной, и Конану, возможно, удалось бы разогнуть ее прутья. Ну, и что с того? Он очутился бы в другой половине камеры, где было такое же маленькое оконце и крепчайшая дверь из дубовых брусьев… Пожалуй, мелькнула мысль, он слишком расхвастался – там, в гавани, перед толстопузым Гихом Матарой – когда говорил, что удерет через два или три дня. Правда, имелись в виду рудники или галеры, где за рабами вряд ли следили с тем же тщанием, как за праллами. Быть может, стоило сделать иной выбор?

Конан бросил взгляд на арену, где бритуниец и израненный шемит сдерживали натиск черных воинов, и покачал головой.

Нет! Он выбрал правильно! Он не может бросить в этом жабьем болоте драгоценные мечи Рагара!

От Рагара и его клинков мысли Конана обратились к Учителю, обитавшему на рубеже гирканских степей, и к молниям Митры. Если б он уже владел их огненной силой, то сжег бы богатую Хаббу, обитель несправедливости и мерзости, спалил бы ее дотла, обратил бы ее сады, ее корабли и причалы, ее виноградники и ее людей в прах и пепел! И ее розовые камни тоже стали бы прахом, потому что камень не мог сопротивляться сокрушительной мощи божественного огня.

Он уничтожил бы все!

Но было бы такое деяние справедливым? Вот в чем вопрос!

От аргосца Рагара, воителя Митры, Конан выведал, что власть над молниями дается не всякому, а лишь тому, кто готов принести твердые и нерушимые обеты. Он помнил об этой клятве, про которую толковали и другие воители, встречавшиеся ему много лет назад – и аквилонец Фарал Серый, и малыш Лайтлбро из Бритунии. Наставник требует, чтобы овладевший Великим Искусством применял его только при обороне либо уничтожая Зло… Но что есть Зло? Жестокий правитель, жестокий народ, вне всякого сомнения! Таких правителей и народов вокруг имелось превеликое множество, и Хаббатея не составляла исключения!

Конан вновь посмотрел на арену. Битва за его зарешеченным окошком близилась к концу: шемит и один из чернокожих были уже повержены, бритуниец и второй кушит, обагренные кровью, едва шевелились. Над амфитеатром Нергала стоял оглушительный рев; гремели деревянные трещотки, вопли и вой хаббатейцев казались торжествующим хохотом стаи гиен.

Нет, решил Конан, светлый Митра не взыскал бы с него, если б этот злой город обратился в безжизненные камни, опаленные огнем! Впрочем, клятвы и обеты, потребные Учителю, киммерийца не пугали. Слова всегда остаются словами, и даже имя бога, как бы скрепляющее обещание, всего лишь слово, не более того. Боги же, по большей части, невнимательны к мелочам; даже сам человек значит для них не слишком много – что уж говорить о принесенных им обетах! Возможно, они имеют значение для магов и жрецов, но никак уж не для воинов! Деяния воина можно трактовать и так, и этак, в зависимости от ситуации и обстоятельств – тем более, воина-победителя… Скажем, – думал Конан, уставившись на погибавших бри-тунца и кушита, – что произойдет, если он, завладев молниями Митры, обрушит их на Хаббу? С одной стороны, это будет нападением; с другой – он уничтожит мерзкий город и мерзкий народ, свергнет Трота, гнусного бога, покровителя кровавых зрелищ и похоти. Разрушит храмы Трехликого, истребит жрецов во славу великого Митры! Разве Податель Жизни покарает его за это? Сочтет учиненную им резню нарушением клятвы? Очень и очень сомнительно… Ибо в одном боги похожи на людей: каждый из них алчет низвержения соперника.

Отвернувшись от окна, Конан скользнул взглядом по решетке, что разгораживала его камеру. На другой половине тоже стоял топчан, покрытый ковром, и низкий столик с двумя кувшинами, большим глиняным и поменьше, стеклянным. Только они были пусты, а сосуды Конана наполняли свежая прохладная вода и бранд. Портовый смотритель, протухшая задница, не солгал – праллам жилось куда лучше, чем рудничным рабам и гребцам на галерах. Однако расплачиваться за это приходилось кровью.

Большинство гладиаторов сидели в небольших каморках, сухих и чистых, в какой до недавнего времени обретался и Конан. Потом его загнали в каземат вдвое большего размера, поделенный железными прутьями, и он было решил, что вскоре на другой половине появится сосед. Но дни шли, а соседа все не было, и киммериец терялся в догадках, зачем его сюда пересадили. И какой смысл в узилище на двоих, пусть и разгороженном прочной решеткой? Ведь праллы почти не общались друг с другом – за этим следила охрана, да и у самих невольников такого желания не возникало.

Он вновь устремил взор на арену. Там все было кончено: кушит дергал ногами в предсмертных конвульсиях, а бритуниец превратился в груду окровавленного мяса. На ристалище вышли служители с железными крюками, подцепили трупы под ребра и поволокли к воротам. Толпа на скамьях ревела: «Киммерийца! Киммерийца!» Конан мрачно усмехнулся и сплюнул, выражая свое молчаливое презрение. Сегодня не его день; он будет сражаться завтра и убьет девятого соперника на потеху хаббатейским шакалам…

Неужели, продолжал размышлять он, Митра разгневался бы, когда б эта хищная стая превратилась в пепел? Неужели занес бы над ним свою карающую руку? Подверг его наказанию? Какому?

Тут он припомнил, что ни один из встреченных им воителей ничего не ведал о каре, которой подвергался провинившийся. Кара существовала, но какой она была, никто не знал – в том числе и Рагар, от коего Конану удалось почерпнуть большую часть сведений. Рагар однажды проговорился, что конкретный вид наказания совсем не интересует воителей; они соблюдали клятвы не из страха перед Митрой, а из любви к нему. Видно, по этой причине никто и никогда не был наказан, ибо обет принимался от всего сердца и нарушение его означало духовную смерть – то есть такую участь, которая была страшней любой божественной кары.

Конан не верил в эти бредни; он твердо знал, что за каждый проступок полагается совершенно определенное воздаяние. Так, конокрадов в Туране разрывали лошадьми, грабителей в Немедии вешали, а в Аквилонии четвертовали, аргосские власти казнили пиратов путем милосердного усекновения головы, а в Шеме их сажали на кол. Если Митра не соизволил объявить наказание отступнику, то, вероятней всего, такового просто не существовало, и Податель Жизни поступил с истинно божественной мудростью, припугнув своих слуг на всякий случай и кончив этим дело. Но даже если бы Он и хотел покарать, то откуда станет ему известно о проступке? И каким образом Он выдернет провинившегося из огромного человеческого муравейника, расплодившегося Его попущением на земле?

Так стоило ли беспокоиться из-за Хаббы? Разглядывая возбужденную толпу, нехотя покидавшую амфитеатр, Конан уже не сомневался, что вернется сюда во всеоружии и спалит проклятый город. Только бы выкрасть рагаровы мечи и удрать! А до того – разделаться с Сайгом, рыжим асирским ублюдком!

Скамьи опустели, и мысли Конана обратились к более приятным делам. Он вспоминал о черноглазой Лильяле и ее подружках, единственных обитателях Хаббы, на которых ему не хотелось обрушить карающий божественный огонь. Во всяком случае, Лильялу бы он пощадил; девушка была добра к нему и, видно, тревожилась за его жизнь и судьбу. Иначе зачем ей появляться в амфитеатре? Представив ее грустное лицо, Конан решил, что девушка пришла сюда совсем не с целью поразвлечься. Но с какой? Подкормить его фруктами?

Грохот отодвигаемого засова прервал мысли киммерийца. Он обернулся: дверь была распахнута, а за ней в коридоре стояли шесть стражей с дубинками и короткими хаббатейскими мечами, свисавшими с широких кожаных поясов. Один из них держал бич, а другой – ошейник с цепью; у старшего над шлемом развевалось серое страусиное перо, знак десятника, кул-баши.

– Выходи! – рявкнул он. – Выходи, киммериец, и одевай свои браслеты. Поедешь на другое ристалище.

– Убирайся к Нергалу, сын осла и свиньи, – ответил Конан. – Мне и тут хорошо.

Десятник мигнул стражу с бичом, и тот сделал шаг к двери.

– Шею сверну, вонючая жаба, – пообещал киммериец. Теперь, после восьми побед, он был уверен, что является слишком ценным товаром, который охранники не рискнут попортить дубинками и плетью. Еще бы! Сам громоносный Гхор Кирланда желал полюбоваться его схваткой с асиром, с этим рыжим псом Сайгом!

Похоже, кул-баши это было отлично известно. Он прочистил горло, хмыкнул и миролюбиво произнес:

– Тебя отправят на ристалище Митры, самое большое в Хаббе, а это, варвар, великий почет! Ты должен биться с Сайгом, и сперва хотели привезти его сюда или устроить поединок на арене Трота Шестирукого, у царского дворца, но громоносный повелел, чтобы вы сразились на крупнейшем ристалище, где Сайг покрыл себя славой. Ибо кинаты и народ Хаббы желают лицезреть… Но дальнейшее Конана не интересовало.

– Плевал я на кинатов и народ Хаббы! – прорычал он. – Получается, меня везут к этому Сайгу, а не его ко мне. Это еще почему?

– Сайг за четыре луны справился с десятком тигров и леопардов и убил с полсотни человек. Ты же прикончил только восьмерых.

– Знал бы ты, мешок с дерьмом, скольких я прикончил до того, как очутился в вашем поганом городишке! Скольким я выпустил кровь – по обе стороны Вилайета!

Голос Конана звучал грозно, а взгляд не отрывался от клинка, торчавшего за поясом кул-баши. Десятник попятился, а люди его отложили дубинки, готовясь к рукопашной, но киммериец вдруг махнул рукой.

– Нергал с вами, потомки псов! Уберите цепи, я пойду сам. Больно охота взглянуть на этого непобедимого асира, кабаний навоз…

Его вывели на арену, где ждала повозка с железной клеткой, запряженная двумя лошадьми. На выезде из амфитеатра к ней присоединилась охрана – десяток конных лучников с длинными пиками и колчанами, полными стрел. Были тут и собаки – четыре огромных пестрых мастафа с клыками длиной в половину пальца. Таких псов разводили в Шандарате, на северо-западном берегу моря Вилайет, где Конану пришлось постранствовать в далекой юности и претерпеть немало горя. В частности, и по вине этих клыкастых отродий, едва не сожравших его с потрохами!

Он с ненавистью покосился на псов, потом оглядел конвойных: один из них вез на седельной луке драгоценные рагаровы мечи. Немного успокоившись, Конан сел на дно повозки и прикрыл глаза. Ему не хотелось глядеть на Хаббу, розовую жемчужину в оправе изумрудных садов. Он снова предался мечтам о том, как выжжет ее дотла.

* * *

Ристалище Митры находилось на северо-восточной окраине города. Большой амфитеатр, вмещавший тысяч пятнадцать народа, был выстроен в распадке меж двух холмов: главным, на склоне которого лежала Хабба, а гребень венчал царский дворец, и пологой возвышенностью, покрытой виноградниками и садами. Здесь и там среди яркой зелени виднелись крыши сараев с давильными прессами и бочками, в коих выдерживался золотистый бранд; на самой же вершине торчала круглая сторожевая башня, сложенная поясами, из розовых и белых камней. Восточнее прибрежные холмы спускались к равнине, тоже покрытой рощами фруктовых деревьев и плантациями виноградной лозы, среди которых стояли селения и несколько малых городов, подвластных Хаббе. Три самых крупных, – Хира, Сейтур и По-Ката, были расположены вдоль Пути Нефрита и Шелка, уходившего в гирканскую степь. Впрочем, участок Великой Дороги, пролегавший по землям хаббатейского царства, был невелик, и не составляло труда одолеть его за день; как и другие цивилизованные страны восточного Вилайета, Хаббатея вытягивалась длинной, но неширокой полосой вдоль плодородного морского берега.

Конана эти географические подробности не интересовали. Он знал лишь одно: если отправиться из Хаббы на восток вечерней порой и бежать всю ночь, то рассвет встретишь уже в дикой степи. Степь, конечно, не лес и не пиктские джунгли, и среди трав труднее укрыться от конных стрелков, но о подобных мелочах он пока не тревожился. Ему случалось бывать на гирканских равнинах, и он помнил, что встречаются там и овраги, и пересыхающие заболоченные реки с поросшими камышом берегами, и большие валуны, след древнего ледника, отступившего к северу. Словом, в степи хватало мест, где удалось бы подстеречь погоню и расправиться с хаббатейскими всадниками.

Сейчас о том задумываться не стоило; сейчас Конан мечтал лишь завладеть своими драгоценными клинками и выбраться из каземата под ристалищем. Но пока что мечты оставались мечтами; он просто сменил одну тюрьму на другую.

Солдаты, сторожившие его на пути к арене Митры, растворили клетку, передав пленника с рук на руки местным стрелкам; затем распахнулись двери в коридор и в темницу. Не успел Конан досчитать до двадцати, как очутился в разгороженной решеткой каморке, вроде той, в которой он отсидел последние дни. Правда, другая половина его нового узилища выглядела обитаемой: кувшин с брандом был опустошен на треть, и рядом с ним стояли два блюда – с фруктами и с медовыми лепешками.

Где же находился сосед? Вне всяких сомнений, на арене, ибо за окном гудела и грохотала колотушками многотысячная толпа и слышался звон металла. В три шага Конан оказался у зарешеченной бойницы и приник к ней, пытаясь разобрать, что творится за клубами взметенного песка. Не в пример голытьбе, посещавшей ристалище Нергала, зрители тут были облачены в богатые или даже роскошные одежды, многие – в белых плащах с широкой синей или зеленой каймой, знаком отличия кинатов, кое-кто – при мечах и в сопровождении слуг. Вдоль рядов сновали разносчики прохладительного и горячительного, торговцы фруктами и сладостями, продавцы амулетов, трещеток, соленой рыбы и жареного мяса; над нижними скамьями были растянуты пестрые тенты, а сидевшие наверху укрывались от жарких лучей послеполуденного солнца зонтами. Но, если не считать всех этих признаков богатства и знатности, нобили в амфитеатре Митры ничем не отличались от черни в амфитеатре Нергала: и тут и там стоял привычный для Конана вой, рев и грохот.

Не обращая внимания на шум, киммериец всматривался в происходящее на арене. Там бились два великана, не уступавших ему ростом. Один, светловолосый и сероглазый, был, похоже, из плененных рыцарей Немедии или Аквилонии, ибо грудь его, плечи и бедра прикрывал доспех, над шлемом с опущенным забралом развевались перья, а в руках сверкал длинный меч. Клинок этот, прямой и обоюдоострый, действительно относился к разряду самых длинных – длинней на свете не было. Немедийские и аквилонские всадники обычно рубили им с коня, ворочая обеими руками, и могли, не наклоняясь, подсечь пехотинцу колени.

Светловолосый тоже держал свой огромный меч в обеих руках и действовал им с отменной ловкостью. Это являлось свидетельством немалого искусства, выносливости и силы, поскольку он не мог передохнуть, положив тяжелое оружие на луку седла; он бил им и колол, наступал и защищался, используя то на манер секиры, то словно копье, то принимая удар противника на прочную гарду, откованную в форме чаши. Казалось, его сверкающий клинок вот-вот вонзится в грудь или плечо врага, снесет ему голову напрочь либо оставит хотя бы кровавую отметину на ребрах.

Но светловолосому попался достойный соперник! Этот полунагой гигант был, конечно, ваниром или асиром – с рыжей бородой и огненной гривой, с мощными мышцами, бугрившимися и перекатывавшимися словно морские валы в бурю, с ногами, напоминавшими дубовые стволы. Он дрался тяжелым молотом на длинной, окованной сталью рукояти с острым шипом внизу. Головка молота с одной стороны была плоской, с другой – вытянутой и слегка изогнутой, как клюв ворона. И следы от этого клюва уже темнели на блистающих доспехах немедийца.

Или, быть может, аквилонца – все равно. Все равно, ибо он проигрывал схватку и мог считаться уже покойником. Конан, понаблюдав недолгое время за двумя бойцами, был столь же уверен в своих выводах, как и в том, что в громовых раскатах над киммерийскими горами слышен голос Крома, Владыки Могильных Курганов.

Оружие асира (несомненно, Сайга, с которым ему предстояло сразиться) казалось потяжелее двуручного меча, но рыжебородый размахивал им с легкостью, чуть-чуть опережая выпады соперника. Конечно, аквилонец был хорош, силен и быстр, но Сайг все-таки превосходил его и силой, и быстротой. И он великолепно справлялся со своим молотом! Он отбивал удары меча то обухом, то вороновым клювом, то рукоятью; когда же сам делал выпад, то оружие неизменно поворачивалось острием к врагу и, если удавалось пробить его защиту, то на панцире аквилонца возникала новая трещина или вмятина. Кое-где по доспехам уже струилась кровь – первый признак того, что рыцарь проигрывает бой.

Молот – коварное оружие, думал Конан, разглядывая асира и стараясь запомнить его приемы. Неопытный воин не выстоит с молотом против меча или топора, а опытный – победит. В клинке и в лезвии секиры мощь словно бы растянута вдоль заостренного края, в боевом молоте она собрана в точку. Один верный удар – и шлем пробит вместе с черепом, либо проломлен панцирь и ребра, либо дыра в набедреннике, и плоть под ним превратилась в кровавую кашу… Да, коварное оружие молот, и не всякий оборонится от него клинком!

Светловолосому это пока удавалось, хоть движения его стали замедленными, а кровавые ручейки все чаще и чаще пятнали доспех. Но асиру, похоже, надоело играть с соперником; внезапно он сделал богатырский замах, и когда меч взвился кверху, чтобы отразить удар, перехватил свое оружие и неуловимым движением вогнал стальной шип на конце рукояти под самое забрало аквилонца.

Или немедийца – теперь это и в самом деле не имело никакого значения. Противник Сайга рухнул на песок, меч его отлетел в сторону; зрители, взревев и потрясая кулаками, вскочили. Эти знатные хаббатейцы не церемонились – хватали у разносчиков подносы с кувшинами, фруктами да сладостями и в восторге метали на арену. Следом полетели серебряные браслеты и цепи, целые жаровни с мясом, зонты и шелковые шарфы. Победившему праллу все это было ни к чему; по обычаю он мог взять что-то из еды либо питья, а все остальное доставалось служителям и стражам арены.

Сайг, бросив свой молот на труп побежденного, вылил в глотку кувшин вина, потом схватил жареную баранью ляжку и неторопливо направился к двери. Крепкие зубы его рвали мясо, челюсти работали без передыху, залитая потом и жиром волосатая грудь лоснилась.

Таким он и появился в камере – с куском мяса во рту, с полуобглоданной костью в руке. Не одарив Конана ни взглядом, ни словом, асир опустился на скрипнувший под его тяжестью топчан, прожевал кусок, запил добрым глотком бранда и, не глядя, швырнул остаток бараньей ноги на половину Конана. Киммериец тоже промолчал, поднял кость и переправил ее обратно. Но, я отличие от Сайга, он глядел, куда бросает, и потому метательный снаряд угодил асиру прямо в лоб.

Раздался жуткий рев. Рыжебородый вскочил, потрясая кулаками, и бросился к решетке. Казалось, она не выдержит столь мощного напора, однако толстые железные прутья хоть и дрогнули, но устояли. Асир просунул между ними руку, словно пытаясь дотянуться до Конана, стоявшего у противоположной стены, стиснул огромный кулак и погрозил обидчику. Кулак, размером с небольшую дыню – из тех, что выращивают в Туране – раскачивался в пяти локтях от киммерийца, и Кован, не выдержав соблазна, плюнул. С достаточной меткостью, надо заметить.

Рев внезапно прекратился. Перестав трясти решетку, асир вернулся к столу и своему ложу. Он словно бы успокоился, и Конан отметил эту внезапную смену настроения, характерную для северян: они легко впадали в ярость, но с той же быстротой ее огонь угасал, сменяясь холодным и мстительным расчетом. В таком состоянии асы и ваниры были наиболее опасны.

Сайг, казалось, что-то задумал. Он то косился на соседа, защищенного неприступной решеткой, то с сомнением разглядывал находившиеся на столе кувшины с водой и остатками бранда, и две глиняные тарелки – с огрызками яблок, полуобъеденной гроздью винограда и десятком медовых лепешек. Наконец асир отвернулся от стола, шагнул к двери и грохнул в нее кулаком, подзывая служителей.

– Мяса! Мяса, вороний кал! Мяса, порази вас Имир! И побольше! Целое блюдо!

Голос у него был басистым и гулким, напоминавшим звуки боевых асирских рогов. Конан поморщился; у него заложило уши.

Затем он стал с интересом наблюдать, как приотворилась дверь, как в щель просунули овальное блюдо с исходившим паром барашком, как Сайг принял его, грохнул на стол и с хрустом выломал две задние ноги. Конану было еще неясно, что собирается делать рыжебородый, и потому дальнейшие события застали его врасплох. Сайг вцепился зубами в мясо, отодрал по куску с одной и другой бараньей ляжки, а затем метнул их – так ловко и быстро, что киммериец не успел увернуться.

Одна нога попала ему в плечо, другая мазнула по щеке. Асир с издевкой захохотал. Конан, отправив оба метательных снаряда обратно (без особого успеха, потому что Сайг был начеку), скрипнул зубами и подошел к двери. Теперь пришла его очередь стучать, звать стражей и требовать мяса, но заказал он не баранину, а бычью ногу. Ведь кости у быка куда увесистей, чем у жалкого барана!

Когда обед был доставлен, Конан запустил им в Сайга, едва не своротив тому челюсть. Заодно его метательный снаряд сбросил на пол кувшины с водой и брандом, а также блюда с фруктами и лепешками. Асир не остался в долгу, и некоторой время по камере летали самые разнообразные предметы: бараньи и говяжьи кости, огрызки яблок, осколки глиняной посуды, бесформенные комья, хлебного мякиша – словом, все, что пролезало меж прутьев решетки.

Наконец, сдирая медовую лепешку со скулы, Конан прорычал:

– Рыжая шкура! Ублюдок!

Сайг не задержался с ответом, рявкнув:

– Медвежье дерьмо!

– Моча черного верблюда!

– Киммерийский козел!

– Отрыжка Нергала!

– Протухшая свинья!

– Волосатый недоумок!

– Вонючий червь!

– Смрадный пес, сын пса!

– Нужник Крома!

– Имирово отродье!

– Шакалья задница!

– Потомок шелудивого осла!

Так они переругивались некоторое время, а когда запас проклятий истощился, перешли к угрозам.

– Моя секира еще почешется о твою шею, киммерийская вошь! – пообещал асир.

– Почешется, и только! А вот твою печень я вырву и швырну псам! – Мою печень?! Чтоб тебя бешеный волк обмочил! Тебе, крыса, никогда не добраться до моей печени!

– Это сделает мой клинок, тупоголовый.

– Твоим клинком только в заду у кабана ковырять!

– Верно! В заду у рыжего вонючего асирского кабана! Мне, знаешь ли, все равно, где сделать дырку, чтоб поглядеть на твою печень: в брюхе или в заднице.

– Глядеть-то будет нечем! Вышибу тебе гляделки молотом, да заодно и череп сворочу!

– Свой побереги, асирская обезьяна! Сайг приблизился к решетке, обхватил прутья ладонями и попробовал просунуть меж них голову. Голова не проходила. Она была слишком огромной, и прутья уперлись в скулы и виски. Если б Сайг все же ухитрился продвинуть ее хоть немного вперед, то наверняка потерял бы уши.

– Эй, киммериец, – сказал он, внезапно понизив голос. – Иди-ка сюда, приятель, я тебе что-то расскажу.

Конан шагнул к решетке, тоже вцепился в нее и устремил мрачный взгляд на рыжего. Надо сказать, что к северянам, ванам и асам, он не питал особой неприязни; были среди них у Конана и враги, и друзья, и даже побратимы – вроде Ньорда и Хорсы или Эйрима Высокого Шлема, ванирского вождя. Но этого асира, этого великана с нелепой собачьей кличкой Сайг, он ненавидел от всей души. А как же иначе? Ведь Сайг был первопричиной всего, что случилось в кабаке «Веселый Трот»: из-за этой рыжей шкуры туранцы продали его, Конана, а хаббатейский царь Гхор Кирланда, громоносный ублюдок, купил себе нового пралла для развлечений и забав! Царя Конан тоже ненавидел, хоть и не видал его ни разу, но Сайга он ненавидел больше. По крайней мере, в данный момент.

– Слушай-ка, чего я тебе скажу, – повторил асир, обдавая Конана густым винным запахом. – В этом гадюшнике, в этом жабьем болоте я – первый! Первый! Понял? Был я здесь первым, первым и останусь… Да, останусь, сколько бы вонючих киммерийцев не грозили вырвать мою печень. Конец всем один – молот в висок, секира в брюхо! А чтоб порадовать хаббатейских свиней, я еще и спляшу на твоих кишках.

– Клянусь Кромом, свинья на то лишь и годится, чтоб радовать других свиней, – Мрачно ухмыльнулся киммериец. – Смотри, как бы не поскользнуться во время плясок!

Тяжело дыша, Сайг уставился на него. Кулаки асира и киммерийца стискивали одни и те же прутья решетки, между лицами их и оскаленными зубами было не больше локтя.

– ты видел меня на арене? – с угрозой поинтересовался Сайг. – Видел, куда я наладил того дуболома с мечом? Туда же и ты пойдешь, приятель.

– Тот дуболом, похоже, был из аквилонцев? Или из немедийцев? – Брови Конана вопросительно приподнялись.

– Из немедийцев. Говорили, знатный рыцарь из-под Нумалии… попал в плен, когда ходил в Замору… не то за девками заморскими его понесло, не то за монетой… Ну, схватили его и продали сюда. А тут дуболом попал под мой молот! И долго я с этой немедийской немочью не провозился! Как считаешь, а?

– Не провозился, – подтвердил Конан. – Но разве я похож на немедийскую немочь? – усмехнулся он и, не дождавшись от асира ответа, заключил: – А потому гулять тебе, Сайг, без печени или без головы. Смотря по тому, что ты больше ценишь.

– Сайг? Ты назвал меня Сайгом? – Губы рыжебородого гневно искривились, потом взгляд его скользнул по многочисленным шрамам, пятнавшим торс Конана, и в серых глазах зажглись зловещие огоньки. – Тебе, я вижу, довелось пошататься в разных краях, киммерийский стервятник? – пробурчал он.

– Довелось, рыжая плесень.

– А не слышал ли ты имени Сигвара Бешеного?

– Не слышал. А тебе не говорили про Конана Киммерийца?

– Не говорили. Видать, тот Конан невелика птица… А Сигвара Бешеного знают и в Асгарде, и в Ванахейме, и в Гиперборее… Знают, и боятся! И ты бойся, потому как я Сигвар и есть! Сигвар Бешеный, прозванный хаббатейскими жабами Сайгом!

Конан презрительно сплюнул.

– Если ты, промороженный зад Имира, такой великий воин, как же угораздило тебя попасть на арену к жабам?

– Так же, как и тебя, кромово охвостье!

Несколько мгновений они мерялись яростными взглядами, потом Сайг наступил Конану на сапог. Киммериец ответил ударом в пах и отскочил от решетки, заставив рыжебородого взреветь от бессильного гнева.

Знакомство состоялось.

* * *

Прошло три или четыре дня. Теперь Конан понимал, зачем их с Сигваром посадили в одну камеру, разделенную решеткой на две половины. В том заключался глубокий смысл: соперники могли рычать друг на друга днем и ночью, кидаться костями и сыпать проклятьями, распаляя ненависть и наливаясь злобой. Их не собирались стравливать сразу; неприязнь должна была созреть, чтобы грядущий бой превратился в бескомпромиссную демонстрацию силы и звериной жестокости. Пока же каждый из фаворитов мог следить в окошко, как бьется его будущий противник – и гневно реветь, стискивая громадные кулаки. День за днем они швыряли друг в друга фекалиями и обглоданными костями, да обменивались ругательствами: Сайг поносил киммерийцев и Крома, называя его кастратом, Конан осыпал проклятьями рыжих псов-асов и глумился над Имиром, Иггом и прочими богами северян.

Однажды утром он заметил, что асир словно бы дожидается его пробуждения. Когда киммериец открыл глаза, Сайг, усевшись на своей лежанке, начал вычесывать пятерней кости из бороды, удаляя остатки вчерашней трапезы. Затем взгляд его обратился к кувшинчику с брандом. Отхлебнув пару глотков золотистой жидкости, Сайг нежно погладил сосуд и сказал:

– Да будет с тобой благословение Митры, приятель! Ты настоящий друг, с горячей душой и золотым сердцем, и ты всегда готов дать мне капельку радости. Клянусь бородой Имира, и я хотел бы тебя потешить! Вот только как? – Он задумчиво поковырял в зубах обломанным ногтем. – Пришла мне тут на ум одна история… Пожалуй, я тебе ее расскажу, а ты слушай, дружище, и постарайся не опустеть, пока мы с ней не закончим.

Сайг глотнул вина, покосился на соседа и, убедившись, что тот навострил уши, начал:

– Говорят, что Сигвар Бешеный из усадьбы Хосебю лучший воин в Асгарде. Сам я про то судить не берусь, но видит Игг и видит Имир, что с той поры, как минуло Сигвару семнадцать весен, ни один боец не побеждал его в схватке на мечах, секирах или молотах, и ни один хвастун, даже из киммерийских краев, не унес от него голову целой. Стрелять из лука Сигвар тоже был мастак: попадал в кольцо с полусотни шагов, а стрелы пускал так быстро, что летели они одна за другом подобно косяку серых гусей. Так что правду говорили люди, называя Сигвара лучшим воином в Асгарде.

– Люди много болтают, – произнес Конан, уставившись в потолок. – И не всем их россказням стоит верить.

Сайг, словно не слыша, погладил пальцем горлышко стеклянного кувшина.

– Ну, парень, вот что однажды случилось с Сигваром. Собрался Сигвар в поход. Не за рабами и не за вином, не за монетами или еще там за какими сокровищами. Добра у Сигвара хватало, и на кой сдались бы ему лишние бездельники-рабы или мешок с золотом? Нет, у Сигвара была забота поважней! В ту пору прохудился у него меховой плащ, а где возьмешь новый? Известное дело, в Киммерии… Ну, не плащ, так шкуры для плаща!

Иные делают плащи из волка либо медведя и хвастают тем, что завалили клыкастых зверей. Иные, послабже духом, пускают на плащ баранью шкуру или оленью, а кто особенно богат, льстится на черную лису, на бобра, на выдру и соболя. Сигвар же был не хвастлив, духом не слаб, и хоть имелось у него немалое богатство, в плаще ценил прочность и теплоту. А что прочней и теплей козлиной шкуры?

Потому-то он и собирался в Киммерию, ибо там водятся лучшие козлы. Забавная страна, вороний кал! Полно в ней козлов, и о двух ногах, и о четырех, и двуногие пасут четвероногих, потому как ничего больше не умеют. Ни за меч взяться, ни за весло, ни за молот… Козлы одним словом, чтоб их шелудивый волк обмочил! – Козлы-то козлы, – произнес Конан, – да с острыми рогами!

– Вот и собирался Сигвар те рога обломать, а шкуры ободрать, – невозмутимо продолжал асир, – Прослышав о походе, набежало к Сигвару множество людей, множество крепких воинов – из тех, что медведю глотку перегрызут да с медведицей переспят…

– Переспят, как же! – усмехнулся Конан. – Всем ведомо, что у асов в штанах сосулька с бороды Имира. Какая с нее медведице радость?

– О том надо бы спросить медведиц! По сию пору они всегда довольными оставались, – заверил Сайг кувшинчик с брандом и, присосавшись к горлышку, опустошил сосуд наполовину. – Ну, как я говорил, набежало в Хосебю столько людей, что Сигвар даже удивился: то ли у всех разом плащи из козлиных шкур прохудились, то ли тоска взяла по козлиному мясу, то ли каждый захотел прибить на стену козлиные рога. Словом, собрал Сигвар дружину, пять раз по десять бойцов, и отправился на юг, к горам, чтобы пощипать киммерийские стада.

Киммерийцы, известное дело, трусливый народ: равнин не любят, прячутся среди скал и камней вместе со своими козами и козлами. Кроме коз, есть у них бог Кром, тупой, как обух секиры, и наверняка кастрат. Какой-нибудь недоумок, медвежье дерьмо, удивился бы, почему? Да асирам все ясно! Взять, скажем, Игга… Полно сыновей у него, младших богов, и от смертных женщин, и от ведьм пурги, стужи да поземки… А у владыки Имира есть и сыновья, и дочери, прекрасные снежные девы…

– Потаскухи! – рявкнул Конан. О встречах с имировым потомством у него сохранились самые неприятные воспоминания.

Сайг и ухом не повел – видно, честь дочерей Имира он отстаивать не собирался.

– Вот я и говорю: повел Сигвар своих людей через горы, в страну козлов и кастратов, – продолжал асир. – Нашли они одну деревушку, окружили ее, да и ударили мечами и секирами о щиты! Гром прогремел над горами, и киммерийские пастухи, не приняв боя, стали разбегаться кто куда – навроде крыс, завидевших пса-крысодава. Ну, люди Сигвара их не трогали; им двуногие козлы были ни к чему… разве что самые молоденькие козочки. Козочки-то как раз и не убегали, потому как где бы еще нашлись для них такие молодцы, вроде Сигвара и его людей? Нигде! А значит, спустя урочное время, родились бы у тех козочек не черные козлята, а золотистой масти…

Конан скрипнул зубами. Разумеется, Сайг хотел разозлить его своими поносными баснями и врал напропалую, ибо всякий желавший ободрать шкуры с киммерийских коз сперва бы познакомился с зубами киммерийских волков. Может, толкуя с кувшинчиком, асир и впрямь вспоминал о каком-то походе в Киммерию, но уж речи о разбежавшихся пастухах были бесстыдной ложью. Такой же, как сказки о козочках, готовых лечь под асиров! Такой же, как гнусные слова о Кроме!

Протянув руку, он нашарил под топчаном увесистую кость, остаток прежних побоищ, и ловко метнул ее. Раздался жалобный звон стекла, во все стороны брызнул золотистый бранд, а Сайг, прервав свою историю на полуслове, отшатнулся, прикрывая лицо ладонями.

– Видишь, рыжая шкура, – сказал Конан, – кувшин-то раскололся, не снес твоих речей. А все потому, что в мире есть три вида вранья: одно – простое, другое – наглое, а третье – бред пьяных асиров. Его и винному кувшину не пережить, хотя был бы он сделан из бронзы, а не из стекла.

Сайг горестно обозревал разбитый сосуд и лужицу вина на полу. Потом глаза асира сверкнули и, стиснув кулаки, он пробормотал:

– Порази тебя Имир! Когда мы встретимся на арене, воронья башка, я не стану тебя сразу убивать. Я выпущу из тебя ведро крови… в десять раз больше, чем пролитого тобой вина!

– А я убью тебя сразу, – ответил Конан. – Кровь лжеца смердит… Зачем мне ее нюхать?

* * *

Но битва между двумя северянами, о коей толковали на улицах и базарах Хаббы, в ее кабаках и дворцах, в лавках и мастерских, у морских пирсов и торговых складов, должна была состояться еще не скоро. Пока что они с завидным постоянством рубили головы противникам, а хаббатейцы, разделившись на партии почитателей бойца из Астарда и бойца из Киммерии, вели счет победам своих кумиров, предвкушая их грядущий поединок.

В один из дней Конану выпало драться с очередным чернокожим воином, не то из Куша, не то из Дарфара, а может быть из Кешана, Пунта или Зембабве. Покончив с ним, киммериец отодрал клок материи от набедренной повязки побежденного, вытер кровь с мечей и, прежде чем сунуть их в ножны, осмотрел клинки, как делал уже не раз. На голубовато* стали не было ни щербинки, ни зазубринки – удивительно, если вспомнить, сколько этим клинкам уже пришлось потрудиться в Хаббе! В ярких солнечных лучах металл поблескивал холодно и угрожающе, и киммерийцу казалось, что он держит две застывшие струи чистейшей влаги, чудесным образом отделившиеся от горного водопада. Нежно приласкав их загрубелой ладонью, Конан сунул клинки в ножны и со вздохом передал подошедшему служителю.

Вокруг него вздымались стены амфитеатра Митры. В узких зарешеченных окошечках, что тянулись понизу, у самого песка, можно было разглядеть лица невольников-праллов, следивших за боем и наверняка гадавших, кому из них придется вскоре умереть от меча киммерийца или от секиры рыжебородого аса. Над стеной, окружавшей овал ристалища, ярусами уходили вверх скамьи, переполненные беснующимся народом; как всегда, на арену летели фрукты, сладости, шарфы, трещотки и прочее добро. Конан, равнодушно оглядев зрителей, сплюнул и сделал шаг к выходу. Вдруг что-то задело его по плечу – что-то округлое, не слишком твердое и не слишком мягкое, золотисто-румяное, ароматное, сочное.

Персик! Как тогда, на арене Нергала! А вот и второй!

Он быстро вскинул голову, успев проследить, откуда брошен плод. С пятого яруса над дверью, ведущей с ристалища в кольцевой коридор – над той самой дверью, в которую он собирался пройти. Там устроились три девушки – черноволосая и черноокая Лильяла и обе ее подружки из «Веселого Трота», светленькая и рыженькая. Персики, похоже, метала рыжая.

Увидев, что Конан заметил их, все три красотки вскочили. Светловолосая и рыжая, изображая бурный восторг, что-то вопили и размахивали руками, не забывая забрасывать Конана персиками. Но черноглазая Лильяла глядела на него хоть и без слез, но с прежней печалью во взоре и даже какой-то серьезной многозначительностью. Отметив это, Конан замедлил шаги и был вознагражден – перед самой дверью, у которой киммерийца поджидали стражи, ему в руки упал пряник с изюмом, испеченный в форме рыбки. Вне всякого сомнения, бросила его Лильяла.

Конан стиснул лакомство в кулаке и с невинным видом уставился на старшего охранника, коренастого хаббатейца в шлеме с пестрым пером. Тот ухмыльнулся.

– Ты, варвар, вроде бы не любишь сладкого?

– Не люблю, видит Кром. Мне пришлась по нраву красотка, пожелавшая бросить угощение.

Страж снова скривил жабий рот в ухмылке.

– Ну, пряник в миске не заменит девки в постели! Правда, если постараешься, то сможешь ее заполучить.

– Это как? – Конан вопросительно приподнял бровь.

– Наш громоносный владыка повелел, чтоб ты дрался с Сайтом через три дня. Ясно? Ну, коль прикончишь рыжего, потешишь царя, то получишь и награду. Может статься, эту девку к тебе и приведут.

Конан кивнул и молча правился в свою камеру – мимо двери караульной, где угощались вином с полдюжины стражей, и мимо прочих дверей, за которыми сидели подневольные бойцы. Все двери тюремных каморок были украшены тяжелыми замками величиной в два кулака, и вышибить их не удалось бы даже вендийскому носорогу – жуткому зверю, известному своей силой и свирепостью. Под бдительным надзором стражей Конан переступил порог своего узилища, дверь закрылась за ним, грохнул засов и сразу заскрежетал ключ, поворачиваясь в замке.

Киммериец покосился на Сайга. Асир делал вид, что продремал на своем топчане с самого утра, совсем не интересуясь схваткой, только что отбушевавшей на арене. Конан, пнув разделявшую их решетку, позвал:

– Эй, мешок с дерьмом Нергала! – Чего тебе, киммерийский козел?

– Через три дня будем драться, рыжий кабан.

– Это кто сказал?

– Стражник. Царю охота на нас поглядеть.

– Не на нас, а на меня, – уточнил Сайг. – На то, как я нарежу ремней из твоей шкуры.

– Свою печень побереги, – буркнул Конан и повалился на лежак.

Он стиснул пальцы, и пряник в его кулаке рассыпался мелкими крошками и ягодками изюма, но под остатками этой мягкой массы ощущалось нечто твердое и шершавое, слегка царапавшее ладонь. Конан, выворачивая шею, вновь взглянул на Сайга – тот лежал лицом к стене, спиной к решетке, и либо дрых, либо думал свои думы. Может, предавался воспоминаниям о походе в Киммерию, теплых шкурах киммерийских козлов и нежной коже киммерийских козочек.

Крошки и изюм посыпались на пол, за топчан; твердая пряничная начинка жгла ладонь раскаленным угольком. Конан чуть-чуть разжал пальцы и не смог сдержать торжествующей улыбки. Плоская ребристая железка с заостренными краями… небольшая, обломанная с одного конца… надежная и прочная даже на ощупь…

Кусок напильника, которым затачивают ножи и клинки!

Киммериец перевел дух и сунул драгоценный подарок под ковер, покрывавший топчан. Три девичьих лица встали перед ним: печальное и нежное – Лильялы, веселые и оживленные – светловолосой и рыженькой. Верно сказано, – подумал он, – кому благоволят женщины, тому благоволят и боги! Видать, сам Митра послал ему этих девушек – а значит, Подателю Жизни угодно, чтоб он добрался до потухшего вулкана, к Наставнику, повелителю молний… Ну, так тому и быть!

Конан растянулся на ковре, ощущая под лопаткой маленький твердый бугорок. Хвала Митре и Крому, скоро все решится! Совсем скоро! Через три дня он перепилит решетку, перебьет ночную стражу, разыщет свои мечи и удерет. Умчится в степь, к высокому плоскогорью Арим, к Селанде и Дамасту! Но до того он должен выпустить кишки из Сигвара Бешеного, из этого недоумка Сайга, Который сделался теперь последним препятствием на пути к свободе.

Он задремал, размечтавшись о том, как всадит в рыжебородого асира свои клинки: левый – в глотку, правый – в живот. Он покажет ему, что у киммерийских козлов есть не только теплые шкуры, но и острые рога!

* * *

Однако человек предполагает, а бог располагает. Правду говорят, что первейший в мире боец должен опасаться не второго по силе, а какого-нибудь деревенского увальня, разучившего десяток приемов с мечом и секирой. Иными словами, никакое искусство не защитит от удара, нанесенного рукой судьбы.

На следующий день Сайг дрался с довольно неуклюжим шемитом из Эрука, и клинок противника оцарапал ему бедро. Легкая рана, и шемит, разумеется, поплатился за свою дерзость головой, но поединок двух великих бойцов было решено отложить. Царь желал, чтобы они явили себя на ристалище во всем блеске, а потому каждому полагалось сберечь и силу свою, и здоровье. А чтоб не допустить второго такого же печального события, Конана оставили в покое и больше не выгоняли на арену – на все время, пока Сайгу врачевали его царапину. Лечение, предписанное асиру местными целителями, было на диво простым: полкувшина бранда – на рану, полкувшина – внутрь.

Эта история стоила Конану пары бессонных ночей, Наполненных грустными размышлениями. Он неплохо разбирался во всевозможных ранах и знал, что царапина у Сайга на бедре затянется через три-четыре дня. Ну и что с того? Может пройти еще целый месяц, пока лекаря не решат, что асир здоров и способен сражаться ничуть не хуже, чем раньше. Лекаря не будут рисковать головами и не станут торопиться, что бы ни говорил их подопечный, как бы он ни уверял в своей готовности к бою; в результате дело затянется на месяц. Или на два.

Но Конан не желал ждать так долго! С другой стороны, не мог же он пилить решетку на глазах проклятого асира! Эти думы потянули новую цепочку размышлений; теперь Конану начало казаться, что Сигвар Бешеный не такой уж мерзавец и хвастун, а, быть может, вполне достойный и отважный воин, жертва несчастливых обстоятельств, в которых очутился и он сам. Случись им встретиться на воле, они, вероятно, стали бы соратниками и союзниками; они опустошили бы немалое число винных кувшинов и облегчили бы вместе немало толстых кошельков. Почему бы и нет? Они были так похожи друг на друга! Оба в одинаковых годах, оба поскитались по свету, оба уважали силу острого клинка и крепкий кулак… Так стоило ли им, как распоследним олухам, пачкать арену собственной кровью на потеху хаббатейскому люду? Ведь оба они питали к Хаббатее самую жгучую неприязнь! Может, проще замириться, распилить решетку и удрать вдвоем?

Идея была неплоха, однако Конан сильно сомневался, что рыжебородый асир воспримет ее с энтузиазмом. Сайга, как в всех северян (разумеется, кроме киммерийцев), отличало непрошибаемое упрямство; в одних ситуациях оно могло своротить горы, в других – переправить своего обладателя прямиком на Серые Равнины. И, чтобы не сделаться спутником тупогового аса в этом последнем путешествии, надлежало действовать с известной тонкостью – и уж во всяком случае, не спеша.

Итак, после своих ночных раздумий, Конан решился приступить к делу. Для начала он перестал обстреливать Сайга обглоданными костями, персиковыми косточками и огрызками яблок, что было весьма благородно с его стороны, так как асир не мог уворачиваться с должной ловкостью из-за больной ноги. Еще он попытался завести с ним разговор, но Сигвар отвечал лишь грязными ругательствами да обещаниями ободрать шкуры со всех киммерийских козлов, кои окажутся в Хаббе и ее окрестностях. Наконец Конан, выведенный из терпения, сказал:

– Доводилось ли тебе бывать в Стигии, рыжий ублюдок?

– Это на юге, вороний кал? Там, где живут черные с перьями в заднице?

Конан поморщился.

– На юге, но живут там не черные, а смуглые, вроде хаббатейцев, только с носами крючком. Черные селятся еще дальше, за Стигией, и они втыкают перья не в задницы, а в волосы на голове. Разве ты, болван, никогда не видел на ристалищах Хаббы кушитов и дарфарцев? И не помнишь, где у них были перья?

– Не помню, медвежье брюхо! Я им глотки резал, а не на перья глядел!

– Ну, Нергал с ними, с перьями… Мы ведь толковали о Стигии, так?

– Это ты толковал. А я бы лучше перемолвился с тобой топором да молотом.

Но было заметно, что Сайг непрочь поболтать. Его снедала скука; а в эти дни, когда он не мог сражаться на ристалище, скука давила еще сильней, переходя в тоску. Единственным средством пригасить ее был бранд, который Сигвар гораздо чаще лил в глотку, чем на рану.

– Так что там о Стигии? – спросил он, стараясь не выказать своего любопытства. – Я в ней не бывал, но слышал, что эти черные – или смуглые, обмочи их волк! – совсем безголовый народ: молятся змеям и приносят им в жертву красивых девок.

– Не змеям, а Змею, проклятому Сету, – пояснил Конан. – Стигия лежит за рекой, а с севера к ней подступают владения Шема и Турана, двух стран, с коими стигийцы бьются много лет… может, много веков… кому про то известно? Но Шем и Туран тоже сражаются друг с другом.

– А как же иначе? – заметил Сайг, причесывая бороду пятерней. – Все сражаются! Все воюют, ибо каждый хочет выглядеть не жалким и слабым, а грозным и сильным. Во всяком случае, не слабей соседа, – добавил он, метнув многозначительный взгляд на Конана.

Киммериец, не опуская глаз, произнес:

– Теперь послушай, приятель, что говорят в Стигии о тех сражениях: когда шемиты и туранцы разбивают друг другу лбы, стигийский змей довольно облизывается… Понял?

Асир покачал головой.

– Не понял. Нет, не понял, к чему ты речь ведешь, киммерийский стервятник! Какое мне дело до Шема, Турана и этой Стигии? До всех их свар? Вот если б ты рассказал, как девок скармливают змею, я, быть может, и послушал… К примеру, сколь велик тот змей и глотает ли он девку целиком, либо ее вначале рубят на куски? И кто берется за такую гнусную работу? Колдуны, жрецы или…

– Закрой пасть, тупоголовый! – Конан, потеряв терпение, грохнул по столу кулаком. – Если ты не понял про Шем, Туран и Стигию, то я скажу яснее: ас с киммерийцем дерутся, а Хабба хохочет! Теперь понятно, рыжий недоумок?

Против обыкновения, Сайг не ответил ругательством на ругательство, а встал, слегка прихрамывая подошел к решетке и пристально уставился на Конана. Потом в серых его глазах зажглись насмешливые огоньки, рот растянулся в усмешке, а могучая лапа начала оглаживать густую бороду.

– Сдается мне, – промолвил асир, – что ты боишься скрестить со мной оружие, киммериец. Или я не прав?

– Не прав. – Конан тоже шагнул к решетке, и теперь соперники стояли в полутора шагах друг от друга. – Не прав, мохнатый осел! Я только не хочу сражаться на потеху хаббатейским жабам. А вот в степи, один на один, мы могли бы выяснить, у кого крепче поджилки.

– В степь еще нужно попасть, – задумчиво протянул Сайг и бросил взгляд на зарешеченное оконце.

Внезапно Конан решился, Сделав три больших шага, он присел рядом с топчаном, сунул руку под ковер и извлек на свет обломок напильника. Потом протянул его асиру на раскрытой ладони – так, чтобы сосед смог разглядеть это сокровище, способное проложить им обоим путь к свободе.

Сигвар, нахмурив кустистые рыжие брови, уставился на узкую темную полоску; одна его рука стискивала решеточный прут, другая терзала бороду. Наконец он хмыкнул и поднял глаза на Конана.

– Это что за дрянь?

– А ты не видишь? Такой штукой кузнецы затачивают клинки. Она режет железо, медь и бронзу… Конечно, если потрудиться как следует.

– А! – Сайг снова бросил взгляд на окно. – Теперь я понимаю, к чему ты завел разговор про Шем, Туран и стигийского змея, который облизывается… Вы, киммерийцы, большие хитрецы, очень бо-олыпие! Ты мог бы сказать проще, воронья башка: давай, Сайг, перепилим решетку и удерем! Только-то и делов!

Давай, Сайг, перепилим решетку и удерем, – скрипнув зубами, повторил Конан. – Удерем в степь, а там, если хочешь, сведем счеты.

Брови асира полили вверх, потом зубы его блеснули в усмешке. Несколько мгновений он всматривался в лицо киммерийца и вдруг произнес то, чего Конан никак не ожидал:

– А какие между нами счеты, парень? Чего мы не поделили? Пирогов, которые хаббатейские свиньи швыряют нам? Так забери себе их все! Мне не жалко!

– При чем тут пироги? Ты оскорблял Крома и киммерийцев!

– А ты – Игга и Имира! И весь Асгард!

– Врешь, рыжий! – Конан гневно вскинул кулак с зажатым в нем напильником. – Я говорил худые слова не про весь Асгард, а про кое-каких хвастунов, что живут там! А Асгард… что Асгард… страна как страна! У меня там и побратимы есть, знатные воины, не тебе чета!

– Это кто же? – с вызовом прищурился Сигвар.

– Ньорд и Хорса! Слышал о таких?

Асир кивнул и в тягостном раздумьи уставился на носки своих сапог. Казалось, в душе его здравый смысл борется с тщеславием и самомнением, разум сражается с упрямством, надежда обрести свободу бьется с гордыней. Губы его подрагивали; не то он шептал про себя проклятья, не то прикидывал все преимущества и потери от союза с киммерийцем.

Наконец Сайг пришел к какому-то решению; лицо его посветлело, морщины на лбу разгладились. Прочистив горло, он сказал:

– Пожалуй, твой Кром не такой уж плохой бог. Хоть у него и нет потомства…

– Считай, что я – его сын! – рявкнул киммериец.

– Ну, если ты так говоришь… – Сигвар погладил бороду. Несколько мгновений они глядели друг на друга, и внезапно Конан почувствовал, что асир готов уступить. Напильник и желанная свобода были слишком весомыми аргументами, чтобы продолжать ссору из-за такой мелочи, как боги. Тем более, что ни Кром, ни Имир и Игг со всеми их дочерьми и сыновьями, не собирались вытаскивать пленников из хаббатейского узилища. Эти божества обитали на севере, в горах Киммерии, на снежных равнинах Асгарда и Банахейма; здесь же, в Хаббе, властвовал шестирукий трехголовый Трот. И ни один из его ликов не сулил киммерийцу и асу ничего хорошего.

– Значит, ты предлагаешь перепилить решетку и удрать, – буркнул Сигвар. – Что ж, неплохая мысль… Еще день-другой, и моя нога будет в порядке… Я тебя не задержу.

– Значит, договорились, рыжий кабан?

– Договорились, медвежье брюхо!

На этот раз ругательства прозвучали без злобы: так, дань привычке и гордыне. Затем Сайг повернулся к своему лежаку и сказал:

– Буду спать. Во сне раны заживают быстрее.

– Эй, постой! – Конан тряхнул решетку. – Скажи-ка, а тот поход в Киммерию, о котором ты болтал – это было на самом деле?

– Было, да… года три назад.

– Ну, и чем все кончилось? Раздобыли вы шкуры? Сайг внезапно ухмыльнулся и, потянувшись к кувшину с брандом, отхлебнул добрый глоток.

– Нет, не раздобыли. Сказать по правде, мы чуть не расстались с собственными, угодив в засаду… – Он помолчал и добавил: – Ну, было же сказано мной – вы, киммерийцы, хитрый народ!

* * *

С тем, что не под силу одному, справятся двое: на следующий день они разогнули прутья в решетке, разгораживавшей камеру, и Сигвар проник на половину Конана. Он двигался уже совсем уверенно; рана на бедре затянулась, подернулась нежной кожицей и не требовала ежедневных промываний жгучим брандом. Теперь асир пользовал напиток лишь по прямому назначению – лил в глотку.

Они решили пилить оконные прутья во время поединков на ристалище. Ночью и днем, когда праллов выводили на прогулку, это было бы невозможным; как ни остерегайся, как ни осторожничай, а железо будет скрипеть и визжать под напильником, подавая сигнал охране. Но во время схваток, когда звенит оружие, когда вопли разгоряченной толпы наполняют овальную чашу амфитеатра, когда внимание стрелков приковано к арене, когда под ногами сражающихся вихрится песок – в это время удалось бы не только перепилить железные прутья, но и переделать их в ножи, если б у пленников имелись молот и наковальня.

Резать обломком напильника толстые железные прутья – нелегкий труд, но Конан и Сигвар были сильны и работали попеременно. Один пилил, другой развлекал труженика всякими историями; и было в этих рассказах много сходного, много говорившего о том, что оба они – с одного поля ягоды, и неважно, как называется то поле – Киммерией или Асгардом. Постепенно лед недоверия таял, а дело двигалось; перерезанные прутья падали на пол один за другим, а камень под ними покрывался тонким слоем опилок. Так они работали два или три дня, каждый раз тщательно сметая опилки наружу и перемешивая их с песком, до которого удавалось дотянуться сквозь оконце. Выпиленные прутья Конан вставлял назад, укрепляя их хлебным мякишем и бараньим салом, так что заметить ущерб, нанесенный решетке, было бы нелегко.

За эти дни он многое узнал о Сигваре Бешеном – и, прежде всего, о том, как асир очутился на ристалищах Хаббы. По словам Сайга, он с десятком приятелей подрядился охранять заморанских купцов, торговавших тканями и драгоценными резными амулетами из яшмы, малахита и других камней. Каравэн их покинул Шадизар, благополучно (если не считать пары стычек с разбойниками) перевалил через Кезанкийские горы и в назначенное время прибыл в Султанапур, большой и оживленный туранский порт на берегах Вилайета. Здесь купцы зафрахтовали судно, ибо в намерения их входило пропутешествовать на юг вдоль морского берега, посетив по дороге все крупные туранские города – Аграпур, Шангару и Хоарезм.

Но после Аграпура их постигла неудача: во время страшной бури, какие случаются на просторах Вилайета, корабль отнесло к востоку и сильно потрепало. Мачта сломалась и, падая, пришибла нескольких матросов и стражей; Сигвара задело реей по голове, и он провалялся без сознания целых два дня.

За это время корабль успел сменить хозяев. Вилайетские пираты, прятавшиеся в прибрежных бухточках Ксапура и других мелких островков, имели прибыльный обычай прочесывать морские воды после штормов и бурь, собирая богатый урожай на полузатопленных и разбитых купеческих судах. Барк, на котором плыл Сигвар, попал в лапы Кайдура Кривозубого, который обычно не церемонился с пленниками, спуская их за борт. Но на сей раз он явил милость; до Хаббы было недалеко, и Кайдур решил, что глупо топить живой товар, стоивший немалых денег на хаббатейских невольничьих рынках. Так Сигвар Бешеный и очутился на ристалище Митры.

Выслушав эту историю, Конан хмыкнул.

– Ты мог бы договориться с этим Кайдуром, – вымолвил он, продолжая перепиливать прут. – Пираты уважают хороших бойцов, и им всегда нужны люди.

– Нет, не мог, – Сигвар помотал кудлатой головой. – Несговорчивый скот попался, обмочи его брюхатая волчица! Хоть зубы у него были кривые, да башка варила хорошо: сразу понял, что два кусачих пса не уживутся в одной клетке! Оно и верно. Если б Кайдур меня развязал и позволил бы дотянуться до топора, сейчас на свете было бы одним кривозубым меньше. Так что я на него зла не держу, он был в своем праве.

– Не в своем праве, а в своей силе, – уточнил Конан. – Дотянулся бы ты до топора, и право было б на твоей стороне.

– Согласен, – буркнул Сайг, сменяя киммерийца у окна. Он бросил взгляд на ристалище, где два пралла молотили друг друга шипастыми дубинками, и пробормотал: – А этот, слева, неплох! Клянусь имировыми кишками, я не успею допилить прут, как второй парень окажется с разбитой головой!

– Если ты будешь болтать, а не работать, то скоро потеряешь свою. Пили, рыжий ублюдок!

– А ты, воронья башка, рассказывай что-нибудь! – Асир с ожесточением принялся водить напильником.

– то?

– Ну, поведай, как ты сюда угодил. Конан свирепо оскалился.

– Попутчики меня продали, два купца, туранские гадюки! Плыл я с ними на корабле в согласии и дружбе, а на берегу зазвали они меня в кабак, напоили и сдали с рук на руки портовой страже. Уснул я пьяный на мягких коврах, с тремя красотками под боком, а проснулся в железе… Вот так-то!

– А зачем туранцам это делать? – изумился Сайг.

– Почем я знаю? Может, их от пошлин освободили… Они в Хаббе каждые два месяца бывают по торговым делам и, видно, наслышались, что появился тут боец, один глупый рыжий асир, коему никто не может намять холку… Вот и решили выслужиться, сдать меня хаббатейцам к собственной выгоде!

Сигвар покачал головой.

– Странное дело! Конечно, псе хаббатейцы – крысы, жабы и шакалы, но с законами у них строго. Меня сюда привезли как невольника и продали как раба. Но ты-то был свободным человеком! И чужестранцем! Таких в Хаббе без вины не трогают.

– Нашли и вину, – мрачно заметил Конан. – Будто бы я платил в кабаке поддельным серебром, ломал столы и бил всех подряд. А еще хулил их поганого Трота и громоносного осла, царя Хаббатеи.

– Может, так оно и было? Чего не сделаешь спьяна…

– Не было! Я только и успел, что накачаться вином да переспать с тремя девчонками!

– Хмм… Ну, тебе видней… А девки-то хоть оказались хороши?

Конан ухмыльнулся.

– Еще как хороши! Напильник ведь они бросили… в пироге…

– О! – Сайг на мгновение оторвался от решетки. – Значит, пришелся ты им по сердцу, киммерийский козел!

– Митра их надоумил, – сказал Конан. – Не иначе, как сам Митра.

– Митра внимает тем, за кого молятся жрецы, а они и слова не скажут бесплатно. Какое дело Митре до нищих бродяг вроде нас с тобой?

– До тебя ему, может, и дела нет, а за мной он приглядывает. Я ему нужен.

– Это еще зачем? – Аснр, пораженный, прекратил пилить и уставился на Конана. Поколебавшись, тот начал свой рассказ: о том, как встречались ему время от времени слуги Митры, грозные воители, сражавшиеся и стальными мечами, и огненными молниями; о том, как возмечтал он овладеть их смертоносным искусством; о том, как отправился в дальнюю дорогу в гирканские степи, за которыми на склоне гор живет божественный старец, Наставник, дарующий власть над сталью и огнем.

Сигвар слушал, словно зачарованный. Когда история закончилась, он потянулся к бороде, рванул ее несколько раз, глубоко вздохнул и спросил:

– А дорого ль берет тот старикан за свои секреты? И я бы не прочь научиться пускать молнии, если цена невелика…

– Невелика, – ухмыльнулся Конан.

– Ну? Тогда и я с тобой! Раздобудем по дороге золота да камней, тканей да ковров, нагрузим на верблюда – так, что у него горб просядет, – и приволочем твоему старику…

– Золото да ткани ему без надобности, – сказал Конан. – Вся плата за учение – обет. Клятва, что никого не обидишь и не прольешь зря чужой крови.

Сигвар приуныл.

– Такого обещанья я дать не могу, – произнес он, вновь принимаясь за решетку. – Я и трезвый-то случается бешусь, а уж как выпью вина… – асир сокрушенно покачал головой. – Нет, это не по мне! Разве можно поклясться, что никого в жизни зазря не пришибешь? Коль такое про человека станет известно, его не будут бояться, а тогда и чародейство не спасет. Всадят нож из-за угла, и отправишься на Серые Равнины верхом на этой самой молнии…

– Не хочешь, не надо. Но ты мог бы добраться со мной до Дамаста, – предложил киммериец.

– А где этот Дамаст? И что я там буду делать?

– Богатый город к востоку от Хаббы, на Великом Пути в Кхитай. Говорят, его правителю нужны солдаты, и платит он хорошо. Наймешься в войско, будешь ездить на бронзовой колеснице да пить хмельное. Говорят опять же, что вина в Дамасте не хуже, чем в Хаббе. А еще говорят, что дамастинский дуон Хаббатею не любит и готов вцепиться в глотку громоносному Кирланде. Так что ты, возможно, возвратишься сюда с тысячью колесниц и пустишь кровь хаббатейским ублюдкам.

Сигвар некоторое время обдумывал эту мысль, довольно кивая головой, потом спросил:

– Ну, а ты что станешь делать, когда доберешься до Дамаста?

– Пойду на север, к Наставнику.

– А потом? Когда научишься метать молнии?

– Для начала загляну в Хаббу. И если ты не поспеешь сюда прежде с дамастинским войском, спалю проклятый город!

– А если поспею? Конан пожал плечами.

– Тогда спалю все, что уцелеет. Дотла спалю!

* * *

Хоть Сигвар и не собирался идти к божественному Наставнику, любопытство снедало его, и в ближайшие день-два он выспрашивал у Конана все подробности о слугах Митры и их таинственном искусстве, Перепиливая толстые железные штыри, Конан вспоминал прошлое, думал, рассказывал. О воителе Фарале, поразившем молнией черного колдуна под славным городом Шадизаром, о веселом малыше Лайтлбро, с коим его свела судьба на заброшенной дороге из Офира в Коф, об аргосце Рагаре, сразившем по воле Митры огненных подземных демонов и павшем в том бою. Про Рагара он говорил больше всего, ибо облик аргосца и недавние события, связанные с ним, еще не потускнели в памяти Конана, Он рассказывал Сигвару, как собирался отплыть в Западный океан, на далекий остров Владычицы Снов, и как явился к нему Рагар, требуя, чтоб корабль изменил курс, ибо аргосцу надо было попасть к другому островку, гибнущему от ярости огненных демонов. Рассказывал, как побились они об заклад, споря, к какому из островов ветры понесут корабль; и как, волею Митры, судно приплыло туда, куда было нужно Рагару. Рассказывал, как поднялся Рагар на склон вулкана, как бился он там, защищая несчастных островитян, как рассекал молниями лавовые языки, сокрушал скалы, заваливал каменными обломками жадную пасть огнедышащей горы. И как победил! Пал, но победил, вверив душу свою светлому Митре.

Рассказывал Конан и о клинках, завещанных ему, о благородной стали, что томилась сейчас в кладовой, среди прочих мечей, секир и копий, недостойных лежать рядом с наследством Рагара. Эти клинки особенно заинтересовали асира; как все его воинственные соплеменники, он относился к чудодейственному оружию с великим почтением. Сайг долго выспрашивал, в чем заключается магическая сила рагаровых мечей, но Конан того не знал. Он помнил лишь, что Рагар, умирая, проговорился, что клинки его не простые и нужно беречь их как зеницу ока.

От всех этих расспросов и рассказов Конан пришел в некоторое возбуждение, все возраставшее по мере того, как близилась ночь побега. Он вновь принялся размышлять о своей цели, о великой мощи, которой хотел овладеть, о неведомых пока царствах, что станут покорны ему, о власти, что придет ему в руки. Еще он думал об Учителе, о божественном Наставнике, и о том, захочет ли старец поделиться с ним своими тайнами. Мысли эти преследовали киммерийца целый день и, видно, остались ночевать в его голове, ибо приснилась ему дорога – тот путь, что предстояло пройти от Дамаста на север.

Он знал, что должен пересечь степь, травянистую степь, постепенно переходившую в пустыню. Там, на рубеже меж ними, тянется с востока на запад обширная полоса каменистой почвы, спаленной солнечными лучами и жаркими ветрами; наткнувшись на нее, он разыщет руины старой башни, торчащие подобно изломанным зубам на плоской, выровненной человеческими руками вершине холма – знак, о котором рассказывал Рагар. От этой разрушенной древней твердыни, построенной неведомо кем и неведомо когда, дорога ляжет на север. По утверждению аргосца, страннику предстояло идти день за днем, словно убегая от солнца – так, чтобы его лучи светили в затылок. И если он не собьется с пути, не высохнет от жажды, не умрет от голода или змеиного укуса, не станет жертвой внезапно налетевшего самума, не канет в зыбучих песках – словом, если он вынесет все эти тяготы и мучения, то рано или поздно увидит на горизонте горную гряду, будто бы подпирающую небеса, а перед ней – огромный потухший вулкан с пологими коническими склонами и иззубренной вершиной. Эта гора будет серо-коричневой, угрюмой и бесплодной – такой же, как раскинувшийся за ней хребет; однако у самого подножья внимательный глаз заметит яркую полоску зелени, словно нанесенную исполинской кистью на скальный выступ. Там – вода, деревья и травы; там – спасение от зноя, отдых после долгого пути; там – обитель Наставника, и нашедший ее будет жить.

Конан знал, что доберется туда, и не во сне, а наяву. Доберется, хотя бы для этого пришлось разрушить стены проклятой Хаббы, перебить всех ее конных стрелков и всех собак, шандаратских мастафов, которые ринутся за ним в погоню. У него была цель, и Митра – хоть светозарного бога о том и не просили – помогал ему.

Этот вывод представлялся Конану неоспоримым, ибо в основе его лежали каменные глыбы фактов, сцементированных варварской верой. Конечно, их можно было толковать так и этак, но кое в чем киммериец не испытывал сомнений. Предположим, черноокая Лильяла и ее подружки сами решили бросить ему пирог с драгоценной начинкой – предположим! Но что тогда сказать о Сайге? О Сигваре Бешеном, недавнем враге, заключившем с ним союз? Тут явно ощущался след божественного влияния – ибо кто, кроме великого Митры, мог одарить капелькой разума тупоголового асира?

* * *

Для побега они выбрали безлунную ночь. Небо над Хаббой было ясным, звезды сияли аметистовым, изумрудным и рубиновым светом, с моря задувал легкий ветерок, и его свежее дыхание касалось лиц асира и киммерийца, замерших в тревожном ожидании у окна. Сборы их были окончены и заняли недолгое время – кроме одежды, курток, штанов и сапог, у них не имелось ничего.

– Пора! – шепнул Сайг, тронув Конана за локоть. Тот кивнул и начал осторожно вытаскивать железные прутья, складывая их на пол. За спиной киммерийца слышалось неясное бормотание – асир молился своим богам, Иггу и ледяному великану Имиру, обещая им и всем их потомкам по вражеской голове, насаженной на копье. Конан усмехнулся и подтолкнул Сайга в бок.

– Ну-ка, подсади!

Он змеей выскользнул сквозь узкое оконце, стараясь не зацепиться за остатки железных прутьев, торчавших сверху и снизу словно клыки в огромной каменной челюсти; потом протянул руку Сайгу. Асир, тяжелый и крупный, лез следом за Конаном, двигаясь столь бесшумно, что нельзя было расслышать его дыхания; казалось, он тоже прошел воровскую школу в Шадизаре и Аренджуне и научился двигаться словно тень. Едва выбравшись наружу, беглецы приникли к песку у самого окна, высматривая часового.

Перед ними простиралась вытянутая овалом арена, достигавшая тридцати шагов в длину и двадцати – в ширину. Ее окружала стена в полтора человеческих роста; понизу шли темные зарешеченные отверстия – такие же, как то, что вело в покинутую беглецами каморку, а над верхним краем стены поднимались гладкие ступени ярусов, сливавшиеся с темным безлунным небом. Кое-где торчали факелы, и их рыжие языки окрашивали бледно-розовый камень в алые и пурпурные тона, так что казалось, будто стенка покрыта пятнами свежей крови. В западном конце каменного овала была проделана дверь, ведущая в кольцевой коридор под скамьями амфитеатра, в восточном – врата, через которые служители вытаскивали погибших праллов. По слухам, их вывозили на ближайшие виноградники, закапывая прямо между лозами; таким образом, живым невольникам полагалось забавлять Хаббу, а мертвым – способствовать плодородию ее земель и, в конечном счете, богатству.

Ворота амфитеатра запирались изнутри на засовы, дверь же всегда была открыта – не столько из-за подневольных бойцов, попадавших сквозь нее на ристалище, сколько для удобства охранников. Сразу за дверью, слева, находился арсенал, а справа – караульная, где коротали время стрелки. Днем они поочередно выводили праллов на арену – для поединков либо на прогулку, а ночью дремали, пили по маленькой и развлекались игрой в кости. Снаружи дежурил лишь один часовой, и стоял он как раз у двери, откуда мог обозревать темные щели окон и всю посыпанную песком арену. Обычно для этого хватало света месяца и звезд, но в безлунные ночи, вроде сегодняшней, вокруг ристалища горели факелы.

К счастью, у окошка киммерийца их не было. Ближайший пылал над дверью, рядом с охранником, и Конан пополз туда, извиваясь в песке, словно огромная ящерица. Часовой стоял к нему в пол-оборота, задумчиво разглядывая небеса, и яркие южные звезды стали последним, что довелось ему повидать в жизни. Конан прыгнул, сбил его наземь, ухватил левой рукой за челюсть, правой уперся в затылок и повернул. Раздался чуть слышный хруст шейных позвонков, и тело стража обмякло.

При нем нашлись меч, копье, нож и лук со стрелами. На взгляд Конана, хаббатейские клинки были коротковаты, хоть н довольно тяжелы, но выбирать не приходилось; он взял себе меч, подтолкнув кинжал и копье подползавшему Сайгу.

– Готов поганец? – пробурчал асир.

– Готов, – ответил киммериец. – Теперь нарежем лапши из тех жаб, что дрыхнут в караульной.

Они поднялись на ноги. Сильная рука рыжебородого стиснула плечо Конана; на одном дыхании он шепнул:

– Как войдем, ты стань у двери, чтоб ни один шакал не вылез наружу. Ну, я сверну им шеи… всем, до кого доберусь.

– Ладно, – киммериец кивнул и, пропустив вперед Сайга, перешагнул порог. Беглецы миновали недлинный прямой коридор, свернули направо и очутились еще перед одной дверью, распахнутой настежь. За ней, в просторном помещении с низкими каменными сводами, сидели и лежали на покрытых коврами скамьях семь человек: трое, с мечами у поясов и луками за спиной, метали кости, а четверо, безоружные и полуголые, дремали – видно, их очередь нести стражу приходилась на вторую половину ночи.

Сайг переломил копейное древко о колено. Послышался треск, три воина подняли головы, но не успел Конан прошипеть «Тихо, рыжий болван!», как асир уже ворвался в караульную – с наконечником копья в одной руке и обломком древка в другой.

Да, его не зря звали на родине Сигваром Бешеным! Он действовал стремительно и безжалостно: копье тут же воткнул в глаз одному из солдат, второго уложил могучим ударом кулака, а третьего, успевшего выхватить меч, огрел палкой. Череп хрустнул, брызнули кровь и белесая каша мозгов, четверо дремавших стражей вскочили, но в руке Сайга сверкнул меч, и Конан, покинувший свою позицию у двери, уже стоял наготове за его спиной. Раздались звуки глухих ударов, и охранники, один за другим, упали на залитые кровью ковры.

– Пора сматываться, – произнес Сайг, поспешно забрасывая за спину лук и набитый стрелами колчан.

Но Конан не торопился. Подобрав связку огромных ключей, он изучал их, пока не выбрал один, отмеченный серебряной насечкой.

– Похоже, от кладовой, – буркнул он, поворачиваясь к асиру. – Идем туда, приятель, я должен забрать свои клинки.

– И то дело! Нельзя оставлять в этом гадюшнике волшебное оружие, – согласился рыжебородый, отбрасывая в сторону короткий хаббатейский меч. – Да и я возьму топор, ибо с такой игрушкой не повоюешь, клянусь Имиром! Мне надо разжиться чем-нибудь поувесистей.

Прихватив пару факелов, они отправились в оружейную. Вскоре Конан, со вздохом облегчения, уже затягивал на груди портупею, к которой были пристегнуты ножны рагаровых мечей; к ним он добавил отличный хаббатейский лук и длинный кинжал. Сайг вооружился большой секирой с лунообразным лезвием и, словно прощаясь, с печальной гримасой погладил свой боевой молот – слишком тяжелый и неуклюжий, чтобы тащить его на себе всю ночь. Беглецам предстояло двигаться быстро, чтобы достичь с рассветом дикой степи.

– Копья, – Конан кивнул на стояк с копьями; особенно его привлекали кушитские, с наконечниками длиной в локоть.

– На кой нам они? – возразил асир.

– Пустят за нами собак, узнаешь, на кой. Против шандаратских псов хорошо бы иметь копье… – киммериец задумчиво почесал в затылке.

– Они нам только помешают, парень. Слишком длинные! Плохо бежать с такой оглоблей на плече.

– Плохо. Ну, Нергал с ними! Может, раздобудем что-нибудь подходящее по дороге. Пойдем!

Очутившись в коридоре, Конан зыркнул глазами по запертым дверям, тянувшимся в обе стороны. Было их не меньше полусотни, и за каждой сидел подневольный боец – из Турана или Зембабве, из Аквилонии или Шема, из Ванахейма или далекого Кхитая. Разные лица, разные обычаи, разные люди, но все злые, как отощавшие за зиму волки… Но даже голодный волк должен иметь свой шанс!

Киммериец поднял взгляд на заросшее рыжей бородой лицо асира.

– Выпустим?

– Пошли они к Имиру в задницу! С одними ключами да замками провозимся до рассвета! Еще и увяжется кто за нами… А к чему лишняя обуза?

– Ни к чему, – согласился Конан. – Однако Митра отплатит нам за благое дело. Так почему бы его не совершить?

Асир ухмыльнулся.

– С чего бы тебя потянуло на благие дела, киммерийский стервятник? Готовишься к встрече со своим Наставником? Желаешь выслужиться перед Митрой? – Хотя бы и так, рыжая шкура, хотя бы и так! Почему не совершить доброго деяния? Которое, к тому же, нам ничего не стоит!

Последний довод казался неотразимым, но Сигвар покачал головой.

– Говорю тебе, воронья башка, провозимся с ключами всю ночь! А нам надо убираться, и поскорее!

– Не провозимся.

Конан отпер замок на ближайшей двери, затем распахнул ее и, шагнув в камеру, пнул в бок храпевшего на лежаке пралла. Тот приподнялся и сел, недоуменно моргая глазами; свет факела на мгновение ослепил его. Похоже, этот узник, смуглый, жилистый и горбоносый, родился на западном берегу Вилайета, в горах Ильбарс или в замбулийской пустыне. Левый его глаз прикрывала плотная повязка.

– Слушай, кривая обезьяна, – сказал Конан на туранском, – охранники мертвы, а дверь оружейной открыта. Там полно всякого добра: есть мечи да луки, копья и секиры. И еще есть ключи от всех остальных замков… Вот! – Он швырнул тяжелую связку на топчан. – Возьми факел, сын осла и свиньи, и принимайся за работу!

Сунув факел ошарашенному туранцу, Конан выскочил в коридор и подмигнул приятелю:

– Видишь, как просто! А все остальное – в руках богов!

– Ну, пусть они нам отплатят за доброе дело, – глубокомысленно заметил Сайг, пробираясь следом за киммерийцем к выходу.

– А чего бы ты хотел от них?

– Как чего? Умереть, сражаясь! Уйти на Серые Равнины во-от с такой дырой в башке! – Асир раздвинул ладони на целый локоть. – С большой дырой, чтоб душа моя не ободрала бока, вылезая наружу.

– Зачем умирать? Жить приятней, – возразил Конан.

– Но жизнь всегда кончается смертью, клянусь когтями Нергала! И надо встретить ее достойно.

Они отвалили засовы с ворот и выбрались наружу; там шла неширокая дорожка, по которой асир с киммерийцем и двинулись – прямо к восходу солнца. Вскоре беглецы перешли с шага на бег и больше не разговаривали, берегли дыхание. Двое мужчин мчались под звездами, в темноте, как два вышедших на охоту безмолвных барса; оружие на их широких спинах не гремело, подошвы сапог мягко касались утоптанной и гладкой поверхности земли, ветер развевал гривы цвета огня и воронова крыла, казавшиеся одинаково черными в почти непроницаемом мраке. Вскоре дорога, по которой они бежали, разветвилась: более широкая тропинка резко сворачивала влево, взбираясь на холм, к виноградникам; та, что поуже, вела на юго-восток и где-то там, впереди, наверняка сливалась с великим торговым трактом, с Путем Нефрита и Шелка. К счастью, Конан хорошо видел в темноте, и беглецы не пропустили нужный поворот.

Они продолжали свой бег, размеренный и, на первый взгляд, не слишком торопливый, но не всякий скакун угнался бы за этими скользившими в ночи тенями. Так мчатся степные волки, покрывая день за днем огромные пространства – уверенно, с холодным спокойствием и надеждой, что где-то впереди их ждут стада упитанных сайгаков, родники с чистой водой и глинистые холмы, изрезанные оврагами, с удобными для логовищ пещерами. Киммериец и асир тоже были волками – правда, не из тех, что готовы бегать в стае. Каждый из них считал себя вожаком и, среди подобных же волков, то ли дружинников-асиров, то ли шайки легкоконных мунган, то ли безжалостных вилайетских пиратов, всегда сумел бы отвоевать первенство. Но сейчас у них не было стаи; они могли полагаться лишь на свое оружие, на свои ноги и друг на друга.

Вскоре тропа вывела их к широкой, вымощенной камнем дороге, уходившей на восток. У левой и правой ее обочин на равных расстояниях высились остроконечные стелы, увенчанные небольшими шарами, покрытые вязью затейливых хаббатейских письмен, которых ни Конан, ни Сигвар Бешеный не смогли бы прочитать и при свете дня.

О чем говорили эти надписи? Славили ли они владык Хаббатеи? Вещали ль о могуществе их царства? Либо служили предостережением разбойникам и злодеям, могущим посягнуть на купцов из далеких стран и их товары? А может, они просто напоминали тем купцам, сколь велико расстояние до славного города Хаббы, и подсказывали, где поблизости можно выпить чашу вина, съесть миску лапши с перцем и варенного в молоке барашка? Великий Путь Нефрита и Шелка уходил на восток меж молчаливых, похожих на стражей каменных обелисков, рассекал поля, луга и виноградники богатой Хаббатеи и, распрощавшись с изобильным морским побережьем, терялся в бескрайних пустынях и степях. Он был столь же велик, как мир, ибо в те мгновенья, когда на восточном его конце занимался рассвет, западный край был еще темен и тих, еще дремал под бархатисто-черным небом, то озаренный бледным светом луны, то затаившийся под расшитым звездами покрывалом. Подобного тракта не было больше нигде; и лишь дорога, ведущая в мрачное царство Нергала, в подземную обитель мертвых, могла бы сравниться с ним своей протяженностью.

Надо сказать, что оба Великих Пути – тот, что вел от берегов Вилайета к Кхитаю, и тот, по которому души умерших уносились на Серые Равнины – в определенном смысле шли рядом, Многие опасности подстерегали путника на Дороге Нефрита и Шелка; он мог погибнуть от жажды и голода, от стрел кочевников-мунган или клинков разбойных шаек, мог утонуть, мог задохнуться в объятиях песчаной бури, мог окончить жизнь в волчьих клыках, мог сгинуть от укуса змеи. Так ли, иначе ли, он мог умереть и, следовательно, перебраться с Пути Живых на Путь Мертвых, что тянулся к подземным владениям Нергала. И лишь одни боги знали, куда же, в конце концов, попадет отважный странник – к богатым городам далекого Кхитая или к Вратам Вечности.

Но Конан не один раз шагал по обеим этим дорогам, а потому не боялся ни самого длинного в мире пути, ни маячившей рядом тропки, убегавшей к Серым Равнинам. Он даже не вспоминал об опасностях, что могли грозить ему с Сайгом в степных просторах, размышляя сейчас совсем о другом, о вещах более прозаичных, чем смерть – и, в то же время, призванных отдалить ее на самый долгий срок. Мерно раскачиваясь на бегу, он думал о лошадях.

Когда перед беглецами замаячили неясные контуры стен Хиры, первого из хаббатейских городков, возведенных у Великого Пути, он остановился и спросил Сигвара:

– Как твоя нога, приятель? Можешь бежать?

– Могу. Не беспокойся о моей ноге, – отдуваясь, сказал асир. – Ни ноги, ни руки меня еще не подводили.

– Ну, конечно! Я забыл, что ты лишь головой слаб, – Конан ухмыльнулся, всматриваясь в темные городские башни и крыши, торчавшие над стеной. Он протянул к ним руку. – Здесь нам надо раздобыть коней. Без коней в степи далеко не уйдешь. Значит, нужны кони, а еще – копья, фляги для воды, мешки, плащи и звонкая монета.

– Зачем нам фляги? – Сайг разгладил бороду. – Я понимаю, ежели они будут с брандом! А вода… на кой мне сдалась вода?

– Кром! Слушай, тупоголовый: гирканская степь – не равнины Асгарда, где зимой – снег, а летом – болото, и воду можно выжать из мха! В степи от речки до речки – целый дневной переход, и без воды его не всякий одолеет!

– Я одолею, – пробурчал асир, но все же взялся за свою секиру. – Ну, и где мы возьмем коней и все остальное добро? Полезем за ним в город?

– Зачем? У дороги должна быть караульная, а в ней – солдаты. У солдат есть все, что нам надо.

– Кроме денег, – произнес Сайг, но Конан, нетерпеливо махнув рукой, уже шагал по обочине.

При дороге и впрямь нашлась караульная – невысокая квадратная башенка в два яруса с выступающей аркой, над которой, как показалось Конану, торчал шар – примерно такой же величины, как сферы, венчавшие придорожные обелиски. Вход в башню освещали три факела; в загончике позади нее фыркали скакуны. Караульный пост находился рядом с дорогой, в десятке шагов от обочины, и с обеих сторон к нему подступали деревья. Конан, обнажив клинок, скользнул мимо темных стволов; Сайг, с секирой в руках, крался следом.

Двух стражей, прислонившихся к стене у входной арки, им удалось прикончить без шума. Затем киммериец и асир ворвались внутрь и отправили к Нергалу еще четырех солдат, дремавших на брошенных в углу кошмах. Среди снаряжения хаббатейцев нашлись и копья, и фляги, и мешки, и огнива, но монет, как и опасался Сигвар, было маловато – пригоршня серебра да три пригоршни меди. Медяками Конан побрезговал.

Прихватив все, что представляло ценность, они направились в загон и выбрали двух жеребцов – тех, что были уже оседланы. Вероятно, покойным стражам полагалось не только охранять дорогу, но и держать наготове пару коней для гонцов, развозивших царские повеления. Догадавшись об этом, Конан решил, что лошади должны быть выносливыми и резвыми.

Спустя недолгое время беглецы опять мчались по дороге на восток. Теперь они двигались быстрее, и изрядно возросший груз не тяготил плечи, зато топот копыт разносился на тысячу локтей окрест, предупреждая всякого, что по торговому тракту едут всадники. Это тревожило Конана, но он надеялся, что их примут за царских гонцов.

Мимо проносились темные поля и рощи; меж ними здесь и там неясными контурами маячили дома. Они то жались друг к другу, сплавляясь в бесформенную расплывчатую массу селения или деревушки, то стояли по отдельности, на холме или у излучин каналов и рек, отливавших в свете звезд тусклым серебром. Одинокие дома казались заметно массивней и выше – видно, то были загородные усадьбы кинатов; и Конан принялся размышлять о том, что, будь у него время, стоило бы наведаться в одну из этих вилл. Не меньшим соблазном являлись и придорожные караван-сараи, встречавшиеся через каждые двадцать-тридцать тысяч локтей; за их стенами сейчас наверняка почивали купцы, в кошелях которых водилось побольше монеты, чем у хаббатейских стражников.

Однако киммериец и асир не располагали временем даже для самого краткого налета. Не стоило сомневаться, что их дерзкий побег и убийство солдат не останутся безнаказанными; утром, едва обнаружатся трупы, по следам беглецов отправят погоню. Разумеется, конных стрелков, лучших в хаббатейском войске; опытных воинов, привыкших сражаться с дикими кочевниками Гиркании, знавших окрестные степи как собственную ладонь. И с ними будут собаки! Огромные шандаратские мастафы, способные загрызть барса!

Лошади мчались резвой рысью, и Конан, ритмично подскакивая в седле, размышлял о собаках и хаббатейских всадниках. Он не заблуждался на их счет и не переоценивал собственных сил; он знал, что если их с Сайгом догонят, схватка будет серьезной. В конце концов, все определялось тем, скольких воинов вышлют в погоню. Если десяток или полтора, беглецы могли подстеречь их, частью перебить, частью измотать и напугать; если больше, то победа превращалась в вопрос везения и удачи. Конан, уповая на благосклонность Митры, надеялся, что стрелков и собак будет не слишком много. С другой стороны, мог ли он рассчитывать на божественное провидение? Люди не всегда поступают по воле богов, и хаббатейцы не дураки; возможно, они вышлют большой отряд, хотя беглецов лишь двое.

Вероятно, так и будет, думал Конан. Ведь бежали не просто два раба, не просто два пралла, а два лучших пралла! Два бойца, доказавших свою силу и искусство на аренах Хаббы! Вряд ли десяток лучников и пара мастафов сумеют справиться с такими воинами… Значит, людей и собак будет больше. Вдвое, втрое больше! И сейчас, прислушиваясь к звонкому цокоту копыт, Конан уже обдумывал, где и какую нужно устроить засаду, стоит ли поиграть с хаббатейцами в прятки среди оврагов и холмов либо лучше оторваться от них на максимальное расстояние. Размышлял он и о том, высохла ли трава в степи и удастся ли ее поджечь – но эту уловку киммериец приберегал на самый крайний случай. Демоны огня слишком опасны, и шутить с ними не стоило.

Прежде, сидя в каморке под ристалищем, Конан не раз прикидывал, как будет уходить от погони. Но мысли те были смутными и неопределенными, ибо многое оставалось еще неясным. К примеру, как разделаться с решеткой? Как перебить стражу? Как разыскать свои драгоценные мечи? Затем, получив подарок от трех подружек из «Веселого Трота», он долго колебался, что делать с Сайгом. Когда же эта проблема была разрешена, встала другая – ускользнуть по-тихому, не перебудив половину Хаббы. А вот теперь, на темной ночной дороге, пришло время подумать насчет дальнейших действий. Ибо любой побег успешен лишь в двух случаях: когда погони нет вообще, либо когда погоня переправлена на ту дорожку, что тянется в царство Нергала. Недаром же она идет рядом с Великим Путем Нефрита и Шелка!

Сигвар, скакавший бок о бок с киммерийцем, откашлялся, прервав его размышления.

– Слушай, приятель, хочу тебя кой о чем спросить…

– Спрашивай.

– Рассказывал ты о парнях, слугах Митры, что бродят по свету и жгут всякую нечисть… А вот если они спалят что-то не то? Ну, как случается под горячую руку… Или, скажем, припекут задницу купцу либо королю, чтоб попользоваться его добром? Что тогда?

– Тогда их ждет кара, – ответил Конан.

– Какая?

– Не знаю. – Он и в самом деле не ведал об этом, хоть не раз задумывался о гневе Митры и всяких уловках, позволивших бы избежать наказания. – Не знаю, – повторил Конан, раскачиваясь в седле. – Сказано было: кара! Может, Митра убьет ослушника на месте, а может, не убьет, а сделает так, что жизнь покажется тусклой, как на Серых Равнинах. Вот ты, Сигвар, захотел бы остаться в живых, потеряв свою силу? Когда меч не поднять и с женщиной не лечь?

Сайг хмыкнул.

– На что мне такая жизнь! Лучше уж обняться с копьем, вогнать его под ребро, и делу конец! – Асир замолчал, и хотя Конан не мог разглядеть в темноте лицо приятеля, но догадался, что тот хмурится. – А ты смелый парень, – наконец сказал Сайг. – Готов дать обет этому Наставнику, старому ворону! А вдруг нарушишь?

– Нарушу, так отвечу, – буркнул Конан. Он не собирался посвящать Сайга в свои раздумья о возможной каре. Сейчас он ее не боялся, ибо кара мнилась ему пропастью за тремя горами, и горы те, звавшиеся Дорогой, Учением и Грехом, были круты и высоки. Что тревожиться о наказании? Прежде надо добраться до Наставника, обучиться у него и, наконец, согрешить! А чтоб добраться куда следует, хорошо бы стряхнуть погоню, хаббатейских всадников и проклятых псов…

Но Сигвар не отставал.

– Дивлюсь я тебе, да и себе тоже, – произнес он с гулким вздохом. – Поглядеть на нас, так два сапога – пара… А на самом-то деле!

– Ты это о чем?

– О том, воронья башка, что ты – сапог, который шагает прямо к цели. А я – сапог, что бредет то туда, то сюда. То в Киммерию за шкурами, то в Гандерланд за рабами, то в Замору за золотом и серебром! И никак мне не выбраться на верный путь.

– Может, твой путь и есть самый верный, – сказал Конан.

– Нет, приятель. Возьми, к примеру, эту вонючую Хаббу: попал я в ихний гадюшник и сидел в нем, покуда ты не появился. Нельзя сказать, чтоб мне не думалось о побеге, но вроде я и бежать не собирался. Резал всех подряд, а хаббатейцы ревели и славили меня, и мне это нравилось! Нравилось, что я всех сильней, нравились жратва и вино…

– Ну, так и оставался бы в том гадюшнике!

– А ты почему не остался? Может, прикончил бы меня на арене и сделался любимым царским праллом, а? Резал бы глотки, пил бранд да слушал, как квакают хаббатейские жабы!

– Уши обвиснут от их кваканья, – Конан тряхнул головой. – Клянусь Кромом, не стал бы я их потешать ни за вино и жратву, ни за деньги! Не стал бы, и все! Ну и потом, – добавил он, помолчав, – ты же знаешь, чего я ищу.

– Вот-вот! Ты – сапог, шагающий к цели! А теперь и я за тобой увязался… В степь, к свободе, в Дамаст! – Асир внезапно захохотал, а, отсмеявшись, заметил: – Все-таки хорошо, что тебе не досталось по черепу моей секирой.

– А тебе – моим клинком по шее, – сказал в ответ киммериец и приподнялся в седле. – Гляди, приятель: что-то заслоняет звезды… – Он ткнул копьем вперед и вправо. – Похоже на городскую стену с башнями. Не иначе, как Сейтур!

– Чтоб его пьяный волк обмочил! Ничего не вижу, медвежье брюхо… – пробормотал Сайг.

– Не видишь, и ладно! Хорошо бы, чтоб и нас никто не увидел. Там, у дороги, солдаты – как в Хире.

– Может, они нас не увидят, зато услышат, – сказал асир.

– Подумают, что скачут царские гонцы.

– То ли подумают, то ли нет! Давай-ка наладим их к Нергалу, приятель!

– Проскочим, – возразил Конан. – Пока эти жабы возьмутся за луки, будем уже далеко. В такой тьме нас стрелой не достанешь! Кромом клянусь, проскочим! Проскользнем, как тени с Серых Равнин!

* * *

Но проскользнуть как тени им не удалось.

До квадратной сторожевой башенки было еще с полсотни шагов, а на дороге уже появились два стража – один с факелом, другой с луком. Факелоносец протяжно закричал, требуя остановиться и предъявить грамоту либо иной знак, разрешающий проезд в ночное время; стрелок на всякий случай оттянул тетиву.

Конан и Сигвар пришпорили коней. Мерная дробь копыт перешла в лихорадочный барабанный грохот, и солдаты, стоявшие на дороге, видно поняли, что неведомые всадники не собираются замедлять ход. Воин с факелом с громкими криками бросился к башне, а лучник, выказав завидное хладнокровие, метнул стрелу. Она прошелестела у самого виска Конана, заставив его мрачно усмехнуться. Что ни говори, эти хаббатейские лучники знали свое дело! Солдат бил явно по звуку; вряд ли боги даровали ему такое же острое зрение, как у киммерийца, а значит, он не видел на темной дороге ни людей, ни их скакунов. Однако ж по топоту копыт смог прикинуть, где у всадника голова!

Но своей собственной он лишился. Топор Сигвара описал полукруг, и тело хаббатейца с глухим шумом рухнуло на дорогу. Его голова откатилась к обочине, прямо под ноги выскочивших из караульной солдат. Конан успел заметить отблески кроваво-красного огня на их бронзовых щитах, развевающиеся перья, подъятые клинки, торопливо вскинутые луки. В следующий момент сильный жеребец унес всадника в безопасную темноту; киммериец пригнулся к гриве коня, обхватив его теплую шею, и свистнувшие над ними стрелы канули в ночь.

Сигвар, размахивая секирой, с диким гиканьем погонял скакуна. Грохот копыт мешал Конану разобрать его торжествующие вопли, но в душе киммерийца не было радости. Хоть они и прорвались мимо сейтурской заставы, но нашумели – и не просто нашумели, а снесли голову одному из стрелков. Что теперь подумают солдаты? Примут их за разбойников? Догадаются, что мимо них промчались сбежавшие из столицы праллы? И что они сделают, эти хаббатейские жабы? Пустятся в погоню?

Но позади все было тихо, и Конан постепенно успокоился. Кони уносили беглецов на восток, и с каждым их скачком расстояние до Хаббы и ее залитых кровью ристалищ увеличивалось на шесть локтей; по обочинам дороги по-прежнему маячили едва заметные в темноте дома и деревья, каменные обелиски, увенчанные шарами, да высокие стены постоялых дворов. Стояла тишина, нарушаемая лишь мерным топотом, скрипом седел, лошадиным храпом да редкими сонными вскриками птиц. Хаббатея, богатая, обильная, пресыщенная Хаббатея дремала под бархатисто-черным южным небом, нежилась в объятиях теплого ночного ветерка, игравшего среди виноградных лоз и ветвей персиковых деревьев. Хаббатея спала.

Однако сон ее был чуток!

Где-то далеко, за спинами мчавшихся к восходу солнца всадников, заревел рог. Голос его был тревожным и прерывистым; звуки накатывались один за другим, словно морские волны, торопившиеся к далекому берегу. Они догоняли беглецов, впивались в затылок подобно невидимым стрелам, били в уши, заставляли руки невольно тянуться к оружию.

– Трубят! – сказал Сайг, придержав жеребца.

– Трубят, – согласился Конан. – Но далеко, у Сейтура. В По-Кате их не услышат.

По-Ката была третьим и последним из хаббатейских городков, стоявших вдоль Великого Пути. Конечно, и там имелась застава, такая же, как в Хире и Сейтуре, но киммериец рассчитывал, что ее удастся проскочить. Главное – внезапность! Если надо, они снесут еще пару голов, вырвутся в степь, покинут Путь Нефрита и Шелка, разыщут холмы да овраги или место с высокой травой и там поиграют в прятки с погоней… Сейчас, когда до спасительного степного раздолья было рукой подать, Конан вдруг ощутил прилив уверенности и силы. Великий Кром! Стоит ли беспокоиться из-за хаббатейских ублюдков? Они с Сайгом стреляют не хуже этих жаб! Колчаны у них набиты стрелами, а всякую погоню можно заманить в засаду… Он уже представлял, где устроит ее – среди кустарника, на берегу степного ручья или на склоне оврага.

Но рог все трубил и трубил, хоть с каждым прыжком скакунов звуки его становились глуше.

– Надо было прирезать этих шакалов, – недовольно пробурчал Сайг. – Их там всего-то шесть или семь… Прибили бы и ехали спокойно, клянусь потомством Имира!

– Сказано тебе, не тревожься! В По-Кате их… Киммериец оборвал фразу посередине, уставившись на яркую точку, что вспыхнула словно звезда, вдруг взошедшая над самым горизонтом. Но этот алый проблеск не был звездой; звезды – хвала Митре! – следуют начертанными им дорогами и не выскакивают в небеса, как вспорхнувшая с ветки птица. К тому же за первым алым огнем загорелся другой, потом – третий и четвертый; они тянулись цепочкой к востоку, как раз туда, куда лежал путь беглецов.

Обернувшись, Конан увидел такое же ожерелье из светло-красных бусин, сиявших и переливавшихся в темноте. Оно висело прямо над Великим Трактом, и чудилось, что вдоль него стоит шеренга воинов-исполинов, вздымающих к темным небесам алые светящиеся шары. Или факелы, что пылали на удивление ровным и ярким огнем.

Внезапно Конан понял, что это такое.

Сферы! Шары, торчавшие на вершинах каменных обелисков! Это они горели сейчас над дорогой, протянувшись от Сейтура на восток, посылая тревожный знак в По-Кату! Выходит, были они не простым украшением!

И, словно подтверждая эту догадку, огни начали мерцать, то наливаясь красным светом, то почти затухая.

Короткая вспышка, снова короткая, потом длинная… короткая-длинная… длинная-длинная-короткая… Теперь киммериец уже не сомневался, что из Сейтура в По-Кату передают световой сигнал – точно так же, как поступают степные кочевники, разжигавшие костры на вершинах курганов и говорившие друг с другом столбами дыма на огромных расстояниях. Такое умели делать и кхитайцы, но те пользовались днем зеркалами, отражавшими солнечный свет, а ночью – барабанами.

Но у хаббатейцев не было ни дымных костров, ни зеркал; видать, их колдуны придумали кое-что получше – эти сияющие сферы, воздвигнутые на каменных столбах и протянувшиеся от морских берегов до восточных рубежей царства. Внезапно Конану вспомнились слова Гиха Матары, портового смотрителя: «У Хаббы длинные руки, и они достанут тебя повсюду!» Не на эти ли волшебные огни намекал толстобрюхий кинат?

Натянув поводья, киммериец остановился у ближайшей стелы, над которой мерцала алая звезда. Сигвар, застывший неподалеку, пристально уставился на нее, словно хотел прожечь взглядом. Губы его дрогнули, и до слуха Конана донеслось:

– Колдовство… Колдовство, чтоб меня волк обмочил! А ты, воронья башка, говоришь – не тревожься! Как тут не тревожиться, когда о нас уже знают в По-Кате!

Киммериец угрюмо кивнул головой.

– Ты прав, Сайг. Надо было перебить тех ублюдков в Сейтуре!

Сигвар повернул к нему заросшее бородой лицо.

– Ну, а сейчас что делать? Убраться с дороги, подальше от этих чародейных огней?

– Не выйдет. – Конан бросил взгляд налево, потом направо, где по обе стороны Великого Тракта смутными тенями плыли во тьме деревья. – Мы заплутаем ночью, а утром нас изловят, как двух кроликов. Я думаю, надо ехать в По-Кату и пробиваться с боем. До города уже недалеко.

– А это? – Асир вытянул руку к сиявшей на обелиске сфере. – Это колдовство нам не повредит? – Наверно, нет, – киммериец потянул из-за спины лук. – Но подожди, сейчас я проверю, крепка ли хаббатейская магия.

Тенькнула тетива, затем послышался резкий звук – будто от удара металла о камень – и стрела упала на дорогу. Шар на высоком столбе по-прежнему мерцал алым огнем.

– Крепка! – с усмешкой промолвил асир. – Крепка! Не стоит тратить стрелы, они еще пригодятся нам в По-Кате.

Киммериец молча сплюнул, пришпорил коня, и два всадника помчались по дороге, уже не глядя на неуязвимые колдовские огни, мерцавшие над ними словно тысяча глаз затаившегося во тьме чудища. Стояла глухая ночь, и Конан, продолжая погонять жеребца, прикинул, что они окажутся в степных просторах еще затемно, а значит, им удастся передохнуть и покормить лошадей. Впрочем, эти планы зависели от того, что ожидало их в По-Кате.

Вскоре он различил у горизонта черную полоску, клочок сгустившейся тьмы, так непохожей на бархатисто-темные небеса, усыпанные звездами. Полоска росла, превращаясь в ленту с иззубренным верхним краем; смутные контуры башен вставали над ней протянутыми вверх корявыми пальцами. Цепочка алых огней исчезала среди темных и молчаливых стен По-Каты, и Конан поначалу решил, что мерцанье колдовских сфер никого не разбудило и не встревожило. Но затем, увидев проблески света посреди дороги, услышав отдаленные резкие выкрики и звон металла, он понял, что беглецов ждут.

– Придержи-ка коня, приятель, – сказал Сигвар. – Надо бы подобраться поближе, а потом рвануть со всех четырех ног… Так рвануть, чтобы не знающее промаха копье Имира воткнулось в землю за нашими задницами.

– Имир со своим копьем далеко, – ответил Конан, – а хаббатейские лучники близко. Почему бы нам не метнуть в них для начала пару-другую стрел? Дорога станет чище.

– И то верно, – асир потянулся за луком.

– Тебе приходилось стрелять с коня, на полном скаку?

– Нет, Но лошадь все равно что ладья на крутой волне, а я не упомню, когда промахнулся последний раз, метая стрелы с палубы.

– Ну, если так, едем. Считай, парень, что Имир уже занес свое копье.

Гикнув, они понеслись вперед, растягивая луки, сжимая коленями тяжело ходившие бока лошадей. У караульной башни По-Каты разбрасывали искры два десятка факелов, и на освещенном участке дороги вытянулись двумя шеренгами пятнадцать или двадцать стрелков. Конан не успел подсчитать, сколько их было в точности; он рванул тетиву, увидел, как падает первый солдат, и через мгновение сбил второго. Стрелы Сигвара тоже не пропали даром, и устрашенные хаббатейцы бросились врассыпную. Кажется, они не догадывались о ловкости и силе тех, с кем предстояло сразиться, иначе не рискнули бы встать на самом свету; может быть, не знали, что у беглецов есть луки. Теперь прилетевшая из ночного мрака смерть просвистела свой напев четырем солдатам, валявшимся на дороге, на залитых кровью плитах.

Но остальные быстро опомнились. Все же они были опытными и упорными воинами, эти хаббатейцы, привыкшие отражать стремительные набеги диких степняков и разбойничьих шаек сотни племен, бродивших в бескрайних просторах Гиркании. Едва Конан и Сигвар промчались мимо сторожевой башенки, как солдаты вновь высыпали на дорогу, вскинули луки и послали в спины беглецов полтора десятка стрел. Они загудели в воздухе как рассерженные шершни, и киммериец внезапно ощутил резкий толчок в заднюю луку седла, а потом второй, прямо между лопаток.

Но видать Митра в самом деле хранил его: трехгранный бронзовый наконечник ударился в точности туда, где перекрещивались клинки рагаровых мечей. Сталь отразила бронзу; звякнув, стрела свалилась вниз, безвредная, как аспид с вырванным жалом.

Сигвару, однако, не столь повезло. Уносясь в спасительную ночную тьму, Конан расслышал проклятье асира, а затем – полный мучительной боли и страха стон его лошади.

* * *

Стрела пробила сапог Сайга, застряв в мясистой части голени. К счастью, трехгранный бронзовый наконечник не задел кость, и асир, проклиная хаббатейцев, их мерзкого трехликого бога, их вонючий город и громоносную задницу их царя, вырвал его из раны – вместе с изрядными кусками кожи и мяса. Мясо было его собственным, а кожа по большей части относилась к сапогу, в котором теперь зияла большая дыра с окровавленными краями.

Коню досталось сильней: одна стрела торчала из его ляжки, другая застряла у самого хребта. Пожалуй, обе раны не были смертельными, и все же жеребец чувствовал, что обречен, ибо наездник гнал его вперед и вперед, не давая остановиться. С жалобным ржанием конь подчинился; то был боевой скакун, готовый бежать до тех пор, пока не подломятся ноги.

Он выдержал до самого рассвета, когда золотистый глаз Митры, Подателя Жизни, приоткрылся и бросил свои лучи на просторную зеленую степь, на речки, курганы и овраги, и на дорогу – уже не замощенную камнем, но по-прежнему широкую и прямую, по-прежнему убегавшую на восток, к океанским берегам, к пределу земного круга. Теперь, после восхода солнца, Великий Тракт уже не являлся путеводной нитью или тропой, ведущей на свободу; он стал опасен, как нацеленное в спину копье. Каждый локоть этой голой земли, вытоптанной верблюжьими и лошадиными копытами, словно кричал: вот они, вот!.. туда, за ними! И Конан, еще не чувствуя за плечами погони, не видя ни всадников, ни псов, стремился побыстрей покинуть предательскую серую ленту торгового тракта.

Однако он не хотел сильно отклоняться ни к северу, ни к югу, а потому беглецы, съехав с дороги, двинулись наискосок к ней, словно бы намереваясь отправиться не в лежавший на востоке Дамаст, а несколько южнее, в афгульские горы и Вендию. Вскоре Великий Путь исчез, словно след корабля, растворившийся в безбрежном зеленом море, и вокруг странников раскинулось королевство трав, держава низкорослого кустарника и полыни, империя мха и лишайника, покрывавших гранитные валуны, царство крохотных ручьев, неглубоких лощинок и пологих холмов. Вершины их были либо голыми, с торчавшими из сухой земли камнями, либо заросшими травой; кое-где встречались и деревья – дубы, вязы и кряжистые сикоморы.

Конь Сигвара хрипел, поводил налитыми кровью глазами и тащился из последних сил, однако двигался быстрее человека с раненой ногой. Но жизнь его близилась к концу, истекала вместе с теплой алой влагой, растворялась в ветре и траве, среди частиц земли и пляшущих в солнечных лучах пылинок. Наконец, одолев пологий склон очередного холма, жеребец всхлипнул, будто обиженный ребенок, и пал на колени. Сигвар быстро соскочил наземь, выхватил нож; сверкнула сталь, ноги коня судорожно дернулись, потом он медленно завалился на бок.

– Спасибо, брат, – сказал асир, набрав в ладонь крови, хлещущей из рассеченного горла, и размазывая ее по губам. – Спасибо! Ты вез меня, покуда мог, и ты встретишь меня на Полях Мертвых, и узнаешь меня, когда я туда приду… узнаешь, потому что я был последним твоим хозяином, и за меня ты принял смерть. Да будут милостивы к тебе боги Севера!

– Хороший был конь, – произнес Конан. – Но если ты кончил его оплакивать, Сайг, спустись к подножию холма, во-он к тому ручью, и промой свою рану. А я стреножу жеребца и дам ему напиться. Теперь его ноги – наше спасение, приятель.

– Он не свезет двоих, – буркнул асир, стягивая набухший кровью сапог.

– Он свезет тебя.

– А ты?

– Я побегу сам, да еще и пригнусь пониже. Киммерийцы, знаешь ли, хитрый народ: не любят ездить на лошадях, когда вокруг свищут стрелы.

* * *

Они успели поесть и немного поспать. Солнце поднялось на полтора локтя, когда Конан пробудился и заседлал жеребца; потом он толкнул асира в бок и сказал:

– Вставай, рыжий пес! Боги не любят тех, кто долго спит.

– Порази тебя Имир, воронья башка! Куда нам спешить?

– В Дамаст, волосатая шкура, в Дамаст! И помни, что хаббатейские жабы уже идут за нами по пятам!

Сигвар с кряхтеньем поднялся и поглядел на свою раздувшуюся голень.

– Медвежье брюхо! Несчастливая эта нога! То шемит ее мечом приголубил, то стрела пробила… А года три назад, когда я плавал с ванирами в западных морях, свалился мне на ступню бочонок с пивом… тяжелый, как гнев Игга, обмочи его бешеный волк! – Асир сокрушенно покачал головой и добавил: – Да, приятель, немного пользы будет тебе от человека с такой ногой!

– Но руки у тебя целы, верно? – сказал Конан. – Ты можешь послать стрелу в цель и биться копьем и секирой.

– Могу! Особенно ежели прислонить меня к одному из этих камней, – Сайг показал на большие валуны, разбросанные по равнине, и начал с кряхтеньем взбираться на коня.

Как и утром, они двинулись к восходу солнца, слегка отклоняясь на юг. Перед ними лежала степь с невысокими холмами; кое-где ее пересекали ручьи, вытекавшие из крохотных озер – мелкие, с чистой водой и дном, выстланным камешками. Берег Вилайета был сравнительно недалек, и потому в этой части равнины, овеваемой морскими ветрами, наблюдалось изобилие влаги; трава выглядела свежей и сочной, кое-где росли деревья, а в мягкой почве обитало множество существ, начиная от жуков и земляных червей и кончая сурками и крысами, чьи норы иногда покрывали пространство в тысячу и более локтей. Хватало здесь и антилоп, газелей, сайгаков и диких лошадей; водились и хищники – рыжие лисы, шакалы, мелкие степные волки.

Конан, однако, знал, что дальше к востоку равнина становится все более засушливой, травы выгорают, ручьи мелеют и от водопоя до водопоя нужно идти целый дневной переход. Ему случалось бывать в подобных местах – не вблизи хаббатейской границы, а дальше к востоку, когда Илдиз Великолепный, туранский владыка, посылал его с поручениями в Меру и Кусан. С той поры прошло лет десять, но он не позабыл степей Гиркании. Для Сигвара, жителя севера, эти покрытые травами бескрайние пространства были в диковинку. Он глядел на запад и восток, на север и юг, морщил лоб, ерошил бороду и словно решал про себя, нравится ли ему в этих краях или нет. Наконец асир похлопал по плечу киммерийца, шагавшего рядом, у самого стремени, и произнес:

– Опасное тут место! Простора много и видно далеко… Нигде не укроешься, не спрячешься, не устроишь засаду! И с собаками здесь можно выследить любого беглеца.

– Насчет собак ты прав, и потому нам первым делом придется спустить с них шкуры, – ответил Конан. – А что до опасностей… – Он пожал плечами. – Опасно везде, и в степи, и в горах, и в лесу! Страна пиктов поросла деревьями, и видно в их дебрях на три шага вперед, но там еще опасней, чем здесь.

– В стране пиктов я не бывал, – задумчиво покачивая головой, произнес Сигвар. – Ходил в Гандерланд, в Киммерию, в Замбулу и Гиперборею, в Аквилонию и Немедию, плавал в Западном океане… А вот к пиктам не тянуло!

– Что так?

– Глупый народ! Что с них возьмешь? Ни золота, ни камней, ни приличных шкур… Нет городов, нет зерна, нет вина, нет пива… И в рабы пикты не годятся, слишком строптивы да непокорны.

– Строптивы, верно, – согласился Конан и уже хотел расспросить Сайга поподробнее, где тот еще побывал и что делал в чужедальних краях, как асир вдруг настороженно уставился в степь. Его кустистые рыжие брови сошлись на переносице, рука потянулась к секире, а колени так стиснули лошадиные бока, что жеребец всхрапнул от неожиданности и встал на месте.

– Похоже, за нами, – вымолвил Сигвар, поворачиваясь лицом к северо-западу, где за зелеными травяными волнами лежала серая полоса Великого Пути.

Конан шлепнул коня ладонью по крупу. Торопливо и молча они поднялись на ближайший курган; киммериец почти бежал, асир ехал за ним, левой рукой придерживая узду, правой сжимая древко секиры. С вершины холма степь просматривалась на многие тысячи локтей, и теперь оба они, и всадник, и пеший, видели темные точки в изумрудной траве. Одни казались побольше – люди на лошадях; другие, меньшие, будто катились по зеленому полю. Конан различил отдаленные звуки лая.

Пересчитав людей и собак, он повернулся к Сайгу.

– Кром, эти жабы не поскупились! Тридцать конников и восемь псов!

– Каждому вобьем стрелу в глотку, – буркнул асир.

– Для того надо отыскать подходящее место. Такое, где растет трава по грудь, а перед ней – низкая, не выше колена. Как говорят мунгане: сариди той баши, кариди той аши!

– Это что значит?

– Прячься, где трава высока, стреляй, где трава низка.

– Верно! Ну, и где же такое место? – Сайг поерзал в седле, приглядываясь к окрестностям.

– Поищем – найдем!

С этими словами Конан ринулся вперед. Он бежал стремительно и ровно, так что притомившийся за ночь жеребец не сразу догнал его; лук, колчан, мечи и мешок с запасами и флягой казались киммерийцу невесомым грузом, совсем не тяготившим, а даже помогавшим сохранять равновесие. Сила бурлила в нем; неистовая первобытная сила, которую не смогли исчерпать ни ночное странствие меж темных полей и рощ Хаббатеи, ни схватки с ее воинами, ни бешеная предрассветная скачка в дикой степи. Он мчался по склонам пологих холмов, огибал валуны, вросшие в мягкую землю, топтал травы; метелки седого ковыля хлестали по сапогам, скрипела галька на дне мелких ручьев, летели брызги, ветер свистел в ушах. Он был проворен, как лис, спасающийся от погони, но хаббатейские всадники и их псы были еще быстрее. Топот копыт и рычанье собак раздавались все ближе и ближе.

Высокая трава! Сариди той баши, кариди той аши!

Где же найти подходящее для засады место? Такое, чтоб противник был как на ладони, но не видел, откуда посланы губительные стрелы; такое, чтоб можно было спустить тетиву и спрятаться за травяной завесой; такое, где можно схоронить от чужих взглядов коня; такое, откуда удалось бы нанести внезапный удар и скрыться незаметно, оставив врагов подсчитывать потери.

Трава! Высокая трава!

Прислушиваясь к нараставшему за спиной лаю, Конан думал и о том, что хаббатейские всадники появились слишком быстро. Похоже, этот отряд пришел не из столицы, а был выслан из По-Каты либо Сейтура, куда приказ передали с помощью колдовских шаров… Если так, то хаббатейцам ведомо, на кого идет облава! И они наверняка будут внимательны и осторожны… Ведь лучших бойцов со столичных ристалищ так просто не возьмешь!

Но вряд ли это их остановит. Отряд велик, и тридцать луков против двух – большое преимущество. Три вздоха нужно, чтобы нацелить и метнуть стрелу, и даже самый лучший лучник не справится быстрее. А потому в поединках стрелков – настоящих стрелков, что не тратят стрелы даром! – выигрывает та сторона, где больше рук, сгибающих тугие луки. Пусть они с Сайгом, – думал Конан, – уложат десятерых, но остальные двадцать изрешетят их стрелами, как учебные мишени. Значит, нельзя подпускать хаббатейцев на выстрел, и драться с ними надо, лишь разыскав надежное укрытие – причем такое, откуда можно отступить.

Великий Кром! Если бы Сайг не был ранен! Если б им удалось сохранить обоих скакунов!

Но Крома не интересуют людские дела, а Митра, Заступник и Защитник, не может уследить за каждым человеком. Во всяком случае, милости Подателя Жизни не беспредельны; хватит и того, что он вывел невольников из хаббатейской темницы.

Так рассуждал Конан; и думал он еще о многом – в том числе, и о свирепых шандаратских псах, натасканных в охоте за двуногой дичью, и о запасах стрел, что везли с собой хаббатейцы, и о бродячих шайках мунган, и о хитростях пиктов, великих искусниках заметать следы и сбивать погоню с толку. Лишь одна мысль не бродила у него в голове – о том, чтобы бросить раненого Сигвара и, забрав коня, скрыться в степном просторе.

Вероятно, хаббатейские всадники заметили беглецов: к рыку и лаю собак добавились людские вопли. Оглянувшись на бегу, Конан увидел, как отряд разворачивается широким полумесяцем, как оба его края вытягиваются вперед и в стороны, как хаббатейцы торопят и погоняют коней. Их лошади были свежими и полными сил, а псы нетерпеливо натягивали сворки; все восемь мчались в середине строя, и уже можно было разглядеть длинные ремни, соединявшие ошейники с луками седел.

– Ну, где твоя трава, порази ее Ймир? – прохрипел Сигвар, тоже оглядываясь и прикидывая расстояние до преследователей. – Не пора ли нам засесть за каким-нибудь камнем да обменяться парой стрел?

– Нет! Камень нас не спасет – обойдут!

Сариди той баши, кариди той аши! – повторил Конан про себя. Он помнил этот закон степи и знал, что нарушивший его умрет. Степь сурова! Впрочем, то же самое можно было сказать о лесах, горах, пустынях и океане; любое место грозит бедой, если не знаешь, где и как от нее укрыться.

Трава! Высокая трава!

Но травы не нашлось; был лишь кустарник, довольно густой, сухой и колючий, обметавший края и склоны длинного извилистого оврага. Овраг тянулся к юго-востоку, как раз в нужную сторону; дно его выглядело чистым, свободным от непроходимых зарослей – там журчал ручеек, словно указывая путь для отступления. Эти подробности Конан разглядел потом, когда оба беглеца вломились в гущу колючих ветвей и длинных резных листьев зеленовато-бурого оттенка, похожих на растопыренную пятерню. Сайг тут же спрыгнул с лошади и, припадая на раненую ногу, направился к удобной позиции меж двух кустов; киммериец, продравшись в глубь зарослей, свел скакуна вниз и оставил около ручейка.

Когда он вернулся, нагруженный парой копий, Сигвар уже был готов к бою. Он стоял на коленях, скрытый кустом; на тетиве лежала стрела, за поясом торчали топор и нож. Протянув ему копье, Конан сказал:

– Не пускай больше трех стрел с одного места. Кусты – плохая защита.

– Получше твоей травы, клянусь Имиром!

Это было так; зато в траве легко перемещаться в любом направлении, трава послушна и мягка, и в ней можно спастись от стрелы, пав на землю. Но здесь, в зарослях, подобный фокус не удался бы: тому, кто не хотел лишиться глаз, не стоило падать в этот колючий кустарник с торчавшими во все стороны сухими сучьями.

Памятуя о сем, Конан взялся за меч и сильными ударами расчистил небольшое пространство – ровно столько, сколько надо, чтоб натянуть тетиву, размахнуться клинком и отступить назад. Покончив сражаться с кустарником, он вытащил лук и замер шагах в десяти от Сайга. Темная одежда, вдобавок покрытая пылью, делала киммерийца почти невидимым на фоне коричневых стволов и бурой листвы.

Но мастафам, огромным и свирепым шандаратским псам, были не нужны глаза. Они отличались превосходным нюхом, и сейчас, обнаружив свежие следы, бежали к оврагу с таким же упорством, с каким взбешенный бык атакует красную тряпку. Каждый из этих псов, превосходивших размерами теленка, в одиночку справлялся с леопардом; трое-четверо шутя загрызли бы медведя или разорвали в клочки туранского тигра. Но ни леопард, ни медведь, ни тигр не могли равняться с этими тварями в злобности. В конце концов, хищники убивают, чтобы насытиться; мастафы же убивали ради убийства. И, кроме отличного чутья, силы, упорства и быстроты, они были на удивление живучими. Конан знал лишь два верных способа разделаться с подобными чудищами – либо раскроить череп секирой, либо перерубить хребет.

– Они спускают собак, – вымолвил Сигвар. – Шестерых, если глаза меня не обманули.

– Да, – Конан кивнул, пристально разглядывая приближавшихся всадников. – Подождут, пока мы не ввяжемся в драку с псами, подъедут на сотню шагов и утыкают стрелами… Выходит, надо поторопиться, Сайг.

– А может, они навалятся всей кучей? – предположил асир.

– Не думаю. Их тридцать, а нас двое, но пока у них не кончатся стрелы, они не пойдут в рукопашную. Мечи у них короткие, да и ноги тоже, и мы в драке прихватили бы с собой к Нергалу многих ублюдков. Так к чему им рисковать? Нет, они будут сражаться на расстоянии, пока не убьют нас или не обессилят, изранив стрелами. Сайг не ответил – следил за шестеркой псов, мчавшихся к оврагу. Два пестрых, три черных, один грязно-белый… До них было двести шагов, но с каждым скачком свирепых тварей расстояние сокращалось. Всадники неторопливо ехали следом; двое сдерживали оставшихся собак, прочие приготовились стрелять.

– Я возьму того пестрого, что впереди, – произнес асир, поднял лук и выругался. – Вороний кал! До чего шустрые ублюдки! Скачут быстрее блох в волчьей шкуре!

Когда до собак осталась сотня шагов, Конан решил, что пора стрелять. Его первый снаряд угодил в грудь белому мастафу, но тут же оказался на земле; только после этого киммериец разглядел, что горло у псов прикрыто железным ошейником с кольчужной сеткой, спускавшейся до верхней части лап. Он снова растянул лук. На этот раз стрела пробила белому череп, наконечник вышел за ухом, и пес, пуская пену, ткнулся носом в траву. Киммериец послал третий снаряд, угодивший в лапу одной из черных тварей; еще он успел заметить, как падает пестрый, утыканный стрелами Сигвара. Потом что-то подсказало ему, что пора отступить. Крикнув: «Сайг, назад!» – киммериец подобрал оружие и, двумя скачками преодолев расчищенный участок, согнулся за кустом.

Вовремя! На заросли обрушился град стрел. Хаббатейцы, искусные в воинском ремесле, били вверх, как всегда поступают лучники, не видя цели; снаряды их описывали крутую дугу и затем падали с небес, пронизывая кусты, сбивая ветки и листья. Они успели дать два залпа, и несколько стрел вошли в землю точно в том месте, где мгновение назад стоял киммериец. Затем стрельба прекратилась; Конан понял, что мастафы уже неподалеку.

– Эй, рыжая борода! – позвал он. – Ты как, имиров выкормыш? Унес задницу?

– И все остальное тоже, вошь Крома, – ответил асир, тяжело ворочаясь в колючих кустах и звякая железом. – Кажется, мы прибили троих, а?

– Двух. Третий только ранен. Мы еще…

Конан смолк. Огромное черное тело взвилось над ним подобно демону с Серых Равнин; в разверстой пасти блестели клыки, шерсть на хребте стояла дыбом, растопыренные лапы с тупыми когтями целили в грудь, зрачки горели раскаленными угольями. Он подставил копье, уперев древко в землю и придерживая его ступней. На миг взгляды киммерийца и черного чудища скрестились – яростные, пылающие злобой, стремительные, как молнии Митры. Пес грозно рыкнул, но в следующий момент копье ударило его в бок; затем древко в руках Конана согнулось дугой и треснуло. Увы, копья хаббатейцев были послабей копий кушитов, изготовленных из железного дерева, с наконечниками длиной в локоть! Однако и хаббатейское оружие остановило пса, бросив его на землю. Затем киммериец, не обращая внимания на огромные челюсти, щелкнувшие у самых колен, отшвырнул обломок древка и потянулся к мечу; один удар, и клинок Рагара закончил то, что начало копье.

Конан выхватил второй меч и, обрубая колючие ветви, шагнул туда, где Сайг бился с двумя псами, черным и пестрым. Черный уже не представлял опасности, ибо из брюха его торчало копье, и наконечник, похоже, дотянулся до хребта – задние лапы мастафа не двигались, а из пасти капала кровавая слюна. Однако, покончив с первым зверем, асир не успел нанести удар второму и, чтобы защититься от клыков, выставил вперед древко секиры. Сейчас он держался за топорище обеими руками, у лезвия и у нижнего конца, а пес, сомкнув пасть посередине, яростно мотал головой, пытаясь вырвать оружие. Бока его были исцарапаны о колючие ветви, но тварь словно этого не замечала; упираясь лапами в землю, мастаф тянул секиру к себе.

Ударом левого клинка Конан перерубил ему челюсти, правым рассек череп. Сайг, бормоча проклятья, очистил топорище от впившихся в дерево клыков; по сапогу асира стекали струйки крови – видно, рана его открылась. Но глаза Сигвара пылали боевым огнем, а рыжая борода воинственно топорщилась.

– Я уложил на арене десяток тигров и пантер, – произнес он, – но такие настырные ублюдки мне не попадались, порази их Имир! Слушай, парень, ведь эти проклятые псы…

Но киммериец разговора о шандаратских мастафах не поддержал.

– Бери лук и колчан, да спускайся в овраг. Сядешь на лошадь и гони вдоль ручья.

– А ты?

– Я догоню. И вот еще что, – добавил Конан в спину асиру, – если удастся, подстрели газель. Или сайгака, а можно волка или шакала.

Он вытащил кремни, присел, сгреб сухие сучья и начал торопливо высекать огонь.

– Э! Да ты никак проголодался? Зачем тебе волк или шакал?

– То не для еды.

Конан отскочил, когда ближайший куст занялся огнем. Трава в этой части степи была слишком сочной и свежей, так что вряд ли он мог учинить большой пожар. Но сухие заросли сгорят; сгорят и стрелы, пущенные хаббатейцами, а пламя и дым прикроют отступление.

Однако он задержался не для того лишь, чтобы разжечь огонь. Подобрав лук, киммериец покинул заросли и трупы убитых зверей; перед ним снова простиралась равнина, а на ней – цепочка смуглых всадников и раненый пес, упрямо ковылявший к кустам.

Его Конан прикончил первым же выстрелом – благо расстояние было невелико, локтей тридцать. Затем, растянув тетиву, он послал еще три стрелы. Резкий щелчок, свист и яростный предсмертный вопль… Так повторилось трижды, пока опомнившиеся хаббатейцы не схватились за луки. Они стреляли, не видя ничего в разбушевавшемся огне, а киммериец, скатившись вниз по склону оврага, уже был рядом с ручьем. Его куртка дымилась, и Конан первым делом плюхнулся в воду; потом встал на колени и всласть напился.

Но задерживаться тут не стоило. Над головой ярилось пламя, сверху накатывала волна жара, и синее небо застилали дымные клубы. Как не хотелось Конану прикончить под шумок еще пару хаббатейцев, он не поддался соблазну. Шесть собак да три стрелка – вполне приличный счет для первой стычки! Не стоит гневить Митру новыми убийствами, и тогда бог, быть может, коснется тупых хаббатейских мозгов, вложив в них здравую мысль: прекратить погоню.

Конан помчался по ручью, разбрызгивая воду подошвами сапог. Он бежал быстро, но и овраг был длинен; кончался же он у озерца, из которого вытекал ручей. За этим крохотным водоемом стояли три пологих холма, и, взобравшись на вершину среднего, киммериец сразу увидел Сайга. Тот неторопливо ехал на восток, а с крупа жеребца свисала тушка довольно крупной газели. Конан, ускорив шаги, помчался вдогонку.

В ту ночь они спали спокойно. Дым пожарища, воды ручья и клочья оленьей шкуры, которыми киммериец обернул лошадиные копыта и свои сапоги, должны были задержать собак. Трюк со шкурами Конан помнил еще с тех времен, когда довелось ему странствовать в пиктских лесах, у Черной реки, в дебрях Конаджохары. Там он многому научился! Конечно, пикты – дикий народ, и, как сказал Сайг, не найдешь у них ни золота, ни камней, ни домов, ни городов, но есть у них кое-что подороже! Пикты были великими следопытами, великими мастерами таиться и прятаться где угодно – в чащобе джунглей, на вересковой пустоши, в подах лесных рек или среди скал на морском берегу. Чутьем они не уступали собачьему племени, и было им известно великое множество хитростей – как настигнуть дичь, как спрятаться самому, как сбить погоню со следа. И теперь, сидя у костра в гирканской степи, Конан пытался вспомнить все их охотничьи и воинские уловки.

Размышлял он и о мунганах, степных кочевниках, с коими встречался не раз. У мунган имелись свои приемы, и один из них был уже использован – засада в кустарнике или в высокой траве. Но эта хитрость вовсе не исчерпывала всего мунганского коварства. Они умели находить места с медоносными травами, где гнездились маленькие злые пчелы; всякий зверь или человек, нарушивший их покой, был обречен на верную гибель. Еще одна уловка заключалась в том, чтобы заманить преследователей на поле, покрытое сурчиными норами. Там пустившиеся в галоп скакуны ломали ноги, всадники летели с седел, и мунганам оставалось лишь расстреливать их да резать своими кривыми саблями. Умели они и копать ловчие ямы, искусно прикрытые травой, и настораживать самострелы да капканы, и портить воду в род-никах, и пускать навстречу врагу степные пожары – не такие, как устроенный Конаном, а настоящий вал огня, что катился по равнине, уничтожая все живое. Последняя уловка особенно привлекала киммерийца, но для ее успеха надо было выбрать подходящее время и место.

Сигвар, лежавший по другую сторону костра, вдруг пошевелился, сел и начал выбирать из бороды колючки. Его обнаженные мощные руки были покрыты царапинами, на левом предплечье розовела полоска шрама – след давнего похода не то в Гандерланд, не то в Бритунию. Закончив с бородой, асир почесал грудь и спросил:

– О чем задумался, приятель? Считаешь, скольким жабам мы повыдергаем завтра ноги?

– Свои бы унести, – Конан, очнувшись от дум, вспомнил о ране компаньона. – Твоя-то как?

– А что моя? Пока не отвалилась, – ухмыльнувшись, Сайг содрал заскорузлую тряпку и осмотрел голень. – Не мешало б брандом промыть… треть кувшина на рану, остальное – внутрь… как советовали хаббатейские лекаря… – Его крепкие белые зубы вновь сверкнули в усмешке. – Вот скажи мне, медвежье брюхо: как такой поганый народишко, вроде хаббатейцев, додумался делать бранд? Или варить барана в молоке? Ведь коли и есть у них чего хорошего, так только выпивка и жратва!

– Слышал я от купцов, от тех двух ублюдков, что продали меня в рабство, будто хаббатейцы – древнее племя, и пришли в южный Вилайет из Вендии, – сказал Конан.

– Ну и что?

– А то, что в Вендии владеют всякими тайными искусствами и навыдумывали такое, о чем ни в Аквилонии, ни в Заморе, ни в Туране, ни даже в Стигии ведать не ведают. Да что говорить! В Вендии едят соловьев в меду, ездят на зверях с двумя хвостами, а крыши там сплошь из серебра!

– Не-е… – протянул Сайг, – не обманешь, киммерийский хитрюга… Крыши из серебра – то в Кхитае! – Он смолк, а потом едва ли не с робостью попросил: – Расскажи-ка мне о Наставнике, да о божеской силе, коей он наделяет смертных. Про молнии и обеты, про слуг Митры и злых колдунов, про демонов с того острова, где твой приятель воевал с огнем, и про Шандарат, где разводят этих самых мастафов…

– Да ты уж все слышал не один раз, – сказал Конан.

– Ну, тогда расскажи про Дамаст, в который мы идем! Что за город, хороши ли там девки и вино, каких богов почитают в его стенах, как в нем казнят и как жалуют!

– Большой город, богатый, не меньше и не бедней Хаббы. Весь он застроен башнями, а башни те идут вверх ступенями, и на каждом уступе – сад, либо изваяния богов, или каменные львы с крылами… В наибольшей из башен обитает дуон, владыка Дамаста, а рядом – башни для его женщин, его ближних сановников и слуг. И в стенах городских тоже башни – для стражи и солдат, для колесничного войска и для…

– Э! – прервал киммерийца Сайг. – Выходит, и я буду жить в башне с крылатыми львами? Неплохо! Лучше, чем в занюханной дыре с решетками на окнах, порази меня Имир!

Конан, кивнув, продолжал:

– К воинам своим дуон щедр. На плети не скупится, но за верную службу и храбрость награждает золотом и серебром, а может и усадьбу пожаловать… Провинности карает строго, и есть у него три казни: разрывают преступника конями, либо бросают в яму с ядовитыми пауками и змеями, либо подвешивают на крюк за ребро. Но тебе, я думаю, те казни не грозят. Коня ты сам разорвешь, пауки да змеи разбегутся, завидев твою разбойную рожу, а крюк тебе и шкуры не проколет.

Сигвар, слушавший Конана с жадным вниманием, самодовольно усмехнулся. В варварской его душе жестокость уживалась с любопытством, природная хитрость – с полудетской наивностью, недоверчивость – с тягой к чудесам, невероятным приключениям и опасным авантюрам. Верно он говорил: они с Конаном были два сапога пара. Что с того, что один сапог был выкроен в Киммерии, а другой – в Асгарде? Кожа-то оказалась одного сорта – то ли от непоседливого козла, то ли от дикого быка, коему не сидится на месте.

Скакун, щипавший траву неподалеку, тревожно зафыркал, и Конан поднялся, прихватив головню из костра. Но все было тихо; ни топота копыт, ни людских голосов, ни звона доспехов не слышалось в степи. Только где-то во тьме протяжно и тоскливо взвыл волк.

Когда Конан, успокоив жеребца, вернулся к костру, асир уже спал. На лице его расплывалась довольная улыбка; может, он видел ступенчатые башни с крылатыми львами, может, мчался на быстрой колеснице по улицам Дамаста, а может любовался тем, как какого-то злодея подвешивают на крюке, Конан опустился рядом, положил под правую руку лук, под левую – колчан со стрелами, и, прикрыв глаза, погрузился в чуткую дремоту. Но снились ему не Дамаст и не покинутая прошлой ночью Хабба, а жгучий блеск песка да темневший за пустыней горный хребет, бесплодный склон вулкана да полоска зелени на нем, будто нарисованная гигантской кистью. Она все приближалась и приближалась, пока в лицо киммерийцу не пахнуло прохладой, пока губы его не ощутили вкус влаги, а над головой не зашумели кроны вековых деревьев. И под одним из них, терпеливо поджидая нового ученика, сидел старец с неулыбчивым грозным ликом и взором орла.

* * *

Утром Конан обнаружил, что ветер дует с востока на запад. Был он сильным и ровным, как раз таким, какой нужен, и киммериец тут же принялся за дело: разрезал на полосы мешок, сплел из них недлинную веревку, а конец ее распушил и натер жиром, срезанным с газельего хребта. Теперь оставалось лишь выбрать подходящее место, с сухой травой и каким-нибудь привлекательным ручейком, оврагом либо лощинкой, сулившими спасение от огня.

К полудню, когда беглецы уже одолели немало тысяч локтей, нашлось и место. Степь тут была засушливой, ковыль выгорел под жарким солнцем до хруста и покрывал равнину нескончаемыми волнами, клонившимися под ветром к западу; казалось, золотисто-желтые травяные валы бегут к синему простору Вилайета, словно желая слиться с ним в единый: безбрежный океан. В ковыльном море по-прежнему встречались и курганы, и валуны, и неглубокие лощинки – то совсем сухие, то с ручьями, превратившимися в цепочку луж. Конан выбрал один из таких потоков, лениво струившийся к восходу солнца меж пологих берегов; эта речушка неведомо где начиналась и неведомо где кончалась, но вполне подходила для задуманного. Она была мелкой, но довольно широкой, и текла меж холмов н камней, среди коих попадались и весьма большие, человеку по грудь.

– Здесь! – Киммериец, ухватившись за узду, остановил коня на берегу речки. – Здесь мы дадим бой и, коль ветер не переменится, половина хаббатейских жаб потеряет сегодня свою печень. Клянусь Кромом!

– Только половина? – прищурился Сигвар. – Может, твоему Крому и хватит половины, но мой Имир желает получить все.

– Увидим, – Конан принялся сдирать с ног куски газельей шкуры. – Увидим, рыжая борода! А сейчас – слезай! Мне нужен конь.

– Что ты задумал?

– Для начала потопчемся тут, оставим следы. Затем я подожгу траву – здесь и здесь! – Он махнул рукой, очертив направление с юга на север, поперек ручья, вытекавшего из лощины. – Ветер погонит пламя на хаббатейцев, огненные демоны набросятся на них, обдадут жаром, станут жечь, душить дымом… Понимаешь? Нынче ветер силен и быстр, как голодный сокол, и лошади не уйдут от огня! Выходит, жабам придется скакать вперед, а не назад, верно? И куда скакать, как ты думаешь?

Асир хмыкнул.

– Даже жабы догадаются, куда! Вот ручей и овраг с камнями, а вода и камни не горят… Само собой, они попробуют прорваться вдоль ручья! И потом, жабы любят сырые места…

– Верно! Они выскочат во-он там, – Конан показал на валуны, темневшие выше по течению. – Выскочат, опаленные огнем, словно кролики, сбежавшие со сковородки… Тут мы их и встретим!

– Эге! – Асир заметно оживился. – Значит, так: я встану по одну сторону ручья, ты – по другую, и пойдет потеха! – Он покачал головой. – Ну до чего же хитры эти киммерийцы! – Киммерийским козлам не прожить без хитрости рядом с волками-асирами, – сказал Конан. – Ну, если ты все понял, приятель, отправляйся к камням да готовь лук и стрелы. Когда все кончится, я приду за тобой и приведу коня.

Сайг, припадая на больную ногу, шагнул к лощинке, потом вдруг вернулся и хлопнул киммерийца по плечу.

– Вот что, парень… Может, мы перебьем жаб, а может, они проткнут нас стрелами… И коли мне придется сегодня уйти на Серые Равнины, я хочу, чтоб ты знал… знал, что я ни о чем не жалею. Я рад, что не выпустил тебе кишки на потеху хаббатейским свиньям!

– Мои кишки многого стоят, бахвал, – ухмыльнулся Конан. – Но я тоже рад… рад, что не вырезал твою печень.

Мгновенье они смотрели друг на друга; взгляд синих глаз отливал холодом стального клинка, серые мерцали, как тронутое инеем лезвие секиры. Но в глубине зрачков, в у киммерийца, и у асира, таилась усмешка; медленно и будто бы нехотя она всплыла, вспыхнула на миг и погасла.

– Пусть Митра и Кром хранят твою голову, киммерийский стервятник, – наконец произнес Сигвар Бешеный. – И кишки с печенью тоже, коль ты ими так дорожишь.

Он повернулся и заковылял вдоль ручья. Лук и колчан со стрелами мотались на широкой спине Сайга, ветер трепал рыжую гриву, и казалось, что голова асира охвачена огнем – таким же жарким и яростным огнем, какой вот-вот должен был вспыхнуть в иссушенной солнцем степи. Конан долго смотрел ему вслед, потом вскочил на коня и погнал его к северу, стараясь придерживаться невидимой черты, вдоль которой вскоре запылают травы. Он отъехал на четыре или пять тысяч локтей, поднялся на ближайший курган, вытащил огниво, приготовил веревку и стал ждать.

Солнце, светлый глаз Митры, миновало полдень и начало склоняться к западу, когда вдали, средь золотистого ковыля, темной змейкой возник отряд всадников. Они двигались быстро и уверенно, распугивая мелкую степную живность, шакалов да сайгаков, сурков и тощих лис, промышлявших у мышиных нор; два пса, бежавших впереди, то обнюхивали траву, то задирали головы вверх, втягивая запахи, доносимые ветром. Они чуяли добычу! Впрочем, Конан и не рассчитывал, что хитрость с газельей шкурой надолго обманет их; он хотел лишь выиграть время, чтоб нанести врагу последний сокрушительный удар. Конечно, хаббатейские воины, преследовавшие его, знали степь, но скоро это знание обернется против них. Скоро! Они увидят огонь, они прикинут силу ветра, они поймут, где единственная дорога к спасению… Поймут, и устремятся к ней – в лощинку с ручьем, в ворота меж пламенных стен… Под удары тех, кого собирались изловить!

Конан мрачно усмехнулся и, смочив по морской привычке палец, проверил ветер. Тот по-прежнему дул ровно и сильно, навстречу приближавшимся хаббатейцам.

Пора!

Он высек огонь, поджег размочаленный конец веревки и ринулся с холма вниз, волоча по траве огненный шар, брызгавший каплями жира. Он скакал наперерез преследователям, оставляя за собой дымный след; и вскоре то тут, то там среди ковылей взвились рыжие яркие космы, взмыли вверх, словно поторапливаемые суетливыми движениями незримого гребешка, встали валом, потекли к западу – все быстрее и быстрее, с алчным шелестом и щелканьем пожирая сухие стебли, облизывая жаркими языками валуны, накаляя воздух, струясь к небесам черными клочьями дыма. Прошло недолгое время, и огненный палящий прибой взревел и зарычал, как дикий зверь, а потом, раздуваемый ветром, покатился вперед стремительней пустившейся галопом лошади. Пожалуй, лишь легконогие сайгаки могли бы ускользнуть от него, но лисам, суркам и шакалам грозила неминуемая гибель. Спасаясь от огненной смерти, вся эта живность бросилась к ручью – прямо под копыта конанова скакуна.

Киммериец приподнял пылающий жгут, чтобы не замочить его в воде. Когда конь, перемахнув ручеек, одолел неширокую каменистую осыпь у берега, огненный шар снова коснулся травы – магический и страшный талисман, рождавший пламенную стену. Теперь она протянулась по обе стороны речушки, и южный ее край быстро догонял северный; здесь пламя бушевало с такой же яростью, с тем же неистовством, как и на другом берегу ручья.

Страшен степной пожар! Подгоняемый ветром, он катится все дальше и дальше, оставляя за собой полосу выжженной мертвой почвы, пепел и прах, почерневшие трупы животных, обугленные кусты, закопченные камни… Случалось, степь, подожженная молнией или костром неосторожного странника, выгорала на многие дни пути, превращаясь в засыпанную серой пылью равнину, ибо лишь две вещи могли остановить огонь: обильный дождь либо участок с влажной почвой, покрытый сочными травами. Как раз такие земли лежали к западу, и Конан знал, что пламя стихнет, еще не докатившись до оврага, где они с Сайгом бились вчера с собаками. Знали это и преследователи, но повернуть не могли: пламенный вал обрушился бы на них раньше, чем лошади успели домчать седоков до безопасных мест, до зеленых лугов у границ Хаббатеи, до края озер и речек, до богатых влагой земель, способных смирить ярость огня.

И потому хаббатейцы ринулись вперед, к лощинке и руслу ручья, суливших спасение. Прорваться сквозь пламенную стену на восход солнца! Сейчас они не думали ни о чем другом; оба сбежавших пралла были забыты, как и приказы, полученные в Сейтуре либо По-Кате. Страх мучительной смерти преследовал солдат; ужас, который был сильнее наказа командиров и жажды мести за погибших товарищей.

Заметив, что отряд устремился к речушке, Конан, отшвырнув свою веревку, погнал коня на восток. Он опережал хаббатейских всадников на добрых пять тысяч локтей; и потому, когда первый солдат преодолел огненную завесу, киммериец уже скрылся за большими валунами, разбросанными у самой воды. Позиция оказалась отличной; он мог бить в упор, оставаясь невидимым и неуязвимым. В колчане у Конана было лишь два десятка стрел, но на другом берегу, за камнями, засел Сайг, и если они не станут мазать слишком часто, хаббатейцам придет конец. По крайней мере, половине из них! А затем клинок и секира закончат то, что начали лук и стрела.

Высунувшись из своего убежища, Конан помахал рукой приятелю. Тот устроился меж двух округлых гранитных глыб и стоял сейчас, широко расставив ноги, со снарядом, наложенным на тетиву. Киммерийца и асира разделяла сотня шагов, и все это пространство простреливалось насквозь; поистине, жизнь хаббатейцев висела на остриях их стрел.

Довольно кивнув головой, Конан тоже взялся за лук. Когда первый из вражеских солдат возник на фоне дымного облака, затянувшего ручей, он не стал стрелять, а вновь махнул рукой Сайгу; тот спустил тетиву, и хаббатеец свалился с коня, подняв фонтан брызг. Добивать его не требовалось: оперенное древко торчало из виска.

За ним выскочила целая группа, пять всадников и обе собаки. Поначалу Конан целил в псов, которые были куда опасней людей. Эти мастафы, твари сильные и живучие, нанесли большой урон его запасам: он трижды выстрелил в каждую собаку, пока они не успокоились на дне ручья с перебитыми позвоночниками. За это время Сайг разделался с солдатами, промазав всего лишь раз; лишь одна из его стрел воткнулась в круп лошади.

Вероятно, ее испуганное ржание предупредило остальных хаббатейцев об опасности. Они вынырнули из огня плотной кучкой, готовые к бою, на ходу растягивая луки. Грохотали копыта коней, обугленные перья на шлемах солдат торчали словно когтистые птичьи лапы, по их широкоскулым закопченным лицам струились ручейки пота, их кожаные доспехи тлели и дымились. Но эти хаббатейцы были настоящими воинами! Едва успев спастись от демонов огня, едва завидев трупы погибших, они припомнили и цели свои, и назначение, и отданные им приказы. Беспорядочная толпа всадников стремительно развернулась в цепочку, и на валуны, темневшие по берегам ручья, обрушился поток стрел.

Конан, то прячась за гранитными глыбами, то высовываясь по пояс, стрелял и стрелял – до той поры, пока ладонь его, шарившая в колчане, не встретила полную пустоту. Один из хаббатейских снарядов пробил полу его куртки, другой взрезал кожу на виске; если не считать этих потерь, он остался цел и невредим. Метавшиеся посреди ручья кони и всадники мешали разглядеть, как идет дело у Сайга; оставалось лишь надеяться, что рыжебородый не ранен еще раз и сумеет дать достойный отпор врагам.

Их было еще поболе десятка; сообразив, откуда летят стрелы, они разделились, обнажили мечи и погнали коней на берег. Пятеро мчались к Конану, шестеро – к Сайгу, и это было неважным раскладом: из-за своей раненой ноги асир потерял подвижность. Сейчас, когда у беглецов и их преследователей кончились стрелы, все решала схватка грудь о грудь, в которой залогом успеха являлись телесная мощь, искусство владения оружием и ловкость. Силой Сайг не был обделен, да и топором своим пользовался с редкостной сноровкой, но вот что касалось ловкости и быстроты… С больной ногой не побегаешь! Однако сейчас Конан не мог ему помочь; у него хватало своих проблем. А потому, выхватив клинки, он изготовился к рукопашной.

Первого противника киммериец достал прямым ударом в живот: его левый клинок отбил короткий меч хаббатейца, а правый до половины погрузился под ребра, взрезав кожаный доспех. Конан успел выдернуть оружие, но лошадь, мчавшаяся на полном скаку, отшвырнула его на камни, а потом сама рухнула наземь и с диким ржанием забилась в судорогах – острие конанова клинка распороло ей бок. Скакавший следом конь наткнулся на нее, подбросил задом и выкинул всадника из седла; Конан, успевший подняться раньше, одним ударом прикончил оглушенного хаббатейца.

Трое оставшихся быстро спешились. Тут, на берегу ручья, среди каменных глыб и гладкой мокрой гальки, не стоило полагаться на лошадей; собственные ноги были надежнее, и подошвы кожаных сапог меньше скользили по камням, чем железные подковы.

Конан, выставив вперед левый клинок и прикрываясь правым, всматривался в лица приближавшихся солдат. Невысокие, широкоплечие и коренастые, с длинными руками и плосковатыми смуглыми лицами, толстогубые, с выпученными в ожидании схватки глазами, они сейчас особенно напоминали гигантских жаб. Словно сама Хаббатея, приняв обличье трех своих стражей, надвигалась на него; упрямая и жестокая Хабба, край пьянящего бранда, окровавленных ристалищ и трехликого Трота; край, где законы можно было повернуть в любую сторону. Отсюда, из гирканской степи, Конан не мог дотянуться до стен ненавистного города – а если б и дотянулся, то что с того? Молнии Митры еще не покорствовали ему… Но он знал: чтобы справиться с тремя хаббатейскими жабами, молнии не нужны; хватит одной острой стали. И в том помощь Митры ему не требовалась.

Он прыгнул вперед, обрушив правый клинок на голову ближайшего солдата. Синеватое лезвие рассекло шлем, раскроило череп, и лишь бронзовый оплечник доспеха сумел его задержать; Конан выдернул меч, отметив, что на острие не осталось ни следа, ни зарубки. Быть может, в том и заключалась магия рагаровых клинков – они не тупились и не застревали во вражеских панцирях и щитах. Но размышлять о том было не время. Киммериец перешагнул через труп с разбитой головой, и его оружие, лязгнув, скрестилось с короткими мечами хаббатейцев.

Когда оба они упокоились среди гранитных валунов, Конан свистнул жеребца, вскочил в седло и погнал через ручей. Пожар сдвинулся уже далеко к западу; киммериец не различал треска огня, не видел и пламенных его языков – лишь в небесах, над самым окоемом степи, клубилось темное дымное облако. Тишина царила и на другом берегу речушки; не слышалось тут ни грохота стали, ни воинственных кличей, ни стонов раненых, ни проклятий – ничего! Тяжелое предчувствие сжало сердце Конана.

Он увидел два мертвых тела, разрубленных молодецкими ударами от плеча до бедра; еще двое лежали чуть дальше: один – с разбитым черепом, другой – со вспоротым животом и перерубленным позвоночником, в котором застряла секира. Глаза хаббатейцев уже остекленели, по раздвинутым в предсмертной гримасе губам ползали крупные степные муравьи, смуглая кожа приобрела синеватый оттенок.

Четверо! А где же еще двое? И где Сайг? Конан нашел их на крохотной площадке, окруженной камнями, покрытой вытоптанной травой. Сигвар полулежал-полусидел с закрытыми глазами, привалившись спиной к валуну, бессильно уронив руки на колени; меж ребер у него торчали два хаббатейских меча. Их владельцы валялись рядом, оба – со свернутыми шеями, и, вероятно, это последнее усилие вконец истощило Сайга. На лбу у него запеклась кровь, алые капли сочились из глубокого пореза на предплечье, и Конан догадался, что все эти раны были следами яростной схватки, еще недавно кипевшей на речном берегу.

Они, однако, не являлись смертельными – как и удар клинка, пробившего асиру правый бок. Но слева, под пятым ребром, тоже багровела залитая кровью рукоять меча, и каким-то шестым чувством киммериец понял, что стальное лезвие касается сердца Сайга. Одно движение – и его друг уйдет на Серые Равнины, перешагнув грань между жизнью и смертью… Впрочем, он и так почти переступил ее.

Сойдя с коня, Конан приблизился к рыжебородому, присел на корточки. Сигвар словно ощутил его присутствие; веки асира поднялись, серые зрачки уставились в лицо приятеля. Потом он пошевелил губами.

– А… это ты, воронья башка… Жив?

Киммериец кивнул.

– И цел?

– Цел.

– Зато мне не повезло… Проклятая нога! Я двигался слишком медленно… слишком медленно… и жабы меня достали…

Конан потер щетину на подбородке. Что он мог сказать? Чем утешить? Да и нуждался ли Сигвар Бешеный в утешении? Вряд ли… Он был воином, жестоким бойцом в жестоком мире, и всю свою жизнь балансировал на лезвии меча. Теперь же этот меч торчал в его груди. Жизнь кончилась, пришло время умирать!

И сейчас, глядя на побледневшее лицо асира, Конан вспомнил слова, сказанные когда-то другим рыжебородым северянином, ваном из Ванахейма, Эйримом, вождем сотен воинов, сыном Сеймура Одноглазого. Что наша жизнь? – вопрошал Эйрим. Сон, полный славных битв, дальних странствий, веселых пиров и любви! И проходит она как сон! Просыпаемся же мы лишь в самый последний миг, на ложе смерти, когда сразила нас сталь или доконала болезнь…

Вспоминая эти речи, размышлял Конан о том, что болезни и старость миновали Сигвара, а значит, умирает асир счастливым – не от гнусной хвори, а от клинка. Хорошо бы и ему самому Митра послал такую смерть! Но пока Конан был жив, и в сем виделась ему божественная воля, сохранившая того из беглецов, кто яснее представлял свою цель. Что же тут поделать? Теперь у дамастинского дуона будет меньше на одного храброго воина, зато Наставник со склона гирканской горы обретет нового ученика…

Сайг шевельнулся, протянул руку и с неожиданной силой стиснул запястье киммерийца. По губам его блуждала улыбка.

– Прощай, парень, прощай… И запомни – я не жалею ни о чем, клянусь бородой Имира… Не жалею… Это был славный бой! А теперь я ухожу на Серые Равнины так, как мне всегда хотелось: после битвы, окруженный трупами врагов, держа в руке руку друга…

Лицо Сигвара вдруг исказилось от боли, но, превозмогая страдание и слабость, он пробормотал:

– Запомни еще, приятель, запомни… Когда ты, медвежье брюхо, станешь благочестивым слугой Митры, отмоли мои грехи… Ибо многих людей отправил я к Нергалу, и сегодня этот счет увеличился.

Он смолк; вскоре глаза асира потухли, из уголка рта сбежала кровавая струйка. Конан, недолго постояв над ним в молчании, поднялся с колен, сходил за секирой и начал выворачивать камни из земли да обкладывать ими холодеющее тело. Когда насыпь дошла ему до пояса, он положил сверху топор и придавил его двумя увесистыми глыбами. Потом сотворил над могилой священный знак солнца и огня. Как и сам Сигвар, он ни о чем не жалел, ибо киммерийцы, дети грозного Крома, не оплакивают павших в бою. Разве стоило сожалеть о Сигваре? Он был славным бойцом, и в славе отправился на Серые Равнины: с оружием в руках, перебив тьму врагов, как и положено доблестному воину!

А его грехи?.. Что грехи! Всякий человек грешен, и лишь Митра ведает, кто более: тот, кто проливает кровь, или тот, кто любуется на кровопролитие со скамей амфитеатра, имя коему – жизнь.

Поворотив коня на восход солнца, Конан поскакал в степь, к далеким горам за гирканской пустыней, где в саду, зеленевшему на склоне древнего вулкана, сидел старец с грозным неулыбчивым лицом и поджидал нового своего ученика.

Майкл Мэнсон

Ристалища Хаббы

Тот, кто отправляется из Стран Запада в Страны Востока, не минует Хаббы, розовой жемчужины в оправе изумрудных садов.

Велик мир, а дальних дорог в нем немного. Две деревни, меж коими половина дня пути, могут соединяться сотней тропинок – тремя десятками, что ведут через лес, тремя десятками, что проходят по лугам и полям, еще тремя десятками, что вьются среди холмов; да еще главным трактом, да обходными дорожками, да рекой, по которой плыви себе хоть у левого берега, хоть у правого. Если же путь далек – по настоящему далек, я измеряется не днями, а месяцами – то особого выбора страннику не будет. Для тех же, кто хочет попасть из Шема либо Аргоса в Кхитай, есть только две возможности: или тащиться с верблюжьим караваном на юго-восток, в Иранистан, к берегам Южного океана, и потом долго плыть на корабле, огибая Вендию и Камбую; или отправиться в Аграпур, туранскую столицу, пересечь море Вилайет и двигаться дальше к восходу солнца по Великому Пути Нефрита и Шелка. Великий же Путь начинался в Хаббе, а потому ни один странник не мог ее миновать.

Не миновал и Конан. Правда, в Кхитай он не собирался, но дорога его лежала на восток, через гирканские степи, что раскинулись за Вилайетом до берегов Лемурийского моря. Где-то посередине бесконечного торгового тракта, соединявшего Хаббу с пограничными кхитайскими крепостями, лежала страна Меру, а не доходя ее – города Селанда и Дамаст, с двух сторон прильнувшие к жаркому и почти безводному плоскогорью Арим. От Дамаста Конану надо было свернуть на север и пробираться степями да пустынями к горному хребту, замыкавшему гирканские пределы и хранившему степь от полярных льдов и холодных снежных вьюг. В сих горах, на склоне погасшего вулкана, обитал, по слухам, некий старец, взысканный богами, Учитель воинских искусств и пестун воителей Митры. Воители же эти бродили по земле от Западного океана до Восточного, от ледяных равнин Ванахейма до джунглей Вендии и Зембабве, искореняя именем Светлого Бога зло, карая несправедливость, защищая обиженных и слабых. А чтоб никто не мог противиться оным искоренениям и карам, даровал великий Податель Жизни слугам своим несравненное боевое мастерство и власть над молниями – так что они могли опереться в своих деяниях и на силу меча, и на огненную мощь, обращавшую в прах скалы, стены крепостей, закованных в броню воинов и злобных чародеев. Проведав о том, Конан пожелал и сам приобщиться к избранникам Митры, но, чтоб узнать секрет власти над молниями, надо было сперва найти престарелого Наставника. Это и являлось целью его нынешних странствий.

Конан пробирался на восход солнца от аргосских берегов, через Асгалун и Эрук, пышные и богатые города Шема. Путь его был долог и непрост, ибо сопровождался как кувшинами выпитого вина, так и разбитыми лбами всевозможных бездельников, то и дело натыкавшихся на кулаки киммерийца – в то время, как руки их тянулись к его кошельку. Тем не менее, Конан благополучно преодолел границу между Шемом и Тураном, и быстрый жеребец пронес его через пустынную местность, доставив к самым воротам Замбулы. Вскоре он добрался до широкого, мутного и быстрого Ильбарса, а переправившись через речной поток, миновал крупный город Самарру и через два дня достиг стен Аграпура, великолепной туранской столицы и резиденции владыки Илдиза Туранского.

Надо отметить, что в Замбуле, Самарре и Аграпуре с путником не случилось ничего примечательного – то ли по причине изрядно отощавшего кошелька, то ли потому, что в сих местах, где киммерийцу доводилось и разбойничать, и служить в войске, и плавать на галерах контрабандистов, он держался поосторожнее. Во всяком случае, он больше не сорил деньгами, не пил вино кувшинами и не затевал драки в кабаках – а, прибыв утром в Аграпур и сбыв жеребца на базаре, вечером уже покачивался на палубе пузатого купеческого барка.

Стояла самая середина жаркого туранского лета; море было тихим и спокойным, как пруд, слабый ветерок надувал паруса, и корабль неторопливо полз на восток, к Хаббе, влача в своих трюмах расписную посуду и сукна, амфоры с вином и кипы хлопка, бронзовые котлы и бухты пеньковых канатов, грубое парусное полотно, седла, кожаные ремни, сапоги и расшитые бисером туфли. Не самый пустяковый товар, но и не очень дорогой; однако вилайетские пираты не брезговали и таким. Памятуя про них, Конан спал в полглаза и все время держал оружие под рукой. Ему приходилось разбойничать и в этих водах, но, случись лихим вилайетским молодцам наскочить на купеческий барк, вряд ли они вспомнят былого сотоварища. Скорей всего, не раньше, чем он уложит половину этих ублюдков, – думал Конан, ухмыляясь про себя.

Но, против ожидания, плавание проходило спокойно, хотя пару раз на горизонте угрожающе вырастали мачты с прямыми парусами и хищные вытянутые корпуса пиратских галер. При виде их капитан неизменно приказывал поднять повыше флаг с каким-то странным вензелем, напоминавшим осьминога с растопыренными щупальцами, после чего галеры прекращали погоню. Конан, наморщив лоб, припомнил значение этого сигнала: мол, добровольный налог морскому братству уплачен.

Туранские купцы, его попутчики, тоже вроде бы не опасались пиратов. Тучный бородатый Мир-Хаммад всю дорогу напивался сладким финиковым вином, не забывая щедро поить Конана, и все уговаривал его наняться на службу – не то стеречь торговые лавки в Аграпуре, не то присматривать за гаремом из шести жен и двенадцати наложниц. От последнего предложения киммериец бы не отказался, так как Мир-Хаммад выглядел мужчиной не слишком сильным плотью и никак не мог осчастливить за одну ночь восемнадцать пылких туранок, а значит, и гаремному стражу было б чем попользоваться. Но сейчас Конан и думать не хотел о женских бедрах, грудях и животах; его неудержимо тянуло на восток, в Гирканию, к таинственной обители Наставника.

Другой купец, тощий Саддара (способный, однако, выхлебать не меньше толстого Мир-Хаммада) в подпитии восхищенно щупал мускулы Конана и клялся Белом, покровителем всех торговцев и воров, что такой богатырь лишь заскучает в аграпурской лавке, ибо место ему на поле брани или на боевой арене, где состязаются храбрейшие из витязей. Еще Саддара любил разглядывать конановы мечи – два драгоценных булатных клинка, полученных киммерийцем в дар от погибшего друга, аргосца Рагара. Купец бережно ласкал смуглыми пальцами синевато-серебристую сталь, закатывал черные маслянистые глазки и восхищенно цокал: видно, он понимал толк в хорошем оружии.

В благодарность за вино, ежедневного жареного барашка и пышные мягкие ковры, на которых было так приятно дремать ночами, Конан услаждал слух купцов всевозможными историями. О колдунах и демонах, чудищах и призраках, пиктах, ванирах, гиперборейцах, коринфянах, стигийцах, шемитах и чернокожих дикарях, павших от его меча на суше и на море, в горах и ущельях, в пустынях и лесах. Один светлый Митра знал, верили иль нет купцы этим россказням, но слушали их с почтительным восторгом, как и подобает внимать словам бывалого воина. Саддара, большой любитель считать, высчитывать и рассчитывать, даже занес на пергаментный свиток, сколько врагов было одолено киммерийцем и из каких мест происходили те бойцы, чародеи да хищные твари. Конан ухмылялся, пил даровое вино, ел барашка и продолжал свои рассказы. Все они, кстати, были чистой правдой.

Еще он поведал своим попутчикам, что собирается из Хаббы отправиться в Дамаст, правитель коего, светлейший дуон Тасанна, держал большое колесничное войско и не отказывался от услуг наемников. Дуону были нужны могучие бойцы, способные справиться с четверкой быстрых скакунов, метнуть копье на сотню локтей, а при случае и подпереть плечом тяжелую колесницу на горной дороге.

Знал бы Конан, что могучие бойцы нужны не одному лишь властителю Дамаста!

Но он об этом не догадывался и продолжал рассказывать свои истории восхищенным купцам. Толстый Мир-Хаммад подливал ему вина, а тощий Саддара с глазами, как две черные маслины, водил кистью по пергаменту, цокал языком и тряс головой в уборе из навороченных друг на друга слоев белого шелка.

Так, в мире и согласии, все трое и прибыли в Хаббу.

Об этом городе киммериец не знал почти ничего – а если б и знал, вряд ли поостерегся. Уж больно приветливыми выглядели башни, дворцы и дома из розового туфа и желтого песчаника, да зеленые сады на городских окраинах; гавань же, забитая кораблями, и набережная, переполненная народом, словно намекали, что к чужеземцам в Хаббе относятся с подобающим уважением и гостеприимством.

Пока аграпурская посудина подходила к причалу и швартовалась, Мир-Хаммад и Саддара поведали Конану, что правит в Хаббе громоносный Гхор Кирланда, великий царь, коему подчиняются земли на пять дней пути к северу и югу от городских стен. На одну ступеньку ниже царя и принцев царской крови стояло сословие нобилей-кинатов, владевших угодьями, кораблями, торговыми складами, лавками и мастерскими – кто чем, согласно древнему обычаю и наследственным привилегиям. За ними по рангу шли царские чиновники, воины, мореходы, ремесленники, земледельцы и слуги; были, разумеется, и рабы, относившиеся к самой низшей касте.

Что же касается обличья хаббатейцев, то были они людьми невысокого роста, склонными к полноте, однако крепкими и мускулистыми, с широкоскулыми смуглыми лицами, толстыми губами и большими глазами навыкате. Говоря по правде, напоминали они огромных жаб и резко отличались от прочих народов, обитавших на берегах Вилайета – скажем, от тех же сухощавых горбоносых туранцев. Согласно древним преданиям и легендам, хаббатейцы пришли сюда откуда-то с юго-востока, из-за Афгульских гор, из Средней Вендии, и обосновались за рекой Запорожкой вскоре после Малого Потопа, когда множество озер слились воедино, образовав море Вилайет. Были хаббатейцы весьма воинственным народом, почитали боевые искусства и славились как непревзойденные лучники и отличные наездники – что являлось совсем нелишним, если вспомнить о мунганах и прочих диких племенах, обитавших неподалеку в гирканской степи. Источников же богатства Хаббатеи, по словам туранских купцов, было несколько. Главный – пошлины с товаров, что везли по Великому Пути с востока на запад и с запада на восток. Из Кхитая, Кусана, Меру и Арима доставляли редкостные шелка, талисманы из белого и зеленого нефрита, бирюзовые украшения, фарфоровую и фаянсовую посуду; Туран торговал коврами, хлопком, кожей и бронзовыми изделиями; хайборийские страны слали стальное оружие, доспехи и прочное сукно; из Стигии и Шема шли караваны с драгоценными металлами, а с юга, из Черных Королевств, гнали рабов. Случались в Хаббе и купцы из далекой Айодии, вендийской столицы – эти привозили дорогие камни и ларцы из благовонного сандала, слоновую кость, носорожьи рога и лечебные снадобья. Немалая часть всех этих товаров оседала с царской сокровищнице и в сундуках кинатов.

Но и Хаббе было чем похвастать. Здесь строили отличные корабли – и пузатые купеческие барки об одной или двух мачтах, и боевые галеры на сорок, шестьдесят или восемьдесят весел, и узкие стремительные браганты, столь любимые вилайетскими пиратами. Горшечники Хаббы умели выделывать красную и синюю посуду, звеневшую под щелчком и немногим уступавшую кхитайскому фарфору; оружейники ковали великолепные клинки, почти столь же гибкие и прочные, как те, что делались в Иранистане; ковры хаббатейских ткачей весьма напоминали туранские, а разноцветные сукна могли соперничать с немедийскими и аквилонскими изделиями. Словом, Хаббатея, стоявшая на перекрестке торговых дорог, не пренебрегала чужеземными секретами и мастерством, обращая все, что удалось выведать, к собственной пользе. Но были у местных искусников и свои тайны. Например, бранд; только в Хаббе зеленели удивительные виноградники с ягодами величиной в половину кулака, из которых давили сладкий сок и потом выдерживали его особым способом три или четыре года, Так получался бранд – золотистый хмельной напиток невероятной крепости, о котором нельзя было сказать, сладкий он или кислый, горький или терпкий. Бранд обжигал глотку и веселил душу, и после одного кубка человек чувствовал себя так, словно выхлебал кувшин обычного вина.

Все это – и многое другое – Мир-Хаммад и Саддара в два голоса толковали Конану, пока корабль их подходил к пристани. Киммериец же слушал купцов, не забывая разглядывать город, лежавший на пологом склоне огромного холма, так что с моря можно было обозреть его целиком: и узкие шумные улочки предпортовой окраины, где теснились лавки, склады, кабаки, веселые дома, странноприимные дворы, бани да казармы; и зеленые прямые аллеи, что тянулись повыше – там, в просторных строениях из розового камня и дворцах с посеребренными шпилями, обитала хаббатейская знать; и царское жилище, длинный двухэтажный корпус, оседлавший вершину холма и увенчанный многими башнями. Дворец Гхора Кирланды стоял фронтом к морскому берегу и, вероятно, с башен его можно было рассмотреть каждое судно в гавани и каждый торговый навес у причалов.

Еще Конан увидел храмы; одни, с круглыми высокими куполами, были посвящены Митре; другие, низкие и квадратные – Ариману; третьи, выстроенные в форме шестигранных башен – заморанскому Белу, богу-покровителю торговцев, а также воров (ибо торговля и воровство нередко гуляют рука об руку). Имелся в Хаббе и свой бог, шестирукий Трот с тремя головами, чьи святилища напоминали трехгранные пирамиды с тремя входами; и над каждым из них был высечен один из ликов божества: грозный, пьяный или похотливый. Трот являлся универсальным божеством, символизирующим одновременно дела войны и власти, выгоды и любви, а также все плотские удовольствия. За соответствующую мзду его жрецы равно оделяли благословением и благородных кинатов, и солдат, и купцов, и пьяниц, и потаскух из веселых домов.

Заметил Конан и необычные городские строения, расположенные на окраинах – вытянутые овалом амфитеатры, которых в Хаббе насчитывалось пять или шесть. Были они довольно велики, и даже издалека, с корабельной палубы, киммериец разглядел каменные скамьи-ступени и арены, посыпанные чем-то желтым – вероятно, песком. Как объяснили туранцы, бывавшие в Хаббе не один раз, на этих аренах встречались в бою подневольные и свободные воины, ибо благородные кинаты, как и сам громоносный царь, были большими охотниками до подобных зрелищ. Воинов, сражавшихся друг с другом ради славы и чести либо по принуждению, называли праллами, и каждый из них рядился в одежды своей страны и выбирал подходящее оружие. Так что развлечение получалось не только захватывающим и кровавым, но и весьма красочным.

Конан, памятуя о гладиаторских казармах Халоги, где ему в юности пришлось хлебнуть немало горя, покивал головой и сплюнул за борт. Что на юге, в Хаббе, что на севере, в Гиперборее, народ и благородные любили развлекаться на манер гиен: глядеть, как дерутся львы, и пускать слюну при виде чужой крови. Ну, Митра им судья! Его же, Кована, это не касалось; он не собирался надолго задерживаться здесь, хоть розовый город в кипении зеленых садов, с виноградниками на близлежащих холмах, выглядел веселым и приветливым.

Итак, судно подошло к пристани, и киммериец сошел на берег, а за ним увязались оба купца, желавших скорее поразмять ноги и промочить глотки. Правда, Саддара немного приотстал, отдавая распоряжения своим приказчикам и низко кланяясь смотрителю порта – важному кинату, окруженному стражей. Чиновник этот должен был осмотреть груз и определить размер пошлины, после чего каждому торговому гостю выдавался царский фирман, разрешавший продавать и покупать. Шагая с Мир-Хаммадом к ближайшим кабакам, Конан заметил, как Саддара что-то втолковывает толстобрюхому портовому смотрителю и сует некий пергаментный свиточек – быть может, заранее приготовленную опись товаров. Странно, что Мир-Хаммад не сделал такого же списка, – промелькнула мысль у киммерийца, но он выбросил ее из головы. Торговые дела туранцев его не интересовали.

– Здесь, – тучный купец остановился у входа в таверну, над которым были вывешены сразу два лика Трота, отчеканенные в бронзе: один – добродушный и пьяный, другой – с губами, растянутыми в гримасе вожделения.

– Здесь, – повторил Мир-Хаммад. – Постоялый двор «Веселый Трот»! Здесь мы получим три величайших услады жизни: вино, пищу и женщин.

– А также развлечемся беседой, почтенные друзья мои, и отдохнем на мягких коврах, – добавил подоспевший Саддара.

– Кто будет платить? – поинтересовался Конан, тряхнув своим тощим кошелем.

– Разумеется, мы, славный воин, – сказал Саддара, нежно обнимая киммерийца за талию. – Разумеется, мы, ибо купцам положено платить за вино, которое пьют солдаты, и за мясо, которое они едят.

– А также за женщин, которые их любят, – кивнул бородатый Мир-Хаммад. – Как заповедал Митра, – он поднял руку к солнечному диску, уже опускавшемуся в синие вилайетские воды, – купцы торгуют, богатеют и оплачивают удовольствия солдат, а солдаты защищают купцов. И это мудрый порядок, ибо каждый в мире сем должен следовать своему предназначению.

– Однако, – прибавил Саддара, подталкивая Конана к арке с ликами веселого и похотливого Трота, – если ты, грозный витязь, захочешь поднести нам кувшинчик бранда – просто так, в знак уважения – мы не откажемся. Верно, почтенный Мир-Хаммад?

– Верно, – согласился тучный купец, переглядываясь с тощим. – Тем более, что в кабаках этого гостеприимного города кувшинчик бранда стоит сущий пустяк – одну монету серебром.

Они проследовали под аркой и очутились в просторном внутреннем дворе, обнесенном поверх галереей с комнатами для постояльцев. В середине же двора находился круглый и мелкий бассейн, в коем плескались два десятка девушек, совершенно нагих и весьма приятных на вид; еще столько же сидели на коленях гостей, и одежды на них было не больше, чем на купальщицах. Бассейн окружали лавки да столы, за которыми уместилась бы сотня человек. Тут и было не меньше сотни, но хозяин «Веселого Трота», подскочивший к Саддаре, вмиг нашел свободное место, да еще из самых лучших, поближе к бассейну, откуда девушек можно было разглядеть во всех подробностях. Тощий купец, косясь на Конана, что-то прошептал кабатчику, и на столе тут же возникли тонкогорлые стеклянные кувшины с золотистым брандом, блюдо с жареной птицей и мягкие лепешки – каждая толщиной в двапальца. Затем принесли огромную миску с дымящейся лапшой, щедро приправленной перцем, – хаббатейское блюдо, знаменитое во всех землях вкруг Вилайета.

– Кром! – произнес Конан, перемигнувшись с черноглазой красоткой в бассейне, по виду – туранкой. – Хорошо нас тут принимают!

– Не нас, а тебя, – возразил Саддара, кивнув на кабатчика и двух его слуг, тащивших подносы с фруктами, чашу для омовения и другой сосуд, в котором дымился варенный в молоке барашек, тоже из особых хаббатейских блюд. – Так встречают тебя, ибо я сказал хозяину, что он удостоился посещения славного воина, сражавшегося во всех странах мира и положившего врагов без числа и меры. А воинов в Хаббе почитают.

– Прах и пепел! Я вижу, тут живут неглупые люди! – Конан вновь подмигнул черноглазой, подумав, что в этих приятных краях можно было бы и задержаться. Куда денется Наставник, обучающий слуг Митры? Никуда! Как сидел он в своих гирканских горах сотню лет, так и будет в них сидеть; а значит, к чему проявлять торопливость?

Хозяин, подобострастно кланяясь, расставил на столе кубки; сосуд Конана был втрое больше, чем у купцов. Саддара бросил кабатчику мешочек с серебром, и тот поймал его на лету. Засим золотистый бранд хлынул в чаши.

Опрокинув напиток в глотку, киммериец крякнул; это хаббатейское зелье было ароматным и жгучим, как расплавленный огонь. Казалось, солнце, глаз пресветлого Митры, уронило в стеклянный кувшин свою слезу, чтобы одарить удовольствием смертных, приобщив их к божественной благодати. Конан тут же ее ощутил: в голове у него слегка зашумело, а в желудке разлилось приятное тепло.

Мир-Хаммад, выхлебав свой кубок, одобрительно произнес:

– Не финиковое вино, однако! Клянусь милостью Ормазда, ничего крепче я в жизни не пивал!

– И я, – согласился Саддара и цокнул языком. – Ни аквилонское, ни барахтанское, ни офирское не сравнятся с этим божественным напитком! Ну, а кислое стигийское…

– Моча черного верблюда, – закончил Конан и снова подставил свою чашу. Они выпили по второй. Конан закусил наперченной лапшой и вытер брызнувшие из глаз слезы.

– Говорят, – сказал Мир-Хаммад, обгладывая цыпленка, – что в Ванахейме либо Асгарде научились варить пьяное зелье из меда и пшена, называемое Кровью Нергала. И еще я слышал, что не уступает оно по крепости хаббатейскому бранду, только отвратительно на вкус – как и прочие напитки ванахеймских дикарей.

– Враки, – киммериец покачал головой, внимательно изучая содержимое бассейна. Черноглазая туранка призывно улыбалась ему, но он не спешил: в этом лягушатнике было из чего выбирать. К примеру, вон та, светловолосая, с полными грудями и гибким станом… Она напомнила киммерийцу Зийну, дочь рыцаря из Пуантена, замерзшую во время полярной пурги. К ней Конан питал самые лучшие чувства, и потому светловолосая, плескавшаяся в бассейне, заслуживала самого пристального внимания.

Но Мир-Хаммад прервал его раздумья.

– Враки? Почему враки? – спросил он, вычесывая из бороды птичьи кости.

– Потому что в Ванахейме и Асгарде варят только черное вонючее пиво, – объяснил Конан. – Меду же у них отродясь не бывало, ведь в тех краях вместо пчел одни комары. Я там бывал, знаю!

– Неужели они не пьют вина? – с непритворным ужасом спросил Саддара.

– Пьют, еще как пьют, клянусь Кромом! Хлещут! Да только у ваниров и асов все вино краденое, взятое во время набегов в Аквилонии, Немедии или Зингаре. И мед оттуда же… Кроме пива, эти рыжие шакалы делают брагу, но она будет послабей бранда.

Подняв свой кубок, Конан с удовольствием добавил топлива в костер, бушевавший у него в животе. Кабатчик, заметив, что блюдо с птицей опустело и гости уже взялись за барашка и лапшу, повел бровью, и перед киммерийцем возник поднос с запеченными осетрами. Эти огромные рыбины, таявшие во рту, водились в реке Запорожке, впадавшей в Вилайет южнее Хаббы, и были редкостным деликатесом, достойным стола владык. Конан, поспешно расправившись с барашком, принялся за осетров, не забывая орошать пишу глотками золотистого бранда. Этот напиток нравился ему все больше и больше.

– Скажи, славный воин, – спросил Мир-Хаммад, обгладывая рыбью спинку, – а почему ты назвал ваниров рыжими шакалами?

– Так они рыжие и есть, – ухмыльнулся Конан. – Все рыжие… во-он как та красотка! – Он ткнул осетровым хвостом в одну из девушек в бассейне – зеленоглазую, с огненными волосами. Она ему тоже кого-то напоминала; но вот кого, он уже припомнить не мог.

Пир продолжался. Конан опрокидывал кубок за кубком, а прочие гости «Веселого Трота», смуглые лупоглазые местные жители да заезжие купцы, следили за синеглазым великаном в почтительном изумлении и тихо перешептывались, что-то подсчитывая на пальцах – не то число опустошенных блюд, не то количество выпитых чаш. Похоже, хоть хаббатейцы, почитавшие воинскую доблесть, и повидали в своем портовом городе много всяких богатырей, но такие, как этот киммериец, все же являлись редкостью. Он не только ел и пил за троих, но мог, не сходя с места, справиться с тремя, а то и с четырьмя бойцами на выбор. Кулаки у него были как молоты, плечи – шире лавки, а два длинных клинка в потертых ножнах за спиной явно служили не для украшения.

Что же касается Конана, то он на взгляды посетителей внимания не обращал, а все посматривал на девушек, плескавшихся в бассейне. Сейчас, после обильных возлияний, они казались киммерийцу стайкой юрких рыбешек, покрытых золотистой и серебряной чешуей, с глазами, отливавшими изумрудом, сапфиром и загадочным мерцанием обсидиана. Золотыми были южные смуглянки, а кожа северных красавиц сияла живым и теплым серебром. Конан никак не мог решить, кого же он выберет на ночь, дабы не прозябать на мягких коврах в одиночестве. И черноглазая, и светловолосая нежно улыбались ему, но остальные выглядели совсем не хуже. Например, та рыженькая и белотелая, похожая на северянку с ванахеймских равнин…

Тут он обнаружил, что бранд кончился.

– Б-будем пить ещ-ще? – спросил Саддара заплетавшимся языком.

– Б-будем, – подтвердил Конан и, заметив, что купец потянулся к поясу, махнул рукой. – Н-нет! Теперь м-моя очередь! – Он выудил три больших монеты доброго туранского серебра, позвенел ими в кулаке и швырнул кабатчику: – Т-тащи выпивку! На все! Трр-ри кувшина!

Их Конан одолел почти в одиночестве, ибо туранцы сомлели, хоть на долю их пришлась пятая того, что выпил киммериец. Мир-Хаммад, озирая девушек в бассейне, расправил неверными руками бороду и сообщил:

– Бее-дняя-жки! Он-ни совсем зам-мерзли!

– Нчго… – пробормотал Саддара. – Нчго… м-мы их согреем…

– Спр-вавим-сся ли? – усомнился Мир-Хаммад. – Их – д-двадцать, а н-нас – трое…

– Стыы-дно! – заявил Сандара. – Сстыы-дно смн-ваться! У т-тебя же болш-шой оп-пыт… гарр-рем… воем… восм-ндцат жн-щин…

– Н-но я не сп-плю со всеми одновр-менно!

Они начали пререкаться, а Конан встал, подмигнул девушкам, сгреб одной рукой свои мечи, а другой выудил из бассейна черноволосую. Подскочившему хозяину «Веселого Трота» он приказал:

– Прр-води меня наверх! И прр-ришли еще эту и эту! – Он ткнул пальцем в рыженькую и светловолосую.

– Всех сразу? – восхитился хозяин, разинув рот словно огромная жаба.

– Всех срр-разу! И поскорр-рей!

Почти не шатаясь, Конан поднялся по лестнице, вошел в комнату и повалился на мягкий ковер. Черноволосая смуглянка, хихикая, принялась стаскивать с него сапоги. Затем появились еще две девушки и освободили киммерийца от мечей, пояса, просторных шаровар и кожаной безрукавки. Руки у них были нежными, ловкими и быстрыми.

* * *

Почивал Конан как убитый, и только под утро, сквозь сон, почудился ему грохот железа и женский визг. Он хотел раскрыть глаза, но бранд, коварное хаббатейское зелье, одолело: веки никак не желали подниматься. А потому он продолжал спать и видеть сны.

Были они не очень приятными – возможно потому, что хмель на рассвете начал выветриваться, а это, как известно, дело непростое и болезненное. Снилось Конану, что рядом с ним не теплые девичьи тела, а холодные змеи с твердой и жесткой чешуей, которые ползают по его рукам и ногам, обвивают лодыжки и запястья, щекочут своими мерзкими прикосновениями шею, резвятся на животе. Он хотел было придавить гадов, но вовремя вспомнил, что они лишь сон, и решил потерпеть. Действительно, откуда взяться змеям на постоялом дворе гостеприимной Хаббатеи? Не в стигийском же подземелье он ночевал! И не в темнице Зингары, Аргоса или Заморы, где могли бы припомнить множество его грехов, от воровства и разбоя до свержения с престола законного монарха! Нет, он находился в месте тихом и безопасном, и был тут в первый раз, а значит, и никаких преступлений числиться за ним не могло.

Но, проснувшись от крепкого пинка в бок, киммериец обнаружил, что холодные змеи обратились стальными браслетами. Он по-прежнему лежал на ковре в уютном маленьком покое, однако девушек рядом не было, и вместо их прелестных очей увидел он мрачную физиономию толстобрюхого портового смотрителя, с отвисшими губами и носом, похожим на перезрелую грушу. У двери маячил еще один чиновник, не такой важный, как смотритель – сморщенный старикашка с алчным блеском в глазах; вдоль стены же выстроились восемь солдат с увесистыми дубинками и большими луками, торчавшими за спиной. У одного из них через плечо висела портупея с мечами Конана.

Киммериец сел и протер глаза, брякнув железом. Сковали его основательно: тяжелые браслеты на руках и ногах, стальной обруч на шее и еще один – на поясе. Со всех этих украшений свисали цепи, толстые и тяжелые, начищенные до блеска и соединявшие лодыжки и запястья с поясным и шейным обручами. Конан попробовал встать и через мгновение убедился, что может вытянуть ноги, но вот развести руки в стороны никак не удавалось – цепь была слишком коротка.

– Не двигаться! – рявкнул портовый смотритель. – С меня хватит тех бесчинств, что ты, варварская рожа, натворил вчера!

По властному кивку чиновника двое солдат отлепились от стены, и киммериец ощутил холодное прикосновение окованных железом дубинок. Их шипы покалывали затылок, и было ясно, что при первой же попытке к сопротивлению ему проломят череп. Поразмыслив, Конан решил вступить в переговоры.

– В чем меня обвиняют? – демонстрируя миролюбие, он скрестил могучие руки на груди, – Я туг со вчерашнего вечера, господин мой, и подтвердить то могут два почтенных туранских купца, Мир-Хаммад и Саддара, с коими я приплыл из Аграпура. Мы выпили пару кувшинов с брандом и взяли девушек… Больше я ничего не успел сотворить, видит Кром!

– Видит Трот, что у тебя слишком короткая память! – передразнил Конана смотритель и повернулся к старику у двери. – Сейчас судья Сипах Шашем, светоч справедливости, перечислит все твои преступления. Ну, почтенный, приступай!

– Как прикажешь, благородный Гих Матара!

С этими словами старикашка вытащил из-за пазухи скатанный в трубку пергамент, откашлялся и развернул его. Прикинув на глаз размеры свитка, Конан догадался, что успел натворить немало. Вот только когда? Хоть у него трещало в голове после вчерашних возлияний, он отлично помнил, как отправился на покой в компании черноглазой, светловолосой и рыженькой. Помнил киммериец и все, что последовало затем – вплоть до того момента, как он мирно уснул в объятиях своих подружек. В памяти его даже всплыло имя черноглазки – Лильяла, туранская невольница. Две другие красотки ему не представились, но светленькая вроде бы была из Бритунии, а рыжая – из Гандерланда. Судья Сипах Шашем, светоч справедливости, сиплым старческим голосом начал зачитывать обвинения, и Конан, изумляясь все больше и больше, узнал, что вчера попытался подсунуть честному кабатчику, хозяину «Веселого Трота», мешок с поддельными серебряными монетами. Но то был лишь первый пункт в длинном списке; вскоре судья поведал, как варвар, уличенный бдительным кабатчиком, принялся дебоширить, ломать столы, метать о стену и в головы гостей заведения кувшины с брандом, рубить мечами лавки, хвастать своей непобедимостью и гнусно поносить богов и громоносного пладыку Хаббатеи Гхора Кирланду. А кончилось псе тем, что устрашенный хозяин с превеликим трудом уговорил буяна обратить внимание на девушек и, рискуя жизнью, сопроводил его наверх, где варвар предался плотским удовольствиям, после чего и уснул, сраженный хмелем. Итак, проведя в славном и законопослушном городе Хаббе один лишь вечер, он совершил великое множество преступлений, включавших: сбыт фальшивых денег, ущерб, причиненный имуществу кабатчика, пьяную драку и членовредительство, оскорбление царствующей особы и богохульство. За что и приговаривается к рабскому ошейнику и цепям.

– Вот так! – довольно потирая руки, заявил смотритель Гих Матара, когда чтение было закончено. – Никто не скажет, что в славной Хаббе не блюдут закон и обижают чужеземцев! Ты, варвар, уличен в мерзких деяниях, совершенных близ гавани, в той части города, что находится под моим надзором. Я расследовал случившееся, судья составил нужный документ и вынес приговор; теперь осталось лишь отправить тебя на галеры. Поворочаешь веслом лет десять, отучишься буянить!

– Вранье! Все – вранье! – прорычал Конан, изо всех сил натягивая цепи. Огромные мышцы его вздулись, лицо покраснело, но порвать железные узы он не смог – цепи, обручи и браслеты соединялись так хитро, что он скорее сам бы себя задушил. Опустив руки, он снова рявкнул: – Вранье, выдуманное вами, ублюдки Нергала! Хаббатейские крысы, смрадные жабы, псы, отродья Сета, проклятые недоумки! Я же сказал, что со мной были два туранских купца! Спросите у них! У Мир-Хаммада и…

Портовый смотритель мигнул стражнику, и шипы палицы вонзились Конану в затылок. Он смолк, чувствуя, как по шее течет кровь.

– Так-то лучше! – с довольной ухмылкой произнес Гих Матара. – Что до почтенных купцов, Мир-Хаммада и Саддары, то они удостоверили все сказанное судьей Сипахом Шашемом, в чем и расписались, приложив к пергаменту свои печати. Один же из них – а именно, досточтимый Саддара, – еще в гавани шепнул мне, что ты, варвар – хвастун, грабитель, богохульник и буян, и что за тобой надобно присматривать с особым тщанием. То же самое было сказано Саддарой и хозяину «Веселого Трота», но этот добрый человек решил смягчить твое сердце напитками, лапшой, бараном в молоке и прочими утехами, за что и пострадал: заведение его разгромлено, а постояльцы перепуганы. За все содеянное ты понесешь кару, а потому…

Смотритель толковал еще что-то, но Конан уже не слушал, лихорадочно соображая, по какой причине Мир-Хаммад и Саддара, вчерашние собутыльники, предали и продали его. В чем их выгода? Этого он никак не мог понять. Или им пригрозили? Но, опять-таки, почему? Какое дело этим хаббатейским жабам, смердящим псам, до него, до Конана? Или у них людей на галерах не хватает? Но всякий торговый город жив доверием купцов и странников, а значит, должны в нем соблюдаться законы и торжествовать справедливость. Схвати без повода одного, другого, третьего чужеземца, так четвертый и все прочие обойдут город стороной – вместе со своими товарами и караванами!

Нет, что-то здесь нечисто, – размышлял Конан, поглядывая то на смотрителя Гиха Матару, то на жавшегося в дверях судью, то на дюжих широкоскулых портовых стражей с шипастыми дубинками и большими луками. Как бы то ни было, добраться до своих мечей он не мог, а даже добравшись, не сумел бы размахнуться, ибо сковали его умело и тщательно. Значит, пришла пора отправляться на галеры! О них Конан думал без особого восторга, но и без страха, потому как за пятнадцать лет скитаний ни цепи, ни веревки, ни темницы не могли его удержать, и все его пленители рано или поздно отправлялись на Серые Равнины – либо со вспоротым животом, либо с перерезанным горлом.

Но было нечто, о чем он сожалел с искренней печалью, если не сказать с горем. Не о задержке, случившейся на пути к божественному Наставнику, и не о том, что придется ему поворочать весло на галере, и не о том, что не может он сейчас свернуть шеи толстому Мир-Хаммаду и тощему Саддаре…

Мечи! Драгоценные мечи, дар погибшего Рагара, друга и слуги Митры! Разве он мог оставить свои клинки в грязных лапах этих хаббатейских жаб? Но и отнять их не удалось бы, а потому душу Конана терзала печаль.

Ему позволили натянуть штаны, связать ремнем безрукавку и сапоги (кошеля на поясе, разумеется, уже не было) и вывели во двор с бассейном, а затем на улицу. Минуя внутренний дворик, Конан не заметил там никаких следов приписанного ему погрома – ни порубленных скамей, ни разломанных столов, ни битой посуды. Зато он мог полюбоваться на хитрую рожу жабы-кабатчика и испуганные мордашки девушек-рабынь, торчавших в окнах. Они провожали его грустными взглядами – и черноокая Лильяла, и светловолосая бритунийка, и рыженькая из Гандерланда. Воистину, если и имелось в этой поганой Хаббе чего хорошего, так это крепкий бранд и нежные красотки!

На улице судья Сипах Шашем, нужник справедливости, сразу куда-то исчез, испарился, словно его и не было; портовый же смотритель остановился и, словно в раздумье, начал мять и тискать отвислую нижнюю губу. Шесть его солдат окружали Конана плотным кольцом, а двое разгоняли любопытных, глазевших на невиданное зрелище – мускулистого полунагого гиганта с синими глазами и гривой черных волос. Конану показалось, что хаббатейцы поглядывают на него не с одним лишь пустым интересом, но словно бы с неким странным ожиданием и чуть ли не с восторгом. Шакалы, протухшие задницы, подумал он. Чего им надо?

– Слушай, варвар, – вдруг произнес смотритель порта. – Наш громоносный владыка, великий царь Гхор Кирланда, в безмерной милости своей дозволил мне, его ничтожному рабу, заменять наказание осужденным. На галерах никто не выдерживает дольше двух лет, так что если хочешь…

Он замолчал, хитро посверкивая выпуклыми глазками и оглядывая могучую фигуру Конана.

– Ну, и что ты можешь еще предложить? – спросил киммериец.

– Скажем, рудники… на границе с Хотом…

Хот, торговый соперник Хаббы, лежал к северу в восьми днях пути и тоже являлся столицей богатого и сильного царства. Мир-Хаммад – да упокоится он вскоре под Могильными Курганами Крома! – кое-что рассказывал Конану об этом городе, ничем особым не отличавшемся от Хаббы. В холмах на границе меж ними копали железную руду – в достаточном количестве, чтоб обеспечить работой всех кузнецов и оружейников двух сопредельных стран. Но Конана не соблазняла перспектива катать тачку или бить киркой шурфы.

– Не вижу, чем рудники лучше галер, – сказал он, ухмыльнувшись в лицо смотрителю. – Ни там, ни тут я не просижу двух лет. Два дня – так будет точнее.

– Из Хаббы не убежишь, варвар, – чиновник ответил ухмылкой на ухмылку. – У нас хорошая стража – конные лучники и псы шандаратской породы! И не только это, не только это! У Хаббы длинные руки, и они достанут тебя повсюду! Даже в степи, что лежит на восход солнца, за нашими полями, рощами и виноградниками. Степь просторна, но в ней всадник всегда нагонит пешего.

– Ну, тогда придется задержаться на три дня, – произнес Конан.

– Если ты смел и силен, то можешь задержаться на несколько месяцев, кои проведешь в сытости и довольстве, избежав и галер, и рудников, – словно бы вскользь заметил смотритель. – Клянусь тремя ликами Трота, я готов предложить тебе еще одну службу!

– Предлагай. – Киммериец никак не мог догадаться, куда идет дело. Не хотят ли его определить стражем в гарем, предварительно обрив, оскопив и продев кольца в нос и уши, словно черному невольнику? Или отдать какому-то хаббатейскому колдуну для чародейных опытов, столь же опасных, сколь и мерзких? Но Гих Матара, смотритель порта, еще раз окинув Конана хитрым взглядом, произнес:

– Ты достоин арены, варвар. Если будешь сражаться во всю свою силу, проживешь с полгода, потешишь народ… Туранские купцы говорили, что ты очень силен, что ты исходил все земли Запада и Юга и прикончил сотню или две знаменитых бойцов… То правда или одно хвастовство?

В памяти Конана вдруг всплыла вчерашняя картинка: тощий Саддара что-то шепчет смотрителю на ухо и сует пергамент. Конечно, не товары перечислялись в том проклятом свитке! Его собственные подвиги, о коих рассказывал он купцам на корабле, дабы скрасить скуку плавания и отблагодарить за мясо и вино! И купцы его отблагодарили: подставили так, что теперь ему придется выбирать между галерами, рудниками и гладиаторскими казармами.

Скрипнув зубами, киммериец решил, что галеры и рудники все же лучше арены. Не станет он драться на потеху хаббатейским жабам! Что же касается весла или жирки, то рукояти их не успеют согреться в его ладони; разумеется, он убежит! И все хаббатейские конные лучники его не догонят! А догонят, так он…

Взгляд Конана невольно обратился к мечам, все еще свисавшим с плеча портового стража, и он заскрипел зубами во второй раз. Нет, не может он оставить здесь рагаровы клинки! Не может!

Он повернулся к Гиху Матаре.

– Если я соглашусь выйти на арену, мне верну! – мое оружие?

– Во имя шести рук Трота! Почему бы и нет? На время схватки, конечно. При каждом ристалище есть арсенал, и я готов отправить вместе с тобой и твои мечи… хоть я и сам от них бы не отказался!

– Мои мечи не будут висеть у твоего толстого брюха, – буркнул Конан, и лицо смотрителя начало наливаться кровью. Он стиснул было кулак, потом взглянул на стражей, застывших с каменными физиономиями, и злобно прошипел:

– Хватит болтовни, варвар! Можешь стать рабом, можешь стать праллом… Так что выбирай: галеры, рудник или арена!

– Арена, – сказал Конан. И добавил: – Говорили мне туранские купцы, что есть среди праллов свободные люди, даже из сословия кинатов. Может, и ты, жирная крыса, рискнешь выйти на ристалище? По такому случаю я б одолжил тебе один из своих клинков. Что скажешь?

Но смотритель больше не собирался разговаривать с дерзким варваром; он только махнул рукой, и стражи погнали Конана по улице, подталкивая в спину шипастыми дубинками.

* * *

В Хаббе было пять ристалищ и еще три – в окрестностях, в имениях царя и принцев крови. Ристалища назывались именами богов – тех главных, коих почитали здесь и в большей части обитаемого мира. Самой крупной была, разумеется, арена Митры, благого солнечного божества, Подателя Жизни и Заступника людей; поменьше – Трота Трехликого, покровителя Хаббатеи – ее выстроили напротив храма, у подножия царского дворца, и там, по обычаю, проходили самые красочные состязания. Еще были ристалища Аримана, Бела, Исиды, Мардука и Ормазда. Конан, по первому случаю, очутился в самом неприглядном из всех, посвященном Нергалу, стоявшем на окраине, вблизи рыбного рынка. Тут собиралась чернь: ловцы кальмаров и морских губок, ныряльщики за жемчужными раковинами, горшечники и кузнецы – не из самых богатых; еще углежоги, матросы, давильщики вина, мелкие торговцы и портовые грузчики.

Конан провел здесь дней двадцать – сперва в крохотной одиночной камере, затем в более просторном помещении, разделенном железной решеткой на две половины. Все эти клетушки, в которых держали подневольных бойцов, находились в подвале амфитеатра, и в каждой под потолком было прорублено оконце, тоже забранное решеткой – чтобы гладиаторы могли видеть происходившее на арене. В Хаббе не практиковались тренировки и никто не собирался обучать праллов фехтовальному искусству – да этого и не требовалось, ибо сюда попадали только настоящие воины, опытные и отлично владевшие оружием. День за днем они глядели на ристалище, на будущих своих противников, сошедшихся в кровавой схватке, потом сами поднимались наверх из мрачных казематов, вступали в песчаный круг, обнесенный высокими стенами, сражались и умирали. Конан не умер; за время сидения в одиночке он убил восьмерых, завоевав репутацию сильнейшего бойца. Он не отказывался сражаться, только, выходя на арену, всякий раз требовал свои собственные мечи, хранившиеся, вместе с прочим оружием, в арсенале гладиаторских казарм.

Первым его соперником был смуглый поджарый иранистанец, вооруженный изогнутым мечом, щитом и копьем; не очень высокий и мускулистый боец, но опытный и на диво проворный, порхавший по арене словно яркая птица в своей алой шелковой куртке и зеленых шароварах. Конан всадил ему клинок в живот, а потом перерезал глотку, чтобы избавить от мучений – ведь на иранистанце не было никакой вины перед ним и, значит, не стоило тешить Крома его страданиями. Точно также он поступил и в пяти следующих схватках, быстро и умело расправившись с тремя чернокожими воинами из Пунта и Зембабве, одним заморанцем и одним немедийцем. Зрители сперва молчали либо неодобрительно посвистывали, так как Конан убивал без лишних затей, как и положено профессионалу: выпад-другой, обманный финт – и клинок торчит из горла, ребер или живота противника. Потом рыбаки, горшечники да углежоги сообразили, что на ристалище Нергала киммерийцу равных соперников нет, и теперь его выход на арену приветствовался грохотом деревянных колотушек и оглушительным ревом. На Конана нельзя было ставить деньги в привычных спорах – кто победит или сколько ран окажется у бойцов к концу поединка, но это хаббатейскую чернь не смущало. Они бились об заклад, успеют ли выпить чашу бранда, пока киммериец разделается со своим напарником; спорили о том, как он его прикончит, сколько кругов прогонит по арене и в каком ее месте выпустит противнику кишки. Конана эти заботы публики не волновали; он делал свое дело и размышлял о том, как бы выкрасть мечи, подарок Рагара, и сбежать.

Непростая затея! Невольников-праллов стерегли опытные стражи, стерегли бдительно и без всяких послаблений. Праллы кормились не хуже благородных кинатов, каморки их под скамьями амфитеатра были сухими и чистыми, и на арену их выпускали – побегать и поразмяться под присмотром лучников; в прочем же, сравнительно с галерами и рудником, никаких привилегий не полагалось. Днем, на прогулку, выводили по двое-трое, чтоб на ристалище не скапливался подневольный народ, не делал попыток к мятежу, и чтоб никому не пришла мысль ускользнуть, затеяв свалку с охранниками. Да и стражи держались от праллов подальше, стояли на верхних скамьях с растянутыми луками, так что любой бунтовщик, попытавшийся добраться до них, получил бы только стрелу в висок.

Несмотря на строгости, Конану, однако, случалось перемолвиться словом с прочими узниками. Слово здесь, полслова – там, косой взгляд, зубы, ощеренные в издевательской ухмылке, угрожающий жест… Приятелей, а тем паче – друзей, среди праллов не было; тут всякий почитал врагом всякого, так как через день-другой мог встретиться с ним на ристалище в смертельном бою. Тем не менее, Конану кое-что растолковали.

Он узнал, что кровавые потехи являются любимым зрелищем хаббатейцев, и простых, и благородных, а Гхор Кирланда, местный владыка, обожавший стравливать самых отменных бойцов, выписывает их из ближних и дальних стран, от Ванахейма и Пустоши Пиктов до Черных Королевств, Вендии и княжеств Арима. Наемные воины его не интересовали; он предпочитал покупать пленников, захваченных тут и там во время пограничных стычек или набегов, заставляя их драться друг с другом или с крупными хищниками, которых отлавливали в окрестностях Хаббы либо привозили из той же Вендии, Пунта и Зембабве. Жизнь большинства праллов была недолгой и исчислялась днями, но попадались и редкостные силачи, выдерживавшие два-три месяца, а то и полгода почти непрерывных боев. Последним таким царским приобретением являлся некий Сайг из Асгарта, гигант-асир, заросший огненной бородой до самых глаз. С неизменным успехом действуя секирой и боевым молотом, он дробил кости и черепа противников, отделял головы от шей, выпускал кишки и перерезал глотки. Громоносный Гхор Кирланда уже отчаялся найти ему равного противника – и тут подвернулся Конан.

Киммериец так и не выяснил до конца, кому обязан своим пленением – то ли лукавому спутнику, туранскому купцу Саддаре, желавшему добиться милостей у местного владыки и потому напевшего всяких сказок в уши портового смотрителя, то ли хаббатейскому трактирщику, хозяину «Веселого Трота», где отмечалось благополучное завершение плавания, то ли кому-то из посетителей кабака, среди которых, вероятно, скрывались доносчики и осведомители. Скорей всего, каждый из этих ублюдков участвовал в деле и каждый что-то получил: купцы – освобождение от пошлин, хозяин «Трота» – покровительство высокого чиновника, а сам чиновник, толстобрюхий смотритель Гих Матара – царское благоволение. Так ли, иначе ли, но Конан понял одно: его сочли достойным скрестить оружие с асиром, а потому напоили, заковали о цепи и осудили. Вывод был ясен – он не покинет Хаббу, пока не доберется до печени мерзавца Сайга.

И Конан, еще не узрев будущего своего противника, возненавидел его всей душой и продолжал с мрачным упорством крушить черепа на арене Нергала, думая уже не только о побеге, но и о том времени, когда рагаровы клинки обагрятся асирской кровью. Он прикончит этого Сайга, и смерть рыжей крысы будет нелегкой! Такой же, как у хаббатейца, с которым он встретился в седьмом поединке.

Случались среди праллов и свободные – мечники из царского воинства либо кинаты, хорошо владевшие оружием. Бились они не из-за денег, а ради чести и развлечения, а в редких случаях – по приговору, ибо всякий преступник в Хаббатее мог выбирать между секирой палача и боевой ареной. Но хаббатеец, соперник Конана, не являлся ни вором, ни разбойником, ни насильником, а был войсковым бун-баши, старшим над полусотней солдат. Славился он как опытный фехтовальщик и любил блеснуть своим искусством на ристалище – но в пределах благоразумия. Скажем, с асиром Сайгом и его молотом он связываться не хотел, а вот с киммерийцем Конаном, сражавшемся на мечах, бун-баши готов был потягаться.

Конан долго убивал его. Гонял по арене, сек и резал клинками, пускал кровь то из руки, то из плеча, то из мелкой раны на бедре. Потом прикончил, располосовав живот. Чернь на скамьях ристалища Нергала захлебывалась от восторга; зрители бесновались и ревели, передавали на арену кувшины с брандом, швыряли, по местному обычаю, фрукты и мясо, шарфы, сладкие пряники и лепешки с медом. Конан помочился на их дары и ушел. Все это, включая и самонадеянного бун-баши, являлось для него символом Хаббы – благополучной Хаббы, веками снимавшей дань с Пути Нефрита и Шелка, жиревшей, богатевшей и развлекавшейся видом чужой крови. Было только справедливо пролить на арену и хаббатейскую кровь.

Восьмым и последним соперником Конана стал не человек, а великолепный барс из южного Турана. Пронзив его сердце клинком, киммериец почувствовал искреннее сожаление, В конце концов, люди могли выбирать между галерой, рудником и ристалищем, а в случае мечника-хаббатейца – между пьянкой в кабаке и кровавым развлечением на арене. Но для благородного зверя выбор не существовал; его ждали только желтый песок, вопли двуногих шакалов и холодное лезвие меча. Конан убил его и, расставшись со своими мечами, покинул арену. Брови его были нахмурены, губы шептали проклятия. Он поминал недобрым словом и Мир-Хаммада с Саддарой, туранских купцов, и асира Сайга, и толстобрюхого портового смотрителя, и кабатчика из «Веселого Трота», и всех остальных хаббатейцев, вместе с их громоносным царем Гхором Кирландой.

Когда дверь, ведущая в кольцевой коридор под амфитеатром и к каморкам праллов, уже распахнулась перед Конаном, кто-то бросил ему персик. Большой сочный плод, величиной с кулак, завернутый в тряпицу, чтобы не разбился при падении. Конан запрокинул голову, и взгляд его встретился с женскими очами. Черноглазая Лильяла! Она тоже была тут, но не вопила и не размахивала руками в возбуждении, а выглядела грустной, если не сказать больше – Конану почудилось, что девушка плачет. Он поднял персик, надкусил и улыбнулся ей.

* * *

Уперевшись подбородком о камень, Конан глядел в зарешеченное оконце. По арене кружили сразу две пары: бритуниец с соломенными волосами и смуглый шемит сражались против двух чернокожих, по виду из Куша. У бритунийца был меч, у шемита – топор, у черных воинов – украшенные перьями копья с широкими и длинными наконечниками. Эта четверка выглядела совсем неплохо, но Конан знал, что справился бы с ними примерно за то время, которое потребно солнцу, чтобы подняться на ладонь.

Но стоило ли убивать этих четверых? В этом он не был уверен. И он не сомневался, что убийство несчастных праллов не доставило бы ему никакого удовольствия – ни выгоды, ни радости победы. Вот хаббатейцев, бесновавшихся на скамьях амфитеатра, он перерезал бы с гораздо большей охотой, а потом разрушил проклятое ристалище Нергала, и остальные ристалища, и царский дворец, и весь город… Как раз тот случай, когда пригодились бы божественные молнии!

Вцепившись в прочную решетку, он попытался тряхануть ее, но безуспешно. Решетки тут делали капитально, на стигийский манер – из железных прутьев толщиной с древко секиры, забитых в камень на целую ладонь. Вторая решетка, перегораживавшая каморку на две половины, выглядела не столь основательной, и Конану, возможно, удалось бы разогнуть ее прутья. Ну, и что с того? Он очутился бы в другой половине камеры, где было такое же маленькое оконце и крепчайшая дверь из дубовых брусьев… Пожалуй, мелькнула мысль, он слишком расхвастался – там, в гавани, перед толстопузым Гихом Матарой – когда говорил, что удерет через два или три дня. Правда, имелись в виду рудники или галеры, где за рабами вряд ли следили с тем же тщанием, как за праллами. Быть может, стоило сделать иной выбор?

Конан бросил взгляд на арену, где бритуниец и израненный шемит сдерживали натиск черных воинов, и покачал головой.

Нет! Он выбрал правильно! Он не может бросить в этом жабьем болоте драгоценные мечи Рагара!

От Рагара и его клинков мысли Конана обратились к Учителю, обитавшему на рубеже гирканских степей, и к молниям Митры. Если б он уже владел их огненной силой, то сжег бы богатую Хаббу, обитель несправедливости и мерзости, спалил бы ее дотла, обратил бы ее сады, ее корабли и причалы, ее виноградники и ее людей в прах и пепел! И ее розовые камни тоже стали бы прахом, потому что камень не мог сопротивляться сокрушительной мощи божественного огня.

Он уничтожил бы все!

Но было бы такое деяние справедливым? Вот в чем вопрос!

От аргосца Рагара, воителя Митры, Конан выведал, что власть над молниями дается не всякому, а лишь тому, кто готов принести твердые и нерушимые обеты. Он помнил об этой клятве, про которую толковали и другие воители, встречавшиеся ему много лет назад – и аквилонец Фарал Серый, и малыш Лайтлбро из Бритунии. Наставник требует, чтобы овладевший Великим Искусством применял его только при обороне либо уничтожая Зло… Но что есть Зло? Жестокий правитель, жестокий народ, вне всякого сомнения! Таких правителей и народов вокруг имелось превеликое множество, и Хаббатея не составляла исключения!

Конан вновь посмотрел на арену. Битва за его зарешеченным окошком близилась к концу: шемит и один из чернокожих были уже повержены, бритуниец и второй кушит, обагренные кровью, едва шевелились. Над амфитеатром Нергала стоял оглушительный рев; гремели деревянные трещотки, вопли и вой хаббатейцев казались торжествующим хохотом стаи гиен.

Нет, решил Конан, светлый Митра не взыскал бы с него, если б этот злой город обратился в безжизненные камни, опаленные огнем! Впрочем, клятвы и обеты, потребные Учителю, киммерийца не пугали. Слова всегда остаются словами, и даже имя бога, как бы скрепляющее обещание, всего лишь слово, не более того. Боги же, по большей части, невнимательны к мелочам; даже сам человек значит для них не слишком много – что уж говорить о принесенных им обетах! Возможно, они имеют значение для магов и жрецов, но никак уж не для воинов! Деяния воина можно трактовать и так, и этак, в зависимости от ситуации и обстоятельств – тем более, воина-победителя… Скажем, – думал Конан, уставившись на погибавших бри-тунца и кушита, – что произойдет, если он, завладев молниями Митры, обрушит их на Хаббу? С одной стороны, это будет нападением; с другой – он уничтожит мерзкий город и мерзкий народ, свергнет Трота, гнусного бога, покровителя кровавых зрелищ и похоти. Разрушит храмы Трехликого, истребит жрецов во славу великого Митры! Разве Податель Жизни покарает его за это? Сочтет учиненную им резню нарушением клятвы? Очень и очень сомнительно… Ибо в одном боги похожи на людей: каждый из них алчет низвержения соперника.

Отвернувшись от окна, Конан скользнул взглядом по решетке, что разгораживала его камеру. На другой половине тоже стоял топчан, покрытый ковром, и низкий столик с двумя кувшинами, большим глиняным и поменьше, стеклянным. Только они были пусты, а сосуды Конана наполняли свежая прохладная вода и бранд. Портовый смотритель, протухшая задница, не солгал – праллам жилось куда лучше, чем рудничным рабам и гребцам на галерах. Однако расплачиваться за это приходилось кровью.

Большинство гладиаторов сидели в небольших каморках, сухих и чистых, в какой до недавнего времени обретался и Конан. Потом его загнали в каземат вдвое большего размера, поделенный железными прутьями, и он было решил, что вскоре на другой половине появится сосед. Но дни шли, а соседа все не было, и киммериец терялся в догадках, зачем его сюда пересадили. И какой смысл в узилище на двоих, пусть и разгороженном прочной решеткой? Ведь праллы почти не общались друг с другом – за этим следила охрана, да и у самих невольников такого желания не возникало.

Он вновь устремил взор на арену. Там все было кончено: кушит дергал ногами в предсмертных конвульсиях, а бритуниец превратился в груду окровавленного мяса. На ристалище вышли служители с железными крюками, подцепили трупы под ребра и поволокли к воротам. Толпа на скамьях ревела: «Киммерийца! Киммерийца!» Конан мрачно усмехнулся и сплюнул, выражая свое молчаливое презрение. Сегодня не его день; он будет сражаться завтра и убьет девятого соперника на потеху хаббатейским шакалам…

Неужели, продолжал размышлять он, Митра разгневался бы, когда б эта хищная стая превратилась в пепел? Неужели занес бы над ним свою карающую руку? Подверг его наказанию? Какому?

Тут он припомнил, что ни один из встреченных им воителей ничего не ведал о каре, которой подвергался провинившийся. Кара существовала, но какой она была, никто не знал – в том числе и Рагар, от коего Конану удалось почерпнуть большую часть сведений. Рагар однажды проговорился, что конкретный вид наказания совсем не интересует воителей; они соблюдали клятвы не из страха перед Митрой, а из любви к нему. Видно, по этой причине никто и никогда не был наказан, ибо обет принимался от всего сердца и нарушение его означало духовную смерть – то есть такую участь, которая была страшней любой божественной кары.

Конан не верил в эти бредни; он твердо знал, что за каждый проступок полагается совершенно определенное воздаяние. Так, конокрадов в Туране разрывали лошадьми, грабителей в Немедии вешали, а в Аквилонии четвертовали, аргосские власти казнили пиратов путем милосердного усекновения головы, а в Шеме их сажали на кол. Если Митра не соизволил объявить наказание отступнику, то, вероятней всего, такового просто не существовало, и Податель Жизни поступил с истинно божественной мудростью, припугнув своих слуг на всякий случай и кончив этим дело. Но даже если бы Он и хотел покарать, то откуда станет ему известно о проступке? И каким образом Он выдернет провинившегося из огромного человеческого муравейника, расплодившегося Его попущением на земле?

Так стоило ли беспокоиться из-за Хаббы? Разглядывая возбужденную толпу, нехотя покидавшую амфитеатр, Конан уже не сомневался, что вернется сюда во всеоружии и спалит проклятый город. Только бы выкрасть рагаровы мечи и удрать! А до того – разделаться с Сайгом, рыжим асирским ублюдком!

Скамьи опустели, и мысли Конана обратились к более приятным делам. Он вспоминал о черноглазой Лильяле и ее подружках, единственных обитателях Хаббы, на которых ему не хотелось обрушить карающий божественный огонь. Во всяком случае, Лильялу бы он пощадил; девушка была добра к нему и, видно, тревожилась за его жизнь и судьбу. Иначе зачем ей появляться в амфитеатре? Представив ее грустное лицо, Конан решил, что девушка пришла сюда совсем не с целью поразвлечься. Но с какой? Подкормить его фруктами?

Грохот отодвигаемого засова прервал мысли киммерийца. Он обернулся: дверь была распахнута, а за ней в коридоре стояли шесть стражей с дубинками и короткими хаббатейскими мечами, свисавшими с широких кожаных поясов. Один из них держал бич, а другой – ошейник с цепью; у старшего над шлемом развевалось серое страусиное перо, знак десятника, кул-баши.

– Выходи! – рявкнул он. – Выходи, киммериец, и одевай свои браслеты. Поедешь на другое ристалище.

– Убирайся к Нергалу, сын осла и свиньи, – ответил Конан. – Мне и тут хорошо.

Десятник мигнул стражу с бичом, и тот сделал шаг к двери.

– Шею сверну, вонючая жаба, – пообещал киммериец. Теперь, после восьми побед, он был уверен, что является слишком ценным товаром, который охранники не рискнут попортить дубинками и плетью. Еще бы! Сам громоносный Гхор Кирланда желал полюбоваться его схваткой с асиром, с этим рыжим псом Сайгом!

Похоже, кул-баши это было отлично известно. Он прочистил горло, хмыкнул и миролюбиво произнес:

– Тебя отправят на ристалище Митры, самое большое в Хаббе, а это, варвар, великий почет! Ты должен биться с Сайгом, и сперва хотели привезти его сюда или устроить поединок на арене Трота Шестирукого, у царского дворца, но громоносный повелел, чтобы вы сразились на крупнейшем ристалище, где Сайг покрыл себя славой. Ибо кинаты и народ Хаббы желают лицезреть… Но дальнейшее Конана не интересовало.

– Плевал я на кинатов и народ Хаббы! – прорычал он. – Получается, меня везут к этому Сайгу, а не его ко мне. Это еще почему?

– Сайг за четыре луны справился с десятком тигров и леопардов и убил с полсотни человек. Ты же прикончил только восьмерых.

– Знал бы ты, мешок с дерьмом, скольких я прикончил до того, как очутился в вашем поганом городишке! Скольким я выпустил кровь – по обе стороны Вилайета!

Голос Конана звучал грозно, а взгляд не отрывался от клинка, торчавшего за поясом кул-баши. Десятник попятился, а люди его отложили дубинки, готовясь к рукопашной, но киммериец вдруг махнул рукой.

– Нергал с вами, потомки псов! Уберите цепи, я пойду сам. Больно охота взглянуть на этого непобедимого асира, кабаний навоз…

Его вывели на арену, где ждала повозка с железной клеткой, запряженная двумя лошадьми. На выезде из амфитеатра к ней присоединилась охрана – десяток конных лучников с длинными пиками и колчанами, полными стрел. Были тут и собаки – четыре огромных пестрых мастафа с клыками длиной в половину пальца. Таких псов разводили в Шандарате, на северо-западном берегу моря Вилайет, где Конану пришлось постранствовать в далекой юности и претерпеть немало горя. В частности, и по вине этих клыкастых отродий, едва не сожравших его с потрохами!

Он с ненавистью покосился на псов, потом оглядел конвойных: один из них вез на седельной луке драгоценные рагаровы мечи. Немного успокоившись, Конан сел на дно повозки и прикрыл глаза. Ему не хотелось глядеть на Хаббу, розовую жемчужину в оправе изумрудных садов. Он снова предался мечтам о том, как выжжет ее дотла.

* * *

Ристалище Митры находилось на северо-восточной окраине города. Большой амфитеатр, вмещавший тысяч пятнадцать народа, был выстроен в распадке меж двух холмов: главным, на склоне которого лежала Хабба, а гребень венчал царский дворец, и пологой возвышенностью, покрытой виноградниками и садами. Здесь и там среди яркой зелени виднелись крыши сараев с давильными прессами и бочками, в коих выдерживался золотистый бранд; на самой же вершине торчала круглая сторожевая башня, сложенная поясами, из розовых и белых камней. Восточнее прибрежные холмы спускались к равнине, тоже покрытой рощами фруктовых деревьев и плантациями виноградной лозы, среди которых стояли селения и несколько малых городов, подвластных Хаббе. Три самых крупных, – Хира, Сейтур и По-Ката, были расположены вдоль Пути Нефрита и Шелка, уходившего в гирканскую степь. Впрочем, участок Великой Дороги, пролегавший по землям хаббатейского царства, был невелик, и не составляло труда одолеть его за день; как и другие цивилизованные страны восточного Вилайета, Хаббатея вытягивалась длинной, но неширокой полосой вдоль плодородного морского берега.

Конана эти географические подробности не интересовали. Он знал лишь одно: если отправиться из Хаббы на восток вечерней порой и бежать всю ночь, то рассвет встретишь уже в дикой степи. Степь, конечно, не лес и не пиктские джунгли, и среди трав труднее укрыться от конных стрелков, но о подобных мелочах он пока не тревожился. Ему случалось бывать на гирканских равнинах, и он помнил, что встречаются там и овраги, и пересыхающие заболоченные реки с поросшими камышом берегами, и большие валуны, след древнего ледника, отступившего к северу. Словом, в степи хватало мест, где удалось бы подстеречь погоню и расправиться с хаббатейскими всадниками.

Сейчас о том задумываться не стоило; сейчас Конан мечтал лишь завладеть своими драгоценными клинками и выбраться из каземата под ристалищем. Но пока что мечты оставались мечтами; он просто сменил одну тюрьму на другую.

Солдаты, сторожившие его на пути к арене Митры, растворили клетку, передав пленника с рук на руки местным стрелкам; затем распахнулись двери в коридор и в темницу. Не успел Конан досчитать до двадцати, как очутился в разгороженной решеткой каморке, вроде той, в которой он отсидел последние дни. Правда, другая половина его нового узилища выглядела обитаемой: кувшин с брандом был опустошен на треть, и рядом с ним стояли два блюда – с фруктами и с медовыми лепешками.

Где же находился сосед? Вне всяких сомнений, на арене, ибо за окном гудела и грохотала колотушками многотысячная толпа и слышался звон металла. В три шага Конан оказался у зарешеченной бойницы и приник к ней, пытаясь разобрать, что творится за клубами взметенного песка. Не в пример голытьбе, посещавшей ристалище Нергала, зрители тут были облачены в богатые или даже роскошные одежды, многие – в белых плащах с широкой синей или зеленой каймой, знаком отличия кинатов, кое-кто – при мечах и в сопровождении слуг. Вдоль рядов сновали разносчики прохладительного и горячительного, торговцы фруктами и сладостями, продавцы амулетов, трещеток, соленой рыбы и жареного мяса; над нижними скамьями были растянуты пестрые тенты, а сидевшие наверху укрывались от жарких лучей послеполуденного солнца зонтами. Но, если не считать всех этих признаков богатства и знатности, нобили в амфитеатре Митры ничем не отличались от черни в амфитеатре Нергала: и тут и там стоял привычный для Конана вой, рев и грохот.

Не обращая внимания на шум, киммериец всматривался в происходящее на арене. Там бились два великана, не уступавших ему ростом. Один, светловолосый и сероглазый, был, похоже, из плененных рыцарей Немедии или Аквилонии, ибо грудь его, плечи и бедра прикрывал доспех, над шлемом с опущенным забралом развевались перья, а в руках сверкал длинный меч. Клинок этот, прямой и обоюдоострый, действительно относился к разряду самых длинных – длинней на свете не было. Немедийские и аквилонские всадники обычно рубили им с коня, ворочая обеими руками, и могли, не наклоняясь, подсечь пехотинцу колени.

Светловолосый тоже держал свой огромный меч в обеих руках и действовал им с отменной ловкостью. Это являлось свидетельством немалого искусства, выносливости и силы, поскольку он не мог передохнуть, положив тяжелое оружие на луку седла; он бил им и колол, наступал и защищался, используя то на манер секиры, то словно копье, то принимая удар противника на прочную гарду, откованную в форме чаши. Казалось, его сверкающий клинок вот-вот вонзится в грудь или плечо врага, снесет ему голову напрочь либо оставит хотя бы кровавую отметину на ребрах.

Но светловолосому попался достойный соперник! Этот полунагой гигант был, конечно, ваниром или асиром – с рыжей бородой и огненной гривой, с мощными мышцами, бугрившимися и перекатывавшимися словно морские валы в бурю, с ногами, напоминавшими дубовые стволы. Он дрался тяжелым молотом на длинной, окованной сталью рукояти с острым шипом внизу. Головка молота с одной стороны была плоской, с другой – вытянутой и слегка изогнутой, как клюв ворона. И следы от этого клюва уже темнели на блистающих доспехах немедийца.

Или, быть может, аквилонца – все равно. Все равно, ибо он проигрывал схватку и мог считаться уже покойником. Конан, понаблюдав недолгое время за двумя бойцами, был столь же уверен в своих выводах, как и в том, что в громовых раскатах над киммерийскими горами слышен голос Крома, Владыки Могильных Курганов.

Оружие асира (несомненно, Сайга, с которым ему предстояло сразиться) казалось потяжелее двуручного меча, но рыжебородый размахивал им с легкостью, чуть-чуть опережая выпады соперника. Конечно, аквилонец был хорош, силен и быстр, но Сайг все-таки превосходил его и силой, и быстротой. И он великолепно справлялся со своим молотом! Он отбивал удары меча то обухом, то вороновым клювом, то рукоятью; когда же сам делал выпад, то оружие неизменно поворачивалось острием к врагу и, если удавалось пробить его защиту, то на панцире аквилонца возникала новая трещина или вмятина. Кое-где по доспехам уже струилась кровь – первый признак того, что рыцарь проигрывает бой.

Молот – коварное оружие, думал Конан, разглядывая асира и стараясь запомнить его приемы. Неопытный воин не выстоит с молотом против меча или топора, а опытный – победит. В клинке и в лезвии секиры мощь словно бы растянута вдоль заостренного края, в боевом молоте она собрана в точку. Один верный удар – и шлем пробит вместе с черепом, либо проломлен панцирь и ребра, либо дыра в набедреннике, и плоть под ним превратилась в кровавую кашу… Да, коварное оружие молот, и не всякий оборонится от него клинком!

Светловолосому это пока удавалось, хоть движения его стали замедленными, а кровавые ручейки все чаще и чаще пятнали доспех. Но асиру, похоже, надоело играть с соперником; внезапно он сделал богатырский замах, и когда меч взвился кверху, чтобы отразить удар, перехватил свое оружие и неуловимым движением вогнал стальной шип на конце рукояти под самое забрало аквилонца.

Или немедийца – теперь это и в самом деле не имело никакого значения. Противник Сайга рухнул на песок, меч его отлетел в сторону; зрители, взревев и потрясая кулаками, вскочили. Эти знатные хаббатейцы не церемонились – хватали у разносчиков подносы с кувшинами, фруктами да сладостями и в восторге метали на арену. Следом полетели серебряные браслеты и цепи, целые жаровни с мясом, зонты и шелковые шарфы. Победившему праллу все это было ни к чему; по обычаю он мог взять что-то из еды либо питья, а все остальное доставалось служителям и стражам арены.

Сайг, бросив свой молот на труп побежденного, вылил в глотку кувшин вина, потом схватил жареную баранью ляжку и неторопливо направился к двери. Крепкие зубы его рвали мясо, челюсти работали без передыху, залитая потом и жиром волосатая грудь лоснилась.

Таким он и появился в камере – с куском мяса во рту, с полуобглоданной костью в руке. Не одарив Конана ни взглядом, ни словом, асир опустился на скрипнувший под его тяжестью топчан, прожевал кусок, запил добрым глотком бранда и, не глядя, швырнул остаток бараньей ноги на половину Конана. Киммериец тоже промолчал, поднял кость и переправил ее обратно. Но, я отличие от Сайга, он глядел, куда бросает, и потому метательный снаряд угодил асиру прямо в лоб.

Раздался жуткий рев. Рыжебородый вскочил, потрясая кулаками, и бросился к решетке. Казалось, она не выдержит столь мощного напора, однако толстые железные прутья хоть и дрогнули, но устояли. Асир просунул между ними руку, словно пытаясь дотянуться до Конана, стоявшего у противоположной стены, стиснул огромный кулак и погрозил обидчику. Кулак, размером с небольшую дыню – из тех, что выращивают в Туране – раскачивался в пяти локтях от киммерийца, и Кован, не выдержав соблазна, плюнул. С достаточной меткостью, надо заметить.

Рев внезапно прекратился. Перестав трясти решетку, асир вернулся к столу и своему ложу. Он словно бы успокоился, и Конан отметил эту внезапную смену настроения, характерную для северян: они легко впадали в ярость, но с той же быстротой ее огонь угасал, сменяясь холодным и мстительным расчетом. В таком состоянии асы и ваниры были наиболее опасны.

Сайг, казалось, что-то задумал. Он то косился на соседа, защищенного неприступной решеткой, то с сомнением разглядывал находившиеся на столе кувшины с водой и остатками бранда, и две глиняные тарелки – с огрызками яблок, полуобъеденной гроздью винограда и десятком медовых лепешек. Наконец асир отвернулся от стола, шагнул к двери и грохнул в нее кулаком, подзывая служителей.

– Мяса! Мяса, вороний кал! Мяса, порази вас Имир! И побольше! Целое блюдо!

Голос у него был басистым и гулким, напоминавшим звуки боевых асирских рогов. Конан поморщился; у него заложило уши.

Затем он стал с интересом наблюдать, как приотворилась дверь, как в щель просунули овальное блюдо с исходившим паром барашком, как Сайг принял его, грохнул на стол и с хрустом выломал две задние ноги. Конану было еще неясно, что собирается делать рыжебородый, и потому дальнейшие события застали его врасплох. Сайг вцепился зубами в мясо, отодрал по куску с одной и другой бараньей ляжки, а затем метнул их – так ловко и быстро, что киммериец не успел увернуться.

Одна нога попала ему в плечо, другая мазнула по щеке. Асир с издевкой захохотал. Конан, отправив оба метательных снаряда обратно (без особого успеха, потому что Сайг был начеку), скрипнул зубами и подошел к двери. Теперь пришла его очередь стучать, звать стражей и требовать мяса, но заказал он не баранину, а бычью ногу. Ведь кости у быка куда увесистей, чем у жалкого барана!

Когда обед был доставлен, Конан запустил им в Сайга, едва не своротив тому челюсть. Заодно его метательный снаряд сбросил на пол кувшины с водой и брандом, а также блюда с фруктами и лепешками. Асир не остался в долгу, и некоторой время по камере летали самые разнообразные предметы: бараньи и говяжьи кости, огрызки яблок, осколки глиняной посуды, бесформенные комья, хлебного мякиша – словом, все, что пролезало меж прутьев решетки.

Наконец, сдирая медовую лепешку со скулы, Конан прорычал:

– Рыжая шкура! Ублюдок!

Сайг не задержался с ответом, рявкнув:

– Медвежье дерьмо!

– Моча черного верблюда!

– Киммерийский козел!

– Отрыжка Нергала!

– Протухшая свинья!

– Волосатый недоумок!

– Вонючий червь!

– Смрадный пес, сын пса!

– Нужник Крома!

– Имирово отродье!

– Шакалья задница!

– Потомок шелудивого осла!

Так они переругивались некоторое время, а когда запас проклятий истощился, перешли к угрозам.

– Моя секира еще почешется о твою шею, киммерийская вошь! – пообещал асир.

– Почешется, и только! А вот твою печень я вырву и швырну псам! – Мою печень?! Чтоб тебя бешеный волк обмочил! Тебе, крыса, никогда не добраться до моей печени!

– Это сделает мой клинок, тупоголовый.

– Твоим клинком только в заду у кабана ковырять!

– Верно! В заду у рыжего вонючего асирского кабана! Мне, знаешь ли, все равно, где сделать дырку, чтоб поглядеть на твою печень: в брюхе или в заднице.

– Глядеть-то будет нечем! Вышибу тебе гляделки молотом, да заодно и череп сворочу!

– Свой побереги, асирская обезьяна! Сайг приблизился к решетке, обхватил прутья ладонями и попробовал просунуть меж них голову. Голова не проходила. Она была слишком огромной, и прутья уперлись в скулы и виски. Если б Сайг все же ухитрился продвинуть ее хоть немного вперед, то наверняка потерял бы уши.

– Эй, киммериец, – сказал он, внезапно понизив голос. – Иди-ка сюда, приятель, я тебе что-то расскажу.

Конан шагнул к решетке, тоже вцепился в нее и устремил мрачный взгляд на рыжего. Надо сказать, что к северянам, ванам и асам, он не питал особой неприязни; были среди них у Конана и враги, и друзья, и даже побратимы – вроде Ньорда и Хорсы или Эйрима Высокого Шлема, ванирского вождя. Но этого асира, этого великана с нелепой собачьей кличкой Сайг, он ненавидел от всей души. А как же иначе? Ведь Сайг был первопричиной всего, что случилось в кабаке «Веселый Трот»: из-за этой рыжей шкуры туранцы продали его, Конана, а хаббатейский царь Гхор Кирланда, громоносный ублюдок, купил себе нового пралла для развлечений и забав! Царя Конан тоже ненавидел, хоть и не видал его ни разу, но Сайга он ненавидел больше. По крайней мере, в данный момент.

– Слушай-ка, чего я тебе скажу, – повторил асир, обдавая Конана густым винным запахом. – В этом гадюшнике, в этом жабьем болоте я – первый! Первый! Понял? Был я здесь первым, первым и останусь… Да, останусь, сколько бы вонючих киммерийцев не грозили вырвать мою печень. Конец всем один – молот в висок, секира в брюхо! А чтоб порадовать хаббатейских свиней, я еще и спляшу на твоих кишках.

– Клянусь Кромом, свинья на то лишь и годится, чтоб радовать других свиней, – Мрачно ухмыльнулся киммериец. – Смотри, как бы не поскользнуться во время плясок!

Тяжело дыша, Сайг уставился на него. Кулаки асира и киммерийца стискивали одни и те же прутья решетки, между лицами их и оскаленными зубами было не больше локтя.

– ты видел меня на арене? – с угрозой поинтересовался Сайг. – Видел, куда я наладил того дуболома с мечом? Туда же и ты пойдешь, приятель.

– Тот дуболом, похоже, был из аквилонцев? Или из немедийцев? – Брови Конана вопросительно приподнялись.

– Из немедийцев. Говорили, знатный рыцарь из-под Нумалии… попал в плен, когда ходил в Замору… не то за девками заморскими его понесло, не то за монетой… Ну, схватили его и продали сюда. А тут дуболом попал под мой молот! И долго я с этой немедийской немочью не провозился! Как считаешь, а?

– Не провозился, – подтвердил Конан. – Но разве я похож на немедийскую немочь? – усмехнулся он и, не дождавшись от асира ответа, заключил: – А потому гулять тебе, Сайг, без печени или без головы. Смотря по тому, что ты больше ценишь.

– Сайг? Ты назвал меня Сайгом? – Губы рыжебородого гневно искривились, потом взгляд его скользнул по многочисленным шрамам, пятнавшим торс Конана, и в серых глазах зажглись зловещие огоньки. – Тебе, я вижу, довелось пошататься в разных краях, киммерийский стервятник? – пробурчал он.

– Довелось, рыжая плесень.

– А не слышал ли ты имени Сигвара Бешеного?

– Не слышал. А тебе не говорили про Конана Киммерийца?

– Не говорили. Видать, тот Конан невелика птица… А Сигвара Бешеного знают и в Асгарде, и в Ванахейме, и в Гиперборее… Знают, и боятся! И ты бойся, потому как я Сигвар и есть! Сигвар Бешеный, прозванный хаббатейскими жабами Сайгом!

Конан презрительно сплюнул.

– Если ты, промороженный зад Имира, такой великий воин, как же угораздило тебя попасть на арену к жабам?

– Так же, как и тебя, кромово охвостье!

Несколько мгновений они мерялись яростными взглядами, потом Сайг наступил Конану на сапог. Киммериец ответил ударом в пах и отскочил от решетки, заставив рыжебородого взреветь от бессильного гнева.

Знакомство состоялось.

* * *

Прошло три или четыре дня. Теперь Конан понимал, зачем их с Сигваром посадили в одну камеру, разделенную решеткой на две половины. В том заключался глубокий смысл: соперники могли рычать друг на друга днем и ночью, кидаться костями и сыпать проклятьями, распаляя ненависть и наливаясь злобой. Их не собирались стравливать сразу; неприязнь должна была созреть, чтобы грядущий бой превратился в бескомпромиссную демонстрацию силы и звериной жестокости. Пока же каждый из фаворитов мог следить в окошко, как бьется его будущий противник – и гневно реветь, стискивая громадные кулаки. День за днем они швыряли друг в друга фекалиями и обглоданными костями, да обменивались ругательствами: Сайг поносил киммерийцев и Крома, называя его кастратом, Конан осыпал проклятьями рыжих псов-асов и глумился над Имиром, Иггом и прочими богами северян.

Однажды утром он заметил, что асир словно бы дожидается его пробуждения. Когда киммериец открыл глаза, Сайг, усевшись на своей лежанке, начал вычесывать пятерней кости из бороды, удаляя остатки вчерашней трапезы. Затем взгляд его обратился к кувшинчику с брандом. Отхлебнув пару глотков золотистой жидкости, Сайг нежно погладил сосуд и сказал:

– Да будет с тобой благословение Митры, приятель! Ты настоящий друг, с горячей душой и золотым сердцем, и ты всегда готов дать мне капельку радости. Клянусь бородой Имира, и я хотел бы тебя потешить! Вот только как? – Он задумчиво поковырял в зубах обломанным ногтем. – Пришла мне тут на ум одна история… Пожалуй, я тебе ее расскажу, а ты слушай, дружище, и постарайся не опустеть, пока мы с ней не закончим.

Сайг глотнул вина, покосился на соседа и, убедившись, что тот навострил уши, начал:

– Говорят, что Сигвар Бешеный из усадьбы Хосебю лучший воин в Асгарде. Сам я про то судить не берусь, но видит Игг и видит Имир, что с той поры, как минуло Сигвару семнадцать весен, ни один боец не побеждал его в схватке на мечах, секирах или молотах, и ни один хвастун, даже из киммерийских краев, не унес от него голову целой. Стрелять из лука Сигвар тоже был мастак: попадал в кольцо с полусотни шагов, а стрелы пускал так быстро, что летели они одна за другом подобно косяку серых гусей. Так что правду говорили люди, называя Сигвара лучшим воином в Асгарде.

– Люди много болтают, – произнес Конан, уставившись в потолок. – И не всем их россказням стоит верить.

Сайг, словно не слыша, погладил пальцем горлышко стеклянного кувшина.

– Ну, парень, вот что однажды случилось с Сигваром. Собрался Сигвар в поход. Не за рабами и не за вином, не за монетами или еще там за какими сокровищами. Добра у Сигвара хватало, и на кой сдались бы ему лишние бездельники-рабы или мешок с золотом? Нет, у Сигвара была забота поважней! В ту пору прохудился у него меховой плащ, а где возьмешь новый? Известное дело, в Киммерии… Ну, не плащ, так шкуры для плаща!

Иные делают плащи из волка либо медведя и хвастают тем, что завалили клыкастых зверей. Иные, послабже духом, пускают на плащ баранью шкуру или оленью, а кто особенно богат, льстится на черную лису, на бобра, на выдру и соболя. Сигвар же был не хвастлив, духом не слаб, и хоть имелось у него немалое богатство, в плаще ценил прочность и теплоту. А что прочней и теплей козлиной шкуры?

Потому-то он и собирался в Киммерию, ибо там водятся лучшие козлы. Забавная страна, вороний кал! Полно в ней козлов, и о двух ногах, и о четырех, и двуногие пасут четвероногих, потому как ничего больше не умеют. Ни за меч взяться, ни за весло, ни за молот… Козлы одним словом, чтоб их шелудивый волк обмочил! – Козлы-то козлы, – произнес Конан, – да с острыми рогами!

– Вот и собирался Сигвар те рога обломать, а шкуры ободрать, – невозмутимо продолжал асир, – Прослышав о походе, набежало к Сигвару множество людей, множество крепких воинов – из тех, что медведю глотку перегрызут да с медведицей переспят…

– Переспят, как же! – усмехнулся Конан. – Всем ведомо, что у асов в штанах сосулька с бороды Имира. Какая с нее медведице радость?

– О том надо бы спросить медведиц! По сию пору они всегда довольными оставались, – заверил Сайг кувшинчик с брандом и, присосавшись к горлышку, опустошил сосуд наполовину. – Ну, как я говорил, набежало в Хосебю столько людей, что Сигвар даже удивился: то ли у всех разом плащи из козлиных шкур прохудились, то ли тоска взяла по козлиному мясу, то ли каждый захотел прибить на стену козлиные рога. Словом, собрал Сигвар дружину, пять раз по десять бойцов, и отправился на юг, к горам, чтобы пощипать киммерийские стада.

Киммерийцы, известное дело, трусливый народ: равнин не любят, прячутся среди скал и камней вместе со своими козами и козлами. Кроме коз, есть у них бог Кром, тупой, как обух секиры, и наверняка кастрат. Какой-нибудь недоумок, медвежье дерьмо, удивился бы, почему? Да асирам все ясно! Взять, скажем, Игга… Полно сыновей у него, младших богов, и от смертных женщин, и от ведьм пурги, стужи да поземки… А у владыки Имира есть и сыновья, и дочери, прекрасные снежные девы…

– Потаскухи! – рявкнул Конан. О встречах с имировым потомством у него сохранились самые неприятные воспоминания.

Сайг и ухом не повел – видно, честь дочерей Имира он отстаивать не собирался.

– Вот я и говорю: повел Сигвар своих людей через горы, в страну козлов и кастратов, – продолжал асир. – Нашли они одну деревушку, окружили ее, да и ударили мечами и секирами о щиты! Гром прогремел над горами, и киммерийские пастухи, не приняв боя, стали разбегаться кто куда – навроде крыс, завидевших пса-крысодава. Ну, люди Сигвара их не трогали; им двуногие козлы были ни к чему… разве что самые молоденькие козочки. Козочки-то как раз и не убегали, потому как где бы еще нашлись для них такие молодцы, вроде Сигвара и его людей? Нигде! А значит, спустя урочное время, родились бы у тех козочек не черные козлята, а золотистой масти…

Конан скрипнул зубами. Разумеется, Сайг хотел разозлить его своими поносными баснями и врал напропалую, ибо всякий желавший ободрать шкуры с киммерийских коз сперва бы познакомился с зубами киммерийских волков. Может, толкуя с кувшинчиком, асир и впрямь вспоминал о каком-то походе в Киммерию, но уж речи о разбежавшихся пастухах были бесстыдной ложью. Такой же, как сказки о козочках, готовых лечь под асиров! Такой же, как гнусные слова о Кроме!

Протянув руку, он нашарил под топчаном увесистую кость, остаток прежних побоищ, и ловко метнул ее. Раздался жалобный звон стекла, во все стороны брызнул золотистый бранд, а Сайг, прервав свою историю на полуслове, отшатнулся, прикрывая лицо ладонями.

– Видишь, рыжая шкура, – сказал Конан, – кувшин-то раскололся, не снес твоих речей. А все потому, что в мире есть три вида вранья: одно – простое, другое – наглое, а третье – бред пьяных асиров. Его и винному кувшину не пережить, хотя был бы он сделан из бронзы, а не из стекла.

Сайг горестно обозревал разбитый сосуд и лужицу вина на полу. Потом глаза асира сверкнули и, стиснув кулаки, он пробормотал:

– Порази тебя Имир! Когда мы встретимся на арене, воронья башка, я не стану тебя сразу убивать. Я выпущу из тебя ведро крови… в десять раз больше, чем пролитого тобой вина!

– А я убью тебя сразу, – ответил Конан. – Кровь лжеца смердит… Зачем мне ее нюхать?

* * *

Но битва между двумя северянами, о коей толковали на улицах и базарах Хаббы, в ее кабаках и дворцах, в лавках и мастерских, у морских пирсов и торговых складов, должна была состояться еще не скоро. Пока что они с завидным постоянством рубили головы противникам, а хаббатейцы, разделившись на партии почитателей бойца из Астарда и бойца из Киммерии, вели счет победам своих кумиров, предвкушая их грядущий поединок.

В один из дней Конану выпало драться с очередным чернокожим воином, не то из Куша, не то из Дарфара, а может быть из Кешана, Пунта или Зембабве. Покончив с ним, киммериец отодрал клок материи от набедренной повязки побежденного, вытер кровь с мечей и, прежде чем сунуть их в ножны, осмотрел клинки, как делал уже не раз. На голубовато* стали не было ни щербинки, ни зазубринки – удивительно, если вспомнить, сколько этим клинкам уже пришлось потрудиться в Хаббе! В ярких солнечных лучах металл поблескивал холодно и угрожающе, и киммерийцу казалось, что он держит две застывшие струи чистейшей влаги, чудесным образом отделившиеся от горного водопада. Нежно приласкав их загрубелой ладонью, Конан сунул клинки в ножны и со вздохом передал подошедшему служителю.

Вокруг него вздымались стены амфитеатра Митры. В узких зарешеченных окошечках, что тянулись понизу, у самого песка, можно было разглядеть лица невольников-праллов, следивших за боем и наверняка гадавших, кому из них придется вскоре умереть от меча киммерийца или от секиры рыжебородого аса. Над стеной, окружавшей овал ристалища, ярусами уходили вверх скамьи, переполненные беснующимся народом; как всегда, на арену летели фрукты, сладости, шарфы, трещотки и прочее добро. Конан, равнодушно оглядев зрителей, сплюнул и сделал шаг к выходу. Вдруг что-то задело его по плечу – что-то округлое, не слишком твердое и не слишком мягкое, золотисто-румяное, ароматное, сочное.

Персик! Как тогда, на арене Нергала! А вот и второй!

Он быстро вскинул голову, успев проследить, откуда брошен плод. С пятого яруса над дверью, ведущей с ристалища в кольцевой коридор – над той самой дверью, в которую он собирался пройти. Там устроились три девушки – черноволосая и черноокая Лильяла и обе ее подружки из «Веселого Трота», светленькая и рыженькая. Персики, похоже, метала рыжая.

Увидев, что Конан заметил их, все три красотки вскочили. Светловолосая и рыжая, изображая бурный восторг, что-то вопили и размахивали руками, не забывая забрасывать Конана персиками. Но черноглазая Лильяла глядела на него хоть и без слез, но с прежней печалью во взоре и даже какой-то серьезной многозначительностью. Отметив это, Конан замедлил шаги и был вознагражден – перед самой дверью, у которой киммерийца поджидали стражи, ему в руки упал пряник с изюмом, испеченный в форме рыбки. Вне всякого сомнения, бросила его Лильяла.

Конан стиснул лакомство в кулаке и с невинным видом уставился на старшего охранника, коренастого хаббатейца в шлеме с пестрым пером. Тот ухмыльнулся.

– Ты, варвар, вроде бы не любишь сладкого?

– Не люблю, видит Кром. Мне пришлась по нраву красотка, пожелавшая бросить угощение.

Страж снова скривил жабий рот в ухмылке.

– Ну, пряник в миске не заменит девки в постели! Правда, если постараешься, то сможешь ее заполучить.

– Это как? – Конан вопросительно приподнял бровь.

– Наш громоносный владыка повелел, чтоб ты дрался с Сайтом через три дня. Ясно? Ну, коль прикончишь рыжего, потешишь царя, то получишь и награду. Может статься, эту девку к тебе и приведут.

Конан кивнул и молча правился в свою камеру – мимо двери караульной, где угощались вином с полдюжины стражей, и мимо прочих дверей, за которыми сидели подневольные бойцы. Все двери тюремных каморок были украшены тяжелыми замками величиной в два кулака, и вышибить их не удалось бы даже вендийскому носорогу – жуткому зверю, известному своей силой и свирепостью. Под бдительным надзором стражей Конан переступил порог своего узилища, дверь закрылась за ним, грохнул засов и сразу заскрежетал ключ, поворачиваясь в замке.

Киммериец покосился на Сайга. Асир делал вид, что продремал на своем топчане с самого утра, совсем не интересуясь схваткой, только что отбушевавшей на арене. Конан, пнув разделявшую их решетку, позвал:

– Эй, мешок с дерьмом Нергала! – Чего тебе, киммерийский козел?

– Через три дня будем драться, рыжий кабан.

– Это кто сказал?

– Стражник. Царю охота на нас поглядеть.

– Не на нас, а на меня, – уточнил Сайг. – На то, как я нарежу ремней из твоей шкуры.

– Свою печень побереги, – буркнул Конан и повалился на лежак.

Он стиснул пальцы, и пряник в его кулаке рассыпался мелкими крошками и ягодками изюма, но под остатками этой мягкой массы ощущалось нечто твердое и шершавое, слегка царапавшее ладонь. Конан, выворачивая шею, вновь взглянул на Сайга – тот лежал лицом к стене, спиной к решетке, и либо дрых, либо думал свои думы. Может, предавался воспоминаниям о походе в Киммерию, теплых шкурах киммерийских козлов и нежной коже киммерийских козочек.

Крошки и изюм посыпались на пол, за топчан; твердая пряничная начинка жгла ладонь раскаленным угольком. Конан чуть-чуть разжал пальцы и не смог сдержать торжествующей улыбки. Плоская ребристая железка с заостренными краями… небольшая, обломанная с одного конца… надежная и прочная даже на ощупь…

Кусок напильника, которым затачивают ножи и клинки!

Киммериец перевел дух и сунул драгоценный подарок под ковер, покрывавший топчан. Три девичьих лица встали перед ним: печальное и нежное – Лильялы, веселые и оживленные – светловолосой и рыженькой. Верно сказано, – подумал он, – кому благоволят женщины, тому благоволят и боги! Видать, сам Митра послал ему этих девушек – а значит, Подателю Жизни угодно, чтоб он добрался до потухшего вулкана, к Наставнику, повелителю молний… Ну, так тому и быть!

Конан растянулся на ковре, ощущая под лопаткой маленький твердый бугорок. Хвала Митре и Крому, скоро все решится! Совсем скоро! Через три дня он перепилит решетку, перебьет ночную стражу, разыщет свои мечи и удерет. Умчится в степь, к высокому плоскогорью Арим, к Селанде и Дамасту! Но до того он должен выпустить кишки из Сигвара Бешеного, из этого недоумка Сайга, Который сделался теперь последним препятствием на пути к свободе.

Он задремал, размечтавшись о том, как всадит в рыжебородого асира свои клинки: левый – в глотку, правый – в живот. Он покажет ему, что у киммерийских козлов есть не только теплые шкуры, но и острые рога!

* * *

Однако человек предполагает, а бог располагает. Правду говорят, что первейший в мире боец должен опасаться не второго по силе, а какого-нибудь деревенского увальня, разучившего десяток приемов с мечом и секирой. Иными словами, никакое искусство не защитит от удара, нанесенного рукой судьбы.

На следующий день Сайг дрался с довольно неуклюжим шемитом из Эрука, и клинок противника оцарапал ему бедро. Легкая рана, и шемит, разумеется, поплатился за свою дерзость головой, но поединок двух великих бойцов было решено отложить. Царь желал, чтобы они явили себя на ристалище во всем блеске, а потому каждому полагалось сберечь и силу свою, и здоровье. А чтоб не допустить второго такого же печального события, Конана оставили в покое и больше не выгоняли на арену – на все время, пока Сайгу врачевали его царапину. Лечение, предписанное асиру местными целителями, было на диво простым: полкувшина бранда – на рану, полкувшина – внутрь.

Эта история стоила Конану пары бессонных ночей, Наполненных грустными размышлениями. Он неплохо разбирался во всевозможных ранах и знал, что царапина у Сайга на бедре затянется через три-четыре дня. Ну и что с того? Может пройти еще целый месяц, пока лекаря не решат, что асир здоров и способен сражаться ничуть не хуже, чем раньше. Лекаря не будут рисковать головами и не станут торопиться, что бы ни говорил их подопечный, как бы он ни уверял в своей готовности к бою; в результате дело затянется на месяц. Или на два.

Но Конан не желал ждать так долго! С другой стороны, не мог же он пилить решетку на глазах проклятого асира! Эти думы потянули новую цепочку размышлений; теперь Конану начало казаться, что Сигвар Бешеный не такой уж мерзавец и хвастун, а, быть может, вполне достойный и отважный воин, жертва несчастливых обстоятельств, в которых очутился и он сам. Случись им встретиться на воле, они, вероятно, стали бы соратниками и союзниками; они опустошили бы немалое число винных кувшинов и облегчили бы вместе немало толстых кошельков. Почему бы и нет? Они были так похожи друг на друга! Оба в одинаковых годах, оба поскитались по свету, оба уважали силу острого клинка и крепкий кулак… Так стоило ли им, как распоследним олухам, пачкать арену собственной кровью на потеху хаббатейскому люду? Ведь оба они питали к Хаббатее самую жгучую неприязнь! Может, проще замириться, распилить решетку и удрать вдвоем?

Идея была неплоха, однако Конан сильно сомневался, что рыжебородый асир воспримет ее с энтузиазмом. Сайга, как в всех северян (разумеется, кроме киммерийцев), отличало непрошибаемое упрямство; в одних ситуациях оно могло своротить горы, в других – переправить своего обладателя прямиком на Серые Равнины. И, чтобы не сделаться спутником тупогового аса в этом последнем путешествии, надлежало действовать с известной тонкостью – и уж во всяком случае, не спеша.

Итак, после своих ночных раздумий, Конан решился приступить к делу. Для начала он перестал обстреливать Сайга обглоданными костями, персиковыми косточками и огрызками яблок, что было весьма благородно с его стороны, так как асир не мог уворачиваться с должной ловкостью из-за больной ноги. Еще он попытался завести с ним разговор, но Сигвар отвечал лишь грязными ругательствами да обещаниями ободрать шкуры со всех киммерийских козлов, кои окажутся в Хаббе и ее окрестностях. Наконец Конан, выведенный из терпения, сказал:

– Доводилось ли тебе бывать в Стигии, рыжий ублюдок?

– Это на юге, вороний кал? Там, где живут черные с перьями в заднице?

Конан поморщился.

– На юге, но живут там не черные, а смуглые, вроде хаббатейцев, только с носами крючком. Черные селятся еще дальше, за Стигией, и они втыкают перья не в задницы, а в волосы на голове. Разве ты, болван, никогда не видел на ристалищах Хаббы кушитов и дарфарцев? И не помнишь, где у них были перья?

– Не помню, медвежье брюхо! Я им глотки резал, а не на перья глядел!

– Ну, Нергал с ними, с перьями… Мы ведь толковали о Стигии, так?

– Это ты толковал. А я бы лучше перемолвился с тобой топором да молотом.

Но было заметно, что Сайг непрочь поболтать. Его снедала скука; а в эти дни, когда он не мог сражаться на ристалище, скука давила еще сильней, переходя в тоску. Единственным средством пригасить ее был бранд, который Сигвар гораздо чаще лил в глотку, чем на рану.

– Так что там о Стигии? – спросил он, стараясь не выказать своего любопытства. – Я в ней не бывал, но слышал, что эти черные – или смуглые, обмочи их волк! – совсем безголовый народ: молятся змеям и приносят им в жертву красивых девок.

– Не змеям, а Змею, проклятому Сету, – пояснил Конан. – Стигия лежит за рекой, а с севера к ней подступают владения Шема и Турана, двух стран, с коими стигийцы бьются много лет… может, много веков… кому про то известно? Но Шем и Туран тоже сражаются друг с другом.

– А как же иначе? – заметил Сайг, причесывая бороду пятерней. – Все сражаются! Все воюют, ибо каждый хочет выглядеть не жалким и слабым, а грозным и сильным. Во всяком случае, не слабей соседа, – добавил он, метнув многозначительный взгляд на Конана.

Киммериец, не опуская глаз, произнес:

– Теперь послушай, приятель, что говорят в Стигии о тех сражениях: когда шемиты и туранцы разбивают друг другу лбы, стигийский змей довольно облизывается… Понял?

Асир покачал головой.

– Не понял. Нет, не понял, к чему ты речь ведешь, киммерийский стервятник! Какое мне дело до Шема, Турана и этой Стигии? До всех их свар? Вот если б ты рассказал, как девок скармливают змею, я, быть может, и послушал… К примеру, сколь велик тот змей и глотает ли он девку целиком, либо ее вначале рубят на куски? И кто берется за такую гнусную работу? Колдуны, жрецы или…

– Закрой пасть, тупоголовый! – Конан, потеряв терпение, грохнул по столу кулаком. – Если ты не понял про Шем, Туран и Стигию, то я скажу яснее: ас с киммерийцем дерутся, а Хабба хохочет! Теперь понятно, рыжий недоумок?

Против обыкновения, Сайг не ответил ругательством на ругательство, а встал, слегка прихрамывая подошел к решетке и пристально уставился на Конана. Потом в серых его глазах зажглись насмешливые огоньки, рот растянулся в усмешке, а могучая лапа начала оглаживать густую бороду.

– Сдается мне, – промолвил асир, – что ты боишься скрестить со мной оружие, киммериец. Или я не прав?

– Не прав. – Конан тоже шагнул к решетке, и теперь соперники стояли в полутора шагах друг от друга. – Не прав, мохнатый осел! Я только не хочу сражаться на потеху хаббатейским жабам. А вот в степи, один на один, мы могли бы выяснить, у кого крепче поджилки.

– В степь еще нужно попасть, – задумчиво протянул Сайг и бросил взгляд на зарешеченное оконце.

Внезапно Конан решился, Сделав три больших шага, он присел рядом с топчаном, сунул руку под ковер и извлек на свет обломок напильника. Потом протянул его асиру на раскрытой ладони – так, чтобы сосед смог разглядеть это сокровище, способное проложить им обоим путь к свободе.

Сигвар, нахмурив кустистые рыжие брови, уставился на узкую темную полоску; одна его рука стискивала решеточный прут, другая терзала бороду. Наконец он хмыкнул и поднял глаза на Конана.

– Это что за дрянь?

– А ты не видишь? Такой штукой кузнецы затачивают клинки. Она режет железо, медь и бронзу… Конечно, если потрудиться как следует.

– А! – Сайг снова бросил взгляд на окно. – Теперь я понимаю, к чему ты завел разговор про Шем, Туран и стигийского змея, который облизывается… Вы, киммерийцы, большие хитрецы, очень бо-олыпие! Ты мог бы сказать проще, воронья башка: давай, Сайг, перепилим решетку и удерем! Только-то и делов!

Давай, Сайг, перепилим решетку и удерем, – скрипнув зубами, повторил Конан. – Удерем в степь, а там, если хочешь, сведем счеты.

Брови асира полили вверх, потом зубы его блеснули в усмешке. Несколько мгновений он всматривался в лицо киммерийца и вдруг произнес то, чего Конан никак не ожидал:

– А какие между нами счеты, парень? Чего мы не поделили? Пирогов, которые хаббатейские свиньи швыряют нам? Так забери себе их все! Мне не жалко!

– При чем тут пироги? Ты оскорблял Крома и киммерийцев!

– А ты – Игга и Имира! И весь Асгард!

– Врешь, рыжий! – Конан гневно вскинул кулак с зажатым в нем напильником. – Я говорил худые слова не про весь Асгард, а про кое-каких хвастунов, что живут там! А Асгард… что Асгард… страна как страна! У меня там и побратимы есть, знатные воины, не тебе чета!

– Это кто же? – с вызовом прищурился Сигвар.

– Ньорд и Хорса! Слышал о таких?

Асир кивнул и в тягостном раздумьи уставился на носки своих сапог. Казалось, в душе его здравый смысл борется с тщеславием и самомнением, разум сражается с упрямством, надежда обрести свободу бьется с гордыней. Губы его подрагивали; не то он шептал про себя проклятья, не то прикидывал все преимущества и потери от союза с киммерийцем.

Наконец Сайг пришел к какому-то решению; лицо его посветлело, морщины на лбу разгладились. Прочистив горло, он сказал:

– Пожалуй, твой Кром не такой уж плохой бог. Хоть у него и нет потомства…

– Считай, что я – его сын! – рявкнул киммериец.

– Ну, если ты так говоришь… – Сигвар погладил бороду. Несколько мгновений они глядели друг на друга, и внезапно Конан почувствовал, что асир готов уступить. Напильник и желанная свобода были слишком весомыми аргументами, чтобы продолжать ссору из-за такой мелочи, как боги. Тем более, что ни Кром, ни Имир и Игг со всеми их дочерьми и сыновьями, не собирались вытаскивать пленников из хаббатейского узилища. Эти божества обитали на севере, в горах Киммерии, на снежных равнинах Асгарда и Банахейма; здесь же, в Хаббе, властвовал шестирукий трехголовый Трот. И ни один из его ликов не сулил киммерийцу и асу ничего хорошего.

– Значит, ты предлагаешь перепилить решетку и удрать, – буркнул Сигвар. – Что ж, неплохая мысль… Еще день-другой, и моя нога будет в порядке… Я тебя не задержу.

– Значит, договорились, рыжий кабан?

– Договорились, медвежье брюхо!

На этот раз ругательства прозвучали без злобы: так, дань привычке и гордыне. Затем Сайг повернулся к своему лежаку и сказал:

– Буду спать. Во сне раны заживают быстрее.

– Эй, постой! – Конан тряхнул решетку. – Скажи-ка, а тот поход в Киммерию, о котором ты болтал – это было на самом деле?

– Было, да… года три назад.

– Ну, и чем все кончилось? Раздобыли вы шкуры? Сайг внезапно ухмыльнулся и, потянувшись к кувшину с брандом, отхлебнул добрый глоток.

– Нет, не раздобыли. Сказать по правде, мы чуть не расстались с собственными, угодив в засаду… – Он помолчал и добавил: – Ну, было же сказано мной – вы, киммерийцы, хитрый народ!

* * *

С тем, что не под силу одному, справятся двое: на следующий день они разогнули прутья в решетке, разгораживавшей камеру, и Сигвар проник на половину Конана. Он двигался уже совсем уверенно; рана на бедре затянулась, подернулась нежной кожицей и не требовала ежедневных промываний жгучим брандом. Теперь асир пользовал напиток лишь по прямому назначению – лил в глотку.

Они решили пилить оконные прутья во время поединков на ристалище. Ночью и днем, когда праллов выводили на прогулку, это было бы невозможным; как ни остерегайся, как ни осторожничай, а железо будет скрипеть и визжать под напильником, подавая сигнал охране. Но во время схваток, когда звенит оружие, когда вопли разгоряченной толпы наполняют овальную чашу амфитеатра, когда внимание стрелков приковано к арене, когда под ногами сражающихся вихрится песок – в это время удалось бы не только перепилить железные прутья, но и переделать их в ножи, если б у пленников имелись молот и наковальня.

Резать обломком напильника толстые железные прутья – нелегкий труд, но Конан и Сигвар были сильны и работали попеременно. Один пилил, другой развлекал труженика всякими историями; и было в этих рассказах много сходного, много говорившего о том, что оба они – с одного поля ягоды, и неважно, как называется то поле – Киммерией или Асгардом. Постепенно лед недоверия таял, а дело двигалось; перерезанные прутья падали на пол один за другим, а камень под ними покрывался тонким слоем опилок. Так они работали два или три дня, каждый раз тщательно сметая опилки наружу и перемешивая их с песком, до которого удавалось дотянуться сквозь оконце. Выпиленные прутья Конан вставлял назад, укрепляя их хлебным мякишем и бараньим салом, так что заметить ущерб, нанесенный решетке, было бы нелегко.

За эти дни он многое узнал о Сигваре Бешеном – и, прежде всего, о том, как асир очутился на ристалищах Хаббы. По словам Сайга, он с десятком приятелей подрядился охранять заморанских купцов, торговавших тканями и драгоценными резными амулетами из яшмы, малахита и других камней. Каравэн их покинул Шадизар, благополучно (если не считать пары стычек с разбойниками) перевалил через Кезанкийские горы и в назначенное время прибыл в Султанапур, большой и оживленный туранский порт на берегах Вилайета. Здесь купцы зафрахтовали судно, ибо в намерения их входило пропутешествовать на юг вдоль морского берега, посетив по дороге все крупные туранские города – Аграпур, Шангару и Хоарезм.

Но после Аграпура их постигла неудача: во время страшной бури, какие случаются на просторах Вилайета, корабль отнесло к востоку и сильно потрепало. Мачта сломалась и, падая, пришибла нескольких матросов и стражей; Сигвара задело реей по голове, и он провалялся без сознания целых два дня.

За это время корабль успел сменить хозяев. Вилайетские пираты, прятавшиеся в прибрежных бухточках Ксапура и других мелких островков, имели прибыльный обычай прочесывать морские воды после штормов и бурь, собирая богатый урожай на полузатопленных и разбитых купеческих судах. Барк, на котором плыл Сигвар, попал в лапы Кайдура Кривозубого, который обычно не церемонился с пленниками, спуская их за борт. Но на сей раз он явил милость; до Хаббы было недалеко, и Кайдур решил, что глупо топить живой товар, стоивший немалых денег на хаббатейских невольничьих рынках. Так Сигвар Бешеный и очутился на ристалище Митры.

Выслушав эту историю, Конан хмыкнул.

– Ты мог бы договориться с этим Кайдуром, – вымолвил он, продолжая перепиливать прут. – Пираты уважают хороших бойцов, и им всегда нужны люди.

– Нет, не мог, – Сигвар помотал кудлатой головой. – Несговорчивый скот попался, обмочи его брюхатая волчица! Хоть зубы у него были кривые, да башка варила хорошо: сразу понял, что два кусачих пса не уживутся в одной клетке! Оно и верно. Если б Кайдур меня развязал и позволил бы дотянуться до топора, сейчас на свете было бы одним кривозубым меньше. Так что я на него зла не держу, он был в своем праве.

– Не в своем праве, а в своей силе, – уточнил Конан. – Дотянулся бы ты до топора, и право было б на твоей стороне.

– Согласен, – буркнул Сайг, сменяя киммерийца у окна. Он бросил взгляд на ристалище, где два пралла молотили друг друга шипастыми дубинками, и пробормотал: – А этот, слева, неплох! Клянусь имировыми кишками, я не успею допилить прут, как второй парень окажется с разбитой головой!

– Если ты будешь болтать, а не работать, то скоро потеряешь свою. Пили, рыжий ублюдок!

– А ты, воронья башка, рассказывай что-нибудь! – Асир с ожесточением принялся водить напильником.

– то?

– Ну, поведай, как ты сюда угодил. Конан свирепо оскалился.

– Попутчики меня продали, два купца, туранские гадюки! Плыл я с ними на корабле в согласии и дружбе, а на берегу зазвали они меня в кабак, напоили и сдали с рук на руки портовой страже. Уснул я пьяный на мягких коврах, с тремя красотками под боком, а проснулся в железе… Вот так-то!

– А зачем туранцам это делать? – изумился Сайг.

– Почем я знаю? Может, их от пошлин освободили… Они в Хаббе каждые два месяца бывают по торговым делам и, видно, наслышались, что появился тут боец, один глупый рыжий асир, коему никто не может намять холку… Вот и решили выслужиться, сдать меня хаббатейцам к собственной выгоде!

Сигвар покачал головой.

– Странное дело! Конечно, псе хаббатейцы – крысы, жабы и шакалы, но с законами у них строго. Меня сюда привезли как невольника и продали как раба. Но ты-то был свободным человеком! И чужестранцем! Таких в Хаббе без вины не трогают.

– Нашли и вину, – мрачно заметил Конан. – Будто бы я платил в кабаке поддельным серебром, ломал столы и бил всех подряд. А еще хулил их поганого Трота и громоносного осла, царя Хаббатеи.

– Может, так оно и было? Чего не сделаешь спьяна…

– Не было! Я только и успел, что накачаться вином да переспать с тремя девчонками!

– Хмм… Ну, тебе видней… А девки-то хоть оказались хороши?

Конан ухмыльнулся.

– Еще как хороши! Напильник ведь они бросили… в пироге…

– О! – Сайг на мгновение оторвался от решетки. – Значит, пришелся ты им по сердцу, киммерийский козел!

– Митра их надоумил, – сказал Конан. – Не иначе, как сам Митра.

– Митра внимает тем, за кого молятся жрецы, а они и слова не скажут бесплатно. Какое дело Митре до нищих бродяг вроде нас с тобой?

– До тебя ему, может, и дела нет, а за мной он приглядывает. Я ему нужен.

– Это еще зачем? – Аснр, пораженный, прекратил пилить и уставился на Конана. Поколебавшись, тот начал свой рассказ: о том, как встречались ему время от времени слуги Митры, грозные воители, сражавшиеся и стальными мечами, и огненными молниями; о том, как возмечтал он овладеть их смертоносным искусством; о том, как отправился в дальнюю дорогу в гирканские степи, за которыми на склоне гор живет божественный старец, Наставник, дарующий власть над сталью и огнем.

Сигвар слушал, словно зачарованный. Когда история закончилась, он потянулся к бороде, рванул ее несколько раз, глубоко вздохнул и спросил:

– А дорого ль берет тот старикан за свои секреты? И я бы не прочь научиться пускать молнии, если цена невелика…

– Невелика, – ухмыльнулся Конан.

– Ну? Тогда и я с тобой! Раздобудем по дороге золота да камней, тканей да ковров, нагрузим на верблюда – так, что у него горб просядет, – и приволочем твоему старику…

– Золото да ткани ему без надобности, – сказал Конан. – Вся плата за учение – обет. Клятва, что никого не обидишь и не прольешь зря чужой крови.

Сигвар приуныл.

– Такого обещанья я дать не могу, – произнес он, вновь принимаясь за решетку. – Я и трезвый-то случается бешусь, а уж как выпью вина… – асир сокрушенно покачал головой. – Нет, это не по мне! Разве можно поклясться, что никого в жизни зазря не пришибешь? Коль такое про человека станет известно, его не будут бояться, а тогда и чародейство не спасет. Всадят нож из-за угла, и отправишься на Серые Равнины верхом на этой самой молнии…

– Не хочешь, не надо. Но ты мог бы добраться со мной до Дамаста, – предложил киммериец.

– А где этот Дамаст? И что я там буду делать?

– Богатый город к востоку от Хаббы, на Великом Пути в Кхитай. Говорят, его правителю нужны солдаты, и платит он хорошо. Наймешься в войско, будешь ездить на бронзовой колеснице да пить хмельное. Говорят опять же, что вина в Дамасте не хуже, чем в Хаббе. А еще говорят, что дамастинский дуон Хаббатею не любит и готов вцепиться в глотку громоносному Кирланде. Так что ты, возможно, возвратишься сюда с тысячью колесниц и пустишь кровь хаббатейским ублюдкам.

Сигвар некоторое время обдумывал эту мысль, довольно кивая головой, потом спросил:

– Ну, а ты что станешь делать, когда доберешься до Дамаста?

– Пойду на север, к Наставнику.

– А потом? Когда научишься метать молнии?

– Для начала загляну в Хаббу. И если ты не поспеешь сюда прежде с дамастинским войском, спалю проклятый город!

– А если поспею? Конан пожал плечами.

– Тогда спалю все, что уцелеет. Дотла спалю!

* * *

Хоть Сигвар и не собирался идти к божественному Наставнику, любопытство снедало его, и в ближайшие день-два он выспрашивал у Конана все подробности о слугах Митры и их таинственном искусстве, Перепиливая толстые железные штыри, Конан вспоминал прошлое, думал, рассказывал. О воителе Фарале, поразившем молнией черного колдуна под славным городом Шадизаром, о веселом малыше Лайтлбро, с коим его свела судьба на заброшенной дороге из Офира в Коф, об аргосце Рагаре, сразившем по воле Митры огненных подземных демонов и павшем в том бою. Про Рагара он говорил больше всего, ибо облик аргосца и недавние события, связанные с ним, еще не потускнели в памяти Конана, Он рассказывал Сигвару, как собирался отплыть в Западный океан, на далекий остров Владычицы Снов, и как явился к нему Рагар, требуя, чтоб корабль изменил курс, ибо аргосцу надо было попасть к другому островку, гибнущему от ярости огненных демонов. Рассказывал, как побились они об заклад, споря, к какому из островов ветры понесут корабль; и как, волею Митры, судно приплыло туда, куда было нужно Рагару. Рассказывал, как поднялся Рагар на склон вулкана, как бился он там, защищая несчастных островитян, как рассекал молниями лавовые языки, сокрушал скалы, заваливал каменными обломками жадную пасть огнедышащей горы. И как победил! Пал, но победил, вверив душу свою светлому Митре.

Рассказывал Конан и о клинках, завещанных ему, о благородной стали, что томилась сейчас в кладовой, среди прочих мечей, секир и копий, недостойных лежать рядом с наследством Рагара. Эти клинки особенно заинтересовали асира; как все его воинственные соплеменники, он относился к чудодейственному оружию с великим почтением. Сайг долго выспрашивал, в чем заключается магическая сила рагаровых мечей, но Конан того не знал. Он помнил лишь, что Рагар, умирая, проговорился, что клинки его не простые и нужно беречь их как зеницу ока.

От всех этих расспросов и рассказов Конан пришел в некоторое возбуждение, все возраставшее по мере того, как близилась ночь побега. Он вновь принялся размышлять о своей цели, о великой мощи, которой хотел овладеть, о неведомых пока царствах, что станут покорны ему, о власти, что придет ему в руки. Еще он думал об Учителе, о божественном Наставнике, и о том, захочет ли старец поделиться с ним своими тайнами. Мысли эти преследовали киммерийца целый день и, видно, остались ночевать в его голове, ибо приснилась ему дорога – тот путь, что предстояло пройти от Дамаста на север.

Он знал, что должен пересечь степь, травянистую степь, постепенно переходившую в пустыню. Там, на рубеже меж ними, тянется с востока на запад обширная полоса каменистой почвы, спаленной солнечными лучами и жаркими ветрами; наткнувшись на нее, он разыщет руины старой башни, торчащие подобно изломанным зубам на плоской, выровненной человеческими руками вершине холма – знак, о котором рассказывал Рагар. От этой разрушенной древней твердыни, построенной неведомо кем и неведомо когда, дорога ляжет на север. По утверждению аргосца, страннику предстояло идти день за днем, словно убегая от солнца – так, чтобы его лучи светили в затылок. И если он не собьется с пути, не высохнет от жажды, не умрет от голода или змеиного укуса, не станет жертвой внезапно налетевшего самума, не канет в зыбучих песках – словом, если он вынесет все эти тяготы и мучения, то рано или поздно увидит на горизонте горную гряду, будто бы подпирающую небеса, а перед ней – огромный потухший вулкан с пологими коническими склонами и иззубренной вершиной. Эта гора будет серо-коричневой, угрюмой и бесплодной – такой же, как раскинувшийся за ней хребет; однако у самого подножья внимательный глаз заметит яркую полоску зелени, словно нанесенную исполинской кистью на скальный выступ. Там – вода, деревья и травы; там – спасение от зноя, отдых после долгого пути; там – обитель Наставника, и нашедший ее будет жить.

Конан знал, что доберется туда, и не во сне, а наяву. Доберется, хотя бы для этого пришлось разрушить стены проклятой Хаббы, перебить всех ее конных стрелков и всех собак, шандаратских мастафов, которые ринутся за ним в погоню. У него была цель, и Митра – хоть светозарного бога о том и не просили – помогал ему.

Этот вывод представлялся Конану неоспоримым, ибо в основе его лежали каменные глыбы фактов, сцементированных варварской верой. Конечно, их можно было толковать так и этак, но кое в чем киммериец не испытывал сомнений. Предположим, черноокая Лильяла и ее подружки сами решили бросить ему пирог с драгоценной начинкой – предположим! Но что тогда сказать о Сайге? О Сигваре Бешеном, недавнем враге, заключившем с ним союз? Тут явно ощущался след божественного влияния – ибо кто, кроме великого Митры, мог одарить капелькой разума тупоголового асира?

* * *

Для побега они выбрали безлунную ночь. Небо над Хаббой было ясным, звезды сияли аметистовым, изумрудным и рубиновым светом, с моря задувал легкий ветерок, и его свежее дыхание касалось лиц асира и киммерийца, замерших в тревожном ожидании у окна. Сборы их были окончены и заняли недолгое время – кроме одежды, курток, штанов и сапог, у них не имелось ничего.

– Пора! – шепнул Сайг, тронув Конана за локоть. Тот кивнул и начал осторожно вытаскивать железные прутья, складывая их на пол. За спиной киммерийца слышалось неясное бормотание – асир молился своим богам, Иггу и ледяному великану Имиру, обещая им и всем их потомкам по вражеской голове, насаженной на копье. Конан усмехнулся и подтолкнул Сайга в бок.

– Ну-ка, подсади!

Он змеей выскользнул сквозь узкое оконце, стараясь не зацепиться за остатки железных прутьев, торчавших сверху и снизу словно клыки в огромной каменной челюсти; потом протянул руку Сайгу. Асир, тяжелый и крупный, лез следом за Конаном, двигаясь столь бесшумно, что нельзя было расслышать его дыхания; казалось, он тоже прошел воровскую школу в Шадизаре и Аренджуне и научился двигаться словно тень. Едва выбравшись наружу, беглецы приникли к песку у самого окна, высматривая часового.

Перед ними простиралась вытянутая овалом арена, достигавшая тридцати шагов в длину и двадцати – в ширину. Ее окружала стена в полтора человеческих роста; понизу шли темные зарешеченные отверстия – такие же, как то, что вело в покинутую беглецами каморку, а над верхним краем стены поднимались гладкие ступени ярусов, сливавшиеся с темным безлунным небом. Кое-где торчали факелы, и их рыжие языки окрашивали бледно-розовый камень в алые и пурпурные тона, так что казалось, будто стенка покрыта пятнами свежей крови. В западном конце каменного овала была проделана дверь, ведущая в кольцевой коридор под скамьями амфитеатра, в восточном – врата, через которые служители вытаскивали погибших праллов. По слухам, их вывозили на ближайшие виноградники, закапывая прямо между лозами; таким образом, живым невольникам полагалось забавлять Хаббу, а мертвым – способствовать плодородию ее земель и, в конечном счете, богатству.

Ворота амфитеатра запирались изнутри на засовы, дверь же всегда была открыта – не столько из-за подневольных бойцов, попадавших сквозь нее на ристалище, сколько для удобства охранников. Сразу за дверью, слева, находился арсенал, а справа – караульная, где коротали время стрелки. Днем они поочередно выводили праллов на арену – для поединков либо на прогулку, а ночью дремали, пили по маленькой и развлекались игрой в кости. Снаружи дежурил лишь один часовой, и стоял он как раз у двери, откуда мог обозревать темные щели окон и всю посыпанную песком арену. Обычно для этого хватало света месяца и звезд, но в безлунные ночи, вроде сегодняшней, вокруг ристалища горели факелы.

К счастью, у окошка киммерийца их не было. Ближайший пылал над дверью, рядом с охранником, и Конан пополз туда, извиваясь в песке, словно огромная ящерица. Часовой стоял к нему в пол-оборота, задумчиво разглядывая небеса, и яркие южные звезды стали последним, что довелось ему повидать в жизни. Конан прыгнул, сбил его наземь, ухватил левой рукой за челюсть, правой уперся в затылок и повернул. Раздался чуть слышный хруст шейных позвонков, и тело стража обмякло.

При нем нашлись меч, копье, нож и лук со стрелами. На взгляд Конана, хаббатейские клинки были коротковаты, хоть н довольно тяжелы, но выбирать не приходилось; он взял себе меч, подтолкнув кинжал и копье подползавшему Сайгу.

– Готов поганец? – пробурчал асир.

– Готов, – ответил киммериец. – Теперь нарежем лапши из тех жаб, что дрыхнут в караульной.

Они поднялись на ноги. Сильная рука рыжебородого стиснула плечо Конана; на одном дыхании он шепнул:

– Как войдем, ты стань у двери, чтоб ни один шакал не вылез наружу. Ну, я сверну им шеи… всем, до кого доберусь.

– Ладно, – киммериец кивнул и, пропустив вперед Сайга, перешагнул порог. Беглецы миновали недлинный прямой коридор, свернули направо и очутились еще перед одной дверью, распахнутой настежь. За ней, в просторном помещении с низкими каменными сводами, сидели и лежали на покрытых коврами скамьях семь человек: трое, с мечами у поясов и луками за спиной, метали кости, а четверо, безоружные и полуголые, дремали – видно, их очередь нести стражу приходилась на вторую половину ночи.

Сайг переломил копейное древко о колено. Послышался треск, три воина подняли головы, но не успел Конан прошипеть «Тихо, рыжий болван!», как асир уже ворвался в караульную – с наконечником копья в одной руке и обломком древка в другой.

Да, его не зря звали на родине Сигваром Бешеным! Он действовал стремительно и безжалостно: копье тут же воткнул в глаз одному из солдат, второго уложил могучим ударом кулака, а третьего, успевшего выхватить меч, огрел палкой. Череп хрустнул, брызнули кровь и белесая каша мозгов, четверо дремавших стражей вскочили, но в руке Сайга сверкнул меч, и Конан, покинувший свою позицию у двери, уже стоял наготове за его спиной. Раздались звуки глухих ударов, и охранники, один за другим, упали на залитые кровью ковры.

– Пора сматываться, – произнес Сайг, поспешно забрасывая за спину лук и набитый стрелами колчан.

Но Конан не торопился. Подобрав связку огромных ключей, он изучал их, пока не выбрал один, отмеченный серебряной насечкой.

– Похоже, от кладовой, – буркнул он, поворачиваясь к асиру. – Идем туда, приятель, я должен забрать свои клинки.

– И то дело! Нельзя оставлять в этом гадюшнике волшебное оружие, – согласился рыжебородый, отбрасывая в сторону короткий хаббатейский меч. – Да и я возьму топор, ибо с такой игрушкой не повоюешь, клянусь Имиром! Мне надо разжиться чем-нибудь поувесистей.

Прихватив пару факелов, они отправились в оружейную. Вскоре Конан, со вздохом облегчения, уже затягивал на груди портупею, к которой были пристегнуты ножны рагаровых мечей; к ним он добавил отличный хаббатейский лук и длинный кинжал. Сайг вооружился большой секирой с лунообразным лезвием и, словно прощаясь, с печальной гримасой погладил свой боевой молот – слишком тяжелый и неуклюжий, чтобы тащить его на себе всю ночь. Беглецам предстояло двигаться быстро, чтобы достичь с рассветом дикой степи.

– Копья, – Конан кивнул на стояк с копьями; особенно его привлекали кушитские, с наконечниками длиной в локоть.

– На кой нам они? – возразил асир.

– Пустят за нами собак, узнаешь, на кой. Против шандаратских псов хорошо бы иметь копье… – киммериец задумчиво почесал в затылке.

– Они нам только помешают, парень. Слишком длинные! Плохо бежать с такой оглоблей на плече.

– Плохо. Ну, Нергал с ними! Может, раздобудем что-нибудь подходящее по дороге. Пойдем!

Очутившись в коридоре, Конан зыркнул глазами по запертым дверям, тянувшимся в обе стороны. Было их не меньше полусотни, и за каждой сидел подневольный боец – из Турана или Зембабве, из Аквилонии или Шема, из Ванахейма или далекого Кхитая. Разные лица, разные обычаи, разные люди, но все злые, как отощавшие за зиму волки… Но даже голодный волк должен иметь свой шанс!

Киммериец поднял взгляд на заросшее рыжей бородой лицо асира.

– Выпустим?

– Пошли они к Имиру в задницу! С одними ключами да замками провозимся до рассвета! Еще и увяжется кто за нами… А к чему лишняя обуза?

– Ни к чему, – согласился Конан. – Однако Митра отплатит нам за благое дело. Так почему бы его не совершить?

Асир ухмыльнулся.

– С чего бы тебя потянуло на благие дела, киммерийский стервятник? Готовишься к встрече со своим Наставником? Желаешь выслужиться перед Митрой? – Хотя бы и так, рыжая шкура, хотя бы и так! Почему не совершить доброго деяния? Которое, к тому же, нам ничего не стоит!

Последний довод казался неотразимым, но Сигвар покачал головой.

– Говорю тебе, воронья башка, провозимся с ключами всю ночь! А нам надо убираться, и поскорее!

– Не провозимся.

Конан отпер замок на ближайшей двери, затем распахнул ее и, шагнув в камеру, пнул в бок храпевшего на лежаке пралла. Тот приподнялся и сел, недоуменно моргая глазами; свет факела на мгновение ослепил его. Похоже, этот узник, смуглый, жилистый и горбоносый, родился на западном берегу Вилайета, в горах Ильбарс или в замбулийской пустыне. Левый его глаз прикрывала плотная повязка.

– Слушай, кривая обезьяна, – сказал Конан на туранском, – охранники мертвы, а дверь оружейной открыта. Там полно всякого добра: есть мечи да луки, копья и секиры. И еще есть ключи от всех остальных замков… Вот! – Он швырнул тяжелую связку на топчан. – Возьми факел, сын осла и свиньи, и принимайся за работу!

Сунув факел ошарашенному туранцу, Конан выскочил в коридор и подмигнул приятелю:

– Видишь, как просто! А все остальное – в руках богов!

– Ну, пусть они нам отплатят за доброе дело, – глубокомысленно заметил Сайг, пробираясь следом за киммерийцем к выходу.

– А чего бы ты хотел от них?

– Как чего? Умереть, сражаясь! Уйти на Серые Равнины во-от с такой дырой в башке! – Асир раздвинул ладони на целый локоть. – С большой дырой, чтоб душа моя не ободрала бока, вылезая наружу.

– Зачем умирать? Жить приятней, – возразил Конан.

– Но жизнь всегда кончается смертью, клянусь когтями Нергала! И надо встретить ее достойно.

Они отвалили засовы с ворот и выбрались наружу; там шла неширокая дорожка, по которой асир с киммерийцем и двинулись – прямо к восходу солнца. Вскоре беглецы перешли с шага на бег и больше не разговаривали, берегли дыхание. Двое мужчин мчались под звездами, в темноте, как два вышедших на охоту безмолвных барса; оружие на их широких спинах не гремело, подошвы сапог мягко касались утоптанной и гладкой поверхности земли, ветер развевал гривы цвета огня и воронова крыла, казавшиеся одинаково черными в почти непроницаемом мраке. Вскоре дорога, по которой они бежали, разветвилась: более широкая тропинка резко сворачивала влево, взбираясь на холм, к виноградникам; та, что поуже, вела на юго-восток и где-то там, впереди, наверняка сливалась с великим торговым трактом, с Путем Нефрита и Шелка. К счастью, Конан хорошо видел в темноте, и беглецы не пропустили нужный поворот.

Они продолжали свой бег, размеренный и, на первый взгляд, не слишком торопливый, но не всякий скакун угнался бы за этими скользившими в ночи тенями. Так мчатся степные волки, покрывая день за днем огромные пространства – уверенно, с холодным спокойствием и надеждой, что где-то впереди их ждут стада упитанных сайгаков, родники с чистой водой и глинистые холмы, изрезанные оврагами, с удобными для логовищ пещерами. Киммериец и асир тоже были волками – правда, не из тех, что готовы бегать в стае. Каждый из них считал себя вожаком и, среди подобных же волков, то ли дружинников-асиров, то ли шайки легкоконных мунган, то ли безжалостных вилайетских пиратов, всегда сумел бы отвоевать первенство. Но сейчас у них не было стаи; они могли полагаться лишь на свое оружие, на свои ноги и друг на друга.

Вскоре тропа вывела их к широкой, вымощенной камнем дороге, уходившей на восток. У левой и правой ее обочин на равных расстояниях высились остроконечные стелы, увенчанные небольшими шарами, покрытые вязью затейливых хаббатейских письмен, которых ни Конан, ни Сигвар Бешеный не смогли бы прочитать и при свете дня.

О чем говорили эти надписи? Славили ли они владык Хаббатеи? Вещали ль о могуществе их царства? Либо служили предостережением разбойникам и злодеям, могущим посягнуть на купцов из далеких стран и их товары? А может, они просто напоминали тем купцам, сколь велико расстояние до славного города Хаббы, и подсказывали, где поблизости можно выпить чашу вина, съесть миску лапши с перцем и варенного в молоке барашка? Великий Путь Нефрита и Шелка уходил на восток меж молчаливых, похожих на стражей каменных обелисков, рассекал поля, луга и виноградники богатой Хаббатеи и, распрощавшись с изобильным морским побережьем, терялся в бескрайних пустынях и степях. Он был столь же велик, как мир, ибо в те мгновенья, когда на восточном его конце занимался рассвет, западный край был еще темен и тих, еще дремал под бархатисто-черным небом, то озаренный бледным светом луны, то затаившийся под расшитым звездами покрывалом. Подобного тракта не было больше нигде; и лишь дорога, ведущая в мрачное царство Нергала, в подземную обитель мертвых, могла бы сравниться с ним своей протяженностью.

Надо сказать, что оба Великих Пути – тот, что вел от берегов Вилайета к Кхитаю, и тот, по которому души умерших уносились на Серые Равнины – в определенном смысле шли рядом, Многие опасности подстерегали путника на Дороге Нефрита и Шелка; он мог погибнуть от жажды и голода, от стрел кочевников-мунган или клинков разбойных шаек, мог утонуть, мог задохнуться в объятиях песчаной бури, мог окончить жизнь в волчьих клыках, мог сгинуть от укуса змеи. Так ли, иначе ли, он мог умереть и, следовательно, перебраться с Пути Живых на Путь Мертвых, что тянулся к подземным владениям Нергала. И лишь одни боги знали, куда же, в конце концов, попадет отважный странник – к богатым городам далекого Кхитая или к Вратам Вечности.

Но Конан не один раз шагал по обеим этим дорогам, а потому не боялся ни самого длинного в мире пути, ни маячившей рядом тропки, убегавшей к Серым Равнинам. Он даже не вспоминал об опасностях, что могли грозить ему с Сайгом в степных просторах, размышляя сейчас совсем о другом, о вещах более прозаичных, чем смерть – и, в то же время, призванных отдалить ее на самый долгий срок. Мерно раскачиваясь на бегу, он думал о лошадях.

Когда перед беглецами замаячили неясные контуры стен Хиры, первого из хаббатейских городков, возведенных у Великого Пути, он остановился и спросил Сигвара:

– Как твоя нога, приятель? Можешь бежать?

– Могу. Не беспокойся о моей ноге, – отдуваясь, сказал асир. – Ни ноги, ни руки меня еще не подводили.

– Ну, конечно! Я забыл, что ты лишь головой слаб, – Конан ухмыльнулся, всматриваясь в темные городские башни и крыши, торчавшие над стеной. Он протянул к ним руку. – Здесь нам надо раздобыть коней. Без коней в степи далеко не уйдешь. Значит, нужны кони, а еще – копья, фляги для воды, мешки, плащи и звонкая монета.

– Зачем нам фляги? – Сайг разгладил бороду. – Я понимаю, ежели они будут с брандом! А вода… на кой мне сдалась вода?

– Кром! Слушай, тупоголовый: гирканская степь – не равнины Асгарда, где зимой – снег, а летом – болото, и воду можно выжать из мха! В степи от речки до речки – целый дневной переход, и без воды его не всякий одолеет!

– Я одолею, – пробурчал асир, но все же взялся за свою секиру. – Ну, и где мы возьмем коней и все остальное добро? Полезем за ним в город?

– Зачем? У дороги должна быть караульная, а в ней – солдаты. У солдат есть все, что нам надо.

– Кроме денег, – произнес Сайг, но Конан, нетерпеливо махнув рукой, уже шагал по обочине.

При дороге и впрямь нашлась караульная – невысокая квадратная башенка в два яруса с выступающей аркой, над которой, как показалось Конану, торчал шар – примерно такой же величины, как сферы, венчавшие придорожные обелиски. Вход в башню освещали три факела; в загончике позади нее фыркали скакуны. Караульный пост находился рядом с дорогой, в десятке шагов от обочины, и с обеих сторон к нему подступали деревья. Конан, обнажив клинок, скользнул мимо темных стволов; Сайг, с секирой в руках, крался следом.

Двух стражей, прислонившихся к стене у входной арки, им удалось прикончить без шума. Затем киммериец и асир ворвались внутрь и отправили к Нергалу еще четырех солдат, дремавших на брошенных в углу кошмах. Среди снаряжения хаббатейцев нашлись и копья, и фляги, и мешки, и огнива, но монет, как и опасался Сигвар, было маловато – пригоршня серебра да три пригоршни меди. Медяками Конан побрезговал.

Прихватив все, что представляло ценность, они направились в загон и выбрали двух жеребцов – тех, что были уже оседланы. Вероятно, покойным стражам полагалось не только охранять дорогу, но и держать наготове пару коней для гонцов, развозивших царские повеления. Догадавшись об этом, Конан решил, что лошади должны быть выносливыми и резвыми.

Спустя недолгое время беглецы опять мчались по дороге на восток. Теперь они двигались быстрее, и изрядно возросший груз не тяготил плечи, зато топот копыт разносился на тысячу локтей окрест, предупреждая всякого, что по торговому тракту едут всадники. Это тревожило Конана, но он надеялся, что их примут за царских гонцов.

Мимо проносились темные поля и рощи; меж ними здесь и там неясными контурами маячили дома. Они то жались друг к другу, сплавляясь в бесформенную расплывчатую массу селения или деревушки, то стояли по отдельности, на холме или у излучин каналов и рек, отливавших в свете звезд тусклым серебром. Одинокие дома казались заметно массивней и выше – видно, то были загородные усадьбы кинатов; и Конан принялся размышлять о том, что, будь у него время, стоило бы наведаться в одну из этих вилл. Не меньшим соблазном являлись и придорожные караван-сараи, встречавшиеся через каждые двадцать-тридцать тысяч локтей; за их стенами сейчас наверняка почивали купцы, в кошелях которых водилось побольше монеты, чем у хаббатейских стражников.

Однако киммериец и асир не располагали временем даже для самого краткого налета. Не стоило сомневаться, что их дерзкий побег и убийство солдат не останутся безнаказанными; утром, едва обнаружатся трупы, по следам беглецов отправят погоню. Разумеется, конных стрелков, лучших в хаббатейском войске; опытных воинов, привыкших сражаться с дикими кочевниками Гиркании, знавших окрестные степи как собственную ладонь. И с ними будут собаки! Огромные шандаратские мастафы, способные загрызть барса!

Лошади мчались резвой рысью, и Конан, ритмично подскакивая в седле, размышлял о собаках и хаббатейских всадниках. Он не заблуждался на их счет и не переоценивал собственных сил; он знал, что если их с Сайгом догонят, схватка будет серьезной. В конце концов, все определялось тем, скольких воинов вышлют в погоню. Если десяток или полтора, беглецы могли подстеречь их, частью перебить, частью измотать и напугать; если больше, то победа превращалась в вопрос везения и удачи. Конан, уповая на благосклонность Митры, надеялся, что стрелков и собак будет не слишком много. С другой стороны, мог ли он рассчитывать на божественное провидение? Люди не всегда поступают по воле богов, и хаббатейцы не дураки; возможно, они вышлют большой отряд, хотя беглецов лишь двое.

Вероятно, так и будет, думал Конан. Ведь бежали не просто два раба, не просто два пралла, а два лучших пралла! Два бойца, доказавших свою силу и искусство на аренах Хаббы! Вряд ли десяток лучников и пара мастафов сумеют справиться с такими воинами… Значит, людей и собак будет больше. Вдвое, втрое больше! И сейчас, прислушиваясь к звонкому цокоту копыт, Конан уже обдумывал, где и какую нужно устроить засаду, стоит ли поиграть с хаббатейцами в прятки среди оврагов и холмов либо лучше оторваться от них на максимальное расстояние. Размышлял он и о том, высохла ли трава в степи и удастся ли ее поджечь – но эту уловку киммериец приберегал на самый крайний случай. Демоны огня слишком опасны, и шутить с ними не стоило.

Прежде, сидя в каморке под ристалищем, Конан не раз прикидывал, как будет уходить от погони. Но мысли те были смутными и неопределенными, ибо многое оставалось еще неясным. К примеру, как разделаться с решеткой? Как перебить стражу? Как разыскать свои драгоценные мечи? Затем, получив подарок от трех подружек из «Веселого Трота», он долго колебался, что делать с Сайгом. Когда же эта проблема была разрешена, встала другая – ускользнуть по-тихому, не перебудив половину Хаббы. А вот теперь, на темной ночной дороге, пришло время подумать насчет дальнейших действий. Ибо любой побег успешен лишь в двух случаях: когда погони нет вообще, либо когда погоня переправлена на ту дорожку, что тянется в царство Нергала. Недаром же она идет рядом с Великим Путем Нефрита и Шелка!

Сигвар, скакавший бок о бок с киммерийцем, откашлялся, прервав его размышления.

– Слушай, приятель, хочу тебя кой о чем спросить…

– Спрашивай.

– Рассказывал ты о парнях, слугах Митры, что бродят по свету и жгут всякую нечисть… А вот если они спалят что-то не то? Ну, как случается под горячую руку… Или, скажем, припекут задницу купцу либо королю, чтоб попользоваться его добром? Что тогда?

– Тогда их ждет кара, – ответил Конан.

– Какая?

– Не знаю. – Он и в самом деле не ведал об этом, хоть не раз задумывался о гневе Митры и всяких уловках, позволивших бы избежать наказания. – Не знаю, – повторил Конан, раскачиваясь в седле. – Сказано было: кара! Может, Митра убьет ослушника на месте, а может, не убьет, а сделает так, что жизнь покажется тусклой, как на Серых Равнинах. Вот ты, Сигвар, захотел бы остаться в живых, потеряв свою силу? Когда меч не поднять и с женщиной не лечь?

Сайг хмыкнул.

– На что мне такая жизнь! Лучше уж обняться с копьем, вогнать его под ребро, и делу конец! – Асир замолчал, и хотя Конан не мог разглядеть в темноте лицо приятеля, но догадался, что тот хмурится. – А ты смелый парень, – наконец сказал Сайг. – Готов дать обет этому Наставнику, старому ворону! А вдруг нарушишь?

– Нарушу, так отвечу, – буркнул Конан. Он не собирался посвящать Сайга в свои раздумья о возможной каре. Сейчас он ее не боялся, ибо кара мнилась ему пропастью за тремя горами, и горы те, звавшиеся Дорогой, Учением и Грехом, были круты и высоки. Что тревожиться о наказании? Прежде надо добраться до Наставника, обучиться у него и, наконец, согрешить! А чтоб добраться куда следует, хорошо бы стряхнуть погоню, хаббатейских всадников и проклятых псов…

Но Сигвар не отставал.

– Дивлюсь я тебе, да и себе тоже, – произнес он с гулким вздохом. – Поглядеть на нас, так два сапога – пара… А на самом-то деле!

– Ты это о чем?

– О том, воронья башка, что ты – сапог, который шагает прямо к цели. А я – сапог, что бредет то туда, то сюда. То в Киммерию за шкурами, то в Гандерланд за рабами, то в Замору за золотом и серебром! И никак мне не выбраться на верный путь.

– Может, твой путь и есть самый верный, – сказал Конан.

– Нет, приятель. Возьми, к примеру, эту вонючую Хаббу: попал я в ихний гадюшник и сидел в нем, покуда ты не появился. Нельзя сказать, чтоб мне не думалось о побеге, но вроде я и бежать не собирался. Резал всех подряд, а хаббатейцы ревели и славили меня, и мне это нравилось! Нравилось, что я всех сильней, нравились жратва и вино…

– Ну, так и оставался бы в том гадюшнике!

– А ты почему не остался? Может, прикончил бы меня на арене и сделался любимым царским праллом, а? Резал бы глотки, пил бранд да слушал, как квакают хаббатейские жабы!

– Уши обвиснут от их кваканья, – Конан тряхнул головой. – Клянусь Кромом, не стал бы я их потешать ни за вино и жратву, ни за деньги! Не стал бы, и все! Ну и потом, – добавил он, помолчав, – ты же знаешь, чего я ищу.

– Вот-вот! Ты – сапог, шагающий к цели! А теперь и я за тобой увязался… В степь, к свободе, в Дамаст! – Асир внезапно захохотал, а, отсмеявшись, заметил: – Все-таки хорошо, что тебе не досталось по черепу моей секирой.

– А тебе – моим клинком по шее, – сказал в ответ киммериец и приподнялся в седле. – Гляди, приятель: что-то заслоняет звезды… – Он ткнул копьем вперед и вправо. – Похоже на городскую стену с башнями. Не иначе, как Сейтур!

– Чтоб его пьяный волк обмочил! Ничего не вижу, медвежье брюхо… – пробормотал Сайг.

– Не видишь, и ладно! Хорошо бы, чтоб и нас никто не увидел. Там, у дороги, солдаты – как в Хире.

– Может, они нас не увидят, зато услышат, – сказал асир.

– Подумают, что скачут царские гонцы.

– То ли подумают, то ли нет! Давай-ка наладим их к Нергалу, приятель!

– Проскочим, – возразил Конан. – Пока эти жабы возьмутся за луки, будем уже далеко. В такой тьме нас стрелой не достанешь! Кромом клянусь, проскочим! Проскользнем, как тени с Серых Равнин!

* * *

Но проскользнуть как тени им не удалось.

До квадратной сторожевой башенки было еще с полсотни шагов, а на дороге уже появились два стража – один с факелом, другой с луком. Факелоносец протяжно закричал, требуя остановиться и предъявить грамоту либо иной знак, разрешающий проезд в ночное время; стрелок на всякий случай оттянул тетиву.

Конан и Сигвар пришпорили коней. Мерная дробь копыт перешла в лихорадочный барабанный грохот, и солдаты, стоявшие на дороге, видно поняли, что неведомые всадники не собираются замедлять ход. Воин с факелом с громкими криками бросился к башне, а лучник, выказав завидное хладнокровие, метнул стрелу. Она прошелестела у самого виска Конана, заставив его мрачно усмехнуться. Что ни говори, эти хаббатейские лучники знали свое дело! Солдат бил явно по звуку; вряд ли боги даровали ему такое же острое зрение, как у киммерийца, а значит, он не видел на темной дороге ни людей, ни их скакунов. Однако ж по топоту копыт смог прикинуть, где у всадника голова!

Но своей собственной он лишился. Топор Сигвара описал полукруг, и тело хаббатейца с глухим шумом рухнуло на дорогу. Его голова откатилась к обочине, прямо под ноги выскочивших из караульной солдат. Конан успел заметить отблески кроваво-красного огня на их бронзовых щитах, развевающиеся перья, подъятые клинки, торопливо вскинутые луки. В следующий момент сильный жеребец унес всадника в безопасную темноту; киммериец пригнулся к гриве коня, обхватив его теплую шею, и свистнувшие над ними стрелы канули в ночь.

Сигвар, размахивая секирой, с диким гиканьем погонял скакуна. Грохот копыт мешал Конану разобрать его торжествующие вопли, но в душе киммерийца не было радости. Хоть они и прорвались мимо сейтурской заставы, но нашумели – и не просто нашумели, а снесли голову одному из стрелков. Что теперь подумают солдаты? Примут их за разбойников? Догадаются, что мимо них промчались сбежавшие из столицы праллы? И что они сделают, эти хаббатейские жабы? Пустятся в погоню?

Но позади все было тихо, и Конан постепенно успокоился. Кони уносили беглецов на восток, и с каждым их скачком расстояние до Хаббы и ее залитых кровью ристалищ увеличивалось на шесть локтей; по обочинам дороги по-прежнему маячили едва заметные в темноте дома и деревья, каменные обелиски, увенчанные шарами, да высокие стены постоялых дворов. Стояла тишина, нарушаемая лишь мерным топотом, скрипом седел, лошадиным храпом да редкими сонными вскриками птиц. Хаббатея, богатая, обильная, пресыщенная Хаббатея дремала под бархатисто-черным южным небом, нежилась в объятиях теплого ночного ветерка, игравшего среди виноградных лоз и ветвей персиковых деревьев. Хаббатея спала.

Однако сон ее был чуток!

Где-то далеко, за спинами мчавшихся к восходу солнца всадников, заревел рог. Голос его был тревожным и прерывистым; звуки накатывались один за другим, словно морские волны, торопившиеся к далекому берегу. Они догоняли беглецов, впивались в затылок подобно невидимым стрелам, били в уши, заставляли руки невольно тянуться к оружию.

– Трубят! – сказал Сайг, придержав жеребца.

– Трубят, – согласился Конан. – Но далеко, у Сейтура. В По-Кате их не услышат.

По-Ката была третьим и последним из хаббатейских городков, стоявших вдоль Великого Пути. Конечно, и там имелась застава, такая же, как в Хире и Сейтуре, но киммериец рассчитывал, что ее удастся проскочить. Главное – внезапность! Если надо, они снесут еще пару голов, вырвутся в степь, покинут Путь Нефрита и Шелка, разыщут холмы да овраги или место с высокой травой и там поиграют в прятки с погоней… Сейчас, когда до спасительного степного раздолья было рукой подать, Конан вдруг ощутил прилив уверенности и силы. Великий Кром! Стоит ли беспокоиться из-за хаббатейских ублюдков? Они с Сайгом стреляют не хуже этих жаб! Колчаны у них набиты стрелами, а всякую погоню можно заманить в засаду… Он уже представлял, где устроит ее – среди кустарника, на берегу степного ручья или на склоне оврага.

Но рог все трубил и трубил, хоть с каждым прыжком скакунов звуки его становились глуше.

– Надо было прирезать этих шакалов, – недовольно пробурчал Сайг. – Их там всего-то шесть или семь… Прибили бы и ехали спокойно, клянусь потомством Имира!

– Сказано тебе, не тревожься! В По-Кате их… Киммериец оборвал фразу посередине, уставившись на яркую точку, что вспыхнула словно звезда, вдруг взошедшая над самым горизонтом. Но этот алый проблеск не был звездой; звезды – хвала Митре! – следуют начертанными им дорогами и не выскакивают в небеса, как вспорхнувшая с ветки птица. К тому же за первым алым огнем загорелся другой, потом – третий и четвертый; они тянулись цепочкой к востоку, как раз туда, куда лежал путь беглецов.

Обернувшись, Конан увидел такое же ожерелье из светло-красных бусин, сиявших и переливавшихся в темноте. Оно висело прямо над Великим Трактом, и чудилось, что вдоль него стоит шеренга воинов-исполинов, вздымающих к темным небесам алые светящиеся шары. Или факелы, что пылали на удивление ровным и ярким огнем.

Внезапно Конан понял, что это такое.

Сферы! Шары, торчавшие на вершинах каменных обелисков! Это они горели сейчас над дорогой, протянувшись от Сейтура на восток, посылая тревожный знак в По-Кату! Выходит, были они не простым украшением!

И, словно подтверждая эту догадку, огни начали мерцать, то наливаясь красным светом, то почти затухая.

Короткая вспышка, снова короткая, потом длинная… короткая-длинная… длинная-длинная-короткая… Теперь киммериец уже не сомневался, что из Сейтура в По-Кату передают световой сигнал – точно так же, как поступают степные кочевники, разжигавшие костры на вершинах курганов и говорившие друг с другом столбами дыма на огромных расстояниях. Такое умели делать и кхитайцы, но те пользовались днем зеркалами, отражавшими солнечный свет, а ночью – барабанами.

Но у хаббатейцев не было ни дымных костров, ни зеркал; видать, их колдуны придумали кое-что получше – эти сияющие сферы, воздвигнутые на каменных столбах и протянувшиеся от морских берегов до восточных рубежей царства. Внезапно Конану вспомнились слова Гиха Матары, портового смотрителя: «У Хаббы длинные руки, и они достанут тебя повсюду!» Не на эти ли волшебные огни намекал толстобрюхий кинат?

Натянув поводья, киммериец остановился у ближайшей стелы, над которой мерцала алая звезда. Сигвар, застывший неподалеку, пристально уставился на нее, словно хотел прожечь взглядом. Губы его дрогнули, и до слуха Конана донеслось:

– Колдовство… Колдовство, чтоб меня волк обмочил! А ты, воронья башка, говоришь – не тревожься! Как тут не тревожиться, когда о нас уже знают в По-Кате!

Киммериец угрюмо кивнул головой.

– Ты прав, Сайг. Надо было перебить тех ублюдков в Сейтуре!

Сигвар повернул к нему заросшее бородой лицо.

– Ну, а сейчас что делать? Убраться с дороги, подальше от этих чародейных огней?

– Не выйдет. – Конан бросил взгляд налево, потом направо, где по обе стороны Великого Тракта смутными тенями плыли во тьме деревья. – Мы заплутаем ночью, а утром нас изловят, как двух кроликов. Я думаю, надо ехать в По-Кату и пробиваться с боем. До города уже недалеко.

– А это? – Асир вытянул руку к сиявшей на обелиске сфере. – Это колдовство нам не повредит? – Наверно, нет, – киммериец потянул из-за спины лук. – Но подожди, сейчас я проверю, крепка ли хаббатейская магия.

Тенькнула тетива, затем послышался резкий звук – будто от удара металла о камень – и стрела упала на дорогу. Шар на высоком столбе по-прежнему мерцал алым огнем.

– Крепка! – с усмешкой промолвил асир. – Крепка! Не стоит тратить стрелы, они еще пригодятся нам в По-Кате.

Киммериец молча сплюнул, пришпорил коня, и два всадника помчались по дороге, уже не глядя на неуязвимые колдовские огни, мерцавшие над ними словно тысяча глаз затаившегося во тьме чудища. Стояла глухая ночь, и Конан, продолжая погонять жеребца, прикинул, что они окажутся в степных просторах еще затемно, а значит, им удастся передохнуть и покормить лошадей. Впрочем, эти планы зависели от того, что ожидало их в По-Кате.

Вскоре он различил у горизонта черную полоску, клочок сгустившейся тьмы, так непохожей на бархатисто-темные небеса, усыпанные звездами. Полоска росла, превращаясь в ленту с иззубренным верхним краем; смутные контуры башен вставали над ней протянутыми вверх корявыми пальцами. Цепочка алых огней исчезала среди темных и молчаливых стен По-Каты, и Конан поначалу решил, что мерцанье колдовских сфер никого не разбудило и не встревожило. Но затем, увидев проблески света посреди дороги, услышав отдаленные резкие выкрики и звон металла, он понял, что беглецов ждут.

– Придержи-ка коня, приятель, – сказал Сигвар. – Надо бы подобраться поближе, а потом рвануть со всех четырех ног… Так рвануть, чтобы не знающее промаха копье Имира воткнулось в землю за нашими задницами.

– Имир со своим копьем далеко, – ответил Конан, – а хаббатейские лучники близко. Почему бы нам не метнуть в них для начала пару-другую стрел? Дорога станет чище.

– И то верно, – асир потянулся за луком.

– Тебе приходилось стрелять с коня, на полном скаку?

– Нет, Но лошадь все равно что ладья на крутой волне, а я не упомню, когда промахнулся последний раз, метая стрелы с палубы.

– Ну, если так, едем. Считай, парень, что Имир уже занес свое копье.

Гикнув, они понеслись вперед, растягивая луки, сжимая коленями тяжело ходившие бока лошадей. У караульной башни По-Каты разбрасывали искры два десятка факелов, и на освещенном участке дороги вытянулись двумя шеренгами пятнадцать или двадцать стрелков. Конан не успел подсчитать, сколько их было в точности; он рванул тетиву, увидел, как падает первый солдат, и через мгновение сбил второго. Стрелы Сигвара тоже не пропали даром, и устрашенные хаббатейцы бросились врассыпную. Кажется, они не догадывались о ловкости и силе тех, с кем предстояло сразиться, иначе не рискнули бы встать на самом свету; может быть, не знали, что у беглецов есть луки. Теперь прилетевшая из ночного мрака смерть просвистела свой напев четырем солдатам, валявшимся на дороге, на залитых кровью плитах.

Но остальные быстро опомнились. Все же они были опытными и упорными воинами, эти хаббатейцы, привыкшие отражать стремительные набеги диких степняков и разбойничьих шаек сотни племен, бродивших в бескрайних просторах Гиркании. Едва Конан и Сигвар промчались мимо сторожевой башенки, как солдаты вновь высыпали на дорогу, вскинули луки и послали в спины беглецов полтора десятка стрел. Они загудели в воздухе как рассерженные шершни, и киммериец внезапно ощутил резкий толчок в заднюю луку седла, а потом второй, прямо между лопаток.

Но видать Митра в самом деле хранил его: трехгранный бронзовый наконечник ударился в точности туда, где перекрещивались клинки рагаровых мечей. Сталь отразила бронзу; звякнув, стрела свалилась вниз, безвредная, как аспид с вырванным жалом.

Сигвару, однако, не столь повезло. Уносясь в спасительную ночную тьму, Конан расслышал проклятье асира, а затем – полный мучительной боли и страха стон его лошади.

* * *

Стрела пробила сапог Сайга, застряв в мясистой части голени. К счастью, трехгранный бронзовый наконечник не задел кость, и асир, проклиная хаббатейцев, их мерзкого трехликого бога, их вонючий город и громоносную задницу их царя, вырвал его из раны – вместе с изрядными кусками кожи и мяса. Мясо было его собственным, а кожа по большей части относилась к сапогу, в котором теперь зияла большая дыра с окровавленными краями.

Коню досталось сильней: одна стрела торчала из его ляжки, другая застряла у самого хребта. Пожалуй, обе раны не были смертельными, и все же жеребец чувствовал, что обречен, ибо наездник гнал его вперед и вперед, не давая остановиться. С жалобным ржанием конь подчинился; то был боевой скакун, готовый бежать до тех пор, пока не подломятся ноги.

Он выдержал до самого рассвета, когда золотистый глаз Митры, Подателя Жизни, приоткрылся и бросил свои лучи на просторную зеленую степь, на речки, курганы и овраги, и на дорогу – уже не замощенную камнем, но по-прежнему широкую и прямую, по-прежнему убегавшую на восток, к океанским берегам, к пределу земного круга. Теперь, после восхода солнца, Великий Тракт уже не являлся путеводной нитью или тропой, ведущей на свободу; он стал опасен, как нацеленное в спину копье. Каждый локоть этой голой земли, вытоптанной верблюжьими и лошадиными копытами, словно кричал: вот они, вот!.. туда, за ними! И Конан, еще не чувствуя за плечами погони, не видя ни всадников, ни псов, стремился побыстрей покинуть предательскую серую ленту торгового тракта.

Однако он не хотел сильно отклоняться ни к северу, ни к югу, а потому беглецы, съехав с дороги, двинулись наискосок к ней, словно бы намереваясь отправиться не в лежавший на востоке Дамаст, а несколько южнее, в афгульские горы и Вендию. Вскоре Великий Путь исчез, словно след корабля, растворившийся в безбрежном зеленом море, и вокруг странников раскинулось королевство трав, держава низкорослого кустарника и полыни, империя мха и лишайника, покрывавших гранитные валуны, царство крохотных ручьев, неглубоких лощинок и пологих холмов. Вершины их были либо голыми, с торчавшими из сухой земли камнями, либо заросшими травой; кое-где встречались и деревья – дубы, вязы и кряжистые сикоморы.

Конь Сигвара хрипел, поводил налитыми кровью глазами и тащился из последних сил, однако двигался быстрее человека с раненой ногой. Но жизнь его близилась к концу, истекала вместе с теплой алой влагой, растворялась в ветре и траве, среди частиц земли и пляшущих в солнечных лучах пылинок. Наконец, одолев пологий склон очередного холма, жеребец всхлипнул, будто обиженный ребенок, и пал на колени. Сигвар быстро соскочил наземь, выхватил нож; сверкнула сталь, ноги коня судорожно дернулись, потом он медленно завалился на бок.

– Спасибо, брат, – сказал асир, набрав в ладонь крови, хлещущей из рассеченного горла, и размазывая ее по губам. – Спасибо! Ты вез меня, покуда мог, и ты встретишь меня на Полях Мертвых, и узнаешь меня, когда я туда приду… узнаешь, потому что я был последним твоим хозяином, и за меня ты принял смерть. Да будут милостивы к тебе боги Севера!

– Хороший был конь, – произнес Конан. – Но если ты кончил его оплакивать, Сайг, спустись к подножию холма, во-он к тому ручью, и промой свою рану. А я стреножу жеребца и дам ему напиться. Теперь его ноги – наше спасение, приятель.

– Он не свезет двоих, – буркнул асир, стягивая набухший кровью сапог.

– Он свезет тебя.

– А ты?

– Я побегу сам, да еще и пригнусь пониже. Киммерийцы, знаешь ли, хитрый народ: не любят ездить на лошадях, когда вокруг свищут стрелы.

* * *

Они успели поесть и немного поспать. Солнце поднялось на полтора локтя, когда Конан пробудился и заседлал жеребца; потом он толкнул асира в бок и сказал:

– Вставай, рыжий пес! Боги не любят тех, кто долго спит.

– Порази тебя Имир, воронья башка! Куда нам спешить?

– В Дамаст, волосатая шкура, в Дамаст! И помни, что хаббатейские жабы уже идут за нами по пятам!

Сигвар с кряхтеньем поднялся и поглядел на свою раздувшуюся голень.

– Медвежье брюхо! Несчастливая эта нога! То шемит ее мечом приголубил, то стрела пробила… А года три назад, когда я плавал с ванирами в западных морях, свалился мне на ступню бочонок с пивом… тяжелый, как гнев Игга, обмочи его бешеный волк! – Асир сокрушенно покачал головой и добавил: – Да, приятель, немного пользы будет тебе от человека с такой ногой!

– Но руки у тебя целы, верно? – сказал Конан. – Ты можешь послать стрелу в цель и биться копьем и секирой.

– Могу! Особенно ежели прислонить меня к одному из этих камней, – Сайг показал на большие валуны, разбросанные по равнине, и начал с кряхтеньем взбираться на коня.

Как и утром, они двинулись к восходу солнца, слегка отклоняясь на юг. Перед ними лежала степь с невысокими холмами; кое-где ее пересекали ручьи, вытекавшие из крохотных озер – мелкие, с чистой водой и дном, выстланным камешками. Берег Вилайета был сравнительно недалек, и потому в этой части равнины, овеваемой морскими ветрами, наблюдалось изобилие влаги; трава выглядела свежей и сочной, кое-где росли деревья, а в мягкой почве обитало множество существ, начиная от жуков и земляных червей и кончая сурками и крысами, чьи норы иногда покрывали пространство в тысячу и более локтей. Хватало здесь и антилоп, газелей, сайгаков и диких лошадей; водились и хищники – рыжие лисы, шакалы, мелкие степные волки.

Конан, однако, знал, что дальше к востоку равнина становится все более засушливой, травы выгорают, ручьи мелеют и от водопоя до водопоя нужно идти целый дневной переход. Ему случалось бывать в подобных местах – не вблизи хаббатейской границы, а дальше к востоку, когда Илдиз Великолепный, туранский владыка, посылал его с поручениями в Меру и Кусан. С той поры прошло лет десять, но он не позабыл степей Гиркании. Для Сигвара, жителя севера, эти покрытые травами бескрайние пространства были в диковинку. Он глядел на запад и восток, на север и юг, морщил лоб, ерошил бороду и словно решал про себя, нравится ли ему в этих краях или нет. Наконец асир похлопал по плечу киммерийца, шагавшего рядом, у самого стремени, и произнес:

– Опасное тут место! Простора много и видно далеко… Нигде не укроешься, не спрячешься, не устроишь засаду! И с собаками здесь можно выследить любого беглеца.

– Насчет собак ты прав, и потому нам первым делом придется спустить с них шкуры, – ответил Конан. – А что до опасностей… – Он пожал плечами. – Опасно везде, и в степи, и в горах, и в лесу! Страна пиктов поросла деревьями, и видно в их дебрях на три шага вперед, но там еще опасней, чем здесь.

– В стране пиктов я не бывал, – задумчиво покачивая головой, произнес Сигвар. – Ходил в Гандерланд, в Киммерию, в Замбулу и Гиперборею, в Аквилонию и Немедию, плавал в Западном океане… А вот к пиктам не тянуло!

– Что так?

– Глупый народ! Что с них возьмешь? Ни золота, ни камней, ни приличных шкур… Нет городов, нет зерна, нет вина, нет пива… И в рабы пикты не годятся, слишком строптивы да непокорны.

– Строптивы, верно, – согласился Конан и уже хотел расспросить Сайга поподробнее, где тот еще побывал и что делал в чужедальних краях, как асир вдруг настороженно уставился в степь. Его кустистые рыжие брови сошлись на переносице, рука потянулась к секире, а колени так стиснули лошадиные бока, что жеребец всхрапнул от неожиданности и встал на месте.

– Похоже, за нами, – вымолвил Сигвар, поворачиваясь лицом к северо-западу, где за зелеными травяными волнами лежала серая полоса Великого Пути.

Конан шлепнул коня ладонью по крупу. Торопливо и молча они поднялись на ближайший курган; киммериец почти бежал, асир ехал за ним, левой рукой придерживая узду, правой сжимая древко секиры. С вершины холма степь просматривалась на многие тысячи локтей, и теперь оба они, и всадник, и пеший, видели темные точки в изумрудной траве. Одни казались побольше – люди на лошадях; другие, меньшие, будто катились по зеленому полю. Конан различил отдаленные звуки лая.

Пересчитав людей и собак, он повернулся к Сайгу.

– Кром, эти жабы не поскупились! Тридцать конников и восемь псов!

– Каждому вобьем стрелу в глотку, – буркнул асир.

– Для того надо отыскать подходящее место. Такое, где растет трава по грудь, а перед ней – низкая, не выше колена. Как говорят мунгане: сариди той баши, кариди той аши!

– Это что значит?

– Прячься, где трава высока, стреляй, где трава низка.

– Верно! Ну, и где же такое место? – Сайг поерзал в седле, приглядываясь к окрестностям.

– Поищем – найдем!

С этими словами Конан ринулся вперед. Он бежал стремительно и ровно, так что притомившийся за ночь жеребец не сразу догнал его; лук, колчан, мечи и мешок с запасами и флягой казались киммерийцу невесомым грузом, совсем не тяготившим, а даже помогавшим сохранять равновесие. Сила бурлила в нем; неистовая первобытная сила, которую не смогли исчерпать ни ночное странствие меж темных полей и рощ Хаббатеи, ни схватки с ее воинами, ни бешеная предрассветная скачка в дикой степи. Он мчался по склонам пологих холмов, огибал валуны, вросшие в мягкую землю, топтал травы; метелки седого ковыля хлестали по сапогам, скрипела галька на дне мелких ручьев, летели брызги, ветер свистел в ушах. Он был проворен, как лис, спасающийся от погони, но хаббатейские всадники и их псы были еще быстрее. Топот копыт и рычанье собак раздавались все ближе и ближе.

Высокая трава! Сариди той баши, кариди той аши!

Где же найти подходящее для засады место? Такое, чтоб противник был как на ладони, но не видел, откуда посланы губительные стрелы; такое, чтоб можно было спустить тетиву и спрятаться за травяной завесой; такое, где можно схоронить от чужих взглядов коня; такое, откуда удалось бы нанести внезапный удар и скрыться незаметно, оставив врагов подсчитывать потери.

Трава! Высокая трава!

Прислушиваясь к нараставшему за спиной лаю, Конан думал и о том, что хаббатейские всадники появились слишком быстро. Похоже, этот отряд пришел не из столицы, а был выслан из По-Каты либо Сейтура, куда приказ передали с помощью колдовских шаров… Если так, то хаббатейцам ведомо, на кого идет облава! И они наверняка будут внимательны и осторожны… Ведь лучших бойцов со столичных ристалищ так просто не возьмешь!

Но вряд ли это их остановит. Отряд велик, и тридцать луков против двух – большое преимущество. Три вздоха нужно, чтобы нацелить и метнуть стрелу, и даже самый лучший лучник не справится быстрее. А потому в поединках стрелков – настоящих стрелков, что не тратят стрелы даром! – выигрывает та сторона, где больше рук, сгибающих тугие луки. Пусть они с Сайгом, – думал Конан, – уложат десятерых, но остальные двадцать изрешетят их стрелами, как учебные мишени. Значит, нельзя подпускать хаббатейцев на выстрел, и драться с ними надо, лишь разыскав надежное укрытие – причем такое, откуда можно отступить.

Великий Кром! Если бы Сайг не был ранен! Если б им удалось сохранить обоих скакунов!

Но Крома не интересуют людские дела, а Митра, Заступник и Защитник, не может уследить за каждым человеком. Во всяком случае, милости Подателя Жизни не беспредельны; хватит и того, что он вывел невольников из хаббатейской темницы.

Так рассуждал Конан; и думал он еще о многом – в том числе, и о свирепых шандаратских псах, натасканных в охоте за двуногой дичью, и о запасах стрел, что везли с собой хаббатейцы, и о бродячих шайках мунган, и о хитростях пиктов, великих искусниках заметать следы и сбивать погоню с толку. Лишь одна мысль не бродила у него в голове – о том, чтобы бросить раненого Сигвара и, забрав коня, скрыться в степном просторе.

Вероятно, хаббатейские всадники заметили беглецов: к рыку и лаю собак добавились людские вопли. Оглянувшись на бегу, Конан увидел, как отряд разворачивается широким полумесяцем, как оба его края вытягиваются вперед и в стороны, как хаббатейцы торопят и погоняют коней. Их лошади были свежими и полными сил, а псы нетерпеливо натягивали сворки; все восемь мчались в середине строя, и уже можно было разглядеть длинные ремни, соединявшие ошейники с луками седел.

– Ну, где твоя трава, порази ее Ймир? – прохрипел Сигвар, тоже оглядываясь и прикидывая расстояние до преследователей. – Не пора ли нам засесть за каким-нибудь камнем да обменяться парой стрел?

– Нет! Камень нас не спасет – обойдут!

Сариди той баши, кариди той аши! – повторил Конан про себя. Он помнил этот закон степи и знал, что нарушивший его умрет. Степь сурова! Впрочем, то же самое можно было сказать о лесах, горах, пустынях и океане; любое место грозит бедой, если не знаешь, где и как от нее укрыться.

Трава! Высокая трава!

Но травы не нашлось; был лишь кустарник, довольно густой, сухой и колючий, обметавший края и склоны длинного извилистого оврага. Овраг тянулся к юго-востоку, как раз в нужную сторону; дно его выглядело чистым, свободным от непроходимых зарослей – там журчал ручеек, словно указывая путь для отступления. Эти подробности Конан разглядел потом, когда оба беглеца вломились в гущу колючих ветвей и длинных резных листьев зеленовато-бурого оттенка, похожих на растопыренную пятерню. Сайг тут же спрыгнул с лошади и, припадая на раненую ногу, направился к удобной позиции меж двух кустов; киммериец, продравшись в глубь зарослей, свел скакуна вниз и оставил около ручейка.

Когда он вернулся, нагруженный парой копий, Сигвар уже был готов к бою. Он стоял на коленях, скрытый кустом; на тетиве лежала стрела, за поясом торчали топор и нож. Протянув ему копье, Конан сказал:

– Не пускай больше трех стрел с одного места. Кусты – плохая защита.

– Получше твоей травы, клянусь Имиром!

Это было так; зато в траве легко перемещаться в любом направлении, трава послушна и мягка, и в ней можно спастись от стрелы, пав на землю. Но здесь, в зарослях, подобный фокус не удался бы: тому, кто не хотел лишиться глаз, не стоило падать в этот колючий кустарник с торчавшими во все стороны сухими сучьями.

Памятуя о сем, Конан взялся за меч и сильными ударами расчистил небольшое пространство – ровно столько, сколько надо, чтоб натянуть тетиву, размахнуться клинком и отступить назад. Покончив сражаться с кустарником, он вытащил лук и замер шагах в десяти от Сайга. Темная одежда, вдобавок покрытая пылью, делала киммерийца почти невидимым на фоне коричневых стволов и бурой листвы.

Но мастафам, огромным и свирепым шандаратским псам, были не нужны глаза. Они отличались превосходным нюхом, и сейчас, обнаружив свежие следы, бежали к оврагу с таким же упорством, с каким взбешенный бык атакует красную тряпку. Каждый из этих псов, превосходивших размерами теленка, в одиночку справлялся с леопардом; трое-четверо шутя загрызли бы медведя или разорвали в клочки туранского тигра. Но ни леопард, ни медведь, ни тигр не могли равняться с этими тварями в злобности. В конце концов, хищники убивают, чтобы насытиться; мастафы же убивали ради убийства. И, кроме отличного чутья, силы, упорства и быстроты, они были на удивление живучими. Конан знал лишь два верных способа разделаться с подобными чудищами – либо раскроить череп секирой, либо перерубить хребет.

– Они спускают собак, – вымолвил Сигвар. – Шестерых, если глаза меня не обманули.

– Да, – Конан кивнул, пристально разглядывая приближавшихся всадников. – Подождут, пока мы не ввяжемся в драку с псами, подъедут на сотню шагов и утыкают стрелами… Выходит, надо поторопиться, Сайг.

– А может, они навалятся всей кучей? – предположил асир.

– Не думаю. Их тридцать, а нас двое, но пока у них не кончатся стрелы, они не пойдут в рукопашную. Мечи у них короткие, да и ноги тоже, и мы в драке прихватили бы с собой к Нергалу многих ублюдков. Так к чему им рисковать? Нет, они будут сражаться на расстоянии, пока не убьют нас или не обессилят, изранив стрелами. Сайг не ответил – следил за шестеркой псов, мчавшихся к оврагу. Два пестрых, три черных, один грязно-белый… До них было двести шагов, но с каждым скачком свирепых тварей расстояние сокращалось. Всадники неторопливо ехали следом; двое сдерживали оставшихся собак, прочие приготовились стрелять.

– Я возьму того пестрого, что впереди, – произнес асир, поднял лук и выругался. – Вороний кал! До чего шустрые ублюдки! Скачут быстрее блох в волчьей шкуре!

Когда до собак осталась сотня шагов, Конан решил, что пора стрелять. Его первый снаряд угодил в грудь белому мастафу, но тут же оказался на земле; только после этого киммериец разглядел, что горло у псов прикрыто железным ошейником с кольчужной сеткой, спускавшейся до верхней части лап. Он снова растянул лук. На этот раз стрела пробила белому череп, наконечник вышел за ухом, и пес, пуская пену, ткнулся носом в траву. Киммериец послал третий снаряд, угодивший в лапу одной из черных тварей; еще он успел заметить, как падает пестрый, утыканный стрелами Сигвара. Потом что-то подсказало ему, что пора отступить. Крикнув: «Сайг, назад!» – киммериец подобрал оружие и, двумя скачками преодолев расчищенный участок, согнулся за кустом.

Вовремя! На заросли обрушился град стрел. Хаббатейцы, искусные в воинском ремесле, били вверх, как всегда поступают лучники, не видя цели; снаряды их описывали крутую дугу и затем падали с небес, пронизывая кусты, сбивая ветки и листья. Они успели дать два залпа, и несколько стрел вошли в землю точно в том месте, где мгновение назад стоял киммериец. Затем стрельба прекратилась; Конан понял, что мастафы уже неподалеку.

– Эй, рыжая борода! – позвал он. – Ты как, имиров выкормыш? Унес задницу?

– И все остальное тоже, вошь Крома, – ответил асир, тяжело ворочаясь в колючих кустах и звякая железом. – Кажется, мы прибили троих, а?

– Двух. Третий только ранен. Мы еще…

Конан смолк. Огромное черное тело взвилось над ним подобно демону с Серых Равнин; в разверстой пасти блестели клыки, шерсть на хребте стояла дыбом, растопыренные лапы с тупыми когтями целили в грудь, зрачки горели раскаленными угольями. Он подставил копье, уперев древко в землю и придерживая его ступней. На миг взгляды киммерийца и черного чудища скрестились – яростные, пылающие злобой, стремительные, как молнии Митры. Пес грозно рыкнул, но в следующий момент копье ударило его в бок; затем древко в руках Конана согнулось дугой и треснуло. Увы, копья хаббатейцев были послабей копий кушитов, изготовленных из железного дерева, с наконечниками длиной в локоть! Однако и хаббатейское оружие остановило пса, бросив его на землю. Затем киммериец, не обращая внимания на огромные челюсти, щелкнувшие у самых колен, отшвырнул обломок древка и потянулся к мечу; один удар, и клинок Рагара закончил то, что начало копье.

Конан выхватил второй меч и, обрубая колючие ветви, шагнул туда, где Сайг бился с двумя псами, черным и пестрым. Черный уже не представлял опасности, ибо из брюха его торчало копье, и наконечник, похоже, дотянулся до хребта – задние лапы мастафа не двигались, а из пасти капала кровавая слюна. Однако, покончив с первым зверем, асир не успел нанести удар второму и, чтобы защититься от клыков, выставил вперед древко секиры. Сейчас он держался за топорище обеими руками, у лезвия и у нижнего конца, а пес, сомкнув пасть посередине, яростно мотал головой, пытаясь вырвать оружие. Бока его были исцарапаны о колючие ветви, но тварь словно этого не замечала; упираясь лапами в землю, мастаф тянул секиру к себе.

Ударом левого клинка Конан перерубил ему челюсти, правым рассек череп. Сайг, бормоча проклятья, очистил топорище от впившихся в дерево клыков; по сапогу асира стекали струйки крови – видно, рана его открылась. Но глаза Сигвара пылали боевым огнем, а рыжая борода воинственно топорщилась.

– Я уложил на арене десяток тигров и пантер, – произнес он, – но такие настырные ублюдки мне не попадались, порази их Имир! Слушай, парень, ведь эти проклятые псы…

Но киммериец разговора о шандаратских мастафах не поддержал.

– Бери лук и колчан, да спускайся в овраг. Сядешь на лошадь и гони вдоль ручья.

– А ты?

– Я догоню. И вот еще что, – добавил Конан в спину асиру, – если удастся, подстрели газель. Или сайгака, а можно волка или шакала.

Он вытащил кремни, присел, сгреб сухие сучья и начал торопливо высекать огонь.

– Э! Да ты никак проголодался? Зачем тебе волк или шакал?

– То не для еды.

Конан отскочил, когда ближайший куст занялся огнем. Трава в этой части степи была слишком сочной и свежей, так что вряд ли он мог учинить большой пожар. Но сухие заросли сгорят; сгорят и стрелы, пущенные хаббатейцами, а пламя и дым прикроют отступление.

Однако он задержался не для того лишь, чтобы разжечь огонь. Подобрав лук, киммериец покинул заросли и трупы убитых зверей; перед ним снова простиралась равнина, а на ней – цепочка смуглых всадников и раненый пес, упрямо ковылявший к кустам.

Его Конан прикончил первым же выстрелом – благо расстояние было невелико, локтей тридцать. Затем, растянув тетиву, он послал еще три стрелы. Резкий щелчок, свист и яростный предсмертный вопль… Так повторилось трижды, пока опомнившиеся хаббатейцы не схватились за луки. Они стреляли, не видя ничего в разбушевавшемся огне, а киммериец, скатившись вниз по склону оврага, уже был рядом с ручьем. Его куртка дымилась, и Конан первым делом плюхнулся в воду; потом встал на колени и всласть напился.

Но задерживаться тут не стоило. Над головой ярилось пламя, сверху накатывала волна жара, и синее небо застилали дымные клубы. Как не хотелось Конану прикончить под шумок еще пару хаббатейцев, он не поддался соблазну. Шесть собак да три стрелка – вполне приличный счет для первой стычки! Не стоит гневить Митру новыми убийствами, и тогда бог, быть может, коснется тупых хаббатейских мозгов, вложив в них здравую мысль: прекратить погоню.

Конан помчался по ручью, разбрызгивая воду подошвами сапог. Он бежал быстро, но и овраг был длинен; кончался же он у озерца, из которого вытекал ручей. За этим крохотным водоемом стояли три пологих холма, и, взобравшись на вершину среднего, киммериец сразу увидел Сайга. Тот неторопливо ехал на восток, а с крупа жеребца свисала тушка довольно крупной газели. Конан, ускорив шаги, помчался вдогонку.

В ту ночь они спали спокойно. Дым пожарища, воды ручья и клочья оленьей шкуры, которыми киммериец обернул лошадиные копыта и свои сапоги, должны были задержать собак. Трюк со шкурами Конан помнил еще с тех времен, когда довелось ему странствовать в пиктских лесах, у Черной реки, в дебрях Конаджохары. Там он многому научился! Конечно, пикты – дикий народ, и, как сказал Сайг, не найдешь у них ни золота, ни камней, ни домов, ни городов, но есть у них кое-что подороже! Пикты были великими следопытами, великими мастерами таиться и прятаться где угодно – в чащобе джунглей, на вересковой пустоши, в подах лесных рек или среди скал на морском берегу. Чутьем они не уступали собачьему племени, и было им известно великое множество хитростей – как настигнуть дичь, как спрятаться самому, как сбить погоню со следа. И теперь, сидя у костра в гирканской степи, Конан пытался вспомнить все их охотничьи и воинские уловки.

Размышлял он и о мунганах, степных кочевниках, с коими встречался не раз. У мунган имелись свои приемы, и один из них был уже использован – засада в кустарнике или в высокой траве. Но эта хитрость вовсе не исчерпывала всего мунганского коварства. Они умели находить места с медоносными травами, где гнездились маленькие злые пчелы; всякий зверь или человек, нарушивший их покой, был обречен на верную гибель. Еще одна уловка заключалась в том, чтобы заманить преследователей на поле, покрытое сурчиными норами. Там пустившиеся в галоп скакуны ломали ноги, всадники летели с седел, и мунганам оставалось лишь расстреливать их да резать своими кривыми саблями. Умели они и копать ловчие ямы, искусно прикрытые травой, и настораживать самострелы да капканы, и портить воду в род-никах, и пускать навстречу врагу степные пожары – не такие, как устроенный Конаном, а настоящий вал огня, что катился по равнине, уничтожая все живое. Последняя уловка особенно привлекала киммерийца, но для ее успеха надо было выбрать подходящее время и место.

Сигвар, лежавший по другую сторону костра, вдруг пошевелился, сел и начал выбирать из бороды колючки. Его обнаженные мощные руки были покрыты царапинами, на левом предплечье розовела полоска шрама – след давнего похода не то в Гандерланд, не то в Бритунию. Закончив с бородой, асир почесал грудь и спросил:

– О чем задумался, приятель? Считаешь, скольким жабам мы повыдергаем завтра ноги?

– Свои бы унести, – Конан, очнувшись от дум, вспомнил о ране компаньона. – Твоя-то как?

– А что моя? Пока не отвалилась, – ухмыльнувшись, Сайг содрал заскорузлую тряпку и осмотрел голень. – Не мешало б брандом промыть… треть кувшина на рану, остальное – внутрь… как советовали хаббатейские лекаря… – Его крепкие белые зубы вновь сверкнули в усмешке. – Вот скажи мне, медвежье брюхо: как такой поганый народишко, вроде хаббатейцев, додумался делать бранд? Или варить барана в молоке? Ведь коли и есть у них чего хорошего, так только выпивка и жратва!

– Слышал я от купцов, от тех двух ублюдков, что продали меня в рабство, будто хаббатейцы – древнее племя, и пришли в южный Вилайет из Вендии, – сказал Конан.

– Ну и что?

– А то, что в Вендии владеют всякими тайными искусствами и навыдумывали такое, о чем ни в Аквилонии, ни в Заморе, ни в Туране, ни даже в Стигии ведать не ведают. Да что говорить! В Вендии едят соловьев в меду, ездят на зверях с двумя хвостами, а крыши там сплошь из серебра!

– Не-е… – протянул Сайг, – не обманешь, киммерийский хитрюга… Крыши из серебра – то в Кхитае! – Он смолк, а потом едва ли не с робостью попросил: – Расскажи-ка мне о Наставнике, да о божеской силе, коей он наделяет смертных. Про молнии и обеты, про слуг Митры и злых колдунов, про демонов с того острова, где твой приятель воевал с огнем, и про Шандарат, где разводят этих самых мастафов…

– Да ты уж все слышал не один раз, – сказал Конан.

– Ну, тогда расскажи про Дамаст, в который мы идем! Что за город, хороши ли там девки и вино, каких богов почитают в его стенах, как в нем казнят и как жалуют!

– Большой город, богатый, не меньше и не бедней Хаббы. Весь он застроен башнями, а башни те идут вверх ступенями, и на каждом уступе – сад, либо изваяния богов, или каменные львы с крылами… В наибольшей из башен обитает дуон, владыка Дамаста, а рядом – башни для его женщин, его ближних сановников и слуг. И в стенах городских тоже башни – для стражи и солдат, для колесничного войска и для…

– Э! – прервал киммерийца Сайг.