Звездная река

Гай Гэвриел Кей

Звездная река

Посвящается Леонарду и Эллис Коэн

Часть первая

Глава 1

Поздняя осень, раннее утро. Холодно, туман поднимается с лесной подстилки, окутывает зеленые деревья в бамбуковой роще, приглушает звуки, скрывает Двенадцать Пиков на востоке. Красные и желтые листья клена лежат на земле, падают сверху. Колокола храма на краю городка звучат где-то далеко, словно их звон доносится из другого мира.

В лесах водятся тигры, но они охотятся по ночам, и сейчас не голодны, к тому же это небольшая рощица. Крестьяне Шэнду, хоть и боятся их (а пожилые даже приносят пожертвования на алтарь тигриному богу, все-таки ходят в лес днем, по необходимости – за дровами или на охоту, если только нет слухов о появлении в окрестностях тигра-людоеда. В такое время их всех охватывает первобытный страх, и поля остаются невозделанными, а чайный лист не собирают, пока зверя не убьют, что может стоить больших усилий, а иногда даже привести к гибели охотника.

Как-то утром мальчик был один в бамбуковой роще, окутанной туманом; слабые, тусклые лучи солнца едва пробивались сквозь листья: свет пытался заявить о себе, но без особого успеха. Мальчик размахивал самодельным бамбуковым мечом и сердился.

Он уже две недели был недоволен и расстроен по причинам, представляющимся ему самому достаточно вескими, ведь его жизнь лежала в руинах, подобно городу, разграбленному варварами.

Однако в тот момент, поскольку его мысли обычно принимали определенное направление, он пытался определить, помогает или мешает гнев его умению сражаться бамбуковым мечом. И будет ли по-другому со стрельбой из лука?

Те упражнения, которыми он здесь занимался и которые сам изобрел, служили проверкой, тренировкой, способом дисциплинировать себя, а не детским развлечением (он уже не ребенок).

Насколько он мог судить, никто не знал, что он ходит в эту рощу. Его брат точно не знал, иначе он бы пошел за ним, чтобы насмехаться – и, вероятно, сломал бы его бамбуковые мечи.

Упражнения, которые он для себя придумал, состояли из очень быстрых вращений и оборотов, взмахов слишком длинного (и слишком легкого) бамбукового оружия, в которые он вкладывал всю силу, рубящих ударов сверху вниз и выпадов. Однако при этом мальчик старался не касаться деревьев, окружающих его в тумане.

Он занимался этим уже два года и затупил – или сломал – бесчисленное количество деревянных мечей. Они лежали, разбросанные, вокруг него. Он оставил их на неровной почве, чтобы усложнить задачу – на месте любого настоящего сражения будут подобные препятствия.

Мальчик был крупный для своих лет, возможно, слишком уверенный и непоколебимо решивший стать одним из величайших людей своего времени и вернуть своим умением и храбростью былую славу уменьшившемуся миру.

Он был также вторым сыном секретаря супрефектуры из города Шэнду, на западной границе катайской империи эпохи Двенадцатой династии, а это исключало возможность осуществления подобных амбиций в известном ему мире.

К этой истине сейчас прибавился тот неоспоримый факт, что единственный учитель в их супрефектуре закрыл свою частную школу, «Академию горы Интань», и уехал две недели назад. Он отправился на восток (на запад ехать было некуда) в поисках счастья или, по крайней мере, способа прокормить себя.

Он сказал горстке учеников, что, возможно, станет мастером ритуалов, будет совершать колдовские ритуалы Священного Пути, устанавливая связь с призраками и духами. Он сказал, что для этого существуют свои учения, что такую жизнь даже советуют вести тем, кто сдал экзамены, но не получил степень «цзиньши». Когда учитель Туань говорил им об этом, он, казалось, оправдывался, в его голосе звучала обида. В те последние недели он непрерывно пил.

Мальчик не знал, как все это понимать Он знал, что существуют призраки и духи, конечно, но ему не приходило в голову, что его учителю о них что-то известно. Он не был уверен, действительно ли Туань Лун с ними знаком, или он подшутил над ними, или просто злился.

Он знал, однако, что уже не может продолжать свое обучение, а без уроков и хорошего учителя (и без еще многих вещей) невозможно записаться на экзамены на получение должности гражданского служащего при префектуре, не говоря уже о том, чтобы их сдать. Без этих первых экзаменов его тайные мечты о том, чтобы поехать в столицу и сдать экзамены на степень «цзиньши», не стоили и одной бессонной ночи.

Что до этих тренировок в лесу и его страстной яркой мечты приобрести навыки в военном искусстве, возродить честь и славу Катая… ну, когда спишь, обычно видишь сны. Он не видел ни одного пути, который теперь привел бы его к умению сражаться, вести за собой людей, жить или даже умереть во славу Катая.

Времена вообще были плохие. В весеннем небе стояла хвостатая звезда, на севере летом началась засуха. Новости доходили медленно в провинцию Сэчэнь, вверх по течению Великой реки или вниз через горы. Засуха вместе с войной на северо-западе определили трудный год.

Вся зима была сухой. Обычно Сэчэнь славится дождями: в летнее время его влажная земля исходит паром, с листьев без конца капает дождевая вода, постель и одежда никогда не просыхают. Дожди ослабевали осенью и зимой, но никогда не прекращались – в обычный год.

В этом году все было иначе. Весенний урожай чая оказался ничтожно жалким, а поля для риса и овощей слишком сухими. Осенние посевы пугали скудостью. К тому же налоги не снизили. Император нуждался в деньгах, шла война. Учитель Туань мог кое-что сказать по этому поводу, иногда он говорил безрассудные вещи.

Учитель Туань всегда заставлял их изучать работы по истории, но не быть ее рабами. Он говорил, что историю пишут люди, у которых свои мотивы для собственного изложения событий.

Он рассказал им, что в Синане, столице прославленных династий, когда-то жили два миллиона человек, и что всего сто тысяч или около того живет там сейчас, среди развалин и обломков. Он рассказал, что Тагур, на западе, за перевалами, когда-то давно был империей-соперником, яростным и опасным, владел великолепными лошадьми, а теперь стал всего лишь горсткой жалких провинций и укрепленных монастырей.

Иногда после уроков, сидя вместе со старшими учениками, он пил вино, которое они почтительно наливали ему, и пел. Он пел: «Царства приходят, царства уходят, // Катай пребудет вовек…»

Мальчик пару раз спросил отца об этом, но его отец был осторожным, рассудительным человеком и держал язык за зубами.

Этой зимой людям грозил голод, так как урожая чая не хватило, чтобы обменять его в правительственных конторах на соль, рис или зерно с нижнего течения реки. Государству полагалось иметь полные хранилища, выдавать пособие во времена лишений, иногда прощать задолженность по налогам, но этого всегда было мало или это делалось недостаточно быстро в неурожайные годы.

Поэтому этой осенью не оказалось денег, не оказалось припрятанных от правительственной монополии чайных листьев, чтобы продать их на горных перевалах и заплатить за обучение сына, каким бы умным и сообразительным он ни был, как бы его отец ни ценил ученость.

Навыки чтения и каллиграфические мазки кисти, поэзия, заучивание классических текстов Мастера Чо и его последователей… как бы высоко ни ценились такие вещи, о них действительно забывают, когда грозит голод.

А это, в свою очередь, лишало шансов на жизнь ученого-учителя, который когда-то готовился к экзаменам в столице. Туань Лун дважды сдавал экзамены в Ханьцзине, прежде чем сдался, вернулся домой на запад (путешествие длиной в два или три месяца, каким бы путем ты ни ехал) и основал собственную школу для мальчиков, стремящихся стать служащими, надеясь, что среди особо выдающихся учеников появится полноправный кандидат на степень «цзиньши».

При наличии здесь школы появлялась хотя бы возможность, что кто-нибудь сможет попытаться сдать экзамен в провинции и, может быть, если сдаст, попробует сдать те имперские экзамены, которые сдавал Лун. Может быть, ему даже удастся это сделать и «войти в поток», присоединиться к великому миру придворных и чиновников, что не удалось самому учителю, ведь он теперь здесь, в Сэчэне, не так ли?

Или был здесь еще две недели назад.

Этот отъезд был причиной гнева и отчаяния мальчика, с того дня, когда он простился с учителем и смотрел, как он уезжает из Шэнду на черном ослике с белыми копытами по пыльной дороге в большой мир.

Мальчика звали Жэнь Дайянь. Большую часть жизни его называли Малыш Дай, и он старался заставить людей перестать его так называть. Его брат отказался со смехом. Старшие братья всегда такие – так Дайянь понимал положение вещей.

На этой неделе начались дожди, слишком поздно, хотя, если они продолжатся, может появиться слабая надежда на весну, для тех, кто переживет надвигающуюся зиму.

В деревнях новорожденных девочек топили сразу после рождения, об этом говорили шепотом. Это называлось «искупать младенца». Это было запрещено законом (так было не всегда, как рассказал им учитель Туань), но это случалось и служило одним из самых верных признаков того, что их ожидает.

Отец Дайяня говорил ему, что когда новорожденных мальчиков тоже бросают в реку, всем понятно, что дела совсем плохи. И в самом плохом случае, сказал он, во времена, когда нет никакой другой еды… Он развел руками и не договорил.

Дайянь считал, что он понял, о чем говорил отец, но не задавал вопросов. Ему не нравилось думать об этом.

Окутанный туманом и мглой у земли, прохладным и влажным воздухом раннего утра, ветерком с востока, мальчик рубил, выполнял повороты и выпады в бамбуковой роще. Он представлял себе, как его удары обрушиваются на брата, потом на варваров из племени кыслыков, с их бритыми макушками, окаймленными длинными, распущенными волосами, во время войны на севере.

По его мнению, гнев влиял на его мастерство владения мечом, он делал движения более быстрыми, но менее точными.

В большинстве случаев ты в чем-то выигрывал, но что-то терял. Выигрыш в скорости и потеря в контроле – к такой разнице следовало приспособиться. «С луком все иначе», – решил он. Тут точность важнее всего, но быстрота также имеет значение для лучника в столкновении с многочисленными врагами. Он великолепно стрелял из лука, но меч был гораздо более почитаемым оружием в Катае в те времена (уже минувшие), когда искусство воина пользовалось уважением. Такие варвары, как кыслыки и сяолюй, убивали стрелами, сидя на конях, и стремительно уносились прочь, как трусы, каковыми и являлись.

Брат не знал, что у него есть лук, иначе он бы отнял его и забрал себе на правах старшего сына. А потом, почти наверняка, сломал или загубил бы его, потому что за луками нужно ухаживать, а Жэнь Цу был не из тех, кто способен ухаживать.

Лук Дайяню подарил учитель.

Туань Лун сделал ему этот подарок однажды летним вечером, чуть больше года назад, наедине, после уроков, достав из куска некрашеной пеньковой ткани.

Он также вручил Дайяню книгу, в которой объяснялось, как правильно натягивать тетиву, как содержать лук, как делать стрелы и наконечники для стрел. То, что у них были книги, знаменовало перемену в мире во время их Двенадцатой династии. Учитель Туань много раз повторял это: появление ксилографии даже в такой удаленной супрефектуре, как их собственная, позволяло получать информацию, печатные стихи, произведения Мастера, если ты умеешь читать.

Именно оно дало возможность открыть такую школу, какой была его собственная.

Это был секретный подарок: лук, дюжина железных наконечников, книга. Дайянь это понимал и прятал лук, а потом и стрелы, которые начал изготавливать, прочитав книгу. В мире Двенадцатой династии ни одна почтенная семья не позволила бы сыну стать солдатом. Он это знал; он сознавал это каждую секунду, когда делал вдох.

Даже думать об этом было позором. Армия Катая состояла из крестьян с ферм, у которых не было другого выбора. Трое мужчин в хозяйстве фермера? Один идет в армию. Могло быть миллион солдат, даже больше (так как империя снова вела войну), но со времени жестоких уроков, усвоенных более трехсот лет назад (хорошо усвоенных), само собой разумелось, что двор контролирует армию, а семья может повысить свой статус только через экзамены на степень «цзиньши» и поступления на гражданскую службу. Поступить в армию и даже думать (или мечтать) о карьере воина, если у тебя есть хоть малейшая семейная гордость, означало опозорить память своих предков.

Так обстояли дела в Катае уже довольно давно.

Восстание военных, в котором погибло сорок миллионов человек, гибель самой блестящей династии, потеря обширных и богатых территорий империи… Такое может заставить изменить точку зрения.

Синань, некогда блестящий, прославленный город мира, превратился в печальные съежившиеся руины. Учитель Туань рассказывал им о пробитых стенах, разрушенных улицах, заросших зловонных каналах, выгоревших домах, так и не отстроенных поместьях, запущенных садах и рыночных площадях, парках, заросших сорняками, где бродят волки.

Могилы императоров возле города давно разграблены.

Туань Лун там побывал. «Одного визита оказалось достаточно», – сказал он им. В Синане водятся разгневанные призраки, стоят обугленные свидетели былых пожаров, всюду мусор и обломки, дикие звери на улицах. Люди ютятся в уголках города, в котором когда-то был самый роскошный на свете двор правителей.

Многое в природе их собственной династии, как говорил учитель Туань, проистекает из того давнего восстания, подобно реке. Некоторые моменты могут определить не только их собственную эпоху, но и будущее. Шелковый путь через пустыни потерян, отрезан варварами.

Теперь сокровища с запада не стекаются в Катай, в торговые города или ко двору в Ханьцзине. Как и легендарные зеленоглазые светловолосые танцовщицы, привозившие с собой искушающие мелодии. Нет нефрита и слоновой кости, экзотических фруктов, множества серебряных монет, которые доставляли купцы, чтобы покупать пользующийся большим спросом катайский шелк и везти его обратно на запад на верблюдах через пески.

Эта Двенадцатая династия Катая во главе с их блестящим и достославным императором не правит известным миром и не определяет его. Теперь уже нет.

Туань Лун учил этому ту же горстку своих учеников (но никогда на уроке). «В Ханьцзине, при дворе, все еще утверждают, что правят миром, – говорил он, – и на экзаменах полагается отвечать на вопросы именно так». «Как может мудрый министр использовать варваров для контроля над варварами?»

Даже когда они вели войны с кыслыками, они никогда не побеждали. Набранные в армию крестьяне составляли большую армию, но необученную, и всегда не хватало коней.

А если дань, которую дважды в год платили гораздо более опасным сяолюй на севере, называли дарами, то это не меняло их реальной сути – об этом тоже говорил их учитель за вином в конце дня. Этим серебром и шелком покупала мир империя, все еще богатая, но съежившаяся – и духовно, и территориально.

Опасные слова. Его ученики наливали ему вина. «Мы потеряли наши реки и горы», – пел он.

Жэнь Дайянь, пятнадцати лет от роду, по ночам видел сны о славе и размахивал бамбуковым мечом в лесу на рассвете, воображал себя командующим, посланным отвоевать их потерянные земли. Такое может произойти лишь в воображении юноши.

«Никто, – говорил учитель Туань, – не играет в поло, совершенствуя навыки наездника, во дворце и в парках Ханьцзиня, как когда-то за стенами дворцового парка в Синане или на городских лугах». Гражданские чиновники в красных и алых поясах не гордятся своими навыками верховой езды и не упражняются с мечами или луками, стараясь превзойти друг друга. Они отращивают ноготь на мизинце левой руки, чтобы показать миру, как они презирают подобные вещи, и прочно держат военных командиров под каблуком. Они выбирают военачальников из своих собственных искусственно созданных рангов.

Именно впервые услышав обо всем этом, как запомнил мальчик Дайянь, он и начал ходить в эту рощу, когда позволяли ему обязанности и дождь, и вырезать себе мечи. Он дал мальчишескую клятву, что если сдаст экзамены и попадет ко двору императора, то никогда не отрастит ноготь на мизинце.

Он читал стихи, заучивал наизусть классику, обсуждал ее со своим отцом, который был человеком добрым, мудрым и осторожным и никогда не мог даже мечтать об экзаменах.

Мальчик понимал, что учитель Туань – человек обиженный. Он видел это с самого начала занятий в школе, умный младший сын секретаря, которого учили правильно писать и заучивать наизусть работы Мастеров. Умный, усердный, уже хорошо владеющий кистью. Возможно, настоящий кандидат на сдачу экзаменов. Его отец мечтал об этом. И мать тоже. Если сын этого добьется, это будет такой гордостью для семьи. Это может проложить им дорогу к богатству.

Дайянь это понимал. Он был наблюдательным ребенком. Он только что подошел к той границе, когда детство останется позади. Позднее в тот же самый день, собственно говоря, ему и предстояло закончиться.

После трех-четырех чашек рисового вина их почтенный учитель иногда начинал читать стихи или петь грустные песни о захвате четырнадцати префектур племенем сяолюй двести лет назад – «Потерянных четырнадцати». То были земли за развалинами Длинной стены на севере. «Стена теперь потеряла всякий смысл, – сказал он ученикам, – волки бегают сквозь нее, овцы пасутся по обе стороны, то там, то здесь». В песнях, которые он пел, звучала тоска разбитого сердца – там, на тех потерянных землях, осталась побежденная душа Катая.

Так говорилось в песнях, но они были опасными.

* * *

Ван Фуинь, супрефект того же города Шэнду, префектуры Хонлинь, провинции Сэчэнь, на двадцать седьмом году царствования императора Вэньцзуна из Двенадцатой династии, утром того дня был в ужасном настроении.

Он не стеснялся в выражении своих чувств (но только не во время доклада префекту, который был родом из очень хорошей семьи и внушал ему страх). Но сведения, которые ему только что сообщили, так его расстроили и так недвусмысленно требовали от него действий, что он просто потерял дар речи. А рядом не оказалось никого, кого можно было бы выругать, в этом-то и была суть проблемы.

На тот случай, когда кто-нибудь приезжал в любую из управ Катая из деревни и сообщал о предполагаемом убийстве, существовали очень подробные инструкции о порядке действий, которые обязана предпринять гражданская администрация этой управы, что характерно для жесткой бюрократической иерархии.

Начальник полиции супрефектуры должен отправиться в указанную деревню с пятью лучниками для его охраны и поддержания порядка в том месте, где могут возникнуть беспорядки. Он должен провести расследование и доложить. Он обязан выехать в тот же день, если известие пришло в управу до полудня, или на рассвете следующего дня, если после полудня. Трупы быстро разлагаются, подозреваемые сбегают, улики могут исчезнуть.

Если начальник полиции окажется в другом месте, когда принесли это известие (как в этом случае), добросовестный судья должен отправиться туда лично и провести расследование в сопровождении пяти лучников и при тех же временных ограничениях.

Если же судья, по какой-либо причине, также отсутствует или болеет (как в данном случае), тогда супрефект обязан немедленно поехать туда и расследовать это дело, в том числе провести дознание.

Это, увы, означало, что должен ехать Ван Фуинь.

В этих инструкциях все было совершенно ясно. Отказ подчиниться мог повлечь за собой удары тяжелой палкой, понижение в должности, даже увольнение с гражданской службы, если твои начальники тебя недолюбливают и только ищут предлога.

О должности чиновника мечтают после сдачи экзаменов на степень «цзиньши». Получение должности супрефекта, даже в далекой глуши западной провинции, было шагом, важным шагом на пути, который может привести назад в Ханьцзинь, к власти.

Нельзя провалиться в подобном деле, да и в любом другом. Сделать неверный шаг так просто. Можно по ошибке присоединиться не к той фракции или иметь неправильных друзей в разделенном враждой императорском дворе. До сих пор у супрефекта Ван Фуиня, конечно, не было друзей при дворе.

В это утро в управе находилось три секретаря, разбирающих документы, читающих письма, составляющих налоговые ведомости. Все местные жители. И все они видели жалкого, испуганного крестьянина, который приехал на ослике, мокрый и грязный, до полудня, а потом слышали, как он рассказывал об убийстве мужчины в деревне семьи Гуань, находящейся отсюда на расстоянии почти целого дня долгого, трудного, опасного пути верхом на восток, в сторону Двенадцати Пиков.

«Возможно, одного дня не хватит», – подумал Ван Фуинь. Это означало ночевку по дороге в какой-нибудь промокшей лачуге с земляным полом, полной блох и крыс, под одной крышей с домашними животными, горсть плохого риса на ужин, кислое вино или никакого вина, жидкий чай, а вокруг, в холодной ночи, будут рычать тигры и бандиты.

«Ну, бандиты вряд ли будут рычать», – поправил себя Фуинь (дотошный, любящий точность человек), но все равно…

Он посмотрел на бледное восходящее солнце. Ночью шел легкий дождь, уже третью ночь подряд, слава богам, но осенний день обещал быть теплым. Невозможно также отрицать, что все еще стоит утро, а секретари знают правила.

Начальник полиции два дня назад уехал на север, к горным перевалам, разбираться с недоимками по налогам. Иногда это опасно. Он взял с собой восемь лучников. Ему полагалось пять, но он был трусоват (по мнению Ван Фуиня), и хоть он и утверждал, что делает это ради обучения новичков, но всего лишь увеличивал собственную охрану. В дополнение к недовольным налогами фермерам на западе всегда водились бандиты. Бандиты бесчинствовали по всему Катаю, это правда, и их всегда становилось больше в тяжелые времена. Существовали пособия о том, как справиться с разбойниками (Фуинь прочел некоторые из них во время долгого путешествия на запад), но после приезда он решил, что эти пособия бесполезны. Нужны солдаты, кони и достоверные сведения. Всего этого вечно не хватало.

«Как и добросовестного судьи», – иногда думал Ван Фуинь.

В сопровождении собственного эскорта из пяти лучников их почтенный судья отправился в свое ежемесячное трехдневное «паломничество» в ближайший мужской монастырь Священного Пути «Пять Ударов Грома» в поисках духовного просвещения.

Кажется, он договорился об этой привилегии с префектом (Ван Фуинь понятия не имел – как) много лет назад. А вот о чем Фуинь знал, приложив много усилий, чтобы узнать, так это о том, что путь мирового судьи к просвещению состоит, главным образом, из времени, проведенного с женщинами (или с одной конкретной женщиной) в женском монастыре по соседству с мужским.

Фуинь был очень ревнив. Его жена, из семьи более высокого происхождения, чем его собственная, и не стесняющаяся напоминать ему об этом, была очень недовольна его назначением сюда. Она давала ему это понять по дороге сюда и потом ежедневно с тех пор, как они приехали год назад. Ее слова были подобны монотонным каплям дождя, падающим с карнизов их маленького дома.

В Шэнду жила всего одна певица, и это удручало человека, знакомого в лучшими домами квартала развлечений в столице. Ван Фуинь зарабатывал слишком мало, чтобы позволить себе наложницу, и ему еще предстояло придумать, как организовать свои собственные духовные паломничества в женский монастырь у «Пяти Ударов Грома».

Его жизнь была трудной.

Гонец из деревни отвел своего ослика к корыту с водой перед управой и позволил ему напиться. Он и сам пил, припав к воде рядом с осликом. Ван Фуинь сохранил бесстрастное выражение лица, изящно поправил рукава и ворот своей одежды и прошел в управу.

– Сколько лучников еще здесь? – спросил он у старшего секретаря.

Жэнь Юань встал (у него были очень хорошие манеры) и поклонился прежде, чем ответить. Местные секретари не были «в потоке», не были настоящими гражданскими чиновниками. Еще двадцать лет назад, до начала реформ, им ничего не платили, они должны были отработать в управе два года, их набирали из двух высших рангов местных фермеров и жителей деревни.

Это положение изменила «новая политика» первого министра Хан Дэцзиня, встретившая значительное сопротивление. И это была только одна из составляющих конфликта при дворе, из-за которого до сих пор гибли и отправлялись в ссылку люди. «В каком-то смысле, – приходила иногда в голову Ван Фуиню крамольная мысль, – не так уж плохо в такой момент находиться далеко на западе». В эти дни в Ханьцзине можно было утонуть в потоке.

– В данный момент у нас три лучника, уважаемый господин, – сказал его старший секретарь.

– Ну, а мне нужно пять, – холодно произнес супрефект.

– Вам разрешено ехать с четырьмя. Так сказано в правилах. Когда это вызвано необходимостью, и так далее. Вы просто подаете рапорт.

Это сказал его младший секретарь, занимающийся налогами. Он не встал. Фуиню он не нравился.

– Это мне известно, – ответил Ван Фуинь (в действительности он, конечно, об этом забыл). – Но у нас только три лучника, так что это не решает дела, не так ли, Ло Фон?

Три секретаря молча смотрели на него. Бледный свет солнца вливался в управу через открытые окна и двери. Начиналось погожее осеннее утро. Ван Фуиню хотелось побить кого-нибудь палкой.

Ему в голову пришла одна мысль.

Она родилась из раздражения по поводу сложившихся обстоятельств и того факта, что Жэнь Юань стоял прямо перед ним у своего стола, сжав руки и почтительно склонив голову, так что видны были его седые волосы, поношенная черная шляпа и простые шляпные булавки.

– Жэнь Юань, – спросил он, – где ваш сын?

Его секретарь поднял взгляд, потом быстро опустил глаза, но не раньше, чем Ван, к своему удовольствию, заметил в них страх.

– Жэнь Цу сопровождает начальника полиции Ляо, уважаемый господин.

– Это я знаю, – старший сын секретаря проходил обучение на стражника. Нужно иметь при себе сильных молодых людей, когда собираешь налоги. Самому Фуиню предстоит сказать последнее слово, нанимать ли Цу. Молодой человек не отличался особым умом, но это и не нужно для некоторых задач. Секретарям, даже в соответствии с «новой политикой», платили мало. Одним из преимуществ этой должности, однако, была возможность пристроить сыновей в управу. Так теперь делаются дела.

– Нет, – задумчиво произнес Фуинь, – я имею в виду вашего младшего сына. Я могу его использовать. Как его зовут?

– Дайянь? Ему всего пятнадцать лет, уважаемый супрефект. Он еще школьник.

– Уже нет, – кисло ответил Фуинь.

Местного учителя, Туань Луна, ему будет не хватать. Он не стал другом, но его присутствие в Шэнду было… благом. Даже жена Фуиня с одобрением относилась к нему. Лун был образованным, с хорошими манерами (пусть даже иногда слишком ироничным). Он знал историю и поэзию, явно имел опыт жизни в Ханьцзине и обязан был проявлять приятную почтительность к супрефекту, так как дважды провалился на экзаменах, а Фуинь сдал их с первой попытки.

– Господин Ван, – сказал старший секретарь, снова кланяясь, – я надеюсь, мой недостойный младший сын когда-нибудь станет посыльным, возможно, даже секретарем в управе, да. Но я бы не посмел просить вас об этом, пока он не станет старше… года на два или даже три.

Другие секретари жадно слушали. События явно нарушили утреннюю скуку. Убийство в деревне семьи Гуань, а теперь еще и это.

В управе служили четыре, иногда пять посыльных: двое из них сейчас стояли за дверью, готовые бежать с поручениями по городу. Надежды Жэнь Юаня по поводу сына были разумными, как и время, которое он назвал. Он был разумным человеком.

Но супрефекту нужно было совсем другое в это неприятное утро, ведь его ждала перспектива тягостного путешествия и трудной ночи, а в конце пути его ждал труп.

– Да, все это может случиться, – ответил Фуинь самым рассудительным тоном, – но в данный момент мне он нужен для другого. Мальчик умеет держаться в седле?

Жэнь Юань заморгал. У него было морщинистое, длинное, встревоженное лицо.

– В седле? – переспросил он.

Супрефект устало покачал головой.

– Да. Пошлите за мальчиком. Мне он нужен немедленно, со всем, что необходимо для путешествия. И с его луком, – резко прибавил он. – Он должен взять с собой лук.

– Лук? – повторил несчастный отец.

Но его голос открыл две вещи. Во-первых, он хорошо понял, что у супрефекта на уме. А во-вторых, он знал о луке.

Ван Фуинь знал о нем, потому что знать подобные вещи входило в его обязанности. Информация имела большое значение. У отца, наверное, были свои способы узнать то, что мальчик, несомненно, считал своей тайной.

Если бы супрефект обладал более действенной полуулыбкой, которая передает насмешку и превосходство, он бы ею воспользовался. Но жена сказала ему, что когда он пытается изобразить подобное выражение на лице, у него такой вид, будто он страдает расстройством желудка. Он удовольствовался тем, что еще раз слегка покачал головой.

– Он пытается овладеть стрельбой из лука. Я не сомневаюсь, что вы это знаете. – Ему внезапно пришла в голову мысль. – Действительно, я полагаю, что учитель Туань сообщил вам в свое время о своем желании сделать мальчику такой подарок.

Еще одна догадка, подтвержденная выражением лица отца. Огорчение этого дня не исчезло, но из него можно извлечь некоторое маленькое удовольствие. Ну, в самом деле! Если Жэнь Юань считает это путешествие опасным для сына, то каким оно может быть для его начальника? Есть повод возмутиться!

Ван Фуинь решил быть снисходительным.

– Ну, ну, – произнес он. – Это будет для него полезным опытом, а мне действительно нужен четвертый лучник. – Он повернулся к третьему секретарю. – Отправьте посыльного за мальчиком. Еще раз, как его зовут?

– Дайянь, – тихо ответил его отец.

– Найдите Жэнь Дайяня, где бы он ни был. Скажите ему, что он нужен в управе, и чтобы взял с собой тот лук, который подарил ему учитель Туань, – супрефект все-таки позволил себе полуулыбку. – И стрелы, разумеется.

* * *

Его сердце сильно забилось в тот момент, когда посыльный из управы нашел его, он как раз возвращался через поля из бамбуковой рощи.

Это не был страх перед путешествием. В пятнадцать лет не боятся такой редкой возможности: выехать из города в качестве лучника охраны уважаемого супрефекта, выполняя приказ императора. Как можно этого бояться?

Нет, его одолел мальчишеский страх, что родители не одобрят того, чем он занимался, что их рассердит то, что он держал это в тайне – упражнения с луком, стрельбу по целям, изготовление стрел, утренние тренировки с бамбуковыми мечами.

Оказалось, они все время знали об этом.

По-видимому, учитель Туань заранее поговорил с ними насчет подарка. Он сказал родителям, что это средство направить независимость и энергию Дайяня в нужное русло, средство сохранить его душевное равновесие, поддержать в нем уверенность. И что все это может оказаться важным, когда он продолжит подготовку к экзаменам и, может быть, поедет в Ханьцзинь, ко двору.

Мать рассказала ему об этом дома, когда он поспешно вернулся вместе с посыльным, который остался ждать снаружи. Она говорила так быстро, что Дайянь едва успевал все это осознать. Оба его родителя знали о его утренних занятиях в лесу? Да, необходимо уехать и остаться одному, чтобы подумать об этом. Такая информация могла изменить мир, твое ощущение этого мира.

И, по-видимому, супрефект тоже об этом знал. И позвал Дайяня – назвав по имени! – чтобы охранять его во время поездки в одну из деревень. Чтобы расследовать убийство!

Неужели Царица-мать Запада все-таки обратила свой взор в его сторону? Неужели он достоин такой удачи?

Его мать действовала быстро и умело, как всегда. Она скрывала свои чувства за быстрыми движениями. Собрала ему сумку с едой, холодным чаем и сменой одежды (собственно говоря, отцовской, они теперь носили один размер), чтобы он не опозорил их перед незнакомыми людьми и супрефектом. Выражение ее лица не изменилось – в присутствии посыльного, – когда Дайянь вернулся и принес свой лук и колчан из укромного места в сарае. Он взял сумку из ее рук. Дважды поклонился. Сказал до свидания.

– Не урони честь своей семьи, – сказала она, как говорила всегда.

Он колебался, глядя на нее. Тогда она протянула руку и сделала то, что всегда делала, когда он был маленьким: дернула его за волосы, не так сильно, чтобы сделать больно или потревожить шпильки в его волосах, но прикоснулась к нему. Он вышел. Оглянулся назад и посмотрел на нее в дверном проеме, уходя прочь вместе с посыльным.

Его отец, когда они пришли к управе, выглядел испуганным.

Дайянь не совсем понимал, почему он испуган, они не так уж далеко ехали, всего лишь в деревню Гуань. Они почти наверняка будут там до захода солнца. Но отец Дайяня был человеком, который мог выглядеть довольным или озабоченным в тех случаях, когда люди вокруг выказывали признаки совсем другого настроения. Это было для мальчика загадкой, всегда.

Супрефект был недоволен. Он даже явно сердился. Ван Фуинь был толстеньким ленивым человеком (все знали об этом), возможно, он был недоволен тем, что ему приходится пускаться в эту поездку самому, вместо того, чтобы отправить начальника полиции или судью и в комфорте ждать их доклада.

Но это не могло быть причиной того, что его отец выглядел таким расстроенным и старался это скрыть. Жэнь Юань плохо умел скрывать свои чувства и мысли. Его мягкость также не всегда была достоинством, как уже давно решил его младший сын.

Однако он любил его за это качество.

Ранний вечер, ветер стал чуть холоднее. Они ехали ему навстречу, на восток от Шэнду, во внешний мир. Река скрылась из виду справа от них, хотя они чувствовали ее присутствие за лесом по иному пению одних птиц и по полету других. С крутых склонов к северу от дороги постоянно доносились вопли гиббонов.

В этом лесу водились соловьи. Брат Дайяня приезжал сюда охотиться на них. Двор в Ханьцзине требовал соловьев для огромного сада, который создавал император. Чиновники платили за них большие деньги. Это было безумие, конечно. Как может птица в клетке выдержать долгую дорогу из Сэчэня? Их придется спустить вниз по реке, по ущельям, потом с императорскими курьерами на север. Если эти курьеры будут скакать быстро… Сама идея о клетке с птицами, подскакивающей у седла, была одновременно грустной и смешной. Дайянь любил соловьев. Некоторые жалуются, что они не дают спать по ночам, но он ничего не имел против них.

Вдалеке, когда рассеялся туман и день стал ясным, замаячили Двенадцать Пиков. Их было всего одиннадцать, конечно. Дайянь уже давно потерял счет объяснениям, почему это так. Эти пики считались священными и в учении Мастера Чо, и в учении Священного Пути. Дайянь еще никогда не бывал так близко от них. Он никогда не уезжал так далеко от Шэнду, и разве не грустно думать, что пятнадцатилетний подросток никогда не бывал дальше, чем в нескольких часах езды от своего поселка? Он никогда так далеко не ездил верхом. Это само по себе было приключением.

Они ехали быстрее, чем он ожидал. Супрефект явно ненавидел свою лошадь. Вероятно, он ненавидел всех лошадей, и хотя он выбрал кобылу со спокойным шагом и широкой спиной, его недовольство явно росло с тех пор, как они выехали из города. Человек, предпочитающий городские улицы деревенским дорогам, есть такая поговорка.

Ван Фуинь постоянно оглядывался, смотрел налево, направо и назад. Он вздрагивал от криков гиббонов, когда они кричали особенно громко, хотя их крики раздавались почти непрерывно и к ним уже следовало привыкнуть. Это были печальные, как будто потусторонние вопли. Дайянь был вынужден это признать. Но гиббоны могли предупредить о появлении тигра – этим они приносили пользу. И еще они служили источником мяса во время голода, но их было трудно добыть.

Супрефект настаивал на остановках, которые позволяли ему сойти с лошади и размяться. Затем, стоя на дороге, он, кажется, сознавал, что они одни в дикой местности, – он и всего четыре стражника, – а крестьянин из деревни Гуань тащился где-то позади них на своем ослике. Вань Фуинь приказывал одному из стражников помочь ему снова сесть на лошадь (он не отличался ловкостью), и они опять пускались в путь.

Он ясно демонстрировал свои чувства: ему не нравилось находиться здесь, слушать вопли диких зверей, и ему не хотелось оставаться здесь дольше, чем необходимо. Они двигались быстро. Не стоило ждать чего-то особенно хорошего в деревне семьи Гуань, но там все-таки должно быть лучше, чем на пустынной осенней дороге между скалой и лесом, где скоро начнет темнеть.

Фермер намного отстал от них. Неважно. Они сами знают, где находится деревня, и не станет же супрефект ждать крестьянина на ослике. Им предстояло разбираться с покойником, и кто знает, что их ждет на дороге между тем местом, где они сейчас, и трупом.

Затем, после поворота дороги, когда солнце оказалось у них за спиной, они увидели то, что ждало – или тех, кто ждал – их на дороге. Стоял на дороге, если быть точным.

Четыре человека вышли из леса справа от дороги. Никто не видел, как они выходили, они просто внезапно оказались на дороге перед всадниками. И преградили ее.

Трое держали обнаженные мечи, как увидел Дайянь. У одного была дубина толщиной с кулак. Они были одеты в грубые штаны на веревке и туники, один был босой. Двое были людьми огромного роста. Все они на вид могли постоять за себя в бою – или в любой стычке. Они не произнесли ни слова.

И не было никаких сомнений, кто они такие.

Его сердце билось ровно, что любопытно. Дайянь чувствовал странное спокойствие. Над его головой кричали гиббоны. Казалось, их голоса стали громче, словно от возбуждения. Может быть, так и было. Птицы молчали.

Супрефект вскрикнул от гнева и страха, поднял вверх руку, чтобы остановить свой отряд. Они остановились примерно в двадцати шагах от разбойников, преградивших им путь. Это были разбойники, несомненно, разбойники. И отчаянные, если напали на отряд из пяти человек, да еще конных. Подумав об этом, Дайянь обернулся.

Еще трое на дороге позади них. На таком же расстоянии. Эти все вооружены мечами.

«Мы могли бы попытаться прорваться», – подумал он. Эти люди пешие. Они могли бы поскакать галопом прямо на разбойников впереди, и возможно…

Из этого ничего не выйдет. Потому что одним из всадников был супрефект Ван Фуинь. Он именно тот человек, за которым пришли бандиты: за супрефекта можно было взять большой выкуп. Дайянь и другие телохранители не имели никакой ценности.

Это означало, что их не стоит оставлять в живых.

Насколько он смог потом восстановить в памяти следующие мгновения, думая о том дне, именно после этой мысли, он начал действовать. Это не были обдуманные, намеренные действия; он не мог сказать, что в случившемся был какой-то план или расчет. По правде говоря, это немного пугало.

Он не мог бы утверждать, что схватил лук, вложил стрелу и убил первого человека впереди них раньше, чем осознал, что делает. Его первая смерть, первый человек, которого он отправил в ночь через высокий портал. Первый призрак.

Взлетела вторая стрела, второй человек умер раньше, чем кто-либо успел среагировать на первую. В этот момент один из разбойников закричал. Третья стрела Дайяна уже летела, тоже вперед. (Быстрота важна для лучников – он вспомнил, как думал об этом в лесу утром, целую жизнь тому назад.)

Впереди них остался стоять один человек после того, как эта стрела попала в цель. Позже Дайянь сформулировал правила (и учил других), как надо действовать при сражении с разделенными силами противников, будь их горстка или армия, но в то утро он все сделал правильно чисто инстинктивно.

Раздался еще один крик – позади них. Но он убил четвертого человека впереди прежде, чем развернул своего коня коленями, вытаскивая следующую стрелу, и убил ближайшего к ним из тех, кто готовился напасть сзади. «Уложи первым ближайшего врага», – будет учить он позднее.

Этот человек умер примерно в десяти шагах от них, какое-то мгновение он все еще держал в руке меч, затем упал на дорогу. В его грудь вонзилась стрела. У них не было почти никаких доспехов, у этих разбойников. Дайянь не помнил, заметил ли он это тогда, но, наверное, заметил. Иначе он целился бы им в лицо.

Двое других бандитов заколебались, видя, что внезапно попали в беду. Колебание – не лучший способ действовать. Дайянь убил шестого в тот момент, как он замедлил бег и начал поворачивать к лесу. Выстрел оказался не очень точным; стрела попала разбойнику в бедро. Он упал с воплями, высокими, странно пронзительными.

Последний уже бежал обратно в лес. Он умер на опушке.

Все это продолжалось несколько секунд. Туманные пятна и мелькание, и все время кричали гиббоны. Поразительно, как время могло так замедлиться, что он смог видеть (и запомнить) отдельные жесты, выражения лиц и все-таки действовать так невероятно быстро.

Дайянь предполагал, что он все это время дышал – дыхание играет большую роль при стрельбе из лука, – но не мог бы утверждать этого. Он также совсем не помнил, как двигались и что делали супрефект и другие стражники после первого яростного, испуганного крика Ван Фуиня. Он поразил стрелами семь человек, сам. Но сказать так было бы слишком просто. Люди раньше жили, а потом умерли. Он их убил. «Можно разделить свою собственную жизнь подобными действиями», – подумал Жэнь Дайянь.

Ты никогда никого не убивал. Потом ты убил.

Хорошо известно, что неизбежно возникают легенды о молодых годах жизни людей прославившихся и знаменитых. Эти истории могут обрасти фантастическими, сильно преувеличенными подробностями: это свойственно легендам. Сто человек убил в одиночку. Ночью пробрался один во вражеский город через стены высотой в три человеческих роста. Бессмертная поэма, написанная сверхъестественно одаренным ребенком чернилами и кистью отца. Соблазнил принцессу из императорской семьи во дворе дворца у фонтана, а потом она зачахла от любви.

Но история Жэнь Дайяня и его первой встречи с разбойниками на дороге к востоку от Шэнду в осенний день – в тот день, когда он покинул дом и изменил свою жизнь – сохранилась довольно точной.

И причина в том, что супрефект Ван Фуинь, который потом и сам стал заметной фигурой, описал это происшествие в официальном донесении, где доложил также о своем успешном расследовании, аресте и казни убийцы в ближней деревне.

Супрефект Ван довольно подробно описал, как он проводил это расследование. Он проявил изобретательность, и его за это похвалили. Фактически успешно проведенное расследование изменило и его собственную судьбу. Он стал, по его собственным словам, другим человеком после того дня, обрел новые цели и новое направление.

Он пересказал историю о разбойниках и Жэнь Дайяне в своих воспоминаниях на склоне дней, сверяясь с ранними записями (копии которых тщательно сохранил) о тех днях, когда он только начинал свою карьеру в далеком Сэчэне.

В старости он остался таким же обстоятельным и точным, каким был в молодости, и всю жизнь гордился своей сильной прозой (и каллиграфией). Количество разбойников в его воспоминаниях осталось равным семи. Жэнь Дайяню всегда было пятнадцать лет (а не двенадцать, как в некоторых версиях). Ван Фуинь даже написал, что одного из бандитов Дайянь только ранил. Один их других лучников соскочил – театрально – с коня и прикончил седьмого, лежащего на земле, на месте.

Фуинь, уже седой во время написания мемуаров, позволил себе ироничный намек, описывая этот последний «отважный» поступок. К тому времени он уже прославился своим остроумием, ясным изложением событий, своими книгами по вопросам судебных расследований (которые стали учебниками для всех судей в Катае) и тем, что уцелел в хаосе того времени.

Не так много было уцелевших среди тех, кто находился в центре власти или рядом с ним в те дни. Для этого необходимо было умение, такт, искусство выбирать друзей и большая удача.

Удача всегда играла большую роль, так или иначе.

Дайянь сразу же осознал, что его жизнь только что изменилась. Он чувствовал: то, что произошло на той пустынной дороге между лесом и утесами, было предназначено судьбой, а не вопросом выбора. Похоже, выбор сделан за него, а он – всего лишь средство его осуществления.

Он спрыгнул с коня. Подошел и выдернул стрелы из тел убитых. Солнце стояло на западе, заливая светом дорогу и подсвечивая снизу облака. Дул ветер. Он запомнил, что ему было холодно, и он подумал, что это, возможно, реакция на то, что только что случилось.

Ты никогда никого не убивал. А потом убил.

Сначала он взял стрелы из тел тех людей, которые были сзади. Один из них лежал у самых деревьев. Потом пошел и вытащил четыре стрелы из бандитов на дороге впереди, тех, кого они увидели первыми. Особенно не раздумывая, он перевернул тело самого крупного мужчины и снял с его спины два скрещенных меча в кожаных ножнах.

Мечи показались ему очень тяжелыми, ведь он тренировался с бамбуковыми. В начале этого дня. Сегодня утром. Мальчик в роще. Он закинул двойные ножны за спину, сняв для этого колчан, а потом снова надел его и лук, найдя для них место и привыкая к новой тяжести мечей. «Потребуется время, чтобы к ним привыкнуть», – подумал он, стоя на дороге, на ветру. Солнце уже садилось.

Вспоминая об этом, он сознавал, что к тому времени уже понял, что с ним там произошло в те мгновения.

Это было как-то связано с тем, что все оказалось так легко. Без всяких усилий, интуитивно: решение принято, затем одно движение за другим. Он точно знал, кого уложить первым, кого следующим, а кого за ними. Они были живыми, они им угрожали, эти люди. Они мертвы. И как быстро промелькнуло это время. Это казалось странным. Как резко эти несколько секунд прорвали ткань жизни. Вот это – мир лука и мечей – должно стать его стихией, эти мгновения ему доказали, и теперь ему нужно найти место, где он мог бы совершенствовать мастерство. Тебе снятся сны. Мальчишеские сны, а потом…

Птицы снова запели. Гиббоны кричали, не умолкая.

Он помнил, что один раз оглянулся в сторону Шэнду, где жили его родители, а потом оставил позади свою жизнь, вошел в лес, под темные деревья (темнее, чем его бамбуковая роща), именно в том месте, откуда недавно вынырнули разбойники впереди них всего несколько минут назад.

Глава 2

В армии Катая было очень много солдат, но они были неумелыми воинами и их плохо кормили. Большинство из них составляли крестьяне, сыновья фермеров, они отчаянно страдали, находясь так далеко от дома и сражаясь на северных землях.

Они умели выращивать просо, пшеницу или рис, дающий урожай два раза в год, работать в огородах, фруктовых садах, на шелковых фермах, собирать урожай на чайных плантациях. Многие работали на соляных равнинах или в соляных шахтах, и для них служить в армии было лучше, чем почти рабство и ранняя смерть в прежней жизни и в ожидаемом будущем.

Почти никто из них понятия не имел, почему они сражаются с варварами-кыслыками, зачем маршируют сквозь желтый ветер и летящий песок, который жалил и ранил, когда ветер усиливался. Такой ветер срывал и уносил палатки вместе с колышками. У кыслыков были лошади, и варвары знали эти земли, знали местность и погоду, могли напасть и отступить, убить тебя и исчезнуть.

По мнению двухсот тысяч солдат императорской Армии усмирения северо-запада, варвары могли оставить это неуютное место себе.

Но их мудрый и славный император, правящий в Ханьцзине по мандату богов, считал, что кыслыки – самонадеянное и наглое племя, и им необходимо дать суровый урок. Его советники видели в этом благоприятные для себя возможности: славу и власть, продвижение по лестнице придворной иерархии. Для некоторых из них эта война также была проверкой, подготовкой к войне с истинным врагом, которым считали еще более самонадеянную империю сяолюй к северу от Катая.

Договор с сяолюй существовал уже двести лет (иногда его расторгали, но всегда заключали снова). По его условиям степняки все еще удерживали Четырнадцать префектур за Длинной стеной Катая, которые они когда-то захватили.

Отец славного императора и его дед не сумели их вернуть посредством дипломатии или под угрозой оружия, несмотря на то, что оба пытались это сделать. Даже предложенной степнякам принцессы оказалось недостаточно. Сяолюй знали, чем владеют: обладание этими гористыми территориями с их узкими перевалами открывало все северные города Катая для набегов всадников, скачущих по широкой равнине. Они удерживали остатки Длинной стены. Она сейчас не имела никакого значения, ее развалины лишь напоминали о том, чем когда-то был Катай.

И отдать это в обмен на принцессу?

Все это содержало семена, если пристально всмотреться и задуматься над этим, надвигавшихся событий. И дело было не только в большем размахе и быстром течении времени, особенно эти события касались солдат на северо-западе, которые должны были упрямо маршировать сквозь летящий, подвижный песок на севере к Эригайе, столице кыслыков, на дальнем краю пустыни, лежащей к западу от излучины Золотой реки.

Этим войскам было приказано осадить и разрушить Эригайю и привести вождей кыслыков в кандалах в Ханьцзинь. Они должны были забрать жен и дочерей степняков для обслуживания и утех армии, и превратить их в рабынь, и таким образом заставить варваров северо-запада смириться перед победоносной мощью Катая и его императора.

Только они кое-что забыли, отправляясь на север. Они действительно забыли кое-что.

* * *

Весенним днем, накануне этого марша на север, одна девушка шагала рядом с отцом среди хаоса и сутолоки перенаселенного города.

Можно было бы назвать безумием или коллективной лихорадкой то, как Еньлин, второй город империи, преображался во время Фестиваля пионов.

Каждую весну, в течение двух недель, когда цветет этот король цветов, почти невозможно было ходить по улицам и переулкам Еньлина или найти номер в гостинице.

Большие и маленькие дома были заполнены приезжими родственниками и гостями из окрестностей. Люди сдавали приезжим одно место на троих или четверых на кровати, на циновке на полу за большие деньги. Место для сна на время неистовой весенней интерлюдии, прежде чем возобновится нормальная жизнь.

Во время фестиваля ничто не напоминало нормальную жизнь.

Дорога к Храму долгой жизни, на всем ее протяжении до главных западных ворот, и обе стороны дороги к Лунной дамбе были заставлены поспешно разбитыми палатками и павильонами, где торговали пионами.

Цена «Желтых Яо», любовно называемых «Леди из дворца», и «Красных Вэй» доходила до тысячи монет за один безупречный цветок. Это были самые великолепные из выведенных сортов, прославленные, и только самые богатые могли их купить.

Но были и менее экзотические виды. «Пурпурные Цзо» и «Пунцовые тайного ручья», «Красно-коричневый кушак», «Девятилепестковая жемчужина», изысканные, крохотные лепестки «Шоунь». Девяносто различных сортов пионов можно было найти в Еньлине. Когда солнце снова возвращалось весной, их цветение становилось источником радости, что бы ни происходило в империи, на ее границах, во всем мире.

Когда появлялись первые цветы, начинали работать первые курьеры срочной почты. Они каждое утро мчались на восток по выделенной средней полосе имперской дороги. Между Еньлинем и Ханьцзинем было шесть станций. Быстрая смена всадников и коней обеспечивала доставку цветов за один день и одну ночь, чтобы Сын Неба мог насладиться их блистательным великолепием.

Еньлин славился своими пионами уже более четырехсот лет, а пион считался цветком императоров еще дольше.

Философы-аскеты высмеивали его, провозглашали искусственными – пионы были выведены, сконструированы человеком, они не были естественными. Их презирали, называли безвкусными и чувственными, слишком соблазнительно женственными, чтобы оправдать экзальтацию, особенно по сравнению с суровым, мужественным бамбуком или с цветущей сливой.

Эти взгляды были всем известны, но они не играли никакой роли, даже при дворе. Увлечение пионами стало высшим выражением народной мудрости (или безумия), побеждающим размышления мудрецов.

Все, кто имел возможность, приезжали в Еньлин в дни фестиваля.

Люди ходили по улицам с приколотыми к шляпам цветами. Аристократов носили в портшезах, как и высокопоставленных гражданских чиновников в длинных одеждах. Простые ремесленники толпились на улицах, а фермеры с трудом пробирались в город, чтобы увидеть цветы и развлечься.

Более значительные сады зарабатывали много денег для своих владельцев, продавая пионы у своих ворот или на улицах.

Семья Вэй, эти художники цветов, брали десять монет только за вход в свой обнесенный стенами сад и за поездку на маленькой лодке к острову посреди пруда, где росли их лучшие пионы. Семья нанимала охранников; если вы дотрагивались до цветка, вас избивали.

Требовалось огромное мастерство, чтобы выращивать безупречные, благоухающие цветы. Люди платили деньги, чтобы пройтись по извилистым дорожкам, увидеть и понюхать это расточительное богатство. Они стояли в очереди часами, потом возвращались еще раз, чтобы увидеть перемены, происходящие изо дня в день.

Среди них были даже женщины с цветами в волосах. Это было время года и место – Еньлин во время Фестиваля пионов, – когда растущие ограничения на передвижения женщин отменялись просто потому, что невозможно заставить их соблюдать.

Была весна. Были шумные, возбужденные толпы и опьяняющий запах невероятно ярких цветов. Играли флейты, звучали песни, на улицах выступали танцоры, жонглеры, рассказчики, дрессировщики с животными. Вино и еду продавали в киосках, толпы предавались веселью – и бесспорно аморальному поведению во внутренних двориках, переулках и спальнях (и не только в квартале удовольствий) каждый день с наступлением сумерек.

Еще один повод для философов жаловаться на безумие людей и на этот цветок.

У Шань, шагающей рядом с отцом, кружится голова от волнения и от усилий не показывать этого. Это было бы унизительным проявлением ребячества.

Она сосредоточилась на усилии все видеть, вбирать в себя, запоминать детали. Успех песен зависит от деталей (или их отсутствия), считает она. Они – нечто большее, чем сочетание слов и музыки. Именно острота наблюдений выделяет произведение, делает его достойным… достойным всего, в самом деле.

Этой весной ей исполнилось семнадцать лет. К этому времени в следующем году она будет уже замужем. До этого события еще далеко, но мысль о нем не вызывает неприятных чувств.

Однако в данный момент она находится в Еньлине, вместе с отцом, среди утренней толпы фестиваля. Зрелище, звуки, запахи (повсюду цветы и напор людских тел; «Неземная красота и угроза насилия», – думает она). Она далеко не единственная женщина здесь, но чувствует на себе взгляды людей, когда они с отцом пробираются по улице, ведущей к Храму долгой жизни от городской стены.

Люди начали смотреть на нее два года назад. Нужно быть влюбленным или поэтом, чтобы назвать ее красивой, но есть что-то такое в том, как она идет и стоит, как бродит ее взгляд, а потом останавливается на предметах или на людях, что привлекает к ней внимание людей. У нее широко расставленные глаза, длинный нос, длинные пальцы. Для женщины она высокого роста, унаследовала рост от отца.

Линь Ко – человек с очень длинными руками и ногами, но такой скромный, что немного горбился всю жизнь, сколько помнит его дочь, словно не хотел гордиться своим ростом или был постоянно готов учтиво поклониться.

Он сдал экзамены на степень «цзиньши» с третьей попытки (что вполне достойно уважения), но так и не получил должность, даже в провинции. Таких людей много, сдавших экзамен и не имеющих должности. Он носит одежду и пояс гражданского чиновника, а также титул придворного господина, который просто-напросто означает, что у него нет должности. К этому титулу полагается ежемесячное жалование. Он владеет вполне приемлемой каллиграфией и только что закончил писать (и напечатал) маленькую книгу о садах в Еньлине, поэтому они и приехали сюда.

У него нет открытых врагов – это важно в наше время, – и, кажется, он не знает, что некоторые считают его забавной фигурой. Тем не менее его дочь, возможно, более наблюдательная, это заметила.

Он отличается инстинктивной добротой и немного боится мира. Единственным проявлением его авантюризма является тот факт, что он дал своей единственной дочери такое образование, как будто она родилась мальчиком. Неординарное решение, грозящее последствиями, если считать, что жизнь отдельного человека имеет какое-то значение.

Шань прочла классические произведения писателей и поэтов, крупных и незначительных, со времен начала письменности в Катае. У нее очень хорошая скоропись и еще лучше официальная каллиграфия. Она поет и, конечно, умеет играть на пипе – большинство женщин из хороших семей умеют это делать, – но она еще и сама пишет песни, в новой форме «цы»[1], рождающейся во времена нынешней Двенадцатой династии, слова («Как прививают пионы!» – вдруг думает она) на хорошо известные мелодии сельской местности или кварталов удовольствий.

Ее отец даже заказал им обоим луки с запасом стрел. Они брали вместе уроки у отставного лучника, найденного им, – еще одно отступление от обычаев времени, когда все воспитанные мужчины (не говоря уже об их дочерях!) с высокомерным презрением относятся ко всем военным занятиям.

Все это девушкам делать не полагается, разумеется. В музыке им положено мило пощипывать струны пипы и петь слова, сочиненные мужчинами. Женщины, которые так поют, становятся артистками и куртизанками. Так было всегда.

Линь Ко договорился о помолвке своей дочери минувшей зимой, заботливо и продуманно, с мужчиной, который, по его мнению, примет ее такой, какая она есть, и будет этому рад. Это больше, чем может ожидать любая дочь.

Шань любит отца безгранично и безоглядно, хоть и не питает иллюзий относительно его недостатков.

Она любит и этот мир тоже, сегодня утром, и тоже не питая иллюзий, – по крайней мере, она с гордостью так считает. Она очень молода.

У нее в волосах алый пион, а в руке – желтый, и они идут к дому человека, к которому ее отец приехал в гости. Они действительно получили приглашение: Линь Ко не поехал бы без приглашения.

В это ясное утро исполнилось уже два с половиной года с тех пор, как мальчик Жэнь Дайянь, тоже юный, но не чувствующий уверенности, что понимает мир (пока), вошел в лес к востоку от своей деревни, держа в руках лук, окровавленные стрелы и два меча, взятые у убитого им человека.

* * *

Не было в Катае более уважаемого человека, чем Си Вэньгао из Еньлина. Сейчас, когда его лицо покрылось глубокими морщинами и волосы (то, что от них осталось) поседели, он осознал свой авторитет и не стесняется им гордиться. Человек проживает жизнь так достойно, как может, и получает в награду, в некоторых случаях, признание еще при жизни.

Он был чиновником, официальным историком династии, поэтом и ученым. Он даже писал песни, когда был моложе, почти добился признания формы «цы» серьезными авторами. (За ним последовали другие члены его круга, они развили эту форму дальше.) Он прославился своей каллиграфией, тем, что помогал делать карьеру своим ученикам при дворе. Он слыл поклонником красоты (в том числе женской) и в течение многих лет занимал почти все важные посты, в том числе пост первого министра при последнем императоре, а потом, недолго, при его сыне, который правил сейчас.

Это «недолго» говорило само за себя, конечно.

В своем саду, в ожидании гостей, он пил чай из Сэчэня из зеленой селадоновой чашки – великолепный зеленый цвет он выбрал в честь времени года. Один из его гостей в то утро был источником глубокой печали, другой обещал развлечение. При свете позднего утра он размышлял об императорах и придворных группировках, а еще об арке человеческой жизни. «Можно прожить и слишком долго, – думал он, – и недостаточно долго».

Некоторые жизни не похожи на арку, не похожи в глазах мира. Да, каждый может из семенящего младенца превратиться в энергичного мужчину, а затем стать стариком, у которого перемена погоды или прогулка до беседки в саду вызывает боль в коленях и спине, но это не арка карьеры. Жизнь фермера не похожа на арку: он проживает хорошие или плохие годы в зависимости от погоды, от саранчи, от того, призвали ли сына в армию или забрали на войну во время сева.

Но государственный служащий в Катае мог возвыситься и пасть, и снова возвыситься и опять пасть – в зависимости от настроения двора, от проигранной битвы на западе или от появления кометы на небе, испугавшей императора. Его даже могли отправить в ссылку – катастрофичное падение, подобное падению небесного объекта на землю.

Такое падение могло закончиться гибелью, если тебя сослали далеко на юг, в места нездоровые и гнилые.

У него там теперь есть друзья. Если они еще живы. Письма нечасто приходили из приморского края ныряльщиков за жемчугом. То были люди, которых он любил. Мир – жестокое место. Необходимо это усвоить.

Он сам жил в ссылке, конечно, но не так далеко, всего лишь в Еньлине, в поместье своей семьи. Вдали от двора, от влияния, но без невзгод и лишений.

Он был слишком известен, им слишком многие восхищались, чтобы даже Хан Дэцзинь и его приверженцы осмелились просить императора о большем. Даже первый министр, полный решимости изменить тысячелетние порядки, не стал настаивать на этом.

Честно говоря, вряд ли первый министр Хан хотел его смерти. Они переписывались, даже обменивались стихами когда-то. Много лет назад, но все-таки. Они спорили о политике, учтиво, в присутствии прежнего императора, но не в присутствии его сына, нынешнего императора. Времена изменились. Арки. Его старый соперник Хан… теперь тоже постарел. Говорят, он теряет зрение. У трона стоят другие, более молодые и холодные.

Все-таки ему всего лишь приказали покинуть Ханьцзинь, дворец и должность. Ему позволили иметь собственный дом и сад, книги и кисть, чернильный камень и бумагу. Его не выслали за тысячи ли на юг, откуда люди не возвращаются.

При Двенадцатой династии Катая, во времена правления императора Вэньцзуна, впавших в немилость государственных деятелей не казнили. «Это, – насмешливо подумал он, – было бы проявлением варварства, а наш император получил утонченное воспитание». Теперь членов опальной группировки просто высылали, иногда так далеко, что даже их духи не могли вернуться и кому-то угрожать.

Один из двух человек, которые должны прийти к нему сегодня, ехал в тяжелую ссылку: за Великую реку и богатые рисом земли, через два горных хребта, через густые влажные леса, на низкий ядовитый остров, который лишь номинально был частью империи.

Линчжоу – вот куда высылали самых опасных политических противников. Ожидалось, что они напишут свои последние письма или стихи во влажной жаре и умрут.

Когда-то тот, кто ехал туда сейчас, был его учеником, последователем, хотя пошел гораздо дальше. Еще один из тех, кого он любил. Возможно (вероятно?) тот, кого он любил больше всех. «Сегодня важно, – сурово сказал себе Мастер Си, – сохранить самообладание». Он сломает ветку ивы в знак прощания, старый обычай, но не должен опозорить себя и расстроить гостя своими старческими слезами.

Поэтому он пригласил второго гостя, чтобы сменить атмосферу и настроение. Наложить ограничение, которое позволит сохранить достоинство, иллюзию, что это не последняя встреча. Он стар, его друга изгнали. Истина в том, что они уже никогда снова не займут высокое место на осеннем Празднике двух девяток и не скрепят свою дружбу чрезмерным количеством выпитого вина. Важно сейчас не думать об этом.

У старых людей слезы так близко.

Он увидел одну из своих служанок, ту, что помоложе, идущую из дома через сад. Он предпочитал, чтобы вести ему приносили женщины, а не управляющий. Это необычно, но он у себя дома и может изобретать свои собственные порядки. Ведь ему так нравится смотреть на эту служанку – сегодня в голубом шелковом наряде, с элегантно уложенными волосами (и то, и другое необычно, ведь она всего лишь служанка), – когда она идет по извилистой дорожке к беседке, где он сидит. Он сделал все дорожки извилистыми, когда проектировал свой маленький садик, точно так же, как они изгибались или шли под углом при дворе императора. Демоны умеют передвигаться только по прямой линии.

Она дважды поклонилась, сообщила о приходе первого гостя. Оказалось, что это гость для развлечения. Он был в неподходящем настроении для этого, но не хотел, чтобы второй гость застал его очень уж печальным. Слишком много воспоминаний вызвало это весеннее утро.

вернуться

1

Жанр, совокупно с уставными стихами «ши» составляющий классическую китайскую поэзию. Возник около VIII в. н. э. на базе народной городской песни. «Цы» писались на классические мелодии и не имели собственного названия. В области содержания «цы» свойственна большая лиричность и преимущественно любовная тематика (в отличие от более рационалистических «ши», уделом которых стала в основном философская и гражданская лирика). – Примеч. ред.

Затем он увидел, что Линь Ко пришел не один, и его настроение слегка изменилось. Он тут же мысленно лукаво улыбнулся. Он всегда умел посмеяться над самим собой. Спасительная черта для человека у власти. Но как получилось, что даже сегодня, в его возрасте, вид очень юной девушки, готовой увидеть мир свежим взглядом, грациозной и неуклюжей одновременно (он заметил, что она очень высокого роста для женщины), стоящей на пороге жизни, мог так очаровать его?

Однажды, очень давно, – еще одно воспоминание, другого рода – его враги пытались отстранить его от власти, утверждая, что он совершил инцест, соблазнив юную кузину. Состоялся суд. Обвинение было ложным, и они потерпели поражение, но они по-умному подошли к делу, и какое-то время его друзья за него опасались. Это случилось в те годы, когда столкновение фракций при дворе начало уносить жизни.

Его обвинители предъявили на суде песню, заявляя, что он написал это для нее. Это даже была хорошая песня. Необходимо уважать своих врагов при этом дворе. Но настоящая их изобретательность проявилась в том, что они предпочли атаковать его именно таким образом, учитывая его широко известную любовь к женщинам.

Всю его жизнь. Его слишком долгую жизнь.

Та милая, застенчивая кузина умерла много лет назад, став женой и матерью. Его собственные жены умерли, обе. Вторая ему нравилась больше. Две наложницы умерли и были оплаканы. Он не стал брать еще одну. Два сына мертвы. Он знал трех императоров. Слишком много друзей и слишком много врагов, чтобы сосчитать или назвать их имена.

И все-таки девушка, идущая к нему рядом с длинной, энергичной фигурой Линь Ко, заставила его поставить зеленую чашку и встать (несмотря на колени), чтобы поздороваться с этими двумя стоя. «Это хорошо», – сказал он себе. Можно быть мертвым и до смерти, потеряв всякий вкус к жизни, а ему этого не хотелось.

Он имел собственное мнение о том, куда Хан Дэцзинь и его сторонники ведут императора со своей «новой политикой», и он был достаточно тщеславен, чтобы считать, что его взгляды могут иметь значение даже сейчас. Начать с того, что он ненавидел долгую глупую войну против кыслыков.

Линь Ко поклонился три раза, останавливаясь и снова двигаясь вперед, что льстило самолюбию, но было излишним для ученого, сдавшего экзамен на степень цзиньши, и приглашенного гостя. Его дочь шла на положенные два шага позади и отвесила положенные два поклона. Затем, поколебавшись, поклонилась в третий раз.

Си Вэньгао погладил узкую бородку и удержался от улыбки: она копировала поведение отца, из уважения, чтобы не отставать от него, но явно была склонна остановиться после должного количества поклонов.

Еще ни слова не сказав, она его заинтересовала. Не отличается общепринятой красотой, как он отметил, но живое, любопытное лицо. Он заметил взгляд, брошенный ею на селадоновую чашку и лакированный поднос, осматривающий детали беседки. Верхние панели разрисовал для него Сан Цзай в стиле Чан Шао из Седьмой династии.

Цзай тоже умер. В прошлом году. Еще один друг ушел.

– Советник, большая честь снова видеть вас, – произнес Линь Ко. У него был легкий, приятный голос. Вэньгао уже не был советником императора, но не возражал, если его называли советником.

– Это вы оказали мне честь, несомненно, – официально ответил он, – тем, что почтили печальный дом ссыльного своим достойным присутствием. И привели с собой…?

– Мою дочь, советник. Ее зовут Шань. Я давно хотел показать ей Фестиваль пионов и взял на себя смелость взять ее с собой, чтобы познакомить с вашим превосходительством.

– Вы поступили совершенно правильно. Добро пожаловать, дитя, – на этот раз он улыбнулся.

Она не улыбнулась в ответ; лицо ее оставалось внимательным.

– Для меня большая честь, господин Си, находиться в обществе человека, сыгравшего роль в повышении значения написанных песен нашего времени. Я прочитала ваше эссе о форме «цы» с большой пользой для себя и узнала много нового.

Си Вэньгао заморгал. «Это хорошо», – снова сказал он себе. Нечто такое, что следует сохранить в душе. Эта жизнь все еще может удивить тебя.

Даже из уст мужчины эти слова прозвучали бы самоуверенно, выбор их для первой фразы свидетельствовал об очень большой уверенности в себе. Конечно, это девушка. Молодая женщина, очевидно, незамужняя, с пионом в волосах и еще одним пионом в руке, и она стоит у него в саду, указывая на то, что среди всего, что он сделал…

Он сел, указал Линь Ко рукой на стул. Высокий мужчина сел, еще раз поклонившись. Дочь осталась стоять, заняв позицию немного позади него. Вэньгао посмотрел на нее.

– Признаюсь, что эссе – это не то, за что я ожидаю похвалы, как правило.

Линь Ко рассмеялся снисходительно.

– Она сама пишет «цы», советник. Подозреваю, что ей уже давно хотелось вам это высказать.

Дочь вспыхнула. Родители могут поставить детей в неловкое положение, но Ко сказал это горячо, с гордостью, вызывающей симпатию. А Си Вэньгао, по многим причинам, никогда не был сторонником излишних ограничений, налагаемых последователями Чо на свободу для женщин в их время.

Он слишком много знал о прошлом, начать с этого. Он слишком любил женщин, во-вторых. Переливы голосов, танец глаз, их руки, их аромат. То, как некоторые из них умели в одно мгновение оценить сборище гостей и потом руководить им. Он знавал подобных женщин. Он любил некоторых из них.

– Тогда я с удовольствием прочту или послушаю ее собственные «цы», – произнес он, переводя взгляд с дочери на сидящего отца. Потом сделал подарок, проявив доброту: – Но давайте же, позвольте мне ее увидеть! Вы писали, что закончили свою книгу. Это правда, мастер Линь?

Пришла очередь отца покраснеть.

– Это и книгой не назовешь! Просто эссе, упражнение в определенном стиле, заметки о нескольких здешних садах, в том числе, конечно, о вашей собственной тихой гавани.

– Тихой? Вы об этом плохо ухоженном пространстве? Едва ли его можно даже назвать настоящим садом. Начать с того, что у меня нет пионов, – он сказал это в шутку.

– А почему нет, господин, могу ли я спросить?

У девушки были широко расставленные глаза и такой прямой взгляд. Он держала в левой руке желтый пион. Он оказывался внутри рукава ее одежды и снова появлялся, когда она кланялась со сложенными руками. Он был из тех мужчин, которые замечают такие вещи. На ней было зеленое платье, в честь весны, его оттенок очень напоминал оттенок его чайных чашек.

– Я бы их осквернил, госпожа Линь, – ответил он. – Я не обладаю мастерством и терпением, чтобы выращивать и скрещивать такие цветы, и у меня нет садовника, обладающего подобным даром. Мне кажется, что со стороны пожилого ученого более мудро планировать сад со сдержанностью и простотой. Пионы – слишком страстные цветы для меня теперь.

– Ваши труды – это ваши цветы, – заметил Линь Ко, несомненно, проявив любезность. «Можно недооценить этого человека, – подумал Вэньгао. – Тем не менее, можно предположить, что мужчина, который воспитал дочь, способную говорить так, как она, человек непростой».

Сложность. Си Вэньгао прожил жизнь между ее соблазнительным искушением и стремлением к простоте. Дворец, смертельные схватки там, а потом одиночество, дающее возможность брать свою кисть и писать.

Если бы он сам предпочел находиться здесь, это было бы одно. Но не он выбирал, а Хан Дэцзинь по-прежнему первый министр, проводит свою «новую политику» вместе с группой более молодых соратников, которые становятся все более жестокими.

Катай под их руководством ведет войну – глупую, бессмысленную войну, – а правительство обезумевшего императора занято вульгарной торговлей и коммерческой деятельностью, даже кредитами фермерам (хотят они их или нет). А теперь говорят о пересмотре системы экзаменов на степень цзиньши, которую он, Вэньгао, сам создал.

Поэтому он не был рад ссылке в такое время, нет.

Он услышал со стороны дома какой-то шум, быстро обернулся. Увидел Лу Чэня – знакомое, дорогое для него лицо. Он пришел.

Его протеже, его друг, улыбался – кажется, как всегда, – шагая за девушкой в голубом. Он ехал в сопровождении стражников туда, где его ждала гибель.

В этом урок, горькая поэма: можно радоваться неожиданному приезду юной девушки в весеннее утро, но невозможно спрятаться от душевного горя за ее стройной фигуркой.

Он заметил, что Чэнь похудел. Неудивительно при его нынешних обстоятельствах. Коричневая дорожная одежда из грубой ткани свободно висела на нем. Однако, когда он подошел к беседке и поклонился, он вел себя, как обычно: доброжелательно, открыто, словно доволен миром и готов жить в нем или смеяться над ним. Глядя на этого человека, невозможно было догадаться, что он – один из самых глубоких мыслителей нынешнего мира, признанный мастер поэзии их эпохи. Прославленный наряду с гигантами Третьей и Девятой династий.

Он также отчасти разделял, как знал Вэньгао, легендарную любовь тех поэтов прошлого к хорошему вину (или не очень хорошему, если требовали обстоятельства).

Вэньгао снова встал, и Линь Ко тоже, очень быстро. Вэньгао решил слегка позабавиться и не предупредил придворного о приезде еще одного гостя и о том, кто он такой. Но любой человек, имеющий отношение к литературе или к миру политики, знал о Лу Чэне и о его теперешней судьбе. На мгновение он подумал, знает ли дочь, потом увидел выражение ее лица. Он ощутил легкую зависть, похожую на длинный язык былого огня. На него она так не смотрела. Но он стар, очень стар. Едва хватает сил подняться со стула, не поморщившись. Чэнь не молод – его волосы под черной фетровой шляпой и узкая, аккуратная бородка уже начали седеть, – но его колени не превращают ходьбу в отчаянное предприятие. У него прямая спина, он еще красивый мужчина, пусть и более худой, чем нужно, и сейчас он выглядит усталым, если хорошо его знать и пристально всматриваться.

И он был тем человеком, который написал «Строчки о Празднике холодной еды» и цикл стихов «Красные утесы» среди всех прочих.

Вэньгао в разумной степени (но вполне оправданно) гордился своими собственными стихами, но он был также хорошим читателем и хорошим судьей, и знал, чьи стихи стоит заучивать наизусть. Кто заслуживает такого взгляда, как сейчас у этой юной девушки.

– Ты пьешь чай, дорогой друг? – воскликнул Чэнь с шутливым отчаяньем. – Я рассчитывал на твое вино с пряностями!

– Тебе его принесут, – серьезно ответил Вэньгао. – Мои врачи считают, что чай для меня полезнее в это время дня. Иногда я делаю вид, что слушаюсь их, – он бросил быстрый взгляд на свою служанку. Она кивнула и пошла назад к дому.

– Наверное, он и для меня полезнее, – рассмеялся Чэнь. Он повернулся. – Полагаю, это придворный Линь Ко? Ваша покойная жена была моей дальней родственницей.

– Это правда, уважаемый господин. Очень любезно с вашей стороны об этом вспомнить и узнать меня.

– Едва ли! – Чэнь снова рассмеялся. – Они были одной из лучших семей в Сэчэне. Мы же были «бедные-но-честные» студенты, мы еще только учились.

Вэньгао знал, что это неправда, но это типично для Чэня. Девушку он представил сам.

– А это госпожа Линь Шань, дочь мастера Линя и его покойной жены. Он привез ее посмотреть на пионы.

– И правильно сделал, – одобрил Чэнь. – Великолепие этих цветов не нуждается в еще большем украшении, но красоты слишком много не бывает.

Отец казался таким счастливым, что это забавляло. Дочь…

– Вы слишком добры, учитель Лу. Это поэтическая ложь – предполагать, будто моя красота может обогатить чем-то Еньлин весной.

Улыбка Чэня стала сияющей, его восторг был явно непритворным.

– Значит, вы считаете поэтов лжецами, госпожа Линь?

– По-моему, мы должны ими быть. Жизнь и историю надо приспосабливать к нуждам наших стихов и песен. Поэма – это не летопись, как исторические хроники, – с этими словами она посмотрела на Си Вэньгао и позволила себе – в первый раз – смущенно улыбнуться.

«Мы. Наших».

Вэньгао смотрел на нее. Ему опять захотелось стать моложе. Он помнил, как был моложе. У него болели колени. И спина тоже, пока он стоял. Он осторожно сделал движение, чтобы снова сесть.

Лу Чэнь шагнул к стулу и помог старику. Постарался, чтобы это выглядело проявлением уважения, учтивости, а не покровительственной помощью нуждающемуся в ней. Вэньгао улыбнулся ему снизу и жестом пригласил двух мужчин сесть. Стульев было всего три, он не знал, что придет девушка.

Эта девушка потрясала.

Он спросил, потому что не мог сдержаться, хотя задавать этот вопрос было слишком рано.

– Старый друг, сколько мы можем пробыть вместе?

Чэнь не позволил ни на йоту угаснуть своей улыбке.

– А! Это зависит от того, насколько хорошим окажется вино, когда его принесут.

Вэньгао покачал головой.

– Скажи мне.

Здесь не было тайн. Отец и дочь Линь должны знать – все знали, – что Чэня сослали на остров Линчжоу. Говорили, что помощник первого министра Кай Чжэнь – человек, которого Вэньгао презирал, – теперь заведует такими делами, так как первый министр постарел.

Вэньгао слышал разговоры, что на Линчжоу водятся десятки видов пауков и змей, которые способны убить человека, и что вечерний ветер приносит болезнь. Там были тигры.

Чэнь тихо произнес:

– Полагаю, я могу остаться на одну-две ночи. Меня сопровождают четыре охранника, но пока я продолжаю двигаться на юг и даю им еду и вино, думаю, мне позволят иногда останавливаться и навещать друзей.

– А твой брат?

Младший брат, тоже ученый со степенью «цзиньши», также отправился в ссылку (семьи редко избегали той же участи), но не так далеко, не туда, где его ждала смерть.

– Чао с семьей живет на ферме у Великой реки. Я еду в ту сторону. Моя жена с ними и останется там. У нас есть земля, мы можем ее возделывать. Иногда зимой они, возможно, будут есть орехи, но…

Он оставил мысль не законченной. У Лу Чао, младшего брата, была жена и шестеро детей. Он сдал экзамены на удивление рано, занял третье место в тот год, когда его старший брат стал первым. Получил положенные награды, занял очень высокий пост, дважды его отправляли послом к сяолюй, на север.

Он также постоянно возражал, выступал при дворе и в письменных докладах против «новой политики» Хан Дэцзиня, осторожно и успешно спорил, со страстью.

За это приходится платить. Несогласие и оппозиция стали теперь неприемлемы. Но младший брат не был поэтом и мыслителем, который формировал интеллектуальный климат их времени. Поэтому его отправили в ссылку, да, но позволили попытаться выжить. Как и самого Вэньгао сюда, в свой собственный сад, в своем собственном городе. Несомненно, Кай Чжэнь мог считать себя способным на сочувствие человеком, благоразумным слугой императора, внимательным к заповедям учителей.

Иногда трудно избавиться от горечи. «Мы живем, – подумал Вэньгао, стараясь контролировать выражение лица, – в ужасное время».

Его гость, меняя настроение, повернулся к девушке и произнес:

– Что касается поэтов и лжи, то вы, возможно, правы, госпожа Линь, но разве вы не согласитесь с тем, что, даже меняя подробности, мы можем стремиться к более глубокой правде, а не только обманывать?

Она снова покраснела, когда к ней обратились напрямую. Однако высоко держала голову. Она единственная осталась стоять, опять за спинкой стула отца.

– Некоторые поэты – возможно, – ответила она. – Но скажите мне, какой человек писал стихи о куртизанках или придворных женщинах, чувствующих себя счастливыми, а не увядающих или льющих слезы на балконах, горюя об исчезнувших возлюбленных? Разве кто-нибудь считает, что это единственная правда об их жизни?

Лу Чэнь задумался над ее ответом, полностью переключив на нее внимание.

– Значит ли это, что в этом совсем нет правды? Если кто-то пишет о конкретной женщине, подразумевает ли он, что она представляет всех остальных женщин?

Его голос в споре звучал так, как он помнил, резко и напористо. Он радовался схватке даже с девушкой. Выпад и ответный выпад, словно в поединке на мечах. Никто при дворе уже не владеет мечом. Катай изменился; люди изменились. Тем не менее, эта женщина спорит с Чэнем. Приходится напоминать себе, что это девушка, слушая ее.

Она сказала:

– Но если рассказывать только одну историю, снова и снова, и больше никаких других, что читатели примут за правду? – она заколебалась, и Вэньгао уловил в ее глазах нечто, похожее – неужели? – на озорство. – Если великий поэт говорит нам, что он находится возле Красной скалы, на месте легендарного сражения, а он в действительности находится на расстоянии пятидесяти или ста ли вверх по реке, что подумают путешественники более позднего времени, когда приедут на это место?

Она опустила взгляд и с притворной скромностью сжала руки.

Вэньгао расхохотался. Он одобрительно зааплодировал, раскачиваясь и стороны в сторону. Хорошо известно, что Лу Чэнь действительно допустил ошибку и не понял, где он, когда плыл на лодке по Великой реке с друзьями ночью в полнолуние. Он решил, что они со спутниками проплыли под скалами знаменитого сражения Третьей династии… и ошибся.

Чэнь улыбался девушке. Он был из тех людей, кто может впасть в ярость, но не в подобной беседе. Здесь, играя словами и мыслями, он был в своей стихии и радовался. Можно было почти забыть о том, куда он направляется.

Он сказал, что может остаться на одну-две ночи.

Чэнь повернулся к отцу, который тоже улыбался, хотя и с опаской. Линь Ко готовился к отступлению. Но Чэнь поклонился ему и сказал:

– Такая дочь делает отцу честь. Вы тщательно выбрали ей мужа, господин придворный?

– Мне кажется, да, – ответил тот. – Она помолвлена с Ци Ваем, сыном Ци Лао. Они поженятся после нового года.

– Семейство Ци? Клан императора? Какая степень родства?

– Шестая степень. Так что все в порядке, – сказал отец.

Члены клана императора вплоть до пятой степени родства могли жениться только с разрешения министерства двора, которое ими ведало. Дальше этой степени они вели более приближенную к обычной жизнь, хотя никогда не могли занимать должность или сдавать экзамены и все должны были жить в отдельном поселке клана в Ханьцзине рядом с дворцом.

Родственники императоров всегда представляли собой проблему для правящей династии, особенно для тех, кто не слишком прочно сидел на Троне Дракона. Когда-то ближайших наследников мужского пола могли убить (и много раз убивали, выкашивали широкими кровавыми рядами), но Катай Двенадцатой династии гордится своей цивилизованностью.

«Конечно, гордится», – думал Вэньгао, глядя на своего друга. Нынешний клан отгородили от мира, каждому дали месячное жалованье, выделяли приданое женщинам, оплачивали похоронные обряды – все это было серьезной нагрузкой на бюджет, потому что сейчас их было так много.

– Ци Вай? – спросил он. – Я его не знаю. Думаю, я встречал отца. Сын – умный человек, надеюсь?

– Он – молодой историк, коллекционирует древности.

Это произнесла сама девушка, высказываясь за себя и за своего будущего мужа. Разумеется, это нарушение приличий. Но Си Вэньгао уже решил, что ему все равно. Он был слегка влюблен. Ему хотелось, чтобы она говорила.

– Звучит многообещающе, – заметил Чэнь.

– Я бы не стал навязывать свою непокорную дочь мужчине, который, по моему мнению, неспособен примириться с ее характером, – сказал отец. – Прошу прощения за ее дерзость. – И снова в этих словах чувствовалась гордость.

– И правильно! – воскликнул Лу Чэнь. – Она только что напомнила мне об одной из самых досадных ошибок в моих стихах!

Последовало короткое молчание, пока отец пытался решить, действительно ли Чэнь оскорблен.

– Эти стихи прекрасны, – сказала девушка, снова опустив глаза. – Я храню их в своей памяти.

Чэнь улыбнулся ей.

– Я удовлетворен, вы так легко смирили меня этими словами. Мужчины, – прибавил он, – с радостью позволяют умной женщине себя успокоить.

– У женщин, – прошептала она, – почти нет иного выхода, кроме как успокаивать.

Они услышали какой-то звук. Никто из них не видел, как снова подошла служанка в голубом шелковом платье. Си Вэньгао очень хорошо знал эту девушку (она несколько ночей согревала его). Сейчас она была недовольна. Это также было предсказуемо, но неприемлемо.

Вино должно быть хорошим. Его люди знали, какое вино предложить гостям, и они знали, что Лу Чэнь – его любимый гость.

Вэньгао и девушка (разумеется) пили чай. Линь Ко вместе с Чэнем пил приправленное специями вино; Вэньгао решил, что он делал это из уважения к поэту. Принесли еду. Они не спешили расстаться с утренним светом, слушая пение птиц в саду, в беседке, украшенной картинами Сань Цзая, выполненными в стиле давно ушедших времен.

Она понимает, что не понравилась служанке в саду этим утром, хотя служанка (даже пользующаяся благосклонностью) не должна была этого показывать.

«Вероятно, девушка думает, что не выдала своих чувств», – решила Шань. Но у служанки всегда есть разные способы: как стоять или как немного медленнее отзываться на просьбы или приказы. Есть даже разные способы распаковать вещи гостя в отведенной ему на ночь комнате, и в подобных вещах можно прочесть послание.

Она к этому привыкла. В последние годы так к ней относилась почти каждая женщина, которую она встречала, независимо от ранга или положения в обществе. У мужчин Шань вызывает неловкость, иногда насмешку. Женщинам она не нравится.

До настоящего момента ее жизни у нее нет никакой уверенности в том, действительно ли отец сделал ей подарок, выбрав такое образование для нее.

Некоторые подарки усложняют жизнь, это она уже давно поняла. Мелочи могут изменить жизнь, как написал поэт, и это правда, но так же очевидна та истина, что большие события тоже способны ее изменить. Смерть ее брата была большим событием для ее семьи, если не для всего мира.

В последовавшие за этим годы, оставшись единственным ребенком, худенькая, умная дочь получила, сначала понемногу, в качестве эксперимента, – так алхимик Тайного пути медленно нагревает жидкость в колбе, – а потом более решительно, то образование, которое дают мальчику, если он намеревается сдать экзамены на степень цзиньши и облачиться в одежды государственного чиновника.

Она, конечно, не собиралась сдавать никаких экзаменов или носить одежду с поясом какого-либо ранга, но ее отец дал ей образование, позволяющее это сделать. И он заставил ее добиться совершенства в искусстве письменной речи и во владении кистью в искусстве каллиграфии.

Песни «цы» она открыла для себя сама. К этому моменту мазки ее кисти стали более уверенными, чем его собственные. Если это правда, как говорили и писали некоторые, что внутренняя природа человека проявляется в его каллиграфии, то осторожность и скромность ее отца видна в его аккуратном, прямом, официальном почерке. Только когда он путешествовал и писал письма домой скорописью (никто, кроме Шань и ее матери никогда не видел этой скорописи), в ней проявлялась его жажда жизни. От посторонних Линь Ко это прячет, в своих творениях, в своей тощей, выражающей покорность, слегка сгорбленной фигуре.

Ее собственный почерк, как официальный, так и скоропись, смелее, сильнее. Слишком сильный и смелый для женщины, она это понимает. Как и всё в ее жизни.

Служанка удалилась по ее приказу, снова чуть слишком медленно. И она оставила дверь в темный коридор неплотно закрытой. Шань хотела позвать ее назад, но не сделала этого.

Комната расположена в задней части дома, ближе всего к саду. Дом Мастера Си слишком намеренно скромен, поэтому в нем нет отдельного крыла для женщин, не говоря уже об отдельном строении, но мужчины располагаются в передней части. Она не знает, отправились ли их хозяин и поэт спать. Ее отец уже лег. Отец и дочь вместе покинули столовую, позволяя старым друзьям остаться наедине при свете лампы, за вином. Этот поступок не нужно было обсуждать. «Здесь столько печали, – думает Шань, – как бы Си Вэньгао ни старался ее скрыть».

В саду ночью слышны звуки. Хлопанье крыльев, крик совы, сверчки, ветер в листьях, слабый перезвон музыкальных подвесок. Шань видит, что хозяин оставил для нее в комнате две книги. Горит лампа с длинным фитилем, чтобы она могла почитать, если захочет. Один текст в свитке, второй – напечатанная книга, красиво переплетенная. Стоит письменный стол, один стул. Кровать большая, под пологом – изогнутый голубой керамический подголовник с изображением белых перистых цветов.

Мастер Си достаточно стар, чтобы просто получать удовольствие от того, какая она, его это не тревожит. По-видимому, он находит ее ученость забавной. Не такой реакции ей бы хотелось. Но ей семнадцать лет, и она девушка. Какой реакции она ожидала?

Возможно, в глубине души – не для того, чтобы произнести это вслух, – в действительности ей хочется, чтобы ее песни, ее «цы», над созданием которых она трудится, прочитали или послушали, и рассмотрели их достоинства – или отсутствие достоинств. Она не тщеславна, она понимает, как много еще не знает.

Лу Чэнь сказал за обедом, что ему бы хотелось послушать ее песни.

Он во многих смыслах учитель всех людей их времени, поэтов и мыслителей, во всяком случае. И все же у него всегда наготове улыбка, он заразительно хохотал, шутил за столом, тащил всех троих в этом направлении, сыпал тостами (даже в ее адрес!), поднимая постоянно наполняемую чашу вина. Он пытался сместить настроение в сторону легкости. Пытался, но ему это не вполне удалось.

Он едет на остров Линчжоу. Ожидают, что он умрет. Именно это там происходит. Шань ощущает в себе тяжелую боль, почти панику, когда думает об этом. И еще что-то, чему не может дать определение. Тяжелую утрату? Горькое вино грядущей потери? Она чувствует себя странно, ей почти хочется зарыдать.

Мужчины ломают ветви ивы, когда расстаются с друзьями, в знак прощания, умоляя богов о возвращении. Но можно ли сломать ветку для человека, едущего туда, куда едет Лу Чэнь? Через столько рек и гор?

Она была слишком смелой в первые мгновения сегодня утром. Она это понимает, понимала уже тогда, когда говорила. Ее охватило благоговение при его появлении, ее захлестнули чувства, но она твердо решила не поддаваться им и не показывать их. Иногда Шань сознает, что ей так необходимо быть увиденной и услышанной, что она навязывает схватку, заявляет о себе.

«Посмотрите на меня!» – слышит она свой крик. А никому не хочется, чтобы ему это приказывали.

В каком-то смысле она полная противоположность своему отцу, который стоит среди других людей так, словно готов сделать шаг назад, говорит своей позой, своими сжатыми ладонями: «Меня здесь нет, если вы не хотите, чтобы я здесь был».

Она любит его, почитает, хочет защитить его, хочет, чтобы его тоже заметили и оценили, пусть он даже лучше чувствует себя, держась в тени. Их только двое в этом мире. Пока она не выйдет замуж и не уйдет из дома.

«Слишком легко не замечать отца», – в сотый раз думает Линь Шань. Взять хотя бы его маленькую книжечку о садах, подаренную сегодня Мастеру Си. Конечно, это незначительная работа, но написанная тщательно, остроумно, в ней описаны наблюдения, которые могут сохраниться надолго: словесный портрет Еньлина, его части, в эти годы династии, во время правления императора Вэньцзуна, да царствует он тысячу лет на Троне Дракона.

Он снова называется Троном Дракона. Должно быть, она устала или переутомилась, ее мысли разбегаются. Шань знает, почему он снова получил это имя. Она узнала такие вещи, благодаря отцу. Они в ее распоряжении, в ее голове. Можно ли потерять знания? Вернуться назад и стать другой? Такой же девушкой, как все остальные?

В годы основания династии придворные мудрецы постановили, что одной из причин падения славной Девятой династии были отклонения от правильного поведения – слишком большое увлечение манерами и символами женщин. И прежде всего был переименован императорский трон, Трон Феникса.

Феникс – женское начало, дракон – мужское.

Императрица Хао во времена начала Девятой династии изменила этот принцип, когда правила в качестве регента своего малолетнего сына, а потом правила вместо него, когда он вырос и захотел – напрасно – править от своего собственного имени.

Вместо этого он умер. Все считали, что его отравили. Титул и украшения трона Девятой династии не поменяли после того, как сама императрица Хао ушла к богам. А потом, на пике расцвета династии, явился генерал Ань Ли, проклятый в Катае и на небесах, и поднял ужасное восстание.

Даже после того, как в конце концов установился мир, прежнее великолепие уже не вернулось. Все изменилось. Даже поэзия. Невозможно писать и думать как прежде после восьми лет смертей и жестокости и после всего, что они потеряли.

«Лев на свободе, волки в городах».

А затем, годы спустя, эта униженная династия в конце концов рухнула, и еще больший хаос и войны охватили залитый кровью Катай, и это продолжалось сотни лет, пока правили кратковременные слабые династии в разрозненных царствах.

Пока Двенадцатая династия, их собственная, не достигла расцвета.

Ограниченного расцвета, следует помнить, ведь Длинная стена утрачена и разрушена, к югу от нее обитают варвары, Шелковый путь больше не принадлежит Катаю, Четырнадцать префектур потеряны.

Но трон снова носит имя Трона Дракона, и ходят разговоры о том, что женщинам позволяют приобретать слишком большое влияние. Во дворце, в доме. Женщины должны оставаться во внутренних покоях, не высказывать свое мнение по вопросам… по всем вопросам. Сейчас они одеваются более практично. Никаких длинных, широких рукавов, никаких ярких цветов, низких вырезов, опьяняющих ароматов при дворе и в саду.

Шань живет в этой реальности и знает ее истоки: теории и сочинения, диспуты и интерпретации. Она знает великие имена, их работы и деяния. Она погружена в поэзию, знает наизусть стихи Третьей, Седьмой и Девятой династий до и после восстания.

Некоторые строчки сохранились в памяти, они пережили все, что произошло.

Но кто знал, какие слова и поступки останутся жить? Кто принимал эти решения? Может быть, они сохранились на долгие годы благодаря случайности, а не только своей исключительности?

Она стоит у письменного стола с лампой, вдруг почувствовав усталость, у нее даже не осталось энергии, чтобы пересечь комнату и закрыть дверь, которую служанка оставила полуоткрытой. Это был напряженный день.

Ей семнадцать лет, и в следующем году она выйдет замуж. Она не думает (хотя может ошибаться), что те два человека полностью оценили тщательный выбор ее отцом мужа для нее из клана императора.

Невестка в Катае – это служанка родителей ее мужа. Она покидает свой дом и становится менее значительной фигурой в их доме. Родители могут даже отослать ее обратно (и оставить себе приданое), если сочтут недостаточно почтительной. Отец Линь Шань избавил ее от этого, зная, какой она выросла (не без его участия).

Клан императора имеет всех слуг, которые могут когда-либо понадобиться, их оплачивает придворная канцелярия, управляющая кланом. К ним прикреплены врачи, артисты, алхимики и повара. И астрологи, но только при свете дня и по особому разрешению. В их распоряжении портшезы, одинарные или двойные, когда они желают покинуть поселок при дворце, в котором, как предполагается, они будут жить вечно.

Существуют фонды на покупку официальной одежды и украшений для пиров и церемоний, на которых требуется их присутствие. Они являются выставочными экземплярами, символами династии. Их хоронят на кладбище клана, который находится здесь, в Еньлине. В Ханьцзине не хватает места. С одного кладбища на другое – так кто-то сказал когда-то.

Женщина, выходя замуж за члена клана, живет другой жизнью. И это может быть хорошая жизнь, это зависит от женщины, от ее мужа, от воли небес.

У нее будет муж, меньше чем через год. Она с ним знакома. Это тоже необычно, хоть и не запрещено, и такие вещи в императорском клане происходят иначе. Степень цзиньши отца, его статус придворного, давали ему достаточно прав, чтобы через посредников обратиться к одной из семей клана. Не все хотят стать членами клана через замужество. Это такая уединенная жизнь, ее определяют церемонии и правила, ведь такое большое количество людей живет в такой тесной близости, а их число растет.

Но Шань это даст некоторые преимущества. Среди этих людей, уже и так не похожих на остальных, ее собственная непохожесть может слиться с их особостью, как шелковые нити сплетаются друг с другом. Это возможно.

А Вай – Ци Вай – сам ученый, так решил ее отец. Только, кажется, немного другой. Мужчина (еще мальчик в действительности), который уже совершал путешествия (с разрешения) в поисках древних камней с надписями и бронзовых изделий в сельской местности и привозил их домой, чтобы занести в каталог.

Это вам не обычный сын из праздного клана императора, гоняющийся за вином и удовольствиями в кварталах развлечений Ханьцзиня, потому что не может осуществить свои амбиции. Иногда, возможно, в той же мере от скуки, как и по другим причинам, некоторые ввязывались в интриги против трона. За это их казнили.

Ци Вай держался чопорно, но учтиво, сидя со своей матерью и ее теткой на одном из приемов, где они тоже присутствовали, пили чай, после того, как первые переговоры прошли удовлетворительно. Отец ясно дал ей понять (и им тоже, как она думает): по его мнению, в этом браке двое молодых людей найдут духовную близость или могут надеяться найти ее.

Шань думала, что так и было в тот день, по крайней мере, могло быть.

Он выглядел моложе нее (а был на год старше). Довольно полный, на подбородке начала прорастать редкая бородка ученого. Попытка прибавить ею себе солидности сначала ее позабавила, потом она ее полюбила. У него были маленькие, гладкие руки. Голос тихий, но чистый. «Ему, наверное, тоже неловко», – подумала она тогда.

Она уделила много внимания своей внешности, хотя делала это не всегда, но отец приложил столько усилий, чтобы устроить эту встречу, и заслужил такую услугу с ее стороны. Кроме того, все это было интересно. Она надела платье из голубого шелка ляо скромного покроя, золотые шпильки с ляпис-лазурью. И такие же серьги. Они раньше принадлежали ее матери.

Она позволила Ваю увидеть работу своего ума во время разговора. Он уже должен знать о ее необычном образовании, но она не выставляла напоказ свой образ мыслей, как делала иногда, чтобы спровоцировать реакцию.

Он говорил – этот мужчина, Ци Вай, который, очевидно, станет ее мужем, – о редком камне с письменами Пятой династии, который он нашел к северу от столицы, недалеко от границы с сяолюй. Она спросила себя, не пытается ли он произвести на нее впечатление своей храбростью, которой требовала поездка так далеко, потом решила, что он так не думает. Давно уже отношения были мирными, велась торговля, действовал договор. Он поехал туда, где, как ему сказали, можно найти древности. Мысль о границе не приходила ему в голову.

Он оживился, рассказывая об этом могильном камне, о надписи на нем. Рассказ о жизни и деяниях какого-то давно умершего сановника. Она должна его увидеть, он настаивал на этом. Может, завтра?

Еще во время той первой встречи Шань подумала, что ей, возможно, придется стать практичной стороной в этом браке.

Она подумала, что может с этим справиться. Вай не узнал цитату из поэмы, которую она ему привела, не подчеркивая этого, но эти строчки не были широко известными. А он, не стесняясь, обсуждал с женщиной предметы прошлого, которые его так волновали. Она решила, что есть и худшие увлечения, которые приходится делить с мужем.

Брак обычно не предполагал возможности совместных занятий (и увлечений тоже).

Кажется, ее отец сделал ей еще один подарок. Если этот мальчик все еще оставался мальчиком, несколько эксцентричным и напряженным, то он вырастет (и она вырастет). Мать не показалась ей властной, хотя недовольство образованием Шань присутствовало. Оно всегда присутствовало.

Позже она поклонилась отцу и сказала, что почтет за честь выйти замуж за Ци Вая, если семья Ци Вая одобрит ее, и что надеется когда-нибудь родить ему внуков, чтобы он учил их, как учил ее. Она держится за эту мысль. Она может себе это представить.

Сегодня вечером, однако, слушая сверчков в ночи, она чувствует грусть и тревогу одновременно. Отчасти причиной этому – приключение, то, где они находятся. Путешествия не занимали большого места в ее жизни. Еньлинь во время фестиваля может чрезмерно взволновать человека. Не говоря уже о мужчинах, с которыми она сегодня познакомилась: тот, в доме которого они ночуют, и другой.

Ей не следовало говорить то, что она сказала, о его стихотворениях «Красный утес». О чем только она думала? Он, наверное, решил там, в беседке, что она – тщеславная самонадеянная девушка, и служит доказательством того, что неправильно давать женщинам образование. Он смеялся, улыбался во время беседы с ней, но мужчины могут это делать и думать совсем другое.

Она действительно сказала ему, что запомнила два этих стихотворения. Она надеется, что он это запомнит, примет это за извинение, как отчасти и было.

За окнами из шелковой бумаги темно. Сегодня безлунная ночь, сверчки продолжают стрекотать, ветер стих, птицы смолкли. Она бросает взгляд на постель. Ей больше не хочется спать. Она смотрит на книги на письменном столе, но тут в коридоре раздаются шаги.

Она не боится. Успевает удивиться себе и тому, что, кажется, все-таки не закрыла дверь, когда он входит в комнату.

– Я увидел свет, – произносит он тихо.

Половина правды. Его комната находится в передней части дома, по другую сторону от столовой. Ему пришлось пройти сюда, чтобы увидеть у нее свет. Так работают ее мозги. Она чувствует, что сердце ее стремительно бьется. Но она действительно не боится. Слова не имеют значения. Ты не думаешь и не пишешь слово «боится», если это неверное слово.

Она по-прежнему одета в голубой жакет с золотыми пуговками, в котором была на ужине, на нем вытканы фениксы. Ее волосы все еще заколоты, хотя теперь в них нет цветка, он стоит в вазе у кровати.

Она кланяется ему. Можно начать с поклона.

Он говорит без улыбки:

– Мне не следует здесь находиться.

«Конечно, не следует», – думает Шань. Это нарушение правил учтивости – по отношению к ней, к ее отцу, к их хозяину.

Она этого не говорит. Она говорит:

– Мне не следовало оставлять дверь открытой.

Он смотрит на нее. Его глаза серьезны над длинным носом и аккуратной, черно-седой бородкой. Его собственные волосы тоже заколоты, он без шляпы, мужчины снимают шляпы за столом, этот жест должен указывать на отказ от сдержанности. В углах его глаз притаились морщинки. Интересно, сколько он выпил, как это влияет на него. Говорят, что не слишком влияет.

– Я увидел свет под дверью. Я мог бы постучать, – говорит он.

– Я бы вам открыла, – отвечает она.

Она слышит произнесенные ею слова и удивляется. Но не боится.

Он все еще стоит у двери, не проходит дальше.

– Почему? – спрашивает он так же тихо. Он весь день был таким веселым, ради них троих. А теперь нет. – Почему вы бы открыли? Потому что меня отправляют в ссылку?

Она кивает головой.

– Это также причина того, что вы здесь, правда?

Она наблюдает, как он это обдумывает. Ей приятно, что он не стал слишком легко и быстро это отрицать, чтобы ей польстить.

– Одна из причин, – шепчет он.

– Тогда и у меня есть одна причина, – говорит она с того места, где стоит (у письменного стола возле кровати, рядом с лампой и двумя цветками).

В саду раздается резкий звук, внезапный и громкий. Шань вздрагивает, сдерживается. Нервы ее слишком напряжены, это и не удивительно. Какое-то существо снаружи только что погибло.

– Кот охотится, – говорит он. – Может быть, лиса. Даже среди красоты и порядка это случается.

– А когда нет красоты, нет порядка?

Едва произнеся эти слова, она уже жалеет о них. Она снова давит.

Но он улыбается. В первый раз после того, как вошел.

– Я еду на остров без намерения умереть, госпожа Линь.

Она не может придумать, что на это ответить. «Ничего не говори, хоть раз», – велит она себе. Он смотрит на нее через комнату. Она не может прочесть этот взгляд. Она взяла в путешествие только обычные шпильки для волос, но зато на ней серьги матери.

Он говорит:

– Люди живут на Линчжоу, вам это известно. Я только что сказал то же самое Вэньгао.

«Люди, которые там выросли, – думает она. – Которые привыкли (если выжили в детстве) к болезням, бесконечному, рождающему пар дождю и к жаре».

– Там… там водятся пауки, – говорит она.

В ответ на это он усмехается. Она этого хотела, и гадает, догадался ли он.

– Да, огромные пауки. Размером с дом, мне говорили.

– И они едят людей?

– Поэтов, как мне сказали. Два раза в год множество пауков приходит из леса на площадь единственного города, и им нужно скормить поэта, иначе они не уйдут. Есть особый обряд.

Она позволяет себе быстро улыбнуться.

– Причина не писать стихи?

– Мне говорили, что заключенных в управе заставляют сочинять стихи, чтобы получить еду.

– Какая жестокость. И это делает их поэтами?

– Пауки не слишком критичны, как я понимаю.

Он будет там заключенным другого сорта. Не в тюрьме, но под наблюдением, ему запретят уехать. «Это безумие не такое забавное, каким он хочет его представить», – думает Шань.

По-видимому, он пришел к такому же выводу.

– Я просил вас спеть мне одну-две ваших песни, если помните.

Помнит ли она? Мужчины говорят самые странные вещи. Но она качает головой.

– Не сейчас. Не так.

– Спальня – подходящее место для поэзии. А для песен тем более.

Она опять упрямо трясет головой, глядя вниз.

– Почему? – мягко спрашивает он.

Она не ожидала мягкости. Встречается с ним взглядом через комнату.

– Потому что вы не за этим пришли, – отвечает она.

Его очередь промолчать. И снаружи тоже почти все стихло после той смерти в саду. Ветер в сливах. Весенняя ночь. А теперь, понимает Шань, она все-таки боится.

«Нелегко, – думает она, – прокладывать путь в мире и настаивать на своем праве выбрать новый путь». Мужчина никогда еще не касался ее. Она должна выйти замуж в начале следующего года.

А этот мужчина старше ее отца, его сын старше нее, первая жена умерла, вторая живет в семье его брата, потому что Лу Чэнь не возьмет ее с собой на остров, что бы он ни говорил о том, что едет на юг не для того, чтобы умирать. У него были наложницы, он писал стихи для них и для куртизанок из квартала удовольствий. Говорят, что если он упоминал имя девушки из дома под красным фонарем в стихотворении, она могла утроить свою плату. Она не знает, берет ли он с собой на юг какую-нибудь женщину.

Она так не думает. Поедет его сын, чтобы составить ему компанию. И, возможно, чтобы однажды похоронить отца или привезти его тело на север для погребения, если позволят.

Лу Чэнь говорит:

– Я не так тщеславен или дурно воспитан, чтобы вообразить нечто большее, чем беседа с вами сегодня ночью.

Она вздыхает. И с этим вздохом (с его словами) ее страх улетучивается так же быстро, как расцвел в ее душе. Она даже способна улыбнуться – осторожно, опустив глаза.

– Даже вообразить? – спрашивает она. И слышит его смех – это ее награда.

– Я это заслужил, – говорит поэт. – Но, госпожа Линь… – Его тон изменился, она поднимает глаза. – Мы можем многое вообразить, но не всегда позволяем этим видениям увидеть свет. Мы все так живем.

– Это обязательно? – спрашивает она.

– Думаю, да. Иначе мир рушится. Например, есть люди, которых я убивал в своем воображении.

Она догадывается, кем могут быть один или двое из таких людей. Она переводит дух, находит в себе мужество.

– Я думаю… я думаю, вы хотели оказать мне честь, придя сюда. Поделиться со мной этими мыслями. Я знаю, какая пропасть нас разделяет, из-за моего пола, моего возраста, моей неопытности. Я только хочу вам сказать, что я не… что вам не нужно…

Она задыхается. Нетерпеливо трясет головой. Но продолжает наступать.

– Вы не должны считать, что я бы оскорбилась, если бы вы вошли сейчас в эту комнату, Мастер Чэнь.

Вот. Сказано. И мир не обрушился с грохотом. И другой зверек не вскрикнул снаружи. Пылающие солнца не падают, пронзенные стрелами легенды.

И она не будет, она не будет жить, подчиняясь тому, что думают и говорят другие. Потому что это та жизнь, тот путь, тяжелый и одинокий, на который поставил ее отец, не понимая, что он будет таким. Он не имел такого намерения, когда начал учить ее, и они обнаружили вместе, что она быстрее, умнее, и, возможно, даже глубже, чем почти любой знакомый им мужчина.

Но только не этот мужчина. Он смотрит на нее сейчас с другим выражением лица. Но он не сделал шаг вперед, и какой бы она ни была, какой бы смелой ни старалась себя сделать, она не может подойти к нему. Это выше ее сил.

Неожиданно он говорит:

– Вы можете заставить меня заплакать, госпожа Линь. Думая о вашей жизни.

Она заморгала в ответ.

– Я не хочу этого.

– Я знаю, – слабая улыбка. – Мир не позволит вам стать тем, чем вы могли бы стать. Вы понимаете?

Она поднимает голову.

– Он вам не позволил. Почему он должен позволить…

– Это другое. Вы это знаете.

Она знает. Опускает голову.

– Не нужно бросать ему вызов каждым вздохом, при каждой встрече. Вы разобьетесь, как о скалы.

– Вы так делали. Вы бросали вызов. Вы никогда не боялись высказываться, когда считали, что министры или даже император…

– Опять-таки, это другое. Мне было позволено найти свой взгляд на мир и высказать его. Делать это рискованно, перемена времен меняет судьбы, но все равно это не то, что ждет вас впереди.

Она чувствует себя так, словно ее отчитали, но одновременно, как ни странно, ободрили, поддержали. Он «видит» ее. Она заставляет себя посмотреть ему в глаза.

– Так вы всегда отвечаете, когда женщина предлагает вам…

В третий раз он ее останавливает, на этот раз подняв ладонь. Без улыбки. Она молчит, ждет. Он делает ей подарок (она навсегда запомнит это так).

– Ни одна женщина, или мужчина, никогда не предлагали того, что вы только что предложили. Я бы уничтожил этот дар, если бы принял его. Теперь необходимо, для нас обоих, чтобы я вас оставил. Прошу вас, поверьте, для меня это честь, которую невозможно выразить словами и которой я не заслужил, и для меня будет такой же честью прочесть ваши произведения, когда вы решите послать их мне.

Шань с трудом глотает. Слышит его слова:

– Теперь вы стали еще одной причиной, почему я намереваюсь выжить на Линчжоу и вернуться. Мне бы хотелось понаблюдать за вашей жизнью.

– Я не… – она обнаруживает, что ей трудно говорить. – Я не думаю, что за мной так уж стоит наблюдать.

Его улыбка, знаменитая, в узде бескомпромиссного мужества.

– А я думаю – стоит.

Лу Чэнь кланяется ей. Он делает это дважды. И выходит из комнаты.

Тихо закрывает за собой дверь.

Она стоит там же, где стояла. Чувствует свое дыхание, биение своего сердца, по-новому сознает свое тело. Она видит лампу, книги, цветы, кровать.

Один трудный вздох. Ее губы решительно сжаты в тонкую линию. Она не станет жить той жизнью, которую выбирают для нее другие.

Она пересекает комнату, открывает дверь.

В коридоре темно, но свет из ее комнаты падает в него. Он поворачивается на звук, силуэт в коридоре, уже на половине пути. Она выходит в коридор. Смотрит на его темную фигуру в сумраке, в который мир погружает ее (погружает их всех). Но свет есть – за ее спиной, в комнате, а иногда может даже быть свет впереди. Он остановился. Она видит, что он обернулся и смотрит на нее. Света достаточно, чтобы видеть ее там, где она стоит.

– Пожалуйста? – произносит она.

И протягивает руку к фигуре хорошего человека, в темноте дома, который не принадлежит ей, и мира, который ей принадлежит.

Глава 3

Командир Цзао Цзыцзи, проходящий службу в префектуре Сиан на центральных рисовых землях к югу от Великой реки, обливался потом в своих спрятанных под одеждой кожаных доспехах, пока его отряд шагал сквозь жаркий полдень.

Для маскировки он надел широкополую шляпу купца, грубую тунику, подпоясанную веревкой, и свободные штаны. В горле у него было сухо, как в пустыне, и он ужасно злился на неумелых лентяев, которых гнал на север, подобно стаду овец, через опасную местность к реке. Собственно говоря, он даже вспомнить не мог, когда еще был так недоволен.

Возможно, мальчишкой, когда сестры однажды подглядели, как он справляет малую нужду, и начали отпускать шуточки насчет размера его полового органа. Он побил их обеих за это, и имел на это право, но ведь это не избавляет от насмешек, стоит им начаться, правда?

Приходится уехать, когда станешь достаточно взрослым, и совершить нечто безрассудное: поступить в армию в далеком от дома районе, чтобы совсем избавиться от этого смеха и от их прозвищ. И с тех пор можно лежать на своей постели в бараке и представлять себе, как утром в их роту приедет новобранец из дома и поприветствует тебя радостным возгласом: «Привет, Цзыцзи – Короткий хрен!», и таким образом испортит тебе жизнь и здесь тоже.

Во-первых, это просто неправда. Ни одна певичка никогда не жаловалась! И ни один из солдат, которые мочились рядом с ним на поле или в нужнике, удивленно не поднимал брови, ни в одном из подразделений, где он служил или которыми командовал. Ужасно несправедливо со стороны девчонок было говорить такие вещи об одиннадцатилетнем мальчишке.

Одна из его сестер уже умерла, и он не держал на нее зла даже в мыслях, из страха потревожить ее дух. Другая вышла замуж за мужчину, который, как понял Цзыцзи, жестоко избивал ее, когда напивался, а у ее свекрови был плохой характер. Ему следовало бы ей посочувствовать. Но он не сочувствовал. Если человек что-то говорит и наносит вред чьей-то жизни, то его собственная судьба может сложиться иначе из-за этого. Цзыцзи в это верил.

Он также верил – и даже знал наверняка, – что та холмистая местность, по которой они сейчас шли и несли с собой подарок от префекта ко дню рождения помощнику первого министра Кай Чжэню, а также трех соловьев в клетках для сада императора, была землей, буквально рождавшей разбойников.

Клетки спрятать трудно. Их упаковали в мешки и привязали к осликам. Он надеялся, что соловьи не погибнут – если это случится, ему несдобровать.

По дороге Цзыцзи все время озирался: ему казалось, что вот сейчас выскочат бандиты, вооруженные и злые, из бурой травы у дороги, из-за пригорков, хлынут из рощиц или темного леса, мимо которого они шли.

Его отряд состоял из двенадцати человек, семь из них – солдаты. Они переоделись и замаскировали сокровища, которые несли. Они шли пешком, несли за спиной мешки, у них было всего шесть осликов. Они походили на мелких торговцев, которые собрались в одну компанию, направляясь к реке, и выглядели недостаточно богатыми, чтобы ехать верхом. Их явно не стоило грабить, к тому же их было достаточно много, чтобы бандитам не захотелось делать глупости. Разбойникам нравится легкая добыча, а не реальные схватки.

С другой стороны, Цзыцзи не был уверен, что его люди станут сражаться, если до этого дойдет. Он уже давно пожалел о том, что вызвался в этом году возглавить отряд префекта. Конечно, это было почетно; конечно, если они доберутся до Ханьзциня и будут хорошо приняты (или вообще приняты), это благоприятно отразится на карьере префекта – и на карьере Цзао Цзыцзи. Ведь именно так и получают следующее звание, правда? И в результате ты заработаешь достаточно, чтобы жениться, родить собственных сыновей.

Или вместо этого тебя убьют в кишащей разбойниками местности, под палящим летним солнцем. Или ты будешь терпеть сердитое ворчанье людей под твоим началом (и солдат, и гражданских, одновременно) и с трудом пробираться сквозь обжигающую жару к плоскодонной лодке на канале, где будешь в безопасности. Оказавшись на воде, они смогут доплыть по ней до Большого канала. А когда они сядут на плоскодонку на канале, им уже, в общем, ничего не будет грозить до самой столицы.

Но сначала нужно добраться до реки, а по расчетам командира Цзао до нее оставалось еще два дня пути. Сегодня вечером они должны добраться до одной известной ему деревни. Завтра, наверное, придется заночевать под открытым небом, развести костер, организовать смену часовых. Он изо всех сил подгонял свой отряд, в противном случае они будут добираться три дня, а не два. А это плохо.

В последние два года подарки ко дню рождения помощника первого министра из префектуры Сиан, где Кай Чжэнь много лет занимал пост префекта, не попадали к знаменитому министру Каю, уважаемому покровителю досточтимого префекта Сиана.

Цзыцзи еще до похода пугал свой отряд тиграми и бандитами, и слухами о привидениях и лисах-оборотнях, прячущихся у этой дороги в темноте (он и сам боялся лис-оборотней.)

Но в их отряде были бюрократы, недовольные тем, что префект велел им подчиняться приказам солдата до самого Ханьцзиня. Когда они прибудут туда, руководство перейдет к судье, едущему с отрядом, но только после того, как они окажутся в стенах Ханьцзиня. Когда они отправились в путь, приказы были недвусмысленными. Цзыцзи поставил такое условие, когда вызвался выполнить эту задачу (больше никто не хотел за нее браться, учитывая случившееся в два предыдущих года.)

Все члены его отряда увядали, подобно весенним цветам в летнюю засуху. Ну, он ведь тоже страдает, как думал Цзыцзи. Он подгоняет их под этими солнечными слепящими лучами не ради собственного удовольствия. Он бы с радостью двигался по ночам, но это слишком опасно.

Они постоянно стонали. Можно было бы рассчитывать на то, что у них хватит ума экономить энергию. Он обещал отдых в полдень, а полдень еще не наступил. «С другой стороны, – думал он, ощущая запах собственного пота и чувствуя, как он пропитывает его доспехи под туникой, – полдень уже близко, и ходят слухи о командирах отрядов, убитых собственными подчиненными». После чего те, кто уцелел, рассказывали, что их предводитель напивался, ничего не умел, непочтительно относился к префекту или даже к императору.

Он слышал эти истории. Он раньше даже верил некоторым их них. Теперь уже не верил.

– Остановка на отдых на том холме впереди! – внезапно крикнул он.

Его голос прозвучал, как хриплое карканье. Он откашлялся и повторил:

– Там должна быть тень, и мы сможем видеть оттуда дорогу в обе стороны. Но мы пойдем вдвое быстрее, когда снова тронемся в путь, чтобы добраться до деревни к ночи. Я вам всем это говорю сейчас!

Они были слишком измученны, чтобы издавать крики радости. Или слишком злились на него. Еще вчера судья настоял на своем праве ехать верхом на одном из осликов. Он был старше остальных, это не нарушило их маскировку, но именно к нему все время подходили остальные и переговаривались вполголоса, искоса посматривая на Цзыцзи. Неужели они думали, что он не замечает этих взглядов?

В целом, отдых был, наверное, мудрым решением. Для его карьеры не будет никакой пользы, если его убьют собственные подчиненные. «Хо, – подумал он. – Шутка!». Его дух сможет являться к ним и мучить, но это никак не поможет его продвижению по службе и будущей женитьбе.

Он правильно запомнил после трех предыдущих походов к реке: на вершине холма было ровное место. Подъем на холм был долгим, но обещание отдыха помогло им его одолеть.

Отсюда, сверху, он действительно мог видеть пыльную дорогу в обе стороны, на север и на юг. На востоке от дороги стоял густой лес, а на западе виднелась дубовая роща. Цзыцзи опустился на землю под одним из этих дубов, предварительно отведя осликов в тень. Он любил животных и понимал, что они страдают.

Когда-то он слышал, как один странствующий проповедник из тех, кто приходил с высоких плато Тагура (который, говорят, и сам некогда был империей), поучал у него дома оборванных слушателей, что если человек плохо ведет себя в жизни, он вернется снова в облике какого-нибудь животного, чтобы расплатиться за свои ошибки. Юный Цзыцзи не совсем этому поверил, но запомнил скромную набожность того человека в темно-красной одежде и старался обращаться со своими животными как можно лучше. «Они не шушукаются и не устраивают против тебя заговоров», – думал он.

Он кое о чем вспомнил. С большими усилиями и проклятиями он заставил себя подняться и откинуть ткань, закрывавшую три птичьи клетки. Клетки были сделаны из чеканного золота, усыпаны драгоценными камнями, слишком ценные, чтобы выставлять их напоказ, но здесь некому их видеть, а птицы рискуют погибнуть на жаре под покрывалом. Они не будут петь в клетках в полдень.

Прежде чем вернуться к своему дереву, пробравшись между измученными, лежащими на земле людьми (некоторые уже спали, как он заметил), Цзыцзи снова вышел на дорогу, под беспощадное солнце, и посмотрел в обе стороны.

И яростно выругался. Судья бросил на него сердитый взгляд, делая очередной глоток из фляги с водой. Утонченному чиновнику из префектуры Сиана не нравился солдатский язык. «Ну, и иди в задницу, – подумал Цзао Цзыцзи. – Тебе не нравится, как говорят солдаты, так попробуй добраться до реки без них!»

И попробуй справиться с появлением еще одного отряда, который идет по дороге следом за ними. Их не было видно, пока они шли по ровной местности. А сверху их стало видно. Вот почему проклятый солдат тянул с привалом, пока они не добрались до этого места.

Он хриплым голосом приказал одному из своих людей накрыть клетки. Те, кто поднимался по длинному склону, открыто, в полдень, почти наверняка были еще одной компанией торговцев, но торговцы могли разнести слух о позолоченных, усыпанных драгоценностями клетках с соловьями так же, как все остальные.

Члены новой группой выразили естественное беспокойство, когда добрался до той точки на подъеме, откуда им стало видно больше десятка людей, сидящих или лежащих среди деревьев у дороги.

Цзыцзи уже опять сидел, прислонившись к дубу. Его короткий меч скрывала длинная, свободная туника. Он понимал, что другие солдаты из его отряда, как бы они ни были недовольны, тоже не собираются дать себя прикончить и будут настороже. Но тут судья, чопорный глупец, встал и отвесил поклон, который объявил бы любому, достаточно сведущему, чтобы кое-что понимать, что он вовсе не скромный странствующий купец.

– Приветствую вашу компанию. У вас с собой нет вина? – спросил он.

Цзыцзи поморщился, но сдержал ругательство.

– Нет! – воскликнул предводитель другой группы. – Ни капли! У нас нет ничего, что вам захотелось бы украсть! Вы ведь не убьете людей ради воды!

– Такое случалось, – судья рассмеялся, считая себя остроумным.

– Чуть дальше впереди есть ручей! – крикнул один человек из другого отряда. – Он не пересох! Вам нет необходимости…

– Мы не причиним вам вреда, – сказал Цзыцзи со своего места.

Другой отряд состоял из шести человек, все деревенские жители, они несли свои товары на спине, у них не было даже одного ослика. Цзыцзи прибавил:

– Устраивайтесь по другую сторону от дороги. Тени хватит всем. Мы скоро двинемся дальше.

– Идете к реке? – спросил предводитель второй компании уже не так встревоженно. Он был чисто выбрит, старше, чем Цзыцзи, говорил резко, но не грубо. Цзыцзи колебался. Ему не нужны были попутчики – слишком легко было раскрыть их обман, а любые разговоры о том, кто они и что везут с собой, опасны.

– Да, это так, – любезно ответил судья. Его явно раздражало то, что обращались к Цзыцзи. – Полагаю, отсюда до нее два или три дня пути, – прибавил он.

Вторая группа начала переходить на другую сторону дороги, в лежащую там тень. Их предводитель задержался на мгновение, потея, как и все они, его туника была покрыта пятнами. Он снова обратился к Цзыцзи, а не к чиновнику.

– Мы идем не так далеко. Несем одежду из конопляной ткани в деревню, которая немного дальше, и на шелковую ферму рядом с ней.

Крестьянская одежда. Они за нее много не получат, но в трудные времена делаешь то, что можешь.

– «Те, кто прядет шелк, носят коноплю», – процитировал Цзыцзи.

Его собеседник сплюнул на дорогу.

– Это правда.

Он перешел через дорогу к своему отряду. Цзыцзи увидел, что его солдаты пристально наблюдают за ними. Это ему понравилось. Страх смерти может сделать человека более наблюдательным, даже когда его чувства притупила жара и усталость.

Немного позже, когда Цзыцзи уже начинал подумывать о том, что пора поднимать своих людей и трогаться в путь, он увидел еще одну фигуру, поднимающуюся к ним по дороге.

Этот человек шел один. Молодой, в крестьянской шляпе из рисовой соломы, без рубахи под палящим солнцем, он нес два больших ведра с крышками, которые висели на концах шеста, лежащего сзади на голой шее. Несмотря на тяжесть, он ровно шагал вверх по склону, движимый энергией юности.

Так как он шел один, он был очевидной мишенью. С другой стороны, у него явно нечего было взять, а разбойники старались не нападать на крестьян, чтобы деревенские жители не ополчились против них и не начали помогать милиции. Обычно слуг закона ненавидели больше в эти времена сбора налогов и призыва на войну на северо-западе, чем тех, кто нападал на торговцев и путешественников.

Цзыцзи не встал. Однако он почувствовал, как у него потекли слюнки при виде этих ведер.

– У тебя есть вино на продажу? – опрометчиво крикнул один из его солдат.

– Для нас у него нет вина, – хрипло отозвался Цзыцзи.

На дороге разыгрывались старые трюки, и он знал о них достаточно.

– Нет, – отозвался громко молодой человек, поднимаясь на вершину холма. – Это для шелковой фермы. Я ношу их каждый день, они платят нам пять монет за каждое ведро.

– Мы тебя избавим от необходимости идти туда, как бы далеко эти ни было. Мы дадим тебе десять монет прямо здесь, – нетерпеливо предложил судья. Он уже вскочил на ноги.

– Мы этого не сделаем! – возразил Цзао Цзыцзи.

Он тоже встал. То, что он делал, было нелегко. Он уже почти чувствовал вкус этого вина, его сладость.

– Не имеет значения, что вы дадите и чего не дадите, – упрямо произнес крестьянин без рубахи. – Они ждут меня, в Ришэне, и они мне платят. Если я отдам вино вам, я потеряю свой бизнес, и отец меня за это взгреет.

Цзыцзи кивнул головой.

– Понятно. Иди дальше, парень. Удачи тебе.

– Подожди!

Это крикнул предводитель другой компании, появляясь из-за деревьев по другую сторону от дороги.

– Мы дадим тебе пятнадцать монет за одно ведро. А другое отнесешь на шелковую ферму и отдашь им его даром. Ты останешься в прибыли, а они получат ведро вина задаром. Все довольны!

– А мы недовольны! – громко крикнул судья. Люди Цзыцзи зароптали.

Мальчик с вином колебался, пока предводитель второго отряда шел к нему. Пятнадцать монет – большая плата за ведро деревенского вина, а его груз стал бы легче в конце очень жаркого дня. Цзыцзи видел, как он борется с собой.

– У меня нет черпака, – сказал парень.

Торговец рассмеялся.

– У нас есть черпаки, сколько угодно. Давай, возьми у меня деньги и налей нам вина. Раздели то, что останется на два ведра, и тебе будет легче идти. После полудня станет еще жарче.

Это правда. «И он сказал все правильно», – подумал Цзыцзи. Ему до смерти хотелось выпить, но он не хотел умереть от этого вина, и он слышал слишком много историй.

– Мы дадим тебе двадцать монет! – крикнул судья.

– Не дадим! – рявкнул Цзыцзи. Это было покушение на его авторитет, и он не мог этого допустить. – Мы не станем покупать, – эти слова чуть не разорвали его сердце.

– Все равно, эти предложили первыми, – сказал молодой человек (он явно не был торговцем). Он повернулся к предводителю. – Ну, хорошо. Пятнадцать монет в руку, и вы получите одно ведро.

Это было сделано быстро. Другие торговцы вышли из леса, пока их предводитель отсчитывал монеты продавцу вина. Цзыцзи ощущал две вещи. Крайнюю жажду и ненависть, которая накатывалась на него от собственных людей подобно второй волне жара.

Другие торговцы сняли ведро с шеста, сняли крышку прямо на дороге, что глупо, подумал Цзыцзи. Они начали поочередно орудовать черпаком на длинной ручке. Когда сняли крышку с ведра, донесся запах сладкого, светлого вина. Но, возможно, это разыгралось его воображение.

Шесть человек пили быстро (слишком быстро, как подумал Цзыцзи, в жаркий день) и покончили с вином в мгновение ока. Последний человек поднял ведро обеими руками и поднес к лицу. Цзыцзи видел, как вино течет по его подбородку. Они даже не выплеснули немного вина в качестве подношения духам этого места.

Цзыцзи все это не нравилось. «Быть начальником не всегда так приятно, как все думают», – решил он.

Затем, пока продавец вина тщательно еще раз пересчитывал монеты, которые ему дали, Цзыцзи увидел, как один человек из другой группы торговцев проскользнул за спину продавца и, смеясь, снял крышку со второго ведра.

– Пять монет за пять черпаков! – крикнул он и окунул черпак в ведро.

– Нет! – закричал мальчик. – Мы не так договаривались!

Смеющийся торговец поднял тяжелое, уже открытое ведро и неуклюже побежал с ним к лесу. Вино расплескивалось на землю, как с сожалением заметил Цзыцзи.

– Дайте ему пять монет! – крикнул этот человек через плечо. – Это больше, чем он заслуживает.

– Нет! – снова закричал продавец вина. – Вы меня обманули! Мы с родными будем поджидать вас на обратном пути!

«Это реальная угроза», – подумал Цзыцзи. Кто знает, сколько у него родственников, сколько друзей они приведут, а торговцам придется возвращаться домой по этой дороге. В самом деле, они идут на ту же шелковую ферму, что и продавец вина. Человек, бегущий с ведром, сделал ошибку.

– Неси его назад! – крикнул их предводитель, очевидно, он пришел к такому же выводу. – Мы не станем его обманывать.

«Мы не рискнем его обманывать» – правильнее было бы сказать, уныло подумал Цзыцзи. Он заметил, как убегающий парень быстро отхлебнул из второго ведра. Теперь он неохотно принес его обратно из лесной тени – оттуда, где они все должны были пить вино, медленно, укрывшись от солнца.

– Всего еще один черпачок! – сказал он, снова опуская свой черпак в ведро.

– Нет! – опять крикнул мальчик, подбежал и выбил ладонью черпак из руки похитителя. Черпак упал в вино; он достал его и сердито отбросил в сторону.

– Оставь его в покое, – сказал предводитель. – Мы честные люди, и я не хочу, чтобы нас поджидала засада, когда мы завтра пойдем домой!

Последовала короткая пауза.

– Двадцать пять монет за то, что осталось в этом ведре! – внезапно крикнул судья Цзыцзи. – Я держу их в руке!

Мальчик повернулся к нему. Это была неслыханная сумма. Она ставила их в разряд людей, которые рискуют нести с собой много денег, если могут позволить себе такую безрассудную трату.

Но Цзыцзи теперь уже очень хотелось пить, и он заметил кое-что. Существовала возможность, что второе ведро отравлено, а первое оставалось чистым, хитрости ради. Но человек только что пил из него, и он стоял перед ними, смеясь, довольный собой.

– Да, мы тебе заплатим, – сказал Цзыцзи, приняв решение.

Он не хотел, чтобы его убили собственные люди, и ему очень хотелось выпить ковшик-другой этого вина. Он прибавил:

– А завтра ты можешь отнести на шелковую ферму два ведра и предложить им их даром, а не за десять монет. Они простят тебя, и ты это знаешь. А теперь тебе надо развернуться и идти домой.

Мальчик уставился на него. Потом кивнул головой.

– Ладно. За двадцать пять. Деньги вперед.

Люди Цзыцзи радостно завопили. «Первый радостный звук за весь день», – подумал он. Судья поспешно сунул руку в недра своей одежды и отсчитал монеты (и одновременно показал свой слишком толстый кошелек). Все остальные встали и смотрели, как он кладет деньги в ладонь продавца вина.

– Ведро ваше, – сказал мальчик. – Ну, вино ваше. Мне нужно ведро.

Один из солдат Цзыцзи взял его и, выказав больше здравого смысла, чем другие торговцы до него, отнес его в тень. Другой бросился доставать из тюков на одном из осликов два черпака. Они столпились вокруг ведра.

Сделав над собой почти сверхчеловеческое усилие, стараясь проявить сдержанность руководителя, Цзыцзи остался стоять на месте.

– Оставьте мне два последних черпака! – крикнул он. Интересно, завоюет ли он этим хоть какое-то их расположение.

Он сомневался, оставят ли они ему два черпака.

Другой отряд отошел на свою сторону дороги, громко болтая и смеясь: они пережили приключение и очень быстро выпили вино. «Наверно, теперь они уснут», – подумал Цзыцзи.

Продавец вина отошел от обеих групп и присел тень, в ожидании своего ведра. Ему только что облегчили дневной труд. Он сможет повернуть обратно и уйти домой.

Цзыцзи наблюдал, как его люди окружили вино и пьют слишком быстро. Судья, как и следовало ожидать, только что выпил третий ковш. Никто не собирался ему возражать. Кроме Цзыцзи, наверное. Он нехотя встал. Его больше обрадовало бы, если бы они сделали все, как положено, и сами принесли ведро с двумя последними черпаками вина своему командиру.

Он вздохнул. В наше время редко поступают, как положено. Они живут в печальном мире. Он бросил взгляд через дорогу, на лес на другой стороне.

Все шестеро торговцев выходили на дорогу. Трое держали в руках мечи. Двое держали свои посохи, как оружие. Продавец вина поднялся на ноги. И не спеша подошел к другим торговцам. Один из них подал ему короткий лук и колчан со стрелами. Это человек улыбался.

Цзыцзи открыл рот и издал предостерегающий крик.

В ту же секунду судья тяжело рухнул на траву. Мгновением позже еще один из людей Цзыцзы сделал то же самое. Потом упал третий.

За ужасающе короткий промежуток времени все они уже лежали на траве, словно одурманенные. «Разумеется, они одурманены», – подумал Цзыцзи. Он оказался один лицом к лицу с семью противниками.

– За это не стоит умирать, – мягко произнес юный продавец вина.

Кажется, он здесь стал самым главным, невероятно. Его лук был нацелен на Цзыцзи. Он прибавил:

– Хотя, если вы настаиваете или считаете, что нет смысла жить дальше, я вас убью.

– Как…? – заикаясь, проговорил Цзыцзи.

– Стрелой, – гладковыбритый человек, который, как казалось раньше, был предводителем торговцев, рассмеялся.

– Нет, Фан. Он спрашивает, как мы это сделали. Это думающий солдат. Некоторые из них думают, – поведение голого по пояс продавца вина изменилось. Он уже не выглядел таким юным.

Цзыцзи посмотрел на них. Он не пил вина, но у него кружилась голова от страха и отчаяния.

Юноша сказал:

– Два черпака. Порошок «шаньбао» был во втором черпаке, когда Лао принес ведро назад и окунул его в ведро, но я не позволил ему пить. Помните?

Цзыцзи помнил.

– Как… откуда вы узнали?

Продавец вина, который не был в действительности продавцом вина, нетерпеливо покачал головой.

– В самом деле? Каждое лето по этой дороге из Сиана отправляется отряд в столицу. Подарки для Кай Чжэня. Вы не думали, что у деревенских жителей хватит ума это понять? Что они дадут нам знать, когда вы выступаете, сколько вас, как вы одеты? За маленькую долю от взятой нами добычи и чтобы отомстить министру, придумавшему программу «Цветы и камни», которая губит людей и уничтожает сельскую местность, чтобы построить сад в Ханьзцине.

«С маскировкой покончено», – подумал Цзыцзи. Он попробовал придумать такую угрозу, которая что-то значила бы для этих людей. Но ничего в голову не приходило.

– Лучше уж вы меня убейте, – сказал он.

Люди на дороге замолчали. Этого они не ожидали.

– Правда? – сказал продавец вина.

Цзыцзи кивнул на судью.

– Полагаю, вы их усыпили, а не отравили? Вон тот возложит вину на меня, когда очнется. Префект ему поверит. Он – гражданский чиновник высокого ранга. А я – простой…

– Солдат, – закончил юноша. У него был задумчивый вид. – Ему не обязательно просыпаться.

Он поднял свой лук и прицелился в лежащего на траве чиновника.

Цзыцзи покачал головой.

– Не надо. Он не сделал ничего плохого. Это была моя ошибка. Если бы мы не пили это вино, вы бы не напали, двенадцать против семи.

– Нет, мы бы напали, – возразил человек с луком. – Половина из вас погибла бы от стрел еще до схватки, и эта половина состояла бы из солдат. От других никакого толку, и вы это знаете. Скажите мне, вы хотите, чтобы он умер?

Цзыцзи покачал головой.

– Мне это не поможет, а он просто жадный, но не злой.

– Они все злые, – сказал один из разбойников. И сплюнул. Продавец вина ничего не сказал.

– Кроме того, – прибавил Цзыцзи, – любой из них расскажет ту же историю, а моим долгом было удержать их от этого вина.

– Мы можем убить их всех, – это сказал не продавец вина, а один из других разбойников.

– Нет, – опять сказал Цзыцзи. – Только меня. Я должен заплатить эту цену. Возможно, меня все равно казнят, если я вернусь. Можно мне минуту помолиться?

На лице у продавца вина появилось странное выражение. Он снова выглядел юным. Он и был юным.

– Нам нет необходимости вас убивать, – сказал он. – Присоединяйтесь к нам.

Цзыцзи уставился на него.

– Подумайте об этом, – продолжал юноша. – Если вы правы, у вас нет будущего в префектуре, в армии тоже, и вас могут казнить. По крайней мере, с нами вы останетесь живы.

– Мне это не нравится, – сказал один из разбойников.

– Почему? – спросил юноша, все еще глядя на Цзыцзи. – Так я пришел к вам, тогда. А как ты стал одним из Болотных разбойников, Куи? Бродил по деревням в поисках честной работы?

Раздался смех.

«По крайней мере, я теперь знаю, кто они», – подумал Цзыцзи. Болотные разбойники были самой большой бандой в Катае южнее Великой реки. Каждый год в Ханьцзин посылали настоятельные просьбы прислать армию, чтобы расправиться с ними. Каждый год эти просьбы игнорировали: шла война, и южные префектуры сами должны были справиться с местными бандитами. «Все это правда», – думал Цзыцзи; для него жизнь в казармах теперь невозможна. Потому что его казнят, или накажут палками и посадят в тюрьму по приказу разгневанного префекта, или просто потому, что теперь ему никогда не видать повышения по службе. Вероятно, его отправят на войну.

Он сказал это вслух.

– Я мог бы пойти на войну с кыслыками.

Юноша кивнул головой.

– Вероятно, они вас туда отправят. Им нужны солдаты. Вы ведь слышали о катастрофе?

Все слышали. Это не было новостью. Армии приказали совершить бросок на север, через пустыню, на Эригайю, в глубину вражеских земель, она состояла из конницы и пеших солдат. Он закончился у стен обнесенного стенами города кыслыков, потому что – кто бы мог подумать! – они не взяли с собой осадных орудий. Они их забыли. Никто не проверил. Это было безумие, совершенно невероятная история, и это было правдой.

«Какая армия могла так поступить?» – спрашивал себя Цзыцзи, когда эта новость дошла до их казарм. Некогда Катай правил всем миром и подчинял его себе. Правители всех стран посылали им дары, коней, женщин, рабов.

Линии снабжения их северо-западной армии были перерезаны позади нее. Больше половины солдат погибло во время отступления от Эригайи. Почти семьдесят тысяч человек, как слышал Цзыцзи. Ужасающая цифра. Они убили своих командиров по пути на юг, так сообщали. Съели их, говорили некоторые. Умирающие от голода люди в пустыне, вдали от дома.

А помощник первого министра Кай Чжэнь, который руководил всей этой военной кампанией, получал подарки ко дню рождения от всего Катая, и их должны были доставить во дворец к осени.

– Не возвращайтесь, – сказал юноша с луком. – Нам нужны хорошие люди. Императору надо дать понять, что его слуги и его политика – порочны и беспомощны.

Цзыо Цзызци посмотрел на него. «Жизнь может быстро измениться, – подумал он. – Она может повернуться, подобно мельничному колесу на какой-нибудь одинокой вершине холма в летнюю жару».

– Вы этим занимаетесь? – спросил он, наверное, слишком насмешливо для человека, на которого нацелена стрела. – Посылаете дипломатические ноты императору?

– Некоторые уходят в лес ради денег. Некоторые – ради свободной жизни. Некоторым нравится убивать. Я… некоторые из нас пытаются что-то сказать, да. Если голосов будет достаточно, нас могут услышать.

Цзыцзи посмотрел на него.

– Как вас зовут? – он не совсем понимал, почему он это спросил.

– Жэнь Дайянь, – быстро ответил тот. – Меня называют Малыш Дай.

– Вы не такой уж малыш.

Человек с луком усмехнулся.

– Я был совсем молодым, когда начинал, к западу отсюда. И, кроме того, у меня маленький член.

Другие расхохотались. Цзыцзи заморгал. Его охватило странное чувство.

– Это правда? – спросил он.

– Конечно, нет! – воскликнул один из разбойников. Кто-то громко отпустил грубую шуточку, из тех, какие Цзыцзи слышал от солдат в казармах, слишком долго живших без женщин.

Внутри него что-то изменилось. Как будто ключ повернулся в замке.

– Меня зовут Цзао Цзыцзи, – сказал он. И впервые в жизни прибавил: – Меня прозвали «Цзыцзи – Короткий Хрен».

– Правда? Хо! Значит, мы рождены, чтобы стать компаньонами! – воскликнул человек по имени Жэнь Дайянь. – «Искать и женщин, и вина, и вечно жить»! – это были слова из очень древней песни.

Под раздавшийся после этого смех Цзыо Цзыцзи шагнул на дорогу и стал разбойником.

Удивительно, но он чувствовал себя так, словно возвращается домой. Он посмотрел на юношу – Жэнь Дайянь был наверняка лет на десять моложе его самого – и понял в тот же момент, что будет следовать за этим человеком всю жизнь, пока один из них или они оба не умрут.

Глава 4

Она заставила себя подождать прежде, чем попытаться снова, она стремилась обрести внутреннюю гармонию, сидя неподвижно за письменным столом. Первые три попытки написать письмо ее не удовлетворили. Она сознает, что напряжение, страх, важность того, о чем она пишет, влияет на мазки ее кисти.

Этого нельзя допустить. Она делает глубокий вдох, устремив взгляд на дерево хурмы во дворе, которое ей всегда нравилось. Сейчас раннее осеннее утро. За окном, в поселке, стоит тишина, несмотря на крайнюю скученность живущих на этом участке земли, отданном членам императорской семьи.

Она одна в доме. Муж уехал на север, на поиски могильных плит, которые можно приобрести или скопировать с них надписи, бронзовых изделий, предметов искусства для их коллекции. Теперь это уже коллекция; она начинает приносить им известность.

Ци Вай снова отправился на границу, к землям, которыми уже давно владеют сяолюй. Все должно пройти хорошо. Между ними мир, мир, который они каждый год покупают. Отец мужа рассказал им, что большая часть их серебра возвращается обратно через торговлю в выделенных для этого приграничных торговых городах. Он одобряет эти выплаты, хотя если бы и не одобрял, то не признался бы в этом. Члены императорской семьи живут осторожно, под надзором.

В отношениях с сяолюй император Катая – по-прежнему «дядя», император сяолюй – его «племянник». Дядя милостиво посылает племяннику «подарки». Это обман, учтивая ложь, но ложь может играть важную роль в этом мире. Линь Шань это уже поняла.

Мир – ужасное место.

Она мысленно укоряет саму себя. Горькие мысли не принесут спокойствия. Она провалила первую попытку написать письмо не только из-за нервных движений кисти, но и из-за слезы, упавшей на бумагу, из-за которой мазки кисти в слове «советник» расплылись и потекли.

На столике лежат «четыре сокровища каллиграфии»: чернильный камень, чернильная палочка, бумага и кисти. Муж привез ей красный чернильный камень и подарил на праздник Нового года. Камень красивый, древний, времен Четвертой династии, как он считает.

Но для этого письма она пользуется своим собственным камнем, первым чернильным камнем, полученным в детстве. Она думает, что в нем, возможно, скрывается какая-то магия, духовная сила, и приготовленная из него тушь придает написанным иероглифам больше убедительности.

Ей это необходимо, иначе сердце у нее разорвется.

Она снова берет полочку, наливает воды из стакана в углубление чернильного камня. Эти движения она совершает всю жизнь, они уже стали ритуалом. Она трет камень чернильной палочкой, левой рукой, как ее учили (отец научил).

Она точно знает, что хочет сказать в этом письме, сколько иероглифов написать, сколько туши ей нужно. Всегда надо приготовить немного больше чем необходимо, так ее учил отец. Если тебе придется натирать снова, чтобы закончить, текстура иероглифов в конце письма будет отличаться от тех, что в начале, а это недостаток.

Она кладет чернильную палочку. Берет кисть в правую руку. Окунает ее в тушь. Для этого письма она использует кисть из заячьей шерсти: эта кисть выводит самые точные иероглифы. Шерсть овцы дает более жирные штрихи, но хотя ей нужно в этом письме выразить уверенность в своей правоте, это все-таки просьба.

Она сидит так, как положено. Принимает положение «запястье на подушке», левая рука лежит под правым запястьем, поддерживая его. Ее иероглифы должны быть маленькими и точными, а не крупными и напористыми (для этого она должна использовать положение «приподнятого запястья»). Письмо будет написано официальным почерком. Разумеется.

Кисть пишущего – это лук воина, иероглифы, которые она создает, – это стрелы, которые должны попасть в цель на листе бумаги. Каллиграф – это лучник или генерал на поле боя. Кто-то так написал, давным-давно. Именно так она чувствует себя сегодня утром. Как на войне.

Ее кисть стоит вертикально, прямо над бумагой. Каждый палец играет свою роль. Она крепко держит кисть; силу руки и запястья необходимо контролировать, они должны двигаться уверенно.

Контроль и уверенность. Плакать нельзя. Она снова бросает взгляд в окно. Во внутреннем дворе показался один слуга, он подметает в утреннем свете. Его метла – это другая кисть.

Она начинает.

* * *

Его зрение стало большим препятствием. Он с трудом засыпал в последние ночи и не гулял, как прежде, но что делать старому человеку? От слишком большого количества вина у него начиналась головная боль, она начиналась еще во время того, как он пил, даже не могла вежливо дождаться утра. Такие грустные вещи – пример того, что время делает с людьми, когда волосы седеют, а рука с мечом подводит тебя, как писал один поэт.

Первый министр Катая никогда не держал в руках меч. Сама мысль об этом ненадолго его позабавила. И высшие придворные чиновники не слишком часто ходили пешком (или совсем не ходили) ни внутри дворца, ни за его стенами. У него был портшез под балдахином, затейливо украшенный позолотой, с мягкими подушками, и носильщики, которые несли его, куда нужно.

И он мог уничтожать людей, не прикасаясь к клинку.

Нет, главным физическим недостатком старости стало его слабое зрение. Именно чтение писем, налоговых ведомостей, отчетов из префектур, докладных, сообщений от осведомителей было для него трудной задачей. По краям поля зрения каждого глаза появилась дымка, и она ползла внутрь, подобно туману над водой, приближающемуся к земле. Можно сделать из этого образа символ для поэмы, но только если хочешь сообщить другим о том, что происходит, а он этого не хотел. Это небезопасно.

Сын помогал ему. Сын редко отходил от него, и они придумали приемы, помогающие скрыть его дефект. Важно, чтобы при дворе тебя не считали старым и немощным, не догадались, что ты даже не можешь по утрам читать документы, присланные гражданскими чиновниками.

Он даже почти верил, что некоторые из тех, кто был бы рад его уходу, намеренно писали теперь мелко, чтобы он проявил свою слабость. Если бы они так поступали, это было бы умно, он и сам когда-то мог так поступать. У него осталось мало иллюзий. Императоры капризны, непостоянны. На власть нельзя полагаться.

Хан Дэцзинь, все еще первый министр мудрого и славного императора Вэньцзуна, часто подумывал об отставке.

Он сам много раз за эти годы просил у императора позволения уйти на покой, но то были уловки, способ противостоять оппозиции при дворе. «Если мудрый император считает, что его слуга заблуждается, то я прошу позволения удалиться с позором».

Он был бы шокирован, если бы эти его просьбы были удовлетворены.

Позже он начал гадать, что произошло бы, если бы он повторил свою просьбу. Времена изменились, люди изменились. Долгая война с кыслыками складывалась неудачно. Император до сих пор не знал размеров этого бедствия. Если он когда и узнает, могут быть – и будут – последствия. Их необходимо предотвратить. Это выполнимая задача, есть способы, но Дэцзинь понимал, что он уже не тот, каким был еще три года назад.

Если на него возложат вину за войну – а это возможно – это почти наверняка будет означать позор и отставку (или еще хуже). В этом случае помощник первого министра, Кай Чжэнь, наверняка станет его преемником. И будет править Катаем, тем более что император предпочитает рисование, каллиграфию (его собственная каллиграфия повсеместно считалась самой элегантной в мире) и роскошный сад, который он создает к северу и к востоку от своего дворца.

Сад («Гэнюэ») и сеть «Цветы и камни», созданная для снабжения этого сада, были идеей Кай Чжэня. Блестящей идеей во многих отношениях. Дэцзинь сначала одобрил ее и воспользовался преимуществами, которые давало временное отвлечение внимания императора. Теперь, возможно, придется за это заплатить.

Вопрос в том, кто будет платить?

«Помощник министра Кай, вероятно, считает, что это он сейчас правит», – с насмешкой подумал Дэцзинь. В конце концов, между ним и императором стоит только старый, почти слепой человек. Хотя Чжэнь говорит, что почитает своего начальника за то, что тот начал политику реформ, Хан Дэцзинь почти не сомневался, что более молодой помощник теперь считает старшего министра слабым, увязшим в старых приемах ведения дел.

«Старые приемы, такие как сдержанность, учтивость, уважение», – подумал Дэцзинь все еще с насмешкой. Он разбогател у власти, привык к своему положению, к тому, что внушает страх, но он не стремился к высокому рангу с намерением стать богатым.

Он понимал свои разногласия с Си Вэньгао и другими консерваторами как битву за то, чем должен стать Катай, чем ему необходимо стать ради блага империи и ее народа. Это была благочестивая, оправдывающая его мысль, и он это понимал, но она, как говорил себе Хан Дэцзинь, также была правдой.

Он покачал головой. Его сын взглянул на него – смазанная, движущаяся фигура, – потом снова занялся своей стопкой документов. «Горечь не приносит пользы, – напомнил себе Дэцзинь. – Ты совершал ошибки, если именно это толкало тебя вперед. Ты говорил, не обдумав хорошенько слова, о которых мог потом пожалеть». Он часто провоцировал своих соперников на подобную опрометчивость. Умел использовать гнев, страсть, ярость других людей.

Освещение было хорошим сегодня в их кабинете, здесь, на западной стороне главного внутреннего двора дворца. Еще во времена Девятой династии, в Синане, до того, как он пал и был разрушен, в распоряжении правительственных чиновников было целое дворцовое здание: Двор пурпурного мирта.

Здесь, в Ханьцзине, при всем его великолепии, для этого просто не хватало пространства. Пространство – вот часть того, что они потеряли по всей империи, а не только в многолюдной столице. Они потеряли земли на севере, на северо-западе, потеряли защиту Длинной стены, потеряли дань, потеряли доступ к торговым путям на запад (и контроль над ними!) и те богатства, которые они приносили год за годом.

В Ханьцзине и у его стен жило более миллиона душ – в местности, которая была лишь малой долей того, что входило в Синань триста лет назад.

Если вы пойдете к развалинам старой столицы, войдете через разбитые ворота, остановитесь среди сорняков и травы, и обломков камней, услышите крики птиц и увидите диких зверей, бродящих среди того обширного пространства, которое когда-то было имперский дорогой, шириной почти в пятьсот шагов… то вас можно простить, если вы подумаете, что главная магистраль Ханьцзиня, ведущая от этого дворца к воротам, была…

Ну, если точно, то она имеет в ширину восемьдесят шагов.

Он приказал ее измерить вскоре после того, как прибыл ко двору, так много лет назад. Восемьдесят шагов – это очень широкая улица, вполне подходящая для процессий и фестивалей. Но это не Синань, не так ли?

И Катай уже не тот, каким был.

«Что с того?» – подумал он тогда, и сейчас так думает, почти всегда. Должны ли они со стыдом склонить голову из-за того, что произошло несколько столетий назад, когда никто из них еще не родился? Вырвать на себе остатки седеющих волос? Сдаться варварам? Отдать им своих женщин? Своих детей отдать им в рабство?

Первый министр с ворчанием отверг эту мысль. Мир приходит к тебе таким, каким приходит, надо довольствоваться тем, что имеешь.

Он увидел, как его сын снова поднял голову от бумаг, над которыми работал. Дэцзинь жестом показал ему: ничего важного, продолжай работать.

На его собственном столе лежало два послания. Их ему вручил сын, без комментариев. Он прочел оба при хорошем освещении. Отличная каллиграфия в обоих посланиях, один почерк ему знаком (и знаменит), второй для него нов.

Письма отчасти были причиной его чувства горечи и ностальгии в ясное осеннее утро. Осень в Ханьцзине – приятный сезон: летняя жара и желтая пыль исчезли, зимний ветер еще не задул. Зацвели сливовые деревья. Впереди веселая череда праздников. Он был не из тех, кто любит смотреть на уличные танцы или процессии с разноцветными фонарями, но любил вино не меньше других и наслаждался праздничной едой, хотя теперь ему необходимо быть осторожным с едой и питьем.

Письма были адресованы ему лично, одно говорило голосом давнего – хоть и непростого – знакомого, другое было написано с чрезвычайной почтительностью и официальным языком. Оба автора выступали просителями по одному и тому же делу. То, о чем они сообщали, рассердило его, так как было для него новостью, этого не должно было произойти.

Никто не говорит, что первый министр Катая должен заниматься судьбой каждого члена оппозиционной фракции. Их слишком много, а у него есть гораздо более важные задачи и обязанности.

Он сам запустил процесс разжалования и высылки проигравшей фракции более двадцати пяти лет назад, ни секунды не сомневаясь в своей правоте. Воздвигли резные стелы, на которые скопировали список, составленный собственноручно новым молодым императором, и написанный его изящной каллиграфией в стиле «тонкое золото», где перечислялись изгнанные. Стелы установили перед каждой управой префектуры в империи. Восемьдесят семь имен в первый раз, сто двадцать девять годом позже. Он помнил эти цифры. Те имена он просматривал сам или выбирал их.

Империя, двор, мир под небесами нуждались в ясности и руководстве после периода беспорядков. Когда-то, возможно, колебания фракций «за» и «против», какофония при дворе была благом, но Хан Дэцзинь был уверен в своей правоте и мудрости своей политики. Он считал тех, кто не соглашался с ним, не просто неправыми, но опасными, угрожающими покою и порядку, и тем переменам, которые необходимы Катаю.

Империи было нужно, чтобы эти люди замолчали и исчезли.

Кроме того, они сами это начали! Консерваторы были у власти в период между смертью последнего императора и совершеннолетием нынешнего, в те годы, когда правила вдовствующая императрица. Они вернули всё обратно и отправили в ссылку сторонников «новой политики» Хан Дэцзиня.

Дэцзинь провел несколько лет, занимаясь сочинением стихов и посылая письма из своего загородного поместья возле Еньлина, изгнанный из дворца, потерявший власть, влияние. Он остался богатым (власть приносит богатство, таков закон природы), никогда снова не почувствовал вкуса лишений, они остались позади, когда он сдал экзамены на степень цзиньши, но находился очень далеко от коридоров дворца.

Потом трон занял император Вэньцзун. Вэньцзун призвал обратно ко двору мудреца Хан Дэцзиня, который был его наставником. Восстановленный в должности первого министра, Дэцзинь обрек консерваторов на ту судьбу, которую они готовили ему и его собственным сторонникам. Некоторые из тех, кого он выслал, были людьми, которыми он восхищался, даже во времена их сражений. Нельзя позволить себе руководствоваться этим, когда ставки так высоки.

Их сослали. За реки, за горы. Иногда они умирали. У реформы всегда были противники – люди, яростно цепляющиеся за старые порядки, то ли по причине искренней веры, то ли потому, что эти старые порядки принесли состояние их семьям.

Неважно почему. Это он уже понял. Когда перекраиваешь империю, нельзя оглядываться назад в поисках интриги, хитрой оппозиции, тревожиться, не заставит ли императора хвостатая звезда однажды, весной или летом, запаниковать, поспешно совершить умиротворяющие обряды – и вернуться прямиком к старым порядкам.

Необходимо было расчистить поле перед собой и не оставить угрозы за спиной. Кометы дважды лишали его власти в молодые годы: один раз при покойном императоре, второй раз при Вэньцзуне. Непредсказуемость – прерогатива сидящих на Троне Дракона. Их верным советникам необходимо ограничивать последствия.

Вот почему идея Кай Чжэня насчет сада императора была такой блестящей. Дэцзинь выделил значительные средства и ресурсы на только что созданную сеть «Цветы и камни». Недостаточные, в данном случае, совершенно недостаточные. Суммы росли. Гэнюэ зажил собственной жизнью. Это происходит со всеми садами, но…

Человеческий труд, необходимый повсюду в империи, и потребовавшийся уровень налогообложения превысили все допустимые пределы. А так как император был в восторге от Гэнюэ, было уже слишком поздно остановиться или уменьшить размах, несмотря на мятежи, вспыхивающие на юге и западе, и рост числа банд разбойников в лесах и на болотах.

Император знал, что ему нужно для сада, и невозможно ответить императору, что он этого не получит. Например, ему понадобились соловьи из Сэчэня, сотни соловьев. Мальчики и мужчины отправлялись туда на охоту, лишая леса всех певчих птиц. Вэньцзун захотел получить гору в качестве символа Пяти священных гор. Ему понадобилось кедровые и сандаловые деревья с юга, мост целиком из золота, переброшенный на остров с павильонами из мрамора, оникса и розового дерева, насыпанный посреди искусственного озера. Он хотел видеть на озере деревья из серебра среди настоящих деревьев.

Иногда ты запускаешь поток событий, подобный реке, и если она разольется или станет слишком полноводной…

Возможно, что-то из того, что он сделал или допустил на протяжении этих лет, было не совсем идеально продуманно и осуществлено. Кто из живых людей (или живших когда-либо) может претендовать на совершенство?

Первый министр Катая поплотнее закутался в свою черную, отделанную мехом накидку. В окно дул ветер, а он теперь слишком легко простужается.

Не так давно он попытался найти что-нибудь хорошее в старении. Решил, что сможет написать (или продиктовать) эссе на эту тему. Лучшее преимущество, которое он смог придумать, – это меньшая зависимость от плотских желаний.

Никто не станет подсылать женщину, чтобы соблазнить его и отвлечь от его целей. Уже не станет. Подумав об этом, он еще раз перечитал второе письмо.

Затем позвал своих носильщиков и отправился на поиски императора.

Император Катая гулял по своему саду. Ему было приятно это делать в любой погожий день, а в этот день осеннее утро было теплым, приближался Праздник двух девяток, девятое число девятого месяца по лунному календарю. Император знал, что, по мнению некоторых из его придворных, ему не следует гулять под открытым небом. Он думал, что им не хватает понимания. Как можно оценивать и исправлять дорожки, тропинки и аллеи сада, если не ходить по ним самому?

Хотя назвать то место, где он прогуливался, «садом» можно было лишь с очень большой натяжкой. Здесь замкнутое пространство было таким необычным и в то же время так хитро устроенным, что невозможно понять, где оно заканчивается, если не подойти к самым стенам, ограждающим его.

Даже на границе сада деревья были высажены очень тесно, чтобы скрыть место, где начинается городская стена Ханьцзиня. Дворцовая стража патрулировала снаружи, там, где ворота сада вели в город или во дворец и его внутренние дворы на западе. Из Гэнюэ этого не было видно.

Он создавал здесь целый мир. Горы и озера тщательно спроектированной формы (которую потом изменили, не считаясь с затратами, после консультации с геомантами). Серпантин тропинок, вьющихся по склонам гор, которые для него возвели, с водопадами, которые можно включать по его желанию. В глубине рощ прятались беседки и павильоны для летней прохлады или расположенные там, куда падал солнечный свет в осенний или весенний день. В каждом из этих строений были приготовлены принадлежности для рисования или письма. Император может пожелать взяться за кисть в любой момент.

Теперь в Гэнюэ появился новый, великолепный, определяющий объект. Скала, такая высокая и широкая (высотой в пятнадцать высоких солдат!), так чудесно изъеденная и покрытая шрамами (ее привезли из озера, как понял император, он понятия не имел, каким образом), что можно было с уверенностью назвать ее воплощением образа одной из Пяти священных гор. Молодой супрефект, служащий неподалеку, узнал о ней – и разбогател, сообщив о ней администраторам сети «Цветы и камни». Он очень внимательно отнесся к выбору места для этой колоссальной скалы, когда ее доставили. Как он понял, произошло несколько несчастных случаев со смертельным исходом в самом Гэнюэ во время установки этой скалы точно на нужное место. Сначала он хотел водрузить ее на холм, из которого она бы вырастала (этот холм они уже насыпали), для большего эффекта. Но потом ее пришлось переместить, после консультации с геомантами Тайного Пути, когда он узнал от них о благоприятных предзнаменованиях.

Вероятно, ему следовало посоветоваться с ними до того, как установить скалу. А, ладно. Решения насчет сада так сложно принимать. Он старался создать отражение Катая, духовный центр своего царства, обеспечить ему прочную благосклонность небес. В конце концов, это долг императора перед своим народом.

Но теперь… теперь она стоит там, где ему нужно. Он сидел в одном из павильонов, сделанном главным образом из слоновой кости, с инкрустацией из зеленого нефрита, смотрел вверх, на свою могучую скалу, и душа его радовалась.

Император Вэньцзун славился способностью к состраданию: известие о смерти тех рабочих – прямо здесь, в его саду – огорчило его. Он понимал, что не должен был знать о них. Его советники ревностно ограждали его от огорчений, которые могли лечь тяжким грузом на слишком щедрое сердце императора. Гэнюэ предназначался для того, чтобы здесь он обрел покой, убежище от забот мира, бременем лежащих на людях, которые несут ответственность.

В своем прославленном стиле каллиграфии, «тонком золоте», император недавно изобрел такой хитрый способ наносить тринадцать мазков кистью в слове «сад», чтобы оно подразумевало нечто большее, чем его первоначальное значение, когда имелся в виду его собственный сад.

Такое изобретение августейшего императора свидетельствует о его утонченности, как сказал один из его ближайших советников, ведь император не стал придумывать или требовать совершенно нового слова для сада, который здесь создавали под его мудрым и благожелательным руководством.

Кай Чжэнь, помощник первого министра, отличается большой прозорливостью, по мнению императора Вэньцзуна. Именно министр Кай, конечно, вместе с евнухом У Туном (недавно назначенным главнокомандующим Армией усмирения, посланной против кыслыков на северо-запад), придумали сеть «Цветы и камни», позволившую создать этот сад. Император не из тех, кто забывает подобную преданность.

По вечерам здесь даже раздавалось пенье соловьев. Некоторые, как это ни печально, умерли прошлой зимой. Этой зимой их собираются попытаться сохранить в помещениях, и министр Кай заверил его, что уже сейчас из теплых краев везут новых птиц, которые украсят его рощи мелодиями юга.

«Красивая фраза», – подумал император.

Первый министр Хан Дэцзинь, его наставник в детстве, давний советник его отца и его самого, стареет. Меланхолия, осенние раздумья. Еще одна печаль в сердце императора. Но так течет жизнь под небесами, как проповедовал Мастер Чо. Кто из людей может избежать своего конца?

Ну, есть способы попытаться это сделать. Император следовал еще одной императорской традиции – принимал ряд снадобий, которые каждый день готовили для него оккультные мастера Тайного Пути. Кай Чжэнь часто и красноречиво выражал надежду, что они окажутся эффективными.

Устраивали также сеансы при свечах, во время которых старший из этих священников (Кай Чжэнь ввел его во дворец) вызывал дух глубокоуважаемого отца Вэньцзуна, который выразил одобрение его мерами управления государством, в том числе созданием Гэнюэ и новой музыкой для проведения имперских ритуалов.

Идея настроить ритуальные инструменты, основываясь на измерении длины среднего и безымянного пальцев, а также мизинца левой руки императора, была, как заявил его отец, продиктована небесной гармонией.

Император Вэньцзун принял это очень близко к сердцу. Он помнил, что в тот вечер чуть не плакал.

По правде сказать, он не обладал талантами человека, имеющего склонность взвешивать вопросы обложения налогами и управления деревнями, решать, состоит армия из наемников или из солдат сельской милиции, выбирать администрацию в стране или давать ссуды фермерам – и требовать их выплат.

Он действительно занимался вопросами для экзаменов кандидатов на степень цзиньши, даже сам придумал некоторые из них. И ему нравилось председательствовать в дни завершающих испытаний, облачившись в церемониальные желтые одежды.

Он был талантливым художником и каллиграфом еще с юности. Этим он славился, в этом достиг больших успехов, задолго до того, как сел на трон. Он знал, кто он такой, никогда не претендовал ни на что другое. Он хотел занять Трон Дракона, потому что трон существовал и по праву принадлежал ему, но его увлечения лежали в другой области.

Несомненно, он выполнил свой долг в качестве императора. Он произвел на свет сыновей (много сыновей) и заставил их изучить Путь и учение Мастера Чо. Он удовлетворял женщин императора, по одной каждое утро, по две за ночь, в соответствии с очередностью, представленной ему Распорядителем внутренних покоев, послушно отказывая себе в оргазме, за исключением (как ему рекомендовали) тех случаев, когда ему приводили самых невинных и молодых из его женщин. Таким образом, как советовали проповедники Тайного Пути, женская сущность его жен и наложниц будет поддерживать его сущность, а не истощать ее.

Это также было грузом и ответственностью. Его сила – это сила Катая. Его добродетель – это добродетель империи.

Он тщательно совершал все императорские обряды.

Он вернулся к курсу правления своего отца после прискорбного периода правления его матери. Потому что ему объяснили, что его отец мечтал начать войну против неблагодарных кыслыков на северо-западе, и он спрашивал о ней время от времени. Но императору важно было иметь достойных доверия и прилежных советников, чтобы дух императора мог цвести и процветать… в величайшем в мире саду под девятью небесами. Благополучие императора, взлет его духа влияет на благополучие и дух Катая больше, чем выполнение всех обязанностей.

Кай Чжэнь сказал так всего несколько дней назад в этом самом павильоне, который теперь Вэньцзун предпочитал всем остальным, так как из него открывался вид на новый камень-гору.

Император намеревался преподнести министру Каю подарок: маленькую картину, которую нарисовал здесь, весенний пейзаж с цветущим бамбуком, иволгой, синими холмами. Помощник первого министра красноречиво выражал свое восхищение этим пейзажем.

Картины императора были самым желанным подарком в Катае.

«Очень жаль, – глядя вместе на картину, говорили они, – что первый министр Хан не может уже ясно видеть детали». Он страдает старческими недугами, так предположил Кай Чжэнь, почти так же, как осень и зима приходят на смену цветущей весне. Сад, подобный Гэнюэ, мог преподать такой урок.

Этот сад – это все утверждали – чудо света, от которого сердце замирает. Он – отражение Катая в миниатюре, как и было задумано. Точно так же, как благополучие императора и правильное поведение неразрывно связаны с сохранением благословения богов на правление, так и императорский сад должен олицетворять размах и равновесие Катая, а также действия, направленные на сохранение этого размаха и равновесия. Так решили его советники.

И это так разумно.

Его страсть к этому ошеломляющему свершению не была притворной, средством уйти от задач и забот. Его труд в саду, его личные указания садовникам и архитекторам лежали в центре – в самом сердце – его долга перед народом!

Так думал император Катая, сидя в лучах утреннего солнца, осенью, в павильоне с видом на свою новую гору. Он уже подумывал о создании новой картины, чувствуя покой в душе и мыслях, когда услышал странный звук со стороны дорожки, где скрытый от его глаз садовник подметал листья. Император взглянул на своих стражников. Они смотрели прямо перед собой, бесстрастно. Он снова услышал тот же звук.

Если император не ошибался, садовник плакал.

Первый министр Хан Дэцзынь нашел императора, как и ожидал, в павильоне возле горы. Однако то, что он увидел, было совершенно неожиданным. Сначала он подумал, что его слабеющие глаза снова подвели его, но когда он осторожно ступил из своего портшеза на ухоженную дорожку, он понял, что это не так.

Император стоял у края павильона. Он не писал, не рисовал, не смотрел на свой камень-гору. Он смотрел вниз, на распростершегося на дорожке человека.

Лежащий на земле человек дрожал от ужаса. Учитывая то, что он явно был простым дворцовым садовником (его грабли лежали рядом с ним), оказавшимся перед лицом самого императора Катая, реального императора, этот страх легко можно было понять. Стражники императора придвинулись ближе. Никто из них не двигался, их руки лежали на рукоятях мечей, лица напоминали лица каменных воинов.

Лицо императора тоже было холодным, как увидел Дэцзинь, когда подошел поближе. Такое выражение не было обычным для Вэньцзуна. Оно могло быть требовательным или невнимательным, но редко сердитым. Он-то знал.

Позже Хан Дэцзинь невольно задумался о том (и даже написал письмо старому другу), как случайные совпадения во времени могут оказать такое сильное влияние на течение событий в мире. Можно подумать, что это вмешательство небес, что подобные моменты вовсе не случайны, или можно считать их указателями на тот предел, который боги поставили власти смертных людей, даже если они мудрецы.

Дэцзинь склонялся ко второй точке зрения.

Если бы он не отправился к императору тем утром с двумя письмами в складках одежды, если бы помощник первого министра оказался рядом с Вэньцзуном в тот момент, когда садовнику велели предстать перед императором, очень важные обстоятельства сложились бы совсем иначе. Он написал об этом в своем письме.

Он выполнил три положенных падения ниц. Император Вэньцзун милостиво разрешил своим старшим советникам не соблюдать придворный протокол в полном объеме, когда они находятся в его саду, но инстинкт подсказывал Хан Дэцзиню, что это важный момент, и он выполнил все три падения ниц. Его мозг работал быстро, несмотря на скованность тела. Он не понимал, что здесь происходит, а ему необходимо было понять.

– Главный советник, – произнес император, – мы рады вас видеть. Мы бы сами послали за вами. Подойдите, – очень официально, в том числе и старый титул. Во всем есть свой смысл для тех, кто умеет его находить.

– Для меня большая честь предвосхитить желание императора, – ответил Дэцзынь, поднимаясь и проходя вперед. – Неужели что-то нарушило спокойствие императора?

Конечно, что-то нарушило, но необходимо было задать вопрос, выслушать ответ и получить возможность разобраться в ситуации.

– Это человек, этот… садовник сделал это, – сказал Вэньцзун.

Дэцзинь видел возбуждение императора, его рука скользила вверх и вниз по колонне из слоновой кости, непрерывно поглаживая ее.

– И ваше милостивое императорское величество позволяет ему жить? Это еще одно свидетельство благосклонного императорского…

– Нет. Выслушай нас.

Император только что перебил его. Это поразительно. Хан Дэцзинь сунул руки в рукава и опустил голову. А потом, слушая, первый министр Катая увидел подобное лучу солнечного света, прорвавшегося сквозь грозовые тучи, сияние открывшейся возможности.

Он потребовал к себе садовника, как рассказал император, из-за расстроивших его звуков рыданий. Задав прямой вопрос, он узнал, что работник льет слезы по сыну, о смерти которого ему только что сообщили. По-видимому, его сын воевал в Армии усмирения, одним из рекрутов, посланных на захват столицы кыслыков на северо-западе.

– Садовник только что сообщил мне, – сказал император, – то, что знает, очевидно, весь Ханьцзинь: некоторое время назад половина армии Катая уничтожена во время отступления от Эригайи. По-видимому, ее плохо снабжали и ею плохо командовали.

Хан Дэцзинь про себя счел удивительным (и совершенно неправильным), что садовник все еще жив, после того как он так много поведал своему императору. Он проявил невыносимую самонадеянность и заслуживал отсечения головы. Куда скатился мир, если садовые слуги так ведут себя? В то же время советник ощутил прилив теплых чувств к человеку, лежащему лицом вниз на земле и потеющему в своей тунике. Иногда случается, что помощь приходит к тебе из самого неожиданного источника.

– Только что командир нашей гвардии подтвердил эти неприятные известия, – сказал император.

Голос Вэньцзуна был тонким и холодным. Он действительно очень разгневан. Стражники смотрели прямо перед собой неподвижным взглядом, по-прежнему готовые броситься на садовника. Дэцзинь точно не знал, кто их командир, у них форма была одинаковой. Даже лица для его слабого зрения казались одинаковыми. Вэньцзун предпочитал окружать себя стражниками с похожими лицами из соображений гармонии.

По-видимому, командир, кто бы им ни был, действительно подтвердил то, что сказал садовник. Это не было новостью. Первые сообщения о катастрофе дошли до Ханьцзина в прошлом году. А к этому моменту даже слуги о ней знали.

А император не знал.

Хан Дэцзинь осторожно проговорил:

– Мой господин, это прискорбная правда, что Армия усмирения понесла ужасные потери.

Император Катая мрачно смотрел на него сверху вниз. Император был высоким мужчиной и стоял на три ступеньки выше, в павильоне. У него за спиной находился столик для письма и сиденье. Скала, которая погубила поля и убила столько человек (об этом не говорилось), возвышалась сзади, освещенная солнцем, великолепная. Дул легкий ветерок.

– Вы знали об этом, советник?

Возможность. И необходимость крайней осторожности. Но Хан Дэцзинь долго пробыл при дворе, на вершине всех возможных достижений. Сюда не приходят и здесь не выживают, если не знают, как справляться с подобными моментами.

– Знал, потому что сумел узнать из своих собственных источников, небесный повелитель. Военные донесения приходили к помощнику первого министра. Он пока не предъявил их совету или двору. Император помнит, что ответственность за Армию усмирения под командованием евнуха У Туна была возложена непосредственно на защитника и покровителя генерала У, министра Кая. Это сделано по просьбе самого Кай Чжэня, и я не возражал. Поэтому мне не пристало принижать достойного Кай Чжэня, сообщая императору о трагедии до того, как он… сам решит сделать это.

«Решит сделать это», – удачно сказано, подумал Хан Дэцзинь. Как и выбор слова «принижать».

Все, что он сказал, было правдой. Просто это не было главной правдой. Конечно, Дэцзинь узнал, что случилось, как только пришло известие; конечно, он не принес это известие императору… но таково было общее тайное соглашение между всеми, кто правил Катаем при этом дворе.

Катастрофа у Эригайи могла погубить их всех, если Вэньцзун воспримет ее определенным образом. Все они высказались за эту войну, по разным причинам. Этот кошмар мог погубить все – реформы, их собственное положение. Он мог вернуть назад консерваторов! Си Вэньгао! Братьев Лу!

Вести такого сорта способны были это сделать. Очень большая экспедиционная армия, посланная взять столицу варваров, но не обеспеченная снабжением… и забывшая осадные орудия для действий после прибытия к стенам города.

Что грозит тем, кто за все это отвечает? Какой вид казни сочтут соответствующим прегрешению, даже если генерал этой армии – любимый императором У Тун, который придумал сеть, создавшую этот сад?

Сам У Тун, очевидно, сбежал на юг впереди армии. Он все еще находился на западе, держался подальше от двора. Он все еще жив. Посылает произведения искусства и деревья для Гэнюэ.

До Дэцзиня доходили тревожные слухи о том, что во время отступления через пустыню, подвергаясь нападениям варваров на всем пути на юг, умирающие от голода и сходящие с ума от жажды солдаты Катая начали убивать своих командиров и пить их кровь.

Жители сельской местности поедали друг друга (и своих детей) во время страшного голода; это была печальная правда жестокого мира. Но чтобы в катайской армии полностью исчезла дисциплина? Это внушало ужас. Это заставляло вспоминать все рассказы о том, что армии – и их генералы – могли натворить, если их не держать в узде, не контролировать.

В каком-то смысле лучше иметь такого неумелого, самодовольного, жадного генерала, как У Тун, чем какого-нибудь блестящего военачальника, любящего своих солдат. Его солдат. Не солдат императора.

Этот выбор из двух зол, как подумал Хан Дэцзинь, стал особенностью этой династии, и они все в нем участвовали здесь, при дворе.

Твои мысли принадлежат только тебе. А его слова, под холодным взглядом императора сверху, были такими:

– Смиренно прошу простить, небесный повелитель. Меня глубоко огорчает, что безмятежность этого сада нарушают подобные вещи. Следует ли мне избавить ваше императорское величество от присутствия этого садовника? Его нужно наказать, разумеется.

– Садовник останется, – произнес Вэньцзун. Слишком категорично. Этот момент не обрел равновесия. – Его сын погиб. Он не будет наказан. Он только сказал нам правду, – он помолчал. – Мы послали за Кай Чжэнем.

Когда первый министр это услышал – просто имя, без титула, – ему понадобилось все его самообладание, чтобы скрыть улыбку.

Для надежности он опустил голову, словно в знак покорности перед величием воли императора. Выдержав точно отмеренную паузу, он тихо произнес:

– Если высокочтимый помощник первого министра скоро присоединится к нам, возможно, мой господин, милостиво поможет своему слуге, просмотрев два письма, которые я получил сегодня. Каллиграфия обоих просто великолепна.

Он первым подал второе письмо – то, штрихи кисти которого не покажутся императору знакомыми.

Он все еще знал, как говорить с Вэньцзуном. Конечно, знал. Он учил его в детстве.

Император протянул руку и взял письмо из его руки. Небрежно просмотрел, потом вгляделся более внимательно. Сел за темно-зеленый мраморный письменный стол и прочел.

Потом поднял взгляд.

– Этот почерк отражает сильную натуру. Человек с убеждениями и цельным характером.

Это надо было произнести быстро, чтобы император не подумал, будто его обманули:

– Это писала женщина, милостивый повелитель. Я тоже был очень удивлен.

В менее важный момент выражение лица Вэньцзуна могло бы его отвлечь. Освещение было хорошее, и он стоял достаточно близко – Дэцзинь еще кое-что видел.

Рот императора приоткрылся над тонкой, темной бородкой, словно он хотел что-то воскликнуть. Потом он его закрыл и вернулся к письму от госпожи Линь Шань, дочери придворного Линь Као.

Воцарилась тишина. Дэцзинь слышал шелест листьев на деревьях, пенье осенних птиц и испуганное дыхание садовника, все еще лежащего лицом вниз на дорожке, все еще дрожащего.

Хан Дэцзинь смотрел, как читает император, видел, как он наслаждается мазками кисти, видел его улыбку, – потом на лице отразилось изумление, потрясение. По этим двум выражениям, которые сменили друг друга на лице императора, он понял, что победил. В жизни еще остались удовольствия – маленькие и большие.

Вэньцзун поднял взгляд.

– Мазки ее кисти одновременно сильные и изящные. Для нас это неожиданно.

Дэцзинь знал, что таким будет его первое замечание. Мужчины – это мужчины, их страсти просвечивают сквозь оболочку.

Он почтительно кивнул, ничего не сказал.

Император снова посмотрел на письмо, потом опять на Дэцзиня.

– А второе письмо? Вы упомянули два письма?

– Второе от Си Вэньгао, мой повелитель. Он присоединяется к ее прошению.

– Ваш старый враг пишет вам письма? – с легкой улыбкой спросил император.

– Мой старый оппонент, небесный повелитель. Я питаю к нему слишком большое уважение, как и император, насколько мне известно, чтобы называть его врагом.

– Он изгнал вас, когда был у власти, а вы, в свою очередь, отправили его в ссылку.

– В его собственный дом, мой повелитель. Прочь из двора, где его агитация наносила вред империи. Но не…

– Но не на крайний юг, – император поднял письмо. – Не на остров Линчжоу. Что сделал этот человек, Линь Ко, почему это стало и его судьбой?

Настоящий подарок. Мир может подарить счастливый случай, и просто стыдно не сорвать его с ветки, как зрелый плод.

– Если верить дочери и Мастеру Си, а я им верю, он навестил Си Вэньгао в Еньлине, чтобы подарить написанную им книгу о садах.

– О садах?

Это часть подарка, конечно, часть того плода, который висит на сливовом дереве этого осеннего утра.

– Да, мой повелитель. Но это произошло в тот день, когда Лу Чэнь приехал в Еньлин попрощаться со своим наставником перед тем, как отправиться на Линчжоу, в свое изгнание. Это было много лет назад. Но приказ о ссылке Линь Ко отдан только что.

– Лу Чэнь. Еще один ваш враг.

– Еще один человек, чьи взгляды я считал неверными и опасными. Мой повелитель, у меня в спальне лежат его стихи.

Император кивнул головой.

– И этот Линь Ко сейчас сослан в Линчжоу? За свой визит к Си Вэньгао?

– Много лет назад. В неудачное время. Император читал письмо – он привез свою юную дочь посмотреть на пионы. И подарить свою книгу о садах Мастеру Си.

– Ах, да. Мы теперь вспомнили. Мы знаем эту книгу, – сказал император Катая.

Еще одна слива упала прямо в руки.

– Я этого не знал, небесный повелитель. (Это было правдой.)

– Он прислал ее нам в подарок, когда закончил писать. Мы ее просмотрели. Замысел хороший, книга искусно составлена. Нет видения духовной природы садов, но подарок очарователен. Кажется, он упоминал в ней сад Си Вэньгао.

– Мне тоже так кажется, повелитель.

– И он поехал, чтобы подарить ему книгу?

– Возможно также для того, чтобы представить свою дочь.

При этом напоминании Вэньцзун снова посмотрел на письмо.

– Очень необычно, – сказал он. И поднял взгляд. – Конечно, женщине не следует так писать.

– Да, мой повелитель. Конечно, не следует. Это, как вы сказали, очень необычно. Я думаю, отец сам ее учил, а потом нанял других учителей. (Си Вэньгао в письме рассказал об этом.)

– Неужели? Это делает его человеком, ведущим подрывную деятельность?

Неожиданный вывод. Всегда следует быть настороже. Здесь таится так много опасностей.

– Может быть, мой повелитель. Но я скорее думаю, что это делает его внимательным отцом.

– Тогда ему следовало позаботиться о ее замужестве.

– Она замужем, мой повелитель. За Ци Ваем, членом императорского клана. Шестой степени. Си Вэньгао написал об этом.

Настороженный взгляд. Императоры становились внимательными при упоминании об императорском клане.

– Почетный брак.

– Разумеется, мой повелитель.

Снова пауза. Все еще слышалось прерывистое дыхание садовника. Дэцзинь почти желал, чтобы этого человека здесь не было, но понимал, что он теперь может понадобиться в любой момент.

Император сказал:

– Мы находим это обращение подобающим хорошей дочери и убедительным, мазки ее кисти пробуждают чувства.

– Да, мой повелитель.

– Почему наш советник отправил такого простого человека на остров Линчжоу?

Словно он надкусил сливу, прокусил ее тугую, крепкую кожицу, таким ярким и сладким был привкус.

– Увы, я не могу на это ответить, к своему стыду. Я ничего не знал об этом, пока мне не принесли эти письма сегодня утром. Я позволил министру Каю распоряжаться судьбой оставшихся членов фракции консерваторов. Он просил об этой ответственности, а я был слишком добросердечным и не смог ему отказать. Признаюсь, возможно, я ошибся.

– Но Линчжоу? За визит к человеку, чей сад он описал в книге? Нам говорили… как мы понимаем, это неприятное место – остров Линчжоу.

– Я тоже так понимаю, мой повелитель.

Дэцзинь еще не успел договорить, как ему в голову пришла одна мысль. А потом еще одна, более глубокая, вслед за первой.

Не успев проявить осторожность и сдержаться, он высказал первую мысль:

– Можно было бы счесть жестом сострадания со стороны императора, если бы поэту Лу Чэню позволили теперь покинуть этот остров, августейший повелитель. Он уже прожил там некоторое время.

Вэньцзун взглянул на него.

– Так он именно там? Лу Чэнь?

Очень возможно, что император забыл.

– Там, небесный повелитель.

– Он был предводителем той фракции. Вместе с Си Вэньгао. Вы сами его отправили в ссылку, разве не так?

Он ответил быстро:

– Да, в первый раз. На юг от Великой реки. Но когда он продолжил писать свои политические стихи и они ходили по стране, ему было приказано отправляться дальше. Он… непокорный человек.

– Поэты могут создавать трудности, – произнес император задумчиво. Он был доволен собственным замечанием, Дэцзинь услышал это в его голосе.

– Я не приказывал сослать его на Линчжоу, мой повелитель. Я предлагал – за горы. Отправить его на остров было решением советника Кая. Он также приказал собрать и уничтожить его произведения.

– И все же вы храните кое-какие из них у себя в спальне, – император улыбнулся.

Осторожная пауза. Печальная улыбка.

– Храню, мой повелитель.

– И мы тоже. Возможно, – произнес император Катая, улыбаясь еще шире, – нас самих следует отправить в ссылку.

Один из императорских стражников позже это вспомнит.

– Мы вспоминаем его строчки, – прибавил Вэньцзун. – «Мудрецов полон двор императора, так почему же дела идут все хуже?\Лучше бы мне умереть, стать невестой речного бога». Вы знаете эту поэму?

– Знаю, высокочтимый повелитель, – конечно, он ее знал. Это был камень в его огород.

– Это было во время разлива Великой реки, не так ли?

– Да.

– Мы послали помощь, разве не так?

– Послали, мой повелитель. И очень щедрую.

Император кивнул.

Они услышали какой-то шум. Дэцзинь сам удивлялся, насколько острее стал его слух, когда ухудшилось зрение. Он оглянулся. И увидел приближающуюся фигуру Кай Чжэня, он шел пешком по дорожке со стороны ворот дворца. Ему было видно, как этот человек заколебался, когда увидел Дэцзиня и какого-то человека, лежащего лицом вниз на дорожке перед императором.

Однако колебался он совсем недолго, почти не замедлил шаг, этого можно было и не заметить, если не ожидать этого. Помощник первого министра был таким же гладким, таким же отполированным, как зеленый нефрит, изготовленный самыми лучшими ремесленниками Катая, мастерами своего дела, в соответствии с традициями, насчитывающими тысячу лет.

Потом, когда его несли обратно во дворец, первый министр Хан тщательно обдумывал то, что только что произошло. Оказавшись опять в своем рабочем кабинете, в окружении документов и свитков, с многочисленными лампами, зажженными, чтобы ему лучше было видно, он поговорил со своим сыном и отдал распоряжения: защитить одного человека и найти и казнить садовника.

Этот человек слышал слишком много, лежа на земле во время разговора до и после появления Кай Чжэня в павильоне. Он был необразованным, но не немым, а времена сейчас опасные.

Через несколько дней он узнал, что того человека не нашли. Очевидно, он не был глупцом. Оказалось крайне трудно даже установить его личность. Разумеется, никто из них в то утро не спросил, как его зовут, а, как сообщили первому министру Хану, в саду императора работало четыре тысячи шестьсот человек.

В конце концов, установили, при помощи записей надсмотрщиков, кто он такой – выходец с севера. Стражники, посланные в его жилье, нашли его пустым, со следами поспешного отъезда. Ну, они знали, что отъезд был поспешным. Садовник исчез, его жена и ребенок исчезли. Никто из соседей не знал, куда они отправились. Он был неразговорчивым человеком. Северяне обычно неразговорчивы.

В доме за стенами города жил его взрослый сын. Его допросили. Он не знал, куда уехали его родители и младшая сестра, по крайней мере, он так утверждал до самого конца, пока не умер во время допроса.

Это вызвало разочарование.

Занимая высокий пост (так много лет), он иногда вынужден был (и ему еще придется) делать неприятные вещи. Совершать поступки, несовместимые с философскими идеалами. Необходимо в такие моменты помнить о своем долге перед империей, о том, что слабость власти может погубить покой и порядок.

Как бы ни было трудно для добродетельного человека приказать убить человека только за то, что он слышал чью-то беседу, еще труднее обнаружить, что отданный приказ не выполнен.

Он также думал о стражниках императора, которые стояли там в то утро. Они были доверенными фаворитами императора, всегда рядом с ним, таких людей нельзя приказать казнить. Будут последствия. Вместо этого он повысил их в звании.

Приходится делать то, что в твоих силах.

Глава 5

– Помощник министра Кай, – произнес император Катая в своем саду в то утро, – мы недовольны.

Кай Чжэнь, стоя внизу на подметенной дорожке, огорченно склонил голову.

– Мой повелитель, я живу для того, чтобы исправлять все, что служит причиной вашего неудовольствия, любые ошибки, которые совершают ваши слуги. Вам стоит только сказать мне о них!

Лицо Вэньцзуна оставалось холодным.

– Мы считаем, что именно ошибки помощника первого министра нарушили покой нашего утра.

Даже слабое зрение Дэцзиня не помешало ему заметить, как взгляд Чжэня метнулся к нему, потом обратно к императору. «Потанцуй немного», – подумал он. Недостойное злорадство, наверное, но у него были на то причины.

Он смотрел, как Кай Чжэнь упал на колени. Дэцзинь позавидовал легкости его движений. Борода и волосы помощника первого министра все еще оставались черными, спина прямой. И зрение, несомненно, оставалось острым.

Вэньцзун нетерпеливым жестом велел ему встать. Чжэнь постарался помедлить несколько мгновений, после того, как встал, постоял с опущенной головой, спрятав руки в рукава в знак покорности. «Интересно, – подумал Дэцзинь, – дрожат ли они?» Может быть.

Глядя вниз, на ровный гравий дорожки (и на лежащего на ней садовника), Чжэнь сказал:

– Наша судьба – в руках императора, всегда. Горе мне, если я допустил ошибку на службе вам.

– Излишнее усердие, – ответил император Вэньцзун, – может быть не меньшей ошибкой, чем пренебрежение.

Хан Дэцзинь моргнул. Это была элегантная фраза. Вэньцзун умел удивлять. Но не стоит размышлять о пренебрежении своими обязанностями самого императора – эта привычка позволила Дэцзиню управлять Катаем и формировать его все эти долгие годы.

Кай Чжэнь, гладкий, как самый тонкий шелк, тихо произнес:

– Старание услужить вам действительно могло заставить меня проявить избыток преданности. Я это признаю.

Но Вэньцзун оставался мрачным и резким. Он покачал головой в ответ на эту попытку плавно уйти от темы.

– За что Линь Ко, живущего при дворе господина, сослали на остров Линчжоу?

Дэцзинь почти ощутил облегчение Чжэня. Теперь Чжэнь знал, с чем имеет дело. Пустяковая проблема, ее легко решить.

Помощник первого министра ответил:

– Император так милостив! Он собственноручно вникает в мелкие вопросы государства! Его слугам остается лишь покорно склонить головы!

Его голос был густым и звучным. Красивый мужчина. Никто бы не сказал того же о Хан Дэцзине, даже когда тот был молод.

– Мы видели прошения в защиту этого придворного. Мы желаем знать, почему наша известная всем добросердечность в этом случае скомпрометирована.

Теперь вопрос предстал в ином свете. Видно было, что Чжэнь обдумывает положение. Он прочистил горло.

– Небесный повелитель, конечно, в задачу ваших слуг входит защищать вас и империю. Так как нам грозит все большая опасность…

– Какую опасность представлял господин Линь Ко, помощник министра Кай?

Снова император перебил его. Он в опасном настроении.

Впервые Чжэнь заколебался, осознав это.

– Я… он был связан с консерваторами, разумеется, мой повелитель. Эта злобная фракция намеревается подорвать спокойствие нашей жизни!

– Он написал книгу о садах Еньлина. Прислал ее нам в прошлом году. Мы ее прочли и одобрили.

«В этот момент, – думал Хан Дэцзинь, молча ликуя, но сохраняя сдержанное выражение лица, – помощнику министра Каю должно показаться, что он понял серьезность момента».

– Мой повелитель, он нанес визит ссыльному Си Вэньгао.

– Это было несколько лет назад! Его многие навещают. Это не запрещено. Он подарил ему экземпляр своей книги. В ней описан сад Мастера Си. Мы еще раз спрашиваем, что такого сделал Линь Ко? В самом деле! Остров Линчжоу?

– Изгнанный поэт был там в тот же день! Они встретились с Лу Чэнем, когда тот ехал в ссылку. Это… это был явный заговор!

Пора заговорить.

– Си Вэньгао, честность которого мы не можем подвергать сомнению, написал письмо, в котором объяснил, что господин Линь Ко понятия не имел о том, что Лу Чэнь там будет. Си Вэньгао пишет, что он горевал о своем друге и попросил Линь Ко прийти в тот же день, чтобы поднять ему настроение. Линь Ко привел свою юную дочь, теперь она жена члена императорского клана. Она пишет то же самое. Какой заговор вы открыли за время, прошедшее после того дня?

Во взгляде, брошенном на него Чжэнем, не было открытой ярости, но этот взгляд мог обдать холодом, если бы он не был его начальником и не привык к таким взглядам за долгие годы. А ведь они еще не добрались до главного в то утро. Он это знал; Чжэнь – нет.

– Си Вэньгао, – сказал Кай Чжэнь, – всю свою жизнь хранил верность своим друзьям и сторонникам.

– И эта черта нас восхищает, – ответил император. Он сделал паузу. – Мы желаем отдать распоряжение по этому делу. Приказ о ссылке Линь Ко должен быть отозван и извещение об этом отправлено ему немедленно. Его следует повысить на два гражданских ранга в качестве возмещения и сделать соответствующие изменения в отношении его пособия и жилья. Пусть его дочь и ее муж явятся к нам в наш сад. Мы желаем познакомиться с этой женщиной. Ее каллиграфия изумительна. С сегодняшнего дня все намеченные имена и наказания, назначенные для оставшихся членов консервативной фракции, должен проверять первый министр. Мы недовольны, помощник советника.

Естественно, Кай Чжэнь снова упал на колени. Прямо рядом с садовником. Он прижался лбом к гравию дорожки.

– Моя жизнь принадлежит вам, небесный повелитель! – воскликнул он.

«Он может быть внушительным, – подумал Дэцзинь, – когда ему приходится употребить свою власть». Это случалось редко. Иногда об этом стоило пожалеть.

Император ответил:

– Оставайтесь на месте и сообщите нам, где находится генерал У Тун, назначенный вами командующим нашими войсками на северо-западе. Объясните, почему он не прибыл ко двору и не рассказал нам, что произошло на войне с кыслыками. Мы узнали сегодня утром от садовника то, о чем, по-видимому, знает весь Ханьцзинь!

Он не старался скрыть свой гнев (он ведь император).

И здесь, конечно, таилась истинная, смертельная угроза этого утра. «Кай Чжэнь сейчас должен это понимать», – подумал Дэцзинь. Его сердце должно сильно биться, пот заливать тело, его кишки, наверное, сжимают спазмы страха.

Он должен понимать, что может потерять всю власть и высокое положение, может даже умереть сегодня. Или отправиться в ссылку на остров Линчжоу.

* * *

В тот же день на острове, что лежит далеко-далеко на юге, за горными вершинами и реками, за рисовыми полями, и болотами, и джунглями, за проливом, где ветер гонит белые барашки волн, почти уже за пределами Катая, – опять возносили молитвы, благодарили богов и молились об окончании летних дождей.

Дожди приносил на Линчжоу западный ветер в третий месяц года, и они продолжались до глубокой осени. Ливни сопровождались удушающей жарой и влажностью, и именно вызванные ими болезни убивали людей, в основном тех, кто родом с севера.

Те, кто родился в прибрежных горах, и коренные жители самого Линчжоу лучше справлялись с болезнью и нервным истощением, приходящими вместе с дождливым летом на остров, который многие считали лежащим на границе с потусторонним миром.

Там водились гигантские змеи. Они не были легендой. Они извивались на грязных деревенских дорогах или вытягивались вдоль капающих водой веток с темными листьями в лесах.

Там водились ядовитые пауки, много разновидностей. Некоторые такие крохотные, что их почти не было видно, когда они убивали. Люди никогда не надевали сразу сапоги или туфли, сначала они их вытряхивали, готовые быстро отскочить в сторону.

Там водились тигры, которых можно встретить только на юге. Их рев иногда заполнял темные ночи острова под тучами или под звездами. Говорили, что этот рев парализует человека, если раздастся слишком близко. Каждый год тигры убивали много людей. Быть осторожным недостаточно, если тигриный бог наметил тебя в жертву.

Там водились призраки, но призраки были повсюду.

На удивительных цветах распускались громадные соцветия, ярко окрашенные, с одуряющим запахом. Но ходить в луга или к опушке леса, чтобы полюбоваться ими, было рискованно, а во время летних ливней просто невозможно.

Даже под крышей, в период самых сильных дождей и ветра жизнь становилась опасной. Фонари сильно раскачивались и гасли. Свечи на алтарях могли упасть. В хижинах случались пожары, когда дождь колотил по крышам и гром возвещал о гневе богов. Можно было сидеть во внезапно наступившей в полдень темноте, сочиняя стихи в голове или читая их вслух, повышая голос, чтобы перекрыть барабанную дробь ливня, своему верному сыну, который сопровождал на край света.

Когда наступало затишье и появлялась возможность писать, Лу Чэнь брал кисть и бумагу, растирал тушь и описывал все в стихах и в письмах на север.

В своих письмах он решительно, с вызовом демонстрировал хорошее настроение. Он понятия не имел, попадут ли письма к адресатам (большинство писем он писал брату Чао, некоторые – жене, они оба жили на ферме к югу от Великой реки), но ему здесь почти нечем было заняться, кроме писательства, и это всегда было сущностью его души.

Стихи, эссе, письма, донесения двору. Среда обитания, созданная в мыслях. Он привез с собой некоторые книги, за эти несколько лет они пострадали от влаги. Тем не менее, у него было несколько классических произведений Чо, которые он почти все хранил в памяти, а также много стихов. Когда-то, очень давно, он написал, что искренне верит: он будет доволен жизнью где угодно. Это убеждение сейчас подвергалось испытанию. Как и его способность смеяться и вызывать смех у других.

Бумагу достать было трудно. На краю деревни высился храм, где было шесть священнослужителей Пути, и нынешний старейшина восхищался Чэнем, знал его поэзию. Чэнь ходил туда почти каждый день, осторожно шагая по покрытой грязью дороге у леса. Они пили крепкое желтоватое островное вино и беседовали. Ему нравилось беседовать с умным человеком. Ему нравилось беседовать с любым человеком.

Время от времени один из священников переправлялся на материк – опасное предприятие в сезон дождей – за новостями и припасами и добывал для него бумагу. Пока что здешние власти (новый чиновник был очень молод и очень несчастен, что неудивительно) не запрещали это делать, хотя, конечно, знали об этом.

Они пока не получили никаких указаний на этот счет. Эти указания еще могут поступить. Ненависть из тех лет борьбы фракций может простираться даже так далеко. Он ведь находится здесь, не так ли? Он действительно подозревал (хоть и не высказывал этого вслух), что, возможно, одной женщине захотелось сослать его сюда умирать. Подтвердить это невозможно, но мысль такая была. Он с самого начала решил, что не позволит себе так легко умереть.

Священнослужители перевозили через пролив и его письма, доверяли их другим людям, которые отправлялись в путешествие через горную гряду по узким, осыпающимся горным перевалам над пропастями, под пронзительные вопли гиббонов. Вот как письма добирались до его привычного мира из этой дали.

В обмен на их доброту он написал поэму на стене их храма.

Он был так знаменит, что, когда весть об этом дойдет до материка, люди будут приезжать даже на Линчжоу, чтобы увидеть строчки, написанные самим Лу Чэнем. Они принесут в храм свои пожертвования. Останутся на одну-две ночи, заплатят за ночлег. Именно так и бывает. Он уже писал свои стихи на стенах. Его присутствие здесь может стать кому-нибудь выгодным.

Вот только мазки кисти, которыми стихи были написаны прошлой весной, уже начали расплываться от сырости. Они не пережили даже одного дождливого лета. Наверное, думал он, это ему урок, который говорит о надеждах людей сделать нечто такое, что останется после них. Он попытался счесть это забавным. Обычно он умел находить в мире что-то забавное.

Он написал на стене о человеческом духе, о стойкости, о дружбе, о красных и желтых цветах на опушке леса и о призраках.

Возле их хижины обитал призрак.

Он точно видел ее дважды на крыше: один раз на восходе солнца, когда выходил из дома, а второй – когда возвращался в сумерках. Она не показалась ему недоброжелательной. Это не был его личный призрак, в этом он был уверен, это был призрак деревни, острова, этой хижины. Однако кого бы он ни спрашивал, никто ничего не знал о ней. Ему не назвали никакого имени.

Он видел ее волосы, распущенные. Они скрывали ее лицо. Существовала фраза, часто использующаяся в стихах, об облаке волос куртизанки. Волосы призрака больше похожи на дым, думал он.

Он поставил для нее еще одну свечу на их алтаре. Они возносили молитвы и делали подношения, прося покоя для неупокоившейся души. Вероятно, ее так и не похоронили. Это могло случиться с одним человеком или с тысячами на поле боя.

Он тревожился о своем сыне. Начиная с прошлого лета, Лу Ма кашлял по ночам, когда ложился спать, и потом всю ночь. Казалось, кашель немного утихал с наступлением сухого сезона, но он сознавал, что это просто его отцовские надежды, а не истинное положение вещей.

Сейчас было раннее утро, без дождя, и пока еще не стало слишком жарко. Скоро пора вставать с постели. Они с Ма каждое утро тренировались, если была возможность, и это служило забавой для жителей деревни, которые часто собирались посмотреть на них. Вращения и растяжки, битвы на посохах вместо мечей перед хижиной. Они иногда держали посохи, как мечи.

– Я еще стану бандитом! – кричал он (и написал об этом брату, подшучивая над собой). – Я заставлю вспомнить о молодом Сыма Цяне!

Сын смеялся. Это было хорошо.

«Интересно, – думал Лу Чэнь, – как часто люди вспоминают именно о времени Девятой династии?» Словно на всех осталась отметина (шрам? унижение?) после процветания, которого они достигли четыреста лет назад.

Сыма Цянь, один из величайших поэтов, жил (большую часть жизни) до восстания. Пропастью мира назвал другой поэт последовавшую затем гражданскую войну. «Мир, – думал Лу Чэнь, сосланный на остров Линчжоу, – все время бросает тебе вызов, заставляет преодолевать пропасти или отвесные горные вершины».

Он пытался придумать, как уговорить Ма уехать. Это ведь его сослали. Опала отца может погубить жизнь детей, но бывали случаи, когда они поднимались снова, когда проходило время и ситуация при дворе менялась.

Проблема в том, что он был уверен: мальчик не уедет. Во-первых, он уже не мальчик. Лу Ма достиг возраста, когда надо сдавать экзамены на степень цзиньши (теперь ему это не позволят), и, конечно, мог сам принимать решения. Он никогда не стал бы противиться прямому приказу своего отца, но Чэнь не был готов вот так разбить его сердце, приказав уехать.

Он помнил, как ездил в столицу со своим отцом (давно умершим, которого ему очень не хватало) и с братом. Ему было двадцать три года. Трехмесячное путешествие в Ханьцзинь, чтобы подготовиться и сдать экзамены. Он стал первым в тот год; Чао, который был на два года младше, – третьим. Такие результаты запускают тебя в жизнь, как стрелу, – и ты иногда приземляешься в странных местах. Стрелы могут лететь не туда.

«Настало время, – думал он, лежа в постели, – когда годы, которые ты прожил, и твои воспоминания, уходят в прошлое гораздо дальше, чем годы, которые можно вообразить впереди».

Он полежал еще немного, думая о покойной жене, и о еще живой, и о женщине, которую когда-то любил. Здесь жила девушка, которая обслуживала их хижину. Он не спал с ней. Спал его сын, когда Чэнь уходил к священникам в храм. Так лучше. Его мысли перенеслись к другой девушке, той, которую он встретил в доме Вэньгао в Еньлине. Во время его последнего приезда туда.

Она предложила ему себя в ту весеннюю ночь во время Фестиваля пионов, стоя в коридоре у своей комнаты в луче света. Он вспоминал тот момент (яркое воспоминание!), ее юность. Он понимал тогда, что она делает. Его озарило, словно светом лампы.

Он поклонился ей и покачал головой.

– Примите мою вечную благодарность, – произнес он. – Но я не могу принять такой дар.

Теперь она, должно быть, уже давно замужем, несколько лет. Возможно, у нее есть дети. Она предложила ему свою невинность в ту ночь, охваченная горем, чтобы прибавить ему сил на время ужасного путешествия, и на Линчжоу.

Она была удивительно умной, как вспоминал Чэнь, для такого молодого человека. Даже не говоря о том, что была женщиной, девушкой. В конце концов, он и раньше встречал умных женщин.

Слишком большой дар она предложила. Он подумал, что ему всегда легче было дарить подарки, чем принимать их. И он не следовал учению Тайного Пути, занимаясь любовью. (Это делал император, как всем известно.) Нельзя проводить ночь с женщиной, всегда считал Лу Чэнь, ради той мистической силы, которую ты якобы можешь получить от нее.

Это делают ради наслаждения, которое вы с ней можете разделить.

Он никогда не следовал доктринам. Это надо признать. Он так и сказал здешним священникам во время его первого визита, когда они звонили в свой единственный высокий колокол и молились. Он помолился вместе с ними. Искренне, но по-своему. Его собственные доктрины связаны с состраданием, мазками кисти в словах, рисованием, беседами, прочной дружбой, семьей. Смехом. Музыкой. Служением империи. Вином. Красотой женщин и рек под звездами. Даже если тебе кажется, что находишься у легендарных Красных Скал, а в действительности это не так.

Необходимо уметь смеяться и над собой тоже.

Глядя на светлое небо на востоке, он улыбнулся. Это хорошее воспоминание, тот коридор в доме Си Вэньгао много весен назад. Она проявила щедрость, а он – добродетельность. Можно держаться за подобные мгновения, протягивать их к утреннему свету.

Пора вставать, пока жара не стала одуряющей. Он надел свою грубую одежду, изношенную до дыр, ставшую слишком просторной для него, так как он похудел. Надел шляпу, как всегда заколол редеющие волосы. Теперь он уже делал это, не глядя в зеркало. Зажег свечи, налил три чашки вина, помолился за души своих родителей и за душу жены у маленького алтаря, который они соорудили здесь, на краю света. Помолился за призрак женщины. Чтобы то, за что ей отказано в упокоении, стало легче, было прощено и забыто.

Ма уже встал раньше, как всегда. Он поставил на огонь рис и каштаны в передней комнате и подогрел желтое вино для отца.

– Думаю, мы сегодня опять увидим солнце, – объявил Лу Чэнь. – Предлагаю собрать наш отряд диких бандитов и штурмовать крепость злобного властителя этих мест.

– Мы это делали вчера, – ответил сын, улыбаясь в ответ.

* * *

Его наложницы завывали на женской половине доме как призраки непогребенных. Кай Чжэнь, помощник первого министра Катая – до этого утра – слышал их на противоположной стороне внутреннего двора. Их голоса сплетались и немелодично контрастировали. У него был большой дом (он имел несколько больших домов), но они плакали очень громко.

По правде говоря, ему и самому хотелось завыть. Или убить кого-нибудь. Он метался по своему главному залу для приемов, от окна к стене, снова к окну и обратно, слишком возбужденный; он не мог сидеть, есть, пить вино, писать письма. Какие письма он мог написать?

Его мир только что рухнул. Он взорвался, как одно из тех новых приспособлений, которые посылают огненные стрелы через стены осажденных городов.

У Тун, его протеже, его соратник по сети «Цветы и камни» и по совместному восхождению к власти, не взял с собой на север для осады столицы кыслыков осадных орудий.

Иногда в известную, подтвержденную истину бывает невозможно поверить.

Неужели евнух и его командиры сошли с ума от ветров пустыни? Были замучены до такой степени каким-нибудь злобным духом, стремящимся их уничтожить? И еще больше стремящимся уничтожить Кай Чжэня?

Как можно забыть осадные орудия, отправляясь брать город?

Это утреннее дело придворного – этого совершенно незначительного автора книги о садах, чье имя он едва мог вспомнить, – это мелочь, сущий пустяк! Или оно должно было быть таковым. Какова была вероятность того, что император, поглощенный проблемой идеального размещения нового камня из Сэчэня или выравнивания ряда софоры японской, найдет время, чтобы прочесть письмо, и примет близко к сердцу ссылку ничего не значащего человечка?

Даже в таком случае, даже если проклятый слепой принес ему письмо для каких-то своих черных целей, достаточно было просто пасть перед ним на землю, выразить безграничное раскаяние и отменить приказ о ссылке, объяснив это излишним рвением на службе у императора. Он даже не помнил, что вызвало его раздражение в тот день, когда он приговорил это ничтожество к ссылке на остров Линчжоу. Он почти не помнил, что вообще это сделал.

Как может подобный человек иметь значение в событиях мирового значения? Он и не имеет никакого значения. Вот в чем дело! Даже после, по-видимому, хорошо написанного письма его неестественной дочери (ее жизнь – пятно на образцовом поведении женщины) Вэньцзун всего лишь приподнял бы свою царственную бровь под шляпой и предложил сделать эту ссылку менее жестокой.

Если бы не армия, катастрофическое отступление через пустыню от стен Эригайи, отсутствие осадных орудий, гибель семидесяти тысяч людей…

Если бы они не ели своих офицеров и не пили их кровь во время отхода на юг.

И даже несмотря на это, если бы какой-то безымянный, неизвестный садовник, которого даже невозможно представить себе (ярость грозила задушить Кай Чжэня), не зарыдал рядом с императором…

Как он только посмел? Это было невероятно несправедливо! Кай Чжэнь был так ослепительно близок, блестяще близок ко всему, в чем нуждался, к чему стремился, что когда-либо надеялся иметь.

Почти ко всему, к чему стремилась и его жена тоже. Хотя она всегда хотела большего. Это стремление является неотъемлемой частью ее существования. Они никогда не произносили этого вслух, но он знал, что она подумывает о прическе императрицы.

Эта мысль заставила его быстро оглянуться. К этому времени у него уже появилось нечто вроде интуиции, он знал, когда она появляется в комнате, хотя ее движения были совершенно бесшумными, даже платье не шелестело по полу, и шлепанцы не хлопали, и дыхания не было слышно, как и звона ключей на поясе или шороха веера.

Его жена была бесшумным созданием и внушала ужас.

Они находились в комнате одни. Комната была богато обставлена. Бронза Пятой династии, фарфор, кораллы южных морей, сиденья из сандалового дерева, панели стен с инкрустацией из слоновой кости, письменный столик из розового дерева, стихи, написанные его собственным (выдающимся) почерком, висящие на стенах.

У Кай Чжэня был хороший вкус, меткий глаз. Он был также очень богатым человеком, и его богатство быстро росло после того, как они с У Туном придумали «Цветы и камни». Они и познакомились благодаря этой идее и поднялись благодаря ей, словно из глубокого озера на запредельную высоту.

Кай Чжэнь явился в Ханьцзинь и ко двору так же, как один из его великолепных камней или одно из деревьев.

Сейчас он стал ближе к императору, чем первый министр, и так продолжалось уже два года, по его мнению. Он часто занимался такой оценкой. Нужно только проявить терпение, подождать, пока глаза старика станут видеть еще хуже, а потом еще и его силы под грузом должности иссякнут…

Все это было у него впереди.

Он посмотрел через комнату на жену. И его сердце содрогнулось от страха перед черной, как агат, яростью, которую он прочел в глазах Юлань. Она способна впадать в невероятную ярость. У нее огромные глаза, как ему казалось. Они смотрели так, словно могли поглотить эту комнату – и его тоже, – втянуть все в черное забвение внутри.

Его наложницы могли выть и стонать. Они все еще рыдали на женской половине, пронзительно, как гиббоны. Его стройная, сжатая, как пружина, жена накапливала яд, подобно змее, в смертельно опасном гневе, а потом наносила удар.

Она всегда его пугала. С того утра, когда они познакомились и были официально помолвлены. Потом в их брачную ночь, которую он запомнит до самой смерти; то, что она делала, что говорила, стало шоком для него. С той ночи и по сей день Юлань пробуждала в нем самое сильное желание, какое ему доводилось испытать, хоть он и боялся ее. Возможно, именно потому, что боялся.

Печально для мужчины, если его влечет к жене, даже сейчас, сильнее, чем к зрелым и юным наложницам и куртизанкам, и он стремится угодить ей любым способом, какой только может вообразить себе.

Она перевела дух, его жена. Он смотрел на нее. Она надела темно-красное платье из шелка ляо, подпоясанное золотой цепочкой, прямого покроя по моде воспитанных женщин, с высоким воротом. На ногах у нее были золотистые туфельки. Она стояла совершенно неподвижно.

«Так замирают змеи», – подумал Кай Чжэнь, глядя на нее. Говорят, некоторые змеи на севере издают треск, как кости игроков, перед тем, как напасть.

– Почему первый министр не умер? – спросила она.

Ее голос иногда напоминал ему о зиме. Лед, ветер, кости на снегу.

Он с опозданием заметил, что у нее дрожат руки. Это не похоже на нее и говорит о том, в какой она ярости. Не в страхе. Она не испытывает страха, его жена. Она умеет ненавидеть и бесконечно стремиться наверх, полностью отдаваться ярости, которую не в состоянии (по-видимому) контролировать, но ей неведом страх.

А он боится. Он боится даже сейчас, вспоминая события в саду этим утром. Так мало времени прошло, но они, казалось, находятся на дальнем берегу широкой реки, и нет парома, который перевез бы его обратно. Он видел то, что ждет его на том берегу, и понимал, что это гибель.

В городе, где он родился, в его честь воздвигли стелу. Он представлял себе ее поверженной, разбитой, заросшей травой, а высеченные слова похвалы затерянными во времени и в памяти мира.

Он смотрел на жену, слышал неутихающий плач женщин на другом конце двора.

– Ты хотела, чтобы я убил его в Гэнюэ? Возле императора и стоящих там стражников? – он легко изобразил сарказм и иронию, но сейчас был не в лучшей форме и понимал, что она не это имела в виду.

Она подняла голову.

– Я хотела, чтобы его отравили, еще год назад. Я тебе об этом говорила.

Говорила. Кай Чжэнь сознавал, что из них двоих ее можно назвать более мужественной, более прямой. Он был склонен использовать хитрость, наблюдать, не предпринимать ничего напрямую. Слишком женственный, если верить теории последователей Чо. Но он всегда утверждал (и верил), что при этом дворе, при любом катайском дворе, обычно побеждает самый ловкий.

Если не произойдет то, что случилось сегодня утром.

– Дело в армии, жена. Когда генералы У Туна потерпели…

– Нет, муж! Когда У Тун потерпел неудачу! И именно ты поставил евнуха во главе армии. Я говорила, что это ошибка.

Говорила. Как это ни печально.

– Он раньше выигрывал битвы! И он самый верный из моих союзников! Он мне всем обязан, у него никогда не будет семьи. Ты бы предпочла командующего, который всю славу припишет себе? И, вернувшись домой, потребует себе власть?

Она хрипло рассмеялась.

– Я бы предпочла командующего, который возьмет на осаду соответствующие орудия!

В этом все дело.

Ему очень не понравились интонации своего собственного голоса, когда он произнес:

– Это все садовник! Если бы его не было…

– Так был бы кто-нибудь другой. Тебе необходимо было донести на У Туна, муж! Как только мы об этом узнали. Прежде, чем кто-нибудь донесет на тебя вместе с ним.

Именно это и произошло.

– И тебе нужно было организовать убийство старика, – прибавила она ледяным тоном.

– Он уже собирался уйти! – воскликнул Чжэнь. – Это было согласованно. Он хочет удалиться от дел. Он почти ничего не видит! Зачем рисковать, убивая его, когда все само шло к нам в руки?

Он намеренно использовал слово «к нам». Он неспособен был бороться, когда она в таком настроении. Она была слишком свирепой, он – слишком охвачен отчаянием. Иногда подобные схватки его возбуждали, и ее тоже, и они заканчивались переплетением на полу их обнаженных тел, или она садилась на него верхом, а он откидывался на спинку кресла из сандалового дерева. Но не сегодня. Сегодня она не собиралась заниматься с ним любовью.

Ему пришла в голову мысль – подобная клинку, – что он мог бы покончить с собой. Может быть, оставить письмо с просьбой о прощении и милосердии к своим юным сыновьям? Им еще могут позволить жить в Ханьцзине, при дворе.

Ему не хотелось это делать. Он был не таким человеком. У него промелькнула мысль, что это Юлань была такой. Она могла легко открыть рот, прямо сейчас, в этот момент, и сказать ему, что ему нужно умереть.

Она действительно открыла рот и сказала:

– Может быть, еще не поздно.

У него подкосились ноги.

– Что ты имеешь в виду?

– Если старик умрет прямо сейчас, императору понадобится первый министр немедленно, тот, кого он знает, способный управлять. Он может даже решить…

Иногда ему доставляло удовольствие, облегчение, почти сексуальное наслаждение видеть, что она так сильно ошибается, что стрела ее мысли так далеко отклонилась от цели.

– В Ханьцзине есть полдюжины таких людей. И один из них – сын Хан Дэцзиня.

– Сень? Этот ребенок?

Настала его очередь рассмеяться горьким смехом.

– Он почти одних лет со мной, женщина!

– Он все еще ребенок! Он под контролем своего отца.

Тогда Кай Чжэнь посмотрел мимо нее, в окно, на деревья во дворе. И тихо произнес:

– Мы все под контролем его отца.

Он увидел, как ее пальцы сжались в кулаки.

– Ты сдаешься? Ты просто собираешься отправиться туда, куда тебя пошлют?

Он махнул рукой.

– Наказание не будет жестоким. Я почти уверен в этом. Нас могут выслать всего лишь за Великую реку, домой. Люди возвращаются из изгнания. Хан Дэцзинь вернулся. Си Вэньгао на время вернулся. Мы уже побывали в ссылке, жена. Именно тогда я изобрел «Цветы и камни». Ты это знаешь. Даже Лу Чэня сегодня утром приказано вернуть с острова Линчжоу.

– Что? Нет! Он не может…

Она осеклась, явно потрясенная. Он рассказал ей о событиях этого утра, о его изгнании, но не об этом. Его жена питала к поэту смертельную ненависть. Он так и не узнал, за что.

Он усмехнулся невесело. Странно, ему доставляло удовольствие видеть ее загнанной в ловушку. Она тяжело дышала. И уже не казалась ледяной. Она стала такой желанной – внезапно, несмотря ни на что. Это была его слабость. Она была его слабостью.

Он видел, что она уловила, через несколько мгновений, перемену в нем, точно так же, как и он в ней. В этом они стоят друг друга, подумал он. Они вознесли друг друга на вершину высшей власти. А теперь…

Жена сделал шаг к нему. Прикусила губу. Это всегда сулило последствия. Это движение, само по себе или наряду с другими, что-то значило.

Кай Чжэнь улыбнулся, и одновременно его сердце забилось быстрее.

– Все будет в порядке, – сказал он. – Возможно, мы потеряем немного времени, но для нас это еще не конец, жена.

– Кое-кому другому – конец, – произнесла она. – Ты должен разрешить мне одну смерть.

– Только не старика. Я тебе уже говорил. Это слишком…

– Не старика.

Он ждал.

– Той девушки. С ее письма все это началось.

Он снова изумился. И уставился на нее.

– Она – это позор, – продолжала Юлань. – Позор для порядочных женщин. Она предлагала научить нашу дочь писать стихи!

– Что? Я этого не знал.

– Они встретились на пиру. Ти-юй сказала ей, что поэзия – это неподобающее занятие для женщины. А эта Линь Шань посмеялась над ней.

– Я этого не знал, – снова повторил он.

– А теперь… теперь она написала письмо, которое стало для нас катастрофой!

«Это не совсем так», – подумал Кай Чжэнь, но его холеная, сверкающая жена сделал еще шаг вперед. Теперь на нее упал луч света.

– Действительно, – вот и все, что он смог выговорить.

– Оставь это мне, – прошептала Юлань. И он понял, что это подразумевает многое.

С этими словами она подошла прямо к нему. Она была не настолько ниже его ростом, чтобы ей было трудно притянуть его голову к себе своими тонкими руками. Она укусила его губу, как часто делала, когда они начинали. Часто кусала до крови.

– Здесь, жена? В нашем зале для приемов?

– Здесь. Сейчас. Прошу тебя, мой господин, – прошептала жена ему в ухо. Ее язык прикоснулся к нему. Ее руки занялись им. Его одеждой.

«Прошу тебя, мой господин». В противоположном конце двора молодые и красивые наложницы, с телами, вымытыми и надушенными для него, оплакивали судьбу, постигшую их всех. Осенний свет лился в комнату через западные окна. Уже наступил вечер. Сегодня ночью в Ханьцзине похолодает.

Кай Чжэнь проснулся. Было темно. Он понял, что уснул среди разбросанных подушек. Попытался подняться. Почувствовал себя легким, расслабленным. На одном предплечье увидел царапины. На спине он их тоже чувствовал.

Он услышал пение птицы, тонкий голосок на холоде. Наложницы уже замолчали. Юлань исчезла. Он знал, для чего она его оставила. Она совершала ошибку, и это он тоже знал. Просто чувствовал, что ничего не может поделать.

Он был очень уверенным в себе человеком, компетентным, расчетливым, коварным. Существовало только двое живых людей, которых он не мог контролировать.

Его жена и старый, почти слепой человек.

Он встал, поправил одежду. В комнате нужно было зажечь лампы. Та одинокая птица продолжала петь, словно отважно сопротивлялась холоду этого мира. За дверью он услышал деликатное покашливание.

– Да, войдите, – сказал он. – Принесите свет.

Вошли трое слуг со свечами в руках. Они ждали возле зала. Они стояли бы там весь вечер, если потребуется. Только что он готовился стать самым могущественным человеком Катая.

Один из слуг у самых дверей – это был его домоправитель – держал лакированный поднос. Кай Чжэнь кивнул головой. Горести этого дня опять навалились на него, но он не хотел прятаться от них. Он открыл запечатанное письмо на подносе, прочел его при свете лампы, уже зажженной на его письменном столике.

Закрыл глаза. Открыл их.

– Где моя супруга? – спросил он.

– В своих покоях, мой господин, – ответил домоправитель. – Мне попросить ее явиться сюда?

Нет смысла. Он знал ее. Все уже сделано.

Два человека на свете. Юлань. И старик, который написал ему это письмо.

День ушел, наступил вечер, близилась ночь. Птица за окном, подумал он, не была храброй или отважной. Она была глупой, невероятно глупой. Нельзя победить холод в мире простым пением.

Глава 6

Он мало знал о них, они исчезли из этого мира еще двести лет назад или около того, но Сунь Шивэй часто думал, что ему бы понравилось быть воином Каньлиня.

Он бы тренировался вместе с ними, одетый в черное, в их святилище на горе Каменный барабан, теперь потерянной для Катая, так как она стоит на территории отданных Четырнадцати префектур.

Он бы выполнял их ритуалы, спал с женщинами-воинами, которые были среди них (крепкие, гибкие тела!), его бы обучили их тайным способам убивать людей.

У него это хорошо получалось – убивать людей, но только глупец считает, что нет способов совершенствоваться, а как он понял из легенд и рассказов, воины Каньлиня были самыми лучшими. Они служили курьерами, посланниками, свидетелями при заключении договоров, хранителями документов и сокровищ, проводниками и телохранителями… и делали еще многое.

Но ему нравилось именно то, что касалось убийств. Жаль, что их уже нет. Жаль, что не осталось подробных записей. Они никогда ничего не записывали, воины Каньлиня. Именно это обеспечивало сохранение тайны. Это было разумно.

Он хотел бы уметь взбегать вверх по отвесной стене на крышу. А кто бы не захотел? Спрыгнуть вниз, во внутренний двор, и зарезать кинжалом человека, думающего, что он в безопасности в своей усадьбе, потому что двери и окна заперты на засов, а стены высокие. Потом вверх по другой стене и исчезнуть раньше, чем поднимут тревогу.

– Это был Сунь Шивэй! – говорили бы испуганным шепотом. – Кто еще мог такое сделать? Двери были заперты!

Ему бы это нравилось.

Нужно отбросить эти посторонние мысли. Он на задании, у него есть задача.

В поселке императорского клана было темно. Этот поселок велик, но тесен – все жаловались на скученность. В задачу Сунь Шивэя не входило (да он и не собирался) оценивать условия жизни родственников императора, но ему помогло то, что много людей непрерывно сновало между отдельными жилищами и внутренними двориками даже после наступления темноты.

И они также входили и выходили. Ни одни ворота поселка еще не заперли. В основном наружу выскальзывали молодые люди. Официально это было запрещено, но всегда разрешалось, если только не случалось каких-то неприятностей. Они уходили по большей части на поиски вина и девушек. Иногда на вечеринки в дома друзей в городе. Сюда приводили женщин и музыкантов. Стражников у четырех ворот это не слишком волновало, пока им доставалась их доля монет, передаваемых из рук в руки.

Тем лучше для него, конечно. Он вошел вместе со стайкой хихикающих девушек. И даже ухитрился пощупать одну или двух из них. Одна кокетливо засмеялась. Он не мог позволить себе таких женщин, разумеется, – тех, кого приглашали сюда. Такие, как Сунь Шивэй, в этом мире куртизанку столь высокого класса могли лишь ущипнуть через шелк.

Он уже бывал в императорском поселке и знал дорогу – однажды сопровождал свою хозяйку и ее дочь на женское собрание и ждал внутри, чтобы отвести их обратно. Он воспользовался этой возможностью, чтобы сориентироваться на тот случай, если ему это понадобится. На тот случай, если этот вечер когда-нибудь наступит. Он был мастером, пусть даже не умел с разбега взобраться на стену или совершать священные мистические вращения и убивать четверых сразу. Шивэй подумал, что, возможно, ему удалось бы убить троих, если бы он стоял спиной к стене. Его хозяйка была требовательной. Она была жесткой и холодной, скупой на малейшую похвалу и вызывала у него пугающее желание.

Он много ночей лежал без сна и воображал, как она приходит к нему в темноте, проскальзывает внутрь, тихо закрывает за собой дверь, ее аромат в его маленькой комнатке… В ней горел огонь, в этом он был уверен. Мужчина видит кое-какие вещи.

Мужчина также рискует быть разрубленным пополам, если поделится с кем-нибудь такими мыслями.

Кажется, его мысли снова ушли в сторону. Это случается, когда приходится слишком долго ждать в тени. Он стоял в крытом переходе между двумя дворами, тепло одетый, так как ночь была холодной (и это подтверждало, что он мастер своего дела), и у него было готово объяснение на тот случай, если кто-нибудь остановится и спросит. Но это маловероятно в таком месте. Люди приходили и уходили. Императорскую родню почитали по-своему, отделяли от других и следили за ней, но во всех остальных отношениях игнорировали, если они не создавали неприятностей. В последнем случае их часто убивали.

По мнению Шивэя, которого у него никто не спрашивал, их всех можно было бы утопить или использовать как мишени для тренировки в стрельбе из лука, и Катай от этого только выиграл бы. Империя ежегодно тратила на клан огромные деньги, это всем известно. Он оставил бы в живых лишь некоторых женщин. Аристократки жили своей особенной жизнью, и ему она нравилась, – то, что он видел.

– Ты. Что ты здесь делаешь? – Шивэй сохранил невозмутимое выражение лица. Стражник держал факел, он просто совершал обычный обход территории. Это был пухлый мужчина, его накидка сидела косо.

– Жду девочек. Чтобы отвести их обратно, – он остался в тени.

– Долго же тебе придется ждать.

Шивэй хихикнул.

– Как всегда.

Стражник поднял факел. Он увидел его круглое лицо. Круглолицый стражник увидел его.

– Я тебя знаю, – сказал он. Не повезло. – Ты работаешь у помощника первого министра, а не в квартале развлечений. Я видел тебя здесь с его женой, когда…

Когда приходится убивать, ты убиваешь, и тебе необходимо знать, когда такой момент наступил. Он не мог оставить этого стражника в живых: позже он бы донес, возможно, опознал бы Шивэя. Это было неожиданно, это раздражало. И это спутало все его планы, тщательно рассчитанные по времени.

Он вынул нож из груди стражника медленно, держа тело в стоячем положении и прижав его к себе, скрытый от посторонних глаз аркой. Продолжал что-то тихо говорить, какието бессмысленные слова, на тот случай, если кто-то пройдет рядом. Выхватил из руки мертвеца факел раньше, чем тот его уронил. Упавший горящий факел наверняка привлек бы внимание – это так же верно, как полет духов в ночи. Огонь был врагом в любом месте.

Шивэй тщательно выбрал свое место – край внутреннего двора, где стоял нужный ему дом. Дальше по проходу имелась ниша, куда он оттащил покойника и где положил его на землю, почти не на виду.

Почти – на большее нечего и надеяться. А это означало, что ему придется действовать сейчас, а не ждать, пока поредеет толпа и большинство людей в усадьбе уснут, – в том числе и люди в доме через дорогу, куда он шел.

Он не жалел, что убил стражника. Он жалел о вызванных этим осложнениях. В том доме могли еще не спать. Та женщина, которую он пришел сюда убить, могла не спать.

Он знал дом и был почти уверен, что знает ее комнату. Поэтому и пришел рано, не стал ждать темноты. Он сказал, будто принес сюда письмо (пустой конверт), и дорогу ему показал другой стражник, не из тех, которые видели, как он вошел вместе с певицами.

В конце концов, он увидел, как она вышла во двор и пересекла его, вошла в дом вместе со служанкой; мужа видно не было. Она выходила из дома без мужа, вернулась домой в сумерки, бесстыдница. «У женщин не осталось морали», – часто думал Сунь Шивэй.

В поселке почти все дома были одинаковыми. Отличия зависели от статуса и степени близости к императору. Несколько усадеб были очень большими, в них имелось больше одного внутреннего двора, но не эта.

Комната, где она спала – или они спали, если отсутствующий муж когда-либо заходил туда, чтобы развлечься с ней – должна находиться на женской стороне, справа и сзади. Шивэй намеревался перебраться через стену, потом проникнуть в ее комнату. Он даже наметил на стене те места, где можно ухватиться рукой и поставить ногу, пока ждал здесь.

Теперь осуществить это не получится. Слишком много людей вокруг, чтобы можно было незамеченным перелезть через стену, даже ночью. Могут подумать, что он просто любовник, и не мешать ему, но могут и помешать. И к тому же на небе луна, почти полная. Он не выбрал бы лунную ночь, но в подобных делах выбирает не он, не так ли?

Ему велели представить это, как нападение на женщину – будто какой-то злодей из поселка клана изнасиловал девушку, а после убил ее. Разумеется, сначала ее следовало убить, ради безопасности, чтобы все было тихо, но ему уже приходилось раньше это делать.

Он вышел из-под арки и пошел через двор, не спеша. Он старался поворачивать и выбирать такой путь, чтобы не проходить рядом с другими людьми, но пытался делать это незаметно. Ему бы хотелось быть в черном. Воины Каньлиня всегда ходили в черном. Было бы приятно появляться перед жертвами в таком виде: темное привидение, холодный дух, являющийся в ночи, чтобы их уничтожить.

Но черный цвет слишком заметен. Сейчас не старые времена. Выделяться опасно. Он оделся так, как одевались телохранители, сопровождающие музыкантов и певиц: коричневая с зеленым туника и штаны, мягкая черная шляпа, нет на виду оружия (никто не выставляет напоказ оружие, отправляясь в поселок клана, если он не идиот). Его накидка испачкалась кровью, но сейчас ночь, а ткань темная.

И к тому же он ничего не мог с этим поделать.

Он не мог перелезть через стену и рисковать быть замеченным. Он думал о том, что каньлиньский воин высокого уровня знал бы, как это сделать, как стать невидимым на долгое время, или почувствовать точный момент, когда никто не смотрит. Интересно, учили ли их этому на тренировках. От этой мысли ему стало почти грустно.

Но были и другие способы сделать то, для чего он пришел сюда. Он направился прямо к дверям ее дома. Двери находились в углублении, под дверной перемычкой (как и все двери), и там было темно. Гостей не ждали, факелы снаружи не горели. Он сделал вид, будто стучит, на тот случай, если кто-нибудь, проходя мимо, посмотрит, но сделал это бесшумно. Он не глупец. Он выудил из внутреннего кармана инструмент, которым вскрывал двери. Сначала попробовал ручку.

Она поддалась с легким щелчком. Возможно, глупцы и были, но они жили в этой усадьбе, в этом доме, они не стояли на месте Сунь Шивэя сегодня ночью.

У всех членов императорского клана в домах имелись ценные вещи, но они были так уверены в своем особом положении и в охране, что даже не запирали двери. У него промелькнула мысль: как нужно жить, чтобы так смотреть на мир?

Он распахнул дверь в темный коридор. Поднял руку, словно здоровался с кем-то внутри. Шагнул внутрь, бесшумно закрыл за собой дверь, совсем неторопливо. Внутри он перевел дух. Теперь все будет просто. Его никто не видит, и он там, где нужно.

Он почувствовал в крови иголочки возбуждения. И подавил их. «Еще не время», – сказал он себе. Сначала ее нужно убить, а внизу могут находиться слуги, может быть, и наверху тоже. Возможно, она даже лежит в постели с одним из них в отсутствие мужа. Может быть, с другой женщиной. Говорили, что они такие, эти жены из императорского клана.

На этом этаже не было света, он прислушался и не услышал никакого движения. Было уже достаточно поздно, возможно, все уже спят. Он бесшумно двинулся туда, где, как он знал, находилась лестница, а потом пошел наверх, проверяя ногой каждую ступеньку. Одна слегка скрипнула под нажимом, и он перешагнул через нее на следующую. Этим трюкам учишься, когда долго занимаешься такими делами.

Он достал свой кинжал, уже испачканный кровью. Ему следовало ее вытереть, но времени не было. Он предпочитал чистый нож. Так было… ну, чище. Лестничная площадка. Коридор шел направо и налево, от него шли ответвления в обе стороны. Женские комнаты должны быть справа. Все еще никаких слуг, никакого света. Они спали.

Он пошел направо, его глаза привыкали к темноте, и он видел свитки с каллиграфией на внутренней стене, старательно обходил вокруг слишком больших столов, на которых стояли предметы, похожие на бронзовые сосуды. Он пошел медленнее. Если он опрокинет один из них, шум кого-нибудь разбудит, снизу прибегут люди, снаружи тоже, и все будет испорчено.

Он ничего не опрокинул. Он гордился тем, что хорошо видит в темноте, в его профессии это важное умение. Он свернул в длинный коридор, ведущий в глубину дома. С правой стороны он был открыт, от маленького дворика его отгораживали перила высотой до пояса. Светила луна. Он видел внизу, во дворе, какие-то бронзовые изделия и нечто похожее на могильный камень в центре.

Он понятия не имел, что эти люди делают с подобными вещами, но почему он должен знать об этом, да и какое ему дело? Он был оружием, они были целями. Или она. Ему сказали, что муж не имеет значения. Именно жена нанесла оскорбление. Он не знал, какое именно. Это не его дело.

Коридор сворачивал налево, потом снова направо, к ее комнате в глубине. Она была расположена справа, над внутренним двориком. Там должен быть балкон. Он остановился и снова прислушался. Скрипы и стоны ночного дома. Шум людных улиц за ним. Там раздался крик, и он замер, но это был радостный крик, за ним последовал второй, еще более веселый. Мужчины возвращались или шли куда-то, еще не слишком поздно. Никогда не бывает слишком поздно для квартала удовольствий. Мелькнула мысль, что он и сам, может быть, потом пойдет туда.

Сначала ему придется переодеться. А возможно, он будет удовлетворен. При этой мысли у него снова быстрее забилось сердце. Он уже достаточно близок к цели, и это не помешает. Работаешь лучше, когда ты спокоен, но одновременно в боевой готовности, достаточно возбужден, чтобы действовать быстрее.

Он открыл дверь в ее комнату. Лунный свет упал через дальнее окно, его хватило, чтобы разглядеть спящую под одеялами фигуру на кровати под балдахином. Тут тоже стояли предметы из бронзы. Два из них по обеим сторонам от балкона. Шелковые шторы на окнах были опущены, но пропускали достаточно света. Дул ветерок. Она явно не боялась холода осенней ночи. Или что к ней войдет с балкона мужчина.

Он входил не с балкона. Он уже здесь. До кровати два длинных шага, и она должна умереть раньше, чем он получит удовольствие под надежным покровом тишины и ночи. Нельзя отрицать, что кинжал – это еще один способ получить удовольствие. Он пересек комнату с клинком в руке. Нанес рубящий удар сверху вниз, сильно и быстро. Раз, второй…

Сокрушительная, убийственная боль в затылке. Нахлынула темнота, потом поглотила его.

Горели лампы. Свет дрожал и качался, и комната тоже. Он лежал лицом вниз на полу. Его руки оказались умело связанными за спиной. Сапоги с него сняли.

Об этом он узнал, когда его ударили по подошве одной ноги какой-то палкой. Он закричал от боли.

– Как я и думала, – раздался женский голос позади и сверху. – Я же вам говорила, что не убила его.

– Могли убить, – ответил мужчина. Без злобы, просто заметил. – А нам необходимо задать ему вопросы.

– И вы его потом убьете? – спросила женщина.

– Это не мне решать, – сказал мужчина.

Сунь Шивэй повернул голову, но не смог никого увидеть. Ему показалось, что в комнате находится несколько человек. Женщина с палкой в руке и по крайней мере трое мужчин. Он видел справа кровать. Он наносил удары кинжалом в подушки, положенные под одеяло. Одна из них упала на пол рядом с ним, распоротая.

Он не знал, где его кинжал. Он уже не получит его обратно. А если его сапоги исчезли, то и второй клинок вместе с ними.

Сквозь острую боль проникло понимание, оформилось: его прихода сюда ожидали. Он застонал, неуклюже сплюнул из неудобного положения. Слюна повисла на подбородке.

Он сказал:

– Я поступлю в армию!

Еще один сильный удар, по другой ступне. Он опять вскрикнул.

– Неужели? – услышал он голос женщины. – А зачем армии императора убийца? – она помолчала, потом прибавила: – Неточный вопрос. Зачем им убийца со сломанными ногами?

– Осторожно, – снова тот же мужской голос. – Нам нужно, чтобы он заговорил. И в зависимости от того, что он скажет…

– Вы оставите его в живых? Неужели?

Ответа не последовало. Мужчина, возможно, кивнул головой или покачал ею, – он не мог этого видеть. Сунь Шивэй, однако, ухватился за это, мысль пробилась сквозь боль в голове и в обеих ступнях.

– Я буду сражаться за Катай! – прохрипел он. – Я отправлюсь на войну на северо-западе!

Можно сбежать из армии, можно получить повышение, но он будет жить!

– Может, его кастрировать? – задумчиво спросила женщина. – С этим можно было бы согласиться, – она говорила не так, как госпожа Юлань, но и не так, как должна говорить женщина.

– Это решать не мне, милостивая госпожа. Следователь уже в пути. Возможно, и другие высокопоставленные чиновники. Я точно не знаю.

Из коридора послышался шум. Шаги остановились у двери, тень закрыла свет одной из ламп.

– Напротив двора нашли убитого стражника. Зарезан, вероятно, кинжалом.

Сунь Шивэй яростно выругался про себя. И судорожно вздохнул, пытаясь думать, несмотря на боль и панику. Нужно хранить верность тем, кто тебе заплатил, но если умрешь, верность не поможет тебе на том свете. Не так ли?

– А! Вот почему он пришел так рано, – снова женщина! Как она могла быть так уверена, и откуда это знала? Она прибавила:

– Этот труп докажет, что он не просто злобный пьяница, пожелавший изнасиловать женщину, пока ее муж в отъезде.

Именно это он собирался сказать! Никто не убит, никто даже не пострадал. «Отправьте меня в армию», – повторил бы он еще раз. Армии нужны солдаты, любые солдаты.

Теперь стало сложнее, когда нашли мертвого стражника. Собственно говоря, это стало невозможным.

– Учтите, – задумчиво прибавила женщина, – мы знали, что он затевает. Вы позволите нам с мужем потом поблагодарить первого министра, надеюсь? Он спас мне жизнь.

– Вы и сами справились, госпожа Линь, – голос невидимого мужчины звучал учтиво. Шивэй все еще не видел никого из них. Теперь ему стало ясно: женщина его обманула и нанесла лишивший сознания удар.

– Только после вашего предупреждения, – ответила она. – Мне жаль стражника. Должно быть, он не собирался этого делать. Это заставило его изменить свой план.

«Вот именно! – подумал Шивэй. – Заставило!»

– Он не собирался причинять никому другому вреда, только убить меня, а потом изнасиловать, – продолжала женщина. Она была неестественно сдержанна.

– Потом? – спросил мужчина.

– Чтобы не поднимать шума. Мое опозоренное тело должно было скрыть причину моей смерти.

«Будь ты проклята, – подумал Сунь Шивэй. – Будь проклята ты и твой муж-кастрат!»

Но эта последняя мысль напомнила ему о теперешнем положении и только что произнесенных словах насчет кастрации.

– Я все расскажу, – пробормотал он, все еще пытаясь оглянуться и увидеть, с кем он имеет дело.

– Конечно, скажешь, – произнес человек у него за спиной. – Все говорят на допросе.

Шивэй почувствовал, то сейчас задохнется от неожиданного комка в горле. Сердце его сильно забилось. Голова болела. Он поспешно произнес:

– Это помощник первого министра! Это Кай Чжэнь…

Он вскрикнул. Она ударила его выше лодыжек.

– Ложь. Ты – орудие его жены, а не его, – сказала она. – Кай Чжэнь – все что угодно, но не такой глупец. Не в тот самый день, когда его отправили в ссылку.

– Ты скажешь нам правду позже, – это произнес третий мужчина, заговорив в первый раз. Бесцветный голос. Гражданский чиновник? Придворный высокого ранга?

– Я… я могу вам сказать прямо сейчас! Что вы хотите от меня услышать?

Мужчина рассмеялся. Он рассмеялся.

– У вас нет необходимости пытать меня! Я скажу. Да, это его жена. Госпожа Юлань. Это она. Не надо пытать!

Более длинная пауза. Женщина на этот раз ничего не сказала. В конце концов заговорил третий мужчина.

– Конечно, надо, – сурово сказал он. – Никто не поверит признанию, сделанному не под пыткой. А потом ты, наверное, умрешь. Во время допроса, прискорбная случайность, как обычно. Все это было крайне глупо, как говорит госпожа Линь. И слишком предсказуемо.

«Он говорит почти с сожалением, – подумал Сунь Шивэй. – Но сожалеет он не о предстоящих пытках, а словно о глупости мужчин и женщин в этом мире».

Женщина сказала:

– Если все так и будет, если его не кастрируют и не пошлют в армию, можно мне еще раз его ударить? Боюсь, я очень сердита. Может быть, это тоже глупо, но…

Сунь Шивэй крепко зажмурился. Мужчина с холодным голосом сказал рассудительно:

– Он пришел сюда, чтобы погубить вашу честь и лишить вас жизни. Думаю, вам можно это позволить, милостивая госпожа.

– Спасибо, – услышал он ее голос.

Затем она произнесла, наклонившись и обращаясь непосредственно к Шивэю, к его окровавленной голове.

– Это за моего отца. За то, что они пытались с ним сделать. Знай это.

Она выпрямилась. Он видел ее тень. Потом ужасная боль обрушилась на него, на одну ступню, потом на вторую; на этот раз она ударила изо всех сил, кости сломались, и все исчезло – он опять потерял сознание.

* * *

За несколько столетий до этого последний из воинов Каньлиня умер на широкой плоской вершине священной горы Каменный барабан на севере. Длинная стена еще раньше была разрушена во многих местах.

Последние из них продержались долго, но в конце концов пали под напором варваров – зарождающегося народа сяолюй.

Святилище на горе сожгли и разграбили.

Воины Каньлиня на горе Каменный барабан – считалось, что их оставалось около восьмидесяти человек в самом конце – предпочли погибнуть там, умереть в сражении, а не отступить на юг и отдать свою священную гору степнякам.

Это было сложным явлением в истории, и у тех, кто описывал и регистрировал официальные учения Двенадцатой династии, возникли с ним трудности.

Каньлиньские воины в черных одеждах были мистиками, исповедовали эзотерические верования и славились своей независимостью. Они разрешали женщинам тренироваться, сражаться и свободно жить среди них. Многие их обычаи (не только касающиеся женщин) расходились с приемлемым поведением. Они также представляли собой военную группировку, не только религиозную, а всем известно, что произошло в Девятой династии из-за военных лидеров. Пусть воинам Каньлиня разрешалось иметь свои замкнутые, не облагаемые налогами святилища в то далекое время, но сейчас другая эпоха, другой мир.

С другой стороны, они пользовались почетом, были лояльными и неоспоримо отважными, и последние из них на вершине Каменного барабана, и мужчины, и женщины, погибли за Катай в одной из потерянных и таких желанных Четырнадцати Префектур.

Пришлось отвести им важное место в истории.

Было решено, что никого не станут преследовать или критиковать за упоминание о том последнем противостоянии на горе Каменный барабан, за создание песни, поэмы или спектакля уличного театра о них. Но последняя оборона горы не должна стать поводом для создания какого-либо официально признанного ритуала в память о них. Считалось предпочтительным, чтобы воины Каньлиня тихо перешли из истории в народную легенду, в крестьянские поверья, вроде женщины-лисы или тех призрачных миров, которые считают таящимися под корнями дубов в лесах.

Хорошее правление в любое время требовало деликатных решений именно такого сорта.

* * *

Наконец-то она одна. Все мужчины ушли: тот, кто пришел ее убить, стражники, солдаты, старшие чиновники Министерства обрядов (мрачные, холодные люди). Дом снова принадлежит ей. Она пытается решить, остался ли он ее прежним домом.

Она ждет, когда ей принесут чай. Никто не спит. Она сидит внизу, в маленькой гостиной, ставшей еще меньше из-за собранных ими изделий из бронзы.

Служанки убирают ее спальню, выбрасывают изрезанные ножом шелковые простыни и подушку. Они зажгут благовония, чтобы избавиться от запаха стольких мужчин в комнате госпожи, запаха такого количества насилия.

Часть этого насилия создала она сама. Она до сих пор не вполне поняла, почему так настойчиво этого добивалась. Она говорит себе, что это имеет отношение к ссылке ее отца, и это, несомненно, правда, но, возможно, не вся правда. Она использовала вторую из любимых тростей мужа. Она тяжелая.

Его любимая трость сейчас у него. Он уехал. Она сидит у очага, пытаясь решить, сможет ли она простить его за то, что он отсутствовал сегодня ночью. Да, он запланировал эту поездку уже давно. Они оба собирались поехать на запад, к Синаню и горам над ним, к погребальным курганам древних императоров.

Потом она получила известие об отце – о его шокирующей, чудовищной ссылке на Линчжоу – и, разумеется, она никуда не поехала.

Ваю тоже не следовало уезжать. Ей трудно избавиться от этой мысли. Муж, зять, он должен был остаться и использовать все имеющееся у него влияние, чтобы помочь.

Проблема в том, что у него нет влияния, а жестокая правда в том, что если его тестя заклеймили как предателя и члена опасной фракции, это плохо для Ци Вая, и самым умным для него было держаться как можно дальше от изгнанника Линь Ко.

Ваю имело смысл уехать из Ханьцзиня.

Это не значит, что она должна простить ему это.

Она использовала трость мужа, чтобы ударить убийцу, когда тот подошел к ее постели и нанес удар кинжалом сверху вниз (она могла лежать там, она легко могла там спать). Ее проинструктировали не бить его изо всех сил, чтобы он остался в живых.

Она ударила его изо всех сил.

Но он остался жив. Она так и думала, хотя в тот момент ее это не слишком заботило. Это само по себе внушало тревогу – то, что она может убить или не убить, и ей все равно.

Чай, наконец, принесли. Ее главная служанка взволнованна и дрожит. У слуг еще не было времени пережить все это. И у нее тоже. Она все еще старается понять и принять то чувство ярости, которое охватило ее сегодня ночью, когда она смотрела на мужчину, лежащего на полу в ее спальне со связанными за спиной руками.

«Действительно, все дело в отце», – решает она. Не убийца отдал приказ отправить Линь Ко в ссылку (разумеется, это не он!), но он был частью того зла, и единственным, кого она могла увидеть, достать, ударить – раздробить кости его ступней. Она почувствовала, как они сломались.

Она спросила, нельзя ли его кастрировать. Ей этого хотелось.

Страшно, сколько гнева может таиться в человеке.

«Он должен умереть к исходу этой ночи», – сказал ей тот мрачный человек из Министерства обрядов. А госпожа Юлань должна быть арестована утром. «Мы убеждены, – сказал он перед уходом, – что этот человек был орудием госпожи, а не ее мужа. Ссылка вашего отца – дело рук Кай Чжэня, но не убийца».

Она смотрит, как служанка наливает ей чай, без своей обычной легкости, сгибаясь, как веточка ивы. Ее муж любит эту служанку за грациозность. Ци Ваю нравится это в женщинах, жена знает об этом. Она сама не отличается особой грацией, в ней это не воспитывали, и не умеет успокаивать и утешать. Он ценит ее ум (она это знает), ему нравится брать ее с собой в экспедиции на охоту за свитками, бронзовыми треногами, оружием, кубками для вина, артефактами далеких династий, но она не приносит облегчения его душе.

Она и своей душе не приносит облегчения. Она не такая. Она еще не решила, какая она. Она из тех, кто может говорить о кастрации разбойника, ломать кости на его ступнях.

Он пришел убить ее. И изнасиловать. Они собирались отправить ее отца умирать на Линчжоу. Вопли убийцы ее не тронули. «Возможно, это произойдет позже», – думает Шань. Она отпускает служанку, берет чашку с чаем. Возможно, эти вопли будут звучать в ее голове. Она боится, что так и будет.

Теперь ее отца не сошлют. У нее есть письмо, подтверждающее это. Оно лежит на столе в противоположном углу комнаты. Письмо, которое предупредило ее, что госпожа Юлань, возможно, пошлет кого-нибудь с дурными намерениями в их дом сегодня ночью. Ей предоставят охрану. В письме ей также сообщалось, что небесный император, в своем безграничном сочувствии, сам отменил указ о ссылке Линь Ко, господина, живущего при дворе. Вместо этого его повысят в ранге.

Светлейший и милостивый император также пожелал передать свою личную похвалу госпоже Линь Шань за искусные мазки кисти. Ей приказано посетить его в саду Гэнюэ на следующий день после полудня.

Они обсудят каллиграфию и другие вопросы.

Гвардейцы императора явятся за ней, так говорилось в письме. Автор письма высказал предположение, что она, возможно, пожелает принести некоторые из своих песен, написанные своей рукой, в качестве подарка императору.

Письмо подписал Хан Дэцзинь, первый министр Катая.

Император желает ее видеть. Она должна принести свои песни. В это невозможно поверить. «Если я не понимаю своей собственной природы, – думает Линь Шань, – как я могу надеяться понять мир?».

Она начинает плакать. Это ей не нравится, но в комнате никого нет, и поэтому она позволяет себе плакать. Сейчас середина ночи. Луна стоит на западе. Она пьет горячий, ароматный чай из Сэчэня в осенней комнате, освещенной тремя лампами, заставленной древней бронзой, и смотрит, как ее слезы капают в чашку.

«Из этого можно сделать песню, – думает она. – Интересно, где сегодня ночью ее муж, добрался ли он до Синаня».

А еще она размышляет, умер ли уже убийца.

Сунь Шивэй то терял сознание, то приходил в себя, испытывая сильные мучения, на протяжении той ночи и в первые часы серого, ветреного утра, которое, в конце концов, наступило. Он действительно рассказал им все, что они хотели узнать. А они действительно постарались, чтобы он умер – случайно, под пытками.

Позже в то утро уже шел дождь, когда восемь воинов дворцовой гвардии императора появились у ворот городского особняка впавшего в немилость помощника первого министра Катая Кай Чжэня.

При виде их на улице собралась небольшая толпа. Люди попятились по приказу напряженных, раздраженных гвардейцев, но не разошлись. Среди них бегали и лаяли собаки в надежде на объедки. Две собаки затеяли драку, их разняли руганью и пинками. Дождь все шел.

Четверо гвардейцев вошли в усадьбу, когда ворота открылись. Вскоре они снова вышли. Один что-то сказал командиру. Стало ясно, даже наблюдающим издалека, что командир одновременно зол и испуган. Видели, как он нервно похлопывает себя по бедру.

В конце концов, он резко отдал приказ, тонким голосом, стоя под мелким дождем. Те же четверо гвардейцев снова вошли через ворота. Когда они вышли, двое несли нечто похожее на труп, завернутый в ткань. Командир выглядел по-прежнему недовольным. Они строем пошли прочь, насколько им удавалось соблюдать строй на покрытой грязью улице.

По городу поползли слухи. Так обычно и бывало в Ханьзцине. Они пришли, чтобы арестовать Юлань, жену помощника первого министра. Видимо, она подослала убийцу в поселок императорского клана прошлой ночью. Все были потрясены. Неясно, зачем она это сделала. Того человека схватили и допросили ночью. Перед смертью он назвал имя госпожи Юлань.

Она покончила с собой в собственном доме, чтобы ее не забрали.

При данных обстоятельствах ее решение можно понять. Возможно, она надеялась, что ее разрешат похоронить на кладбище семьи на юге. Этого не случилось. Ее сожгли возле дворцовой территории, а прах выбросили в один из каналов.

Учение Чо и последователей Священного пути утверждало, что даже если это станет причиной появления беспокойного духа, это не только позволено, но и необходимо. Иначе как может государство по-настоящему наказать (и остановить) злоумышленников, заслуживающих смерти? Необходимо распространить наказание дальше, в мир духов. Души подобных преступников не должны знать покоя.

Кай Чжэнь, опозоренный и отправленный в ссылку, выехал из Ханьцзиня две недели спустя вместе со своими домочадцами (число которых значительно уменьшилось).

Признали, что он не участвовал в том, что сделала его жена – или попыталась сделать. Его ссылка не была слишком суровой, его выслали на юг от Великой реки в сельскую местность недалеко от Шаньтуна, где у него имелся дом среди шелковых ферм.

Он потерял свой доход и гражданский ранг, конечно, а также многочисленные возможности умножать богатство, сопутствующие его должности. Но он пробыл у власти много лет, и это должно было обеспечить ему комфортабельную ссылку.

Во время путешествия на юг он носил траур, не мыл голову и не подвязывал волосы, ел в одиночестве и мало, видели, как он плакал. Он не общался со своими детьми, с наложницами, с друзьями и сторонниками, которые пытались повидать его, пока семья путешествовала по дорогам поздней, дождливой осени, и становилось все холоднее. Его горе из-за смерти жены было очевидным. Некоторые заявляли, что это похвально после долгих лет брака; другие – что это слишком, что правильно было бы вести себя сдержанно. А третьи говорили, что он слишком тесно связывает себя с преступницей-убийцей, проступок которой намного превзошел его собственные ошибки.

Однажды холодной ночью в базарном городе в пяти днях пути от Великой реки одна из наложниц бывшего помощника министра – не самая юная, но все еще молодая – решается на шаг, который приходится назвать рискованным. Она уже некоторое время обдумывала его.

Она выходит из женской половины дома, который они заняли, и в темноте пересекает внутренний двор, туда, где спят мужчины. Она подходит к двери комнаты Кай Чжэня. Сделав глубокий вдох, она тихо стучит, но потом открывает дверь и входит, не ожидая ответа.

Он в комнате один. Горит огонь. Она видела свет, знала, что он не спит. Она бы вошла, даже если бы он спал. Он сидит за письменным столиком в полосатом ночном халате и пишет при свете лампы. Она не знает, что он пишет. Ей все равно. Он оборачивается, удивленный.

Она заставляет себя удержаться от поклона. Стоя очень прямо, она произносит то, что отрепетировала:

– Вы – великий человек нашего времени. Мы считаем честью служить вам, быть рядом с вами. Для меня горе видеть вас таким.

«Для меня» – важные, опасные, самонадеянные слова. Она это понимает. И он это поймет.

Он встает, кладет кисть.

– Ну, – отвечает он, – в данный момент величие не входит в мои…

– Величие внутри вас.

Она намеренно перебивает его. Для этого у нее есть образец. Она живет у него в доме уже три года. Искусно играет на флейте и пипе. Она высокая и худая, необычайно умная. У нее гладкая кожа, за что ее часто хвалят.

И еще она честолюбива, она даже не может выразить, насколько. Ей это так никогда и не удастся. Жена, ушедшая, покойная жена, часто перебивала его, когда они были вместе и думали, что никто не видит.

– Ты… ты очень добра…

– Добра? – спрашивает она. И делает два мелких шажка к нему. Это тоже она подсмотрела у его жены. Покойной жены. «Это похоже на танец, – подумала тогда она, – нечто вроде обряда между ними». Отношения между мужчиной и женщиной часто похожи на обряд, она это поняла.

Он расправляет плечи, поворачивается лицом к ней, отворачивается от стола.

– Когда тигры сходятся в лесу, – спрашивает она, – разве они проявляют доброту?

– Тигры? – удивляется он.

Но голос его изменился. Она знает мужчин, знает этого мужчину.

Больше она ничего не говорит. Только подходит к нему этими мелкими шажками, словно скользя. Она надушилась духами, которые взяла из дома, когда они уезжали. Они принадлежали его жене (покойной жене). Это еще один рискованный шаг, но иногда нужно идти на риск, если хочешь чего-то добиться в жизни.

Она поднимает вверх обе руки и пригибает его голову вниз, к своей.

И кусает его в уголок нижней губы. Сильно. Она никогда этого не делала, только видела это, когда подглядывала.

Потом она прижимается губами к его уху и шепчет те слова, которые придумала, которые сочиняла много дней, пока они были в дороге.

Она чувствует его реакцию, у него перехватывает дыхание, его член становится твердым. Ее сильно возбуждает удовольствие от того, что она была права.

В ту ночь она отдается ему на кресле у письменного стола, на полу, на кровати, и сама испытывает наслаждение (истинное), более острое, чем когда-либо раньше, когда она была лишь одной наложницей из многих и боялась остаться незамеченной, исчезнуть в напрасно потраченных, пустых, прожитых годах.

К наступлению утра с этими страхами покончено.

В том деревенском поместье, где они обосновались, и потом, не только там, говорили, что она каким-то ужасным образом является призраком Юлань – ведь ей отказали в погребении, – которая вернулась в этот мир.

Весной он женился на ней. Соблюдать полный срок траурных обрядов по той, которую объявили преступницей, не обязательно. Его сыновья были недовольны, но молчали. Что могли сказать сыновья?

Она приказала побить двух женщин бамбуковыми палками той зимой за то, что шептались о ней, а одной хорошенькой, слишком умной и более молодой наложнице – наложить клеймо (на лицо) и выгнать.

Она не против того, чтобы идея о призраке стала широко известной, чтобы об этом украдкой говорили шепотом или в пьяной беседе. Это дает ей другую власть: связь с опасным духом. Власть над ним, над всеми ними.

Ее зовут Тань Мин, и она имеет значение. Она твердо намерена дать это понять до наступления конца, когда бы и как бы он ни наступил. Она зажигает свечу и молится каждое утро, непременно, за Юлань. Ее муж считает ее добродетельной.

* * *

Даже после стольких лет, несмотря на то, что кончилось еще одно лето, жара в Линчжоу по-прежнему каждый день заставала его врасплох, подобно удару. Кажется, невозможно, даже зная о ней, подготовиться к следующему дню, если ты приехал с севера.

А он родился даже не на самом дальнем севере, там, где начинался Катай. Он родился в Сэчэне. На родине семьи Лу стояла влажная, жаркая погода: дождь, грозы, леса с каплями дождя на листьях, туман, влажный пар, поднимающийся с земли. Им все это было понятно. То есть он думал, что понятно, – до того, как приехал на остров.

Линчжоу оказался другим миром.

Ма приходилось еще хуже. Его сын родился в Шаньтуне, на побережье, когда Чэнь был там префектом. То были самые лучшие годы, как сейчас думал поэт. Просвещенный город, между морем и потрясающей безмятежностью Западного озера. Рукотворное озеро радовало Чэня: прогулочные лодки плыли по воде, музыка плыла весь день и всю ночь, холмы обрамляли его со стороны материка, дома певиц стояли на берегу рядом с городом. Элегантные и богатые религиозные святилища последователей учения Чо и Священного пути усеяли северную береговую линию, зеленые и желтые крыши, загнутые вверх карнизы, звон колоколов, в часы молитв разносящийся над водой.

Во время фестивалей на озере запускали фейерверки, и всю ночь с прогулочных лодок неслась музыка, а фонари плыли по воде…

Такое место не могло подготовить к острову Линчжоу. Здесь нужно было заниматься физическими упражнениями в самые ранние часы, до того, как жара загонит тебя в отупение, апатию, в беспокойный дневной сон на пропитанной потом постели.

Они выполняли свои ежедневные упражнения на рассвете, отец и сын, разыгрывали обычный шутливый спектакль о нападении на какую-то вражескую крепость, когда прибежал священник (прибежал!) из храма в конце деревни.

По-видимому, если верить этому человеку (и если они его правильно поняли, так как он заикался от потрясения), произошло какое-то чудо. Уважаемого Лу Чэня и его уважаемого сына просили прийти и посмотреть самим.

Обычная группка жителей деревни собралась понаблюдать за их упражнениями. Старший Лу, поэт, был известен и забавен; стоило прийти и посмотреть на них. Эти же люди пошли вслед за ними на запад через деревню, другие присоединились к ним по дороге, у управы (еще закрытой, администрация здесь никогда не торопилась на работу), и все двинулись по тропинке – осторожно, опасаясь змей, – к храму.

Важные события, не говоря уже о чудесах, не каждый день случались на острове.

Поникли красные и желтые пионы.Тропинка леса, убегающая в дождь.Я помню, как цвели они в Еньлине,Как этот юг на север не похож!Как до изгнанника мог злобный дух добратьсяЧерез пролив, за сотни тысяч ли?Иль на Линчжоу могут нам являтьсяЛишь призраки своей родной земли?В сезон дождей нас звезды покидают.Но верность, дружба и учтивость – нет.Они всегда в Катае пребывают,И в наших душах их не гаснет свет.Я с болью вспоминаю о потерях,Но с новыми друзьями пью вино.Благодарю мне отворивших двери.О, доброта – ты птица ярких снов!Колокола звонят, их звон повсюду.Мы пьем, чтоб жажду жизни утолить.За ваше уважение я будуДо дней последних вас благодарить.

Он написал это весной на их стене, скорописью, большими буквами, быстрыми взмахами широкой кисти. Стихи возникли так, словно родились сами. Он славился такой импровизацией. Лучшие стихи редко появлялись таким образом, но они имели другую ценность, созданные прямо на месте, в данный момент, когда черная тушь оживляла стену.

Священнослужители очень обрадовались, когда вошли в комнату и увидели его слова. Им это очень должно помочь, когда станет известно, что на стене, на острове Линчжоу, имеется стихотворение Лу Чэня.

Он делал это для друзей, делал, чтобы принести радость. Он жил поэзией всю свою жизнь: тщательно хранил ее в памяти, быстро импровизировал, пьяным или трезвым, темной ночью, при лунном свете, в утреннем тумане, у средоточия власти или протестуя против нее, да и сосланный сюда, в конце концов.

Священники уставились на стену, на слова. Они прикасались к его рукам, снова и снова кланялись. Двое из них заплакали. Он предложил выпить, чтобы отпраздновать. Сказал, что ему очень хочется вина, что было правдой. Один из них ушел в деревню и вернулся назад вместе с Лу Ма.

Это были долгие вечер и ночь, с едой и питьем. Не самое лучшее вино, но это никогда не имело большого значения. Они остались там на ночь, он и его сын, на походных кроватях в комнате для гостей, и после восхода солнца их проводили домой.

Тогда он в очередной раз увидел призрака на крыше их хижины.

Затем, в том году, немного позже, начались дожди, и от сырости и капель иероглифы на стене сразу же начали расплываться и исчезать. В последний раз, когда он приходил в святилище, они уже почти исчезли.

Но теперь они появились снова.

Стихотворение опять стало черным. Иероглифы стали яркими и выделялись на стене храма, словно их нарисовали только вчера. Он узнал свою собственную руку. Какой человек не узнает смазки собственной кисти? Никто другой не приходил сюда и не писал эти стихи заново. Никто не мог этого сделать.

Его иероглифы, которые уже превращались в размытые, нечитаемые знаки, просто появились там снова, нарисованные быстрой рукой поэта Лу Чэня, часто провозглашаемого равным гигантам Девятой династии (так говорили другие, не он).

Но он понял, стоя в изумленном, смиренном молчании, глядя на свои собственные слова, слушая священников, быстро бормочущих молитвы, слыша благоговейное перешептывание толпы за спиной, взглянув на сына и встретившись с ним взглядом, он понял, что кто-то из мира духов побывал здесь и сейчас присутствует здесь, и что это очень большой подарок – может быть, в конце жизни?

Он написал: «Чтоб жажду жизни утолить».

Значит ли это, что он скоро умрет? Это возможно.

«До дней последних», – написал он.

На это ушло много времени, принимая во внимание расстояние и трудности пути, и послание из Ханьцзиня, отзывающее его с острова, разрешающее ему вернуться в свое поместье, где у них с братом была ферма, добралось до Линчжоу только следующей весной.

На письме стояла дата (это был государственный документ), и так они узнали, что оно было написано в тот день, когда произошло Чудо со стихами на стене храма.

К этому времени начали приезжать путешественники, чтобы увидеть эти слова.

Они смогли тронуться в путь на север – Лу Чэнь, его сын и та служанка, которая попросила взять ее с собой – до того, как начались дожди. Они переждали дождливый сезон в городе Фуцзоу, возле южной горной гряды, среди рисовых полей на террасах.

Осенью они преодолели горы по высокогорным, извилистым тропам. Двое из них добрались до их с братом дома, как только закончились новогодние праздники, в конце мягкого зимнего дня, когда всходила луна.

Девушка умерла однажды утром в Фуцзоу.

Лу Чэнь видел еще один призрак в тот день. Он не мог поклясться, что это тот же призрак с Линчжоу, но так ему показалось, и это было странно и пугало. Он видел лису на открытом месте, красно-оранжевую в сумерках, когда гулял вечером накануне этого дня, и она смотрела прямо на него.

Из-за этого он всегда верил, что ее смерть предназначалась ему. Что вмешались духи, отвели от него стрелу бога – и она поразила девушку, так как выпущенная бессмертными стрела всегда должна куда-нибудь попасть.

Они похоронили ее с уважением и со всеми формальностями. Ма горевал. Лу Чэнь молился за нее до конца дней, как молился за своих родителей и первую жену, и за своих умерших детей, а также читал одну молитву за того призрака, который теперь, возможно, стал ее призраком.

В одном из его самых любимых поздних стихотворений говорилось о душе женщины в облике серой цапли, заблудившейся в горах вдали от дома.

Другое его стихотворение, на стене в Линчжоу, никогда больше не тускнело, пока стоял храм. Оно оставалось там, привлекало посетителей, пока существовала династия, и после ее конца, и после конца следующей династии. Оно выдержало все дожди, все грозы, наводнения, стихийные бедствия, пока само здание не сгорело однажды безлунной зимней ночью много лет спустя, когда один послушник, поддерживая огонь ночью, уснул, и поднялся ветер.

Больше никогда не видели призрака на крыше или вблизи от хижины, где, как говорили, давным-давно жил Лу Чэнь, прославленный поэт Двенадцатой династии, во время ссылки на остров.

Часть вторая

Глава 7

Ни один настоящий поэт не станет утверждать, что образ ручейков, которые, пробежав какое-то расстояние, потом сливаются в реки, отличается оригинальностью. Этот образ говорит о том, что даже реки, способные уничтожить хозяйства фермеров своими разливами или с ревом несущиеся сквозь ущелья и низвергающиеся водопадами, начинаются речушками среди скал в горах или подводными источниками, которые вырвались на поверхность и потекли по земле на встречу с морем.

Точно также и идею, что реки сливаются и образуют единую силу, нельзя считать выдающейся. Все дело в словах – и в мазках кисти, рисующей их. В мире всегда существует ограниченное число идей, ограниченное число штампов.

Реки действительно обычно начинаются почти незаметно. Великие события и перемены в мире под небесами тоже часто начинаются так же, их истоки признают лишь те, кто берет на себя труд оглянуться назад.

Еще одна мысль, известная всем – историкам, поэтам, фермерам, даже императорам: яснее мы видим, глядя назад. Одной из традиций степи – никто не знает, как давно она зародилась – был обычай, чтобы каганы племен выражали покорность самому могущественному из них, танцуя перед более сильным вождем на церемониях, во время которых вручали дань и клялись в верности.

Танцы обычно исполняли женщины – служанки, рабыни, нанятые танцовщицы, куртизанки, или побежденные, выражающие свою ритуальную покорность у всех на виду.

* * *

Tэ-куань, четырнадцатый император сяолюй, был человеком гордым и опасным, особенно когда сильно напивался. Он одинаково любил убивать людей сам и приказывать другим сделать это вместо него.

Он не умел ни читать, ни писать, но у него имелись чиновники, которые все это умели, как, по его мнению, и положено императору степей. В качестве вождя своего народа, их императора, он должен был быть достаточно сильным, чтобы держать под контролем своих всадников и их военачальников, усмирять или нейтрализовать соседние племена и народы, собирать с них дань и держать в страхе живущих на юге катайцев, как бы они ни были многочисленны, чтобы они привозили на север свою богатую дань серебром и шелком.

Тэ-куань не возражал, чтобы катайцы называли эту плату подарком. Это для них слова что-то значили, а не для народа сяолюй. В степях думали о других вещах.

«Старший брат, младший брат» – так теперь катайцы называли двух императоров. Еще два года назад их называли дядей и племянником.

Советники Тэ-куаня добились этой перемены. Он сам не придавал этому большого значения, хоть и понимал, что когда имеешь дело с катайцами, разумно настаивать на том, что имело значение для них, вынуждать их кланяться все ниже и ниже. Поэтому теперь он стал младшим братом, получающим подарки от старшего брата через посланников каждую весну.

Он знал, весь мир знал, что в действительности он – предводитель воинов, принимающий дань от напуганной империи. Империи, армии которой даже не смогли победит кыслыков в их пустыне на северо-западе.

«Кыслыки, – думал Тэ-куань, – это ничтожества!» Он мог их уничтожить в любой момент, когда захочет, но лучше позволить им сохранить свои суровые, бесплодные земли и тоже платить ему дань.

Это создавало проблему, конечно. Кыслыки не желали платить одновременно и сяолюй, и катайцам за право существовать. Они решили оказать сопротивление тому народу, который считали более слабым, пусть и более многочисленным. Тэ-куань улыбнулся, услышав об этом. Он снова улыбнулся, когда узнал о катастрофе катайцев под Эригайей.

Семьдесят тысяч солдат?! Пустая трата жизней, настолько чудовищная, что разум отказывался воспринимать это. У сяолюй не было столько всадников, которых они могли бы потерять, но их воины умели сражаться. Когда можешь позволить себе потерять столько своих солдат, это значит, что ты о них не заботишься. Именно так думал Тэ-куань.

Кыслыков война тоже истощила, ослабила обе империи, граничащие с сяолюй. Они заключили мир в этом году, наконец-то. Снова начали торговать. Его это не трогает, пока они обе платят сяолюй.

Его народ жил в суровом мире, под открытыми небесами. Они были детьми степей и неба. От ветра и засухи зависела их жизнь и их стада. Здесь о тебе судили по твоим делам, а не по словам, нарисованным кистью. А император Катая посылал ему каждый год по двести тысяч слитков серебра и рулонов шелка.

Ну, и кто в действительности старший брат? Можно посмеяться над их тщеславными притязаниями, а иногда и разозлиться, когда выпьешь.

Тэ-куань правил большим количеством катайцев на своих южных территориях, которые в Ханьцзине, где его «брат» Вэньцзун держал свой двор, до сих пор называли Четырнадцатью префектурами. Говорят, Вэньцзун любит, чтобы его кормили женщины из рук (иногда сначала жевали для него пищу, по слухам!) и ему необходимо, чтобы две молодых женщины пели ему перед сном каждую ночь и оставались рядом на тот случай, если он проснется и испугается в темноте.

Спорные земли, Четырнадцать префектур, все еще принадлежат сяолюй, они часть их империи, хотя прошло столько лет. Удивляет ли это кого-нибудь? Его катайцы платят налоги, трудятся, обрабатывают поля. Они ему полезны. Если иногда они устраивают беспорядки, то для этого существуют всадники – для поддержания порядка, для того, чтобы предпринять необходимые действия.

Когда Тэ-куань ехал осенью на восток на ежегодную церемонию встречи с подчиненными ему племенами, ему пришла в голову мысль, что его могли бы обвинить в том, что он придает слишком большое значение словам, если ценит свой титул императора выше титула кагана.

Некоторые могут так сказать. Они ошибаются. Это не просто слова. Они передают то, чем сейчас стали сяолюй.

Каган правил племенем, кочующим по всей необъятной степи вслед за стадами скота, овец, коз, коней (всегда коней), в зависимости от времен года. Они сражались с волками и голодом, жили в юртах, которые возили с собой, и никогда не знали покоя, пока их не оставляли в траве под небесами после смерти.

Империя… у империи были города, стены, базары для торговли. Теперь у сяолюй было пять столиц, по одной в каждой стороне света и одна в центре. В империи имелись фермы, зернохранилища и налогообложение, и люди, которые умели руководить подобными вещами. Вот почему его катайские подданные так много значили. В урожайный год они могли прокормить почти всех сяолюй своим урожаем. В менее урожайный год один из его чиновников покупал зерно и рис в Катае – за то серебро, которое катайцы привезли им в качестве дани!

И еще у империй были подданные, признающие их власть. Это были племена, которые до сих пор называют своих предводителей каганами, думал Тэ-куань.

У империй были писцы, придворные и гражданская служба. У них были строители деревянных и каменных сооружений, возводимых на земле. Они умели поворачивать русла рек, прокладывать каналы, орошать поля. А теперь у сяолюй появилась даже письменность, собственная каллиграфия. Один катаец изобрел ее для них, это правда, но он был подданным императора Тэ-куаня, служил у него при дворе.

Император правил многими народами, не только племенем своих предков, с их воспоминаниями о кочевой жизни.

Предводители трех подчиненных племен должны встретиться с ним сейчас на месте сбора у Черной реки. Они приносят дань лошадьми, серебром, янтарем, мехом, иногда золотом и всегда женщинами.

Тэ-куань предпочитал коней и золото. У него достаточно женщин, но коней никогда не бывает достаточно.

Он бы предпочел послать в эту поездку одного из сыновей. Ехать было далеко, а осень еще стояла сухая и жаркая, с ветрами, да еще и насекомые досаждали им, как только стихал ветер. Но он понимал, что племенам необходимо видеть его – их императора – и признать его власть. Тэ-куань взял с собой три тысячи всадников. Племенам нужно дать понять, что он легко мог приехать к ним с целой армией, что они не зря платят ему дань и называют его повелителем.

Что не зря пляшут для него по ночам, при свете факелов, после пиршества.

Еще во времена Третьей династии Катая, тысячу лет назад, появилась мода группировать все по четыре. Катайцы любили порядок, нумерацию, симметрию, и они получали удовольствие от споров по этому поводу.

Так у них было Четыре великих красавицы (последней была Вэнь Цзянь из Девятой династии), Четыре великих сражения, Четыре самых смертоносных разлива Золотой реки, Четыре самых страшных предательства, Четыре величайших каллиграфа…

Во время Двенадцатой династии, когда жило так много умных, праздных соискателей степени цзиньши, иногда развлекались, составляя группы из четырех вещей. Острословам – в отличие от мудрых людей – нужно насмехаться. Они предложили Четыре самых громких отрыжки, Четыре самых плохих чайных в Ханьцзине, даже такие глупости, как Четыре первых числа. Выпив достаточно вина, и в компании надежных друзей, кто-нибудь мог предложить Четырех наихудших министров, но назвать только трех, оставляя место…

Это была опасная игра. Вино заставляло людей делать ошибки, а компания надежных друзей была непрочным, двусмысленным понятием. Лучше сжимать в ладонях чашку и хранить молчание даже среди тех, кого ты считаешь друзьями – хотя бы потому, что существовали шпионы, работавшие на старого первого министра и его сторонников (эти сторонники, более молодое поколение, как известно, были еще хуже министра Хана).

Не во власти небольшого количества ироничных людей, потешающихся над традицией, с ней покончить. Те, кто отпускал подобные шутки, косвенным образом признавали власть формы. И поэтому через некоторое время после этих событий появился широко известный список так называемых Четырех самых пагубных ошибок.

Среди ошибок, которые обычно включали в него, было решение, принятое четырнадцатым императором Сяолюй однажды осенней ночью в окружении своих восточных подданных.

Примечательно, что его включили в список Катая: сяолюй были варварами, а упомянутый инцидент касался их отношений с другим племенем – народом, о котором катайцы в то время даже не слышали.

Эта безвестность лежала в основе всего, разумеется. Мир мог измениться (и действительно изменился) с невероятной быстротой.

Чаши с кумысом оставили, как и кувшины, из которых его постоянно доливали. Еду и миски унесли люди, назначенные прислуживать. Они были родом из трех платящих дань племен. Обычно этим занимались рабы или женщины. Последние убирали, а потом оказывали другие услуги, в юртах или снаружи, в темноте, на осенней траве, но на таких сборищах все имело особое значение: здесь женщин не было, кроме тех, которых привезли императору Сяолюй в качестве дани.

Шаманов тоже не было. Шаманы опасны. Еду императора готовили отдельно, его собственные люди. Евнух ее пробовал. Он перенял обычай использовать евнухов в Катае, у их двора. Не все, что делали на юге, было глупо. Некоторые кастраты умны и полезны ему. Другие… проверяют его еду на наличие яда. Мужчины, не имеющие семьи, которую надо защищать, будут тесно связаны с тем повелителем, которому служат. Это Тэ-куань понимал. Требования семьи, честолюбивые жены могли сбить мужчину с правильного пути. Степи от края до края полны такими историями.

Факелы закрепили на шестах, когда зашло солнце, и сейчас горели в промежутках между юртами. Эту работу проделали три племени, платящие дань: хашинь, цзэни, алтаи.

Они явились к Черной реке раньше императора, как и положено. Они ждали Тэ-куаня. Они были его подданными. Они платили ему дань. Они плясали для него.

Скоро он отправится домой со своими тремя тысячами воинов, новыми конями, с огромной данью, получив подтверждение верности от востока. «Это может улучшить настроение», – думал Тэ-куань, размышляя над этим.

Кагана племени хашинь звали Пай-я. Это был крупный мужчина, но не умел пить кумыс. Забавно, он уже был пьян. Вождь должен уметь пить со своими всадниками, чтобы сохранить их уважение. Пай-я стоял, покачиваясь. Он поднял свою чашу, салютуя Тэ-куаню, и выпил ее. Он швырнул чашу в костер в середине круга.

Затем он пустился в пляс вокруг этого костра перед императором. Взлетали искры, от факелов поднимался черный дым, закрывая звезды в тех местах, куда его относил ветер, потом эти звезды снова становились видны. Пай-я хорошо плясал для человека, который много выпил. «Возможно, именно потому, что много выпил», – подумал Тэ-куань. Трудно так танцевать перед другим человеком, перед собственными людьми, если ты трезв, у тебя твердый взгляд и есть гордость.

Ему в голову пришла одна мысль. Он смотрел, как грузный, неуклюжий вождь хашинь кружится вокруг костра, увидел, как на его одежду упала искра, потом другая. Тэ-куань выпил, поднял чашу. Высокий евнух поспешно наполнил ее. Он снова выпил, продолжая думать.

Пай-я закончил свой танец. Он продолжался достаточно долго, никаких признаков неудовольствия (хотя Пай-я должен был его чувствовать, если он хоть наполовину мужчина). Он поднял руку, ладонью вперед, в знак приветствия. Степные племена не кланяются. Сяолюй ожидали поклонов только тогда, когда приезжали посланники из Катая.

Теперь под осенними звездами встал каган племени цзэни. Он был новым, молодым. Цзэни бунтовали во время правления отца Тэ-куаня. К ним отправили большое войско, и бунт подавили. Тэ-куань внимательно следил за молодым каганом. Он видел, что этот человек (он забыл его имя, но какая разница) был более трезвым, чем вождь племени хашинь Пай-я.

Тем не менее он плясал. Прыгал через костер, потом обратно, взлетал высоко, выбросив вперед руки, а пятками бил по воздуху сзади. Раздался смех и даже крики одобрения. Тэ-куань позволил себе улыбку. Пускай вождь племени гордится одобрением за танец для своего императора. Он красивый мужчина, этот каган. Цзэни – красивый народ. Тэ-куань подумал о женщинах, которых они привели для него, он в первый раз вспомнил о них.

Еще один прыжок через костер, по высокой дуге, на этот раз каган выбросил вперед одну ногу, а вторую вытянул назад. Не слишком ли он похваляется своей удалью, утверждая силу и мощь цзэни? Тэ-куань перестал улыбаться. Он выпил. Посмотрел налево, где сидел его самый доверенный советник (со стороны сердца).

Яо-кань прошептал:

– Это его первый танец, повелитель степей. Он хочет показать себя двум другим каганам. Помнишь, в прошлом году алтаи напали на них, когда умер отец этого кагана. Начались сражения.

Алтаи захватили пастбища у цзэни и контроль над рекой, которая служила границей, отодвинули границы племени и захватили доступ к воде. Это было одной из проблем, которыми Тэ-куаню предстояло заняться утром. Одной из причин его приезда сюда.

– Как его зовут? – спросил император. – Вот этого?

– О-Пан. Его отцом был…

– Я помню его отца.

Тэ-куань вдруг снова почувствовал себя недовольным. Его взгляд переместился с танцора туда, где сидели алтаи, скрестив ноги, на земле, голые по пояс. Их волосы, как они до сих пор предпочитали, были выбриты спереди и сверху, и оставались длинными по бокам и сзади. Они их никогда не подвязывали. «Длиннее, чем у женщин сяолюй», – недовольно подумал Тэ-куань.

Алтаи пришли с северо-востока, от Корейнского полуострова, эти земли считались одними из самых плохих на земле. Жестокая зима: снег и лед, ледяные чудища бродят за высокими кострами в черные ночи (так говорили). Палящая жара летом, когда пересыхают реки, тучи москитов и жалящих мух, которые затмевают солнце, убивают животных и сводят с ума людей.

Неудивительно, что они стремились переселиться на юг, эти алтаи. «И на запад, наверное, – подумал император Сяолюй, снова прихлебывая кумыс. – Может быть, они также хотят переселиться на запад».

Их было не так уж много, на таких скудных землях не может прожить большое количество людей. Только этим и хороши алтаи, подумал он. Этим да мехами и янтарем. Их женщины казались ему уродливыми, приземистыми. И у мужчин, и у женщин были черные маленькие жестокие глаза. Мужчины умели ездить верхом лучше всех живущих на свете людей.

О-Пан из племени цзэни прыгнул в последний раз. Тэ-куань видел, как он слегка споткнулся при приземлении, и тонко улыбнулся, заметив это. О-Пан повернулся и поднял руку, приветствуя своего императора. Тэ-куань, воплощение великодушия, поднял руку в ответ. Он не приветствовал так первого кагана. Сделаем молодому человеку маленький подарок. Пусть он продолжает танцевать.

У него по-прежнему было «черное» настроение. Иногда на него накатывало такое настроение. Может быть, это как-то связано с кумысом. Он еще раз взглянул на алтаев. Ими давно правил каган по имени Янь’по. Покрытый шрамами мужчина с бочкообразным туловищем, старше Тэ-куаня. Черные волосы покрывали его плечи и грудь, подобно звериной шерсти. Алтаи до сих пор поклонялись животным, как в древности, из них выбирали своих тотемных духов. Их шаманы творили чудеса с помощью этих духов.

В лесах, откуда они родом, водились тигры. Самые большие в мире, как говорили. Их рев по ночам лишал мужчин силы, лишал способности стоять прямо. Даже храбрый воин падал на землю и становился добычей тигра, ослепший и дрожащий.

Но не на вождя алтаев Янь’по смотрел сейчас император, пребывая том настроении, которое называл «черным». Черное настроение. Думал он. Черные алтаи. Он осушил свою чашу. Поставил ее на землю рядом с собой. Взмахнул рукой, указывая.

– Пускай вон тот станцует для нас, – произнес он.

И улыбнулся. Такую улыбку никто из его людей никогда бы не принял за веселую.

– Мы освободим нашего старого соратника и подданного Янь’по от танца сегодня ночью. Пусть более молодой мужчина, их военачальник, превзойдет кагана цзэни, как он пытался превзойти его во время весеннего набега.

Только что в кругу факелов, под небом и звездами, люди под влиянием кумыса добродушно беседовали и смеялись. Теперь все смолкли. Внезапно все замерли. Даже те, кто разливал кумыс, стояли неподвижно. В тишине можно было слышать потрескивание костра, фырканье коней в огромной ночи.

С противоположной стороны костра военачальник алтаев смотрел прямо на императора. Он произнес тихо, почти не шевеля губами:

– Я не стану этого делать.

Его брат, сидящий слева от него, тоже глядя перед собой, произнес:

– Он тебя убьет.

– Пусть убьет. Я не стану этого делать.

– Вань’йэнь…

– Я не стану плясать. Отомсти за меня.

Кто-то шевельнулся по другую сторону от него. Их каган тяжело поднялся и сказал:

– Я еще не отдал свой титул, император народа сяолюй. Этот танец должен исполнить я.

– Каган, нет! – воскликнул рядом с ним военачальник, быстро поднимая глаза.

– Я поговорю с тобой позже! – резко бросил каган. Тонкие седые волосы Янь’по были по-прежнему длинными и ярко блестели при свете ближайшего факела. У него на левой руке не хватало двух пальцев.

Через пространство и огонь было видно, как император покачал головой.

– Я сказал – военачальник, каган алтаев. Он командовал атакой на цзэни.

– Алтаи ничего не делают, если я так не решил, – возразил Янь’по. Его голос был тонким, но звучал отчетливо.

– Неужели? Значит, ты был у реки, каган, во время той весенней битвы?

Янь’по молчал. Все знали, что его там не было.

Император прибавил:

– Когда племя алтаев в последний раз шло воевать не под предводительством кагана? Теперь у меня при дворе есть историки, они хотят это знать. Они все записывают, – он произнес это злобно, словно стегнул плеткой.

Янь’по смущенно переступил с ноги на ногу.

– Я буду плясать, – упрямо настаивал он. – Это моя задача и мой… мой долг.

– Сядь! – произнес император Сяолюй, и это был приказ. – Я сказал, кто будет плясать для меня. Стража, если военачальник алтаев не встанет, застрелите трех человек слева от него.

Одним из этих трех будет его брат.

– Я каган! – крикнул Янь’по.

– А я император, – ответил Тэ-куань.

Он посмотрел на военачальника алтаев, сидящего рядом с фигурой стоящего кагана.

– Ты спляшешь, или мне убить трех человек и все-таки позволить твоему кагану сплясать? Я решил, что меня устроят оба варианта.

Стражники императора уже достали луки, но еще не вложили стрелы. Это можно сделать в одно мгновение. Они были всадниками степей.

Вань’йэнь встал.

Не очень крупный мужчина, но худой и мускулистый. Его лицо превратилось в маску. Послышался вздох собравшихся у костра.

– Сочту за честь избавить моего кагана от необходимости прыгать в темноте, – произнес военачальник алтаев. Он так это назвал.

Затем он сплясал.

Этот танец был не похож на танец других каганов и вообще ни на какой танец из ранее исполнявшихся на встречах для сбора дани. Вань’йэнь танцевал танец войны. Вокруг того костра и над костром, в кругу всадников, собравшихся под звездами на пастбище у реки.

Он прыгал через языки пламени, как и каган цзэни, но эти прыжки не создавали впечатления грациозности и молодости, они демонстрировали жесткую, яростную мощь. Он не отбрасывал назад пятки и не раздвигал ноги, подобно рабыне, надеющейся привлечь мужчину и построить жизнь на руинах своего плена.

Он перелетал через костер, как через оборонительный ров в бою. Он приземлялся на противоположной стороне (возле императора), не теряя равновесия, широко расставив ноги, и можно было – легко – представить себе в его руке меч или лук. Отблески света из-за спины и света от факелов играли на его теле, и он то появлялся в поле зрения зрителя, то исчезал из него.

Он снова обогнул костер, двигаясь по направлению к своему племени, спиной к императору. Теперь он шагал, как боец, симулирующий отступление: быстрыми шагами, стараясь заставить противника пуститься в безрассудную погоню. А затем, с противоположной стороны костра, он опять перепрыгнул через него, но на этот раз выполнил высокое сальто, подтянув к груди колени, как это делали самые искусные всадники из седла, чтобы перелететь через стену.

И снова он приземлился возле сяолюй и их лучников, все еще держащих наготове луки. Огонь рассыпал искры у него за спиной, когда он приземлился в полудюжине шагов от императора. Военачальник алтаев посмотрел на Тэ-куаня, и в неровном, колеблющемся свете его взгляд никто бы не назвал покорным при всем желании.

Он снова пустился в пляс обратно по кругу, вращаясь и кружась, пригибаясь и высоко подпрыгивая, вытянув правую руку, и снова в ней можно было представить себе меч, когда он приблизился к факелам и обошел вокруг них, он по-прежнему двигался не как танцор, а как воин в бою. Он делал выпады, падал на колени, перекатывался, вскакивал и мчался дальше. Император Тэ-куань произнес очень спокойно (в свою очередь, глядя прямо перед собой):

– Его следует убить, когда это закончится. Скажи лучникам.

И так же тихо Яо-кань, его самый доверенный советник из его племенной группы, его товарищ по детским играм, ответил:

– Нет, мой повелитель. Они сделали то, о чем мы просили. Он пляшет.

– Он не пляшет, – ответил император сяолюй.

– Пляшет! Он молод, великий вождь, нам понадобится его гордость и мастерство. Вспомни, что корейнцы на своем полуострове сейчас стали агрессивными. Возможно, весной они двинутся на юг. Мы об этом говорили. Алтаи будут нашей первой линией обороны от них.

– Алтаи – возможно. Но не этот, – возразил Тэ-куин. – Посмотри в его глаза.

– Его глаза? Это ночь, мой повелитель, горят факелы, мы все выпили. Ты заставил его покориться. Мы должны оставить этим племенам остатки гордости, если хотим их использовать. Нам они нужны сильными.

– Я хочу, чтобы этот умер.

– Тогда у нас здесь начнется война, и от этого никто не выиграет.

– Я выиграю. От его смерти.

– Великий вождь, брат… Я тебя умоляю.

Вань’йэнь по-прежнему находился по другую сторону от костра, продолжал двигаться и вращаться. Он был рядом с тем местом, где сидели вожди цзэни. Весной между ними шли сражения. Это предстояло уладить. Точнее, последствия этого. Не сейчас, утром.

Император сяолюй взглянул налево, на своего двоюродного брата, на своего спутника.

– Это твой совет? Мы должны это допустить?

– Это мой совет. Когда ты встанешь, чтобы поблагодарить племена, смотри только на его кагана. Не бросай ни одного взгляда на этого воина, когда он сядет. Пускай думают, что это тебя забавляло, эта игра юноши в войну.

– Он не такой уж юный.

– Тем лучше. Он будет сражаться для тебя с корейнцами, если они придут!

Император несколько мгновений молчал.

– Мы завтра решим вопрос в пользу цзэни?

– Конечно, – ответил его двоюродный брат. – И это покажет алтаям, кому принадлежит власть. И где предел их наглости, – его двоюродный брат улыбнулся. – Я видел женщин цзэни. Ходил туда сегодня после полудня. Я выбрал для тебя двух из них на сегодняшнюю ночь, если пожелаешь. Они поднимут тебе испорченное настроение.

Император отвел взгляд. Он смотрел, как военачальник алтаев закончил танец. Не последовало ни аплодисментов, ни смеха. Племена ждали. Его ждали.

– Очень хорошо, – произнес император Тэ-куань. – Я последую твоему совету.

Он произнес это осенью, на траве, под звездной рекой.

Поднял свою чашу с того места, куда перед тем поставил. Встал, чтобы выразить свое одобрение танцами, которые исполнили для него в ту ночь.

Наблюдая и слушая, его советник глубоко вздохнул, радуясь, что усмирил ярость императора, избежал противостояния, которое – наверняка – привело бы к необходимости убить кагана алтаев и все их посольство, что ослабило бы племя и изменило равновесие сил здесь, на востоке.

«Необходимо, – думал он, – придерживаться более широких взглядов в этой игре империй, подвластных племен и врагов на юге, на западе и на дальнем востоке. Необходимо давать мудрые советы злым, вспыльчивым императорам, лишенным, может быть, собственного предвидения». С некоторой жалостью к себе он думал о бремени той роли, которая досталась ему.

Убить военачальника алтаев? На собрании племен? Яо-кань незаметно покачал головой. «Нам, сяолюй, – подумал он, – предстоит пройти еще долгий путь, прежде чем мы поймем природу империи».

«Я сделаю, что смогу», – подумал он, а затем сделал глоток (умеренный) из своей чаши.

Очень скоро, через совсем короткое для таких важных событий время, он и его двоюродный брат, император, окажутся закопанными в землю по шею, в сухой траве, в полдень, в середине лета.

Послащенная кровь будет литься на их головы и в рты, которые для этого насильно откроют. Их руки будут связаны и засыпаны утрамбованной землей. Они смогут только мотать головами из стороны в сторону и кричать. Рядом будет находиться большой муравейник. Крики, разумеется, позволят муравьям забираться к ним в рот.

Вожди алтаев, в том числе их военачальник и его брат, будут сидеть вокруг, почти так же, как сейчас, но при солнечном свете, и смотреть, как муравьи пожирают головы двух сяолюй, превращают в черепа. Это произойдет очень быстро.

Последующие события тоже будут разворачиваться быстро.

Пройдет много лет, и катайские поэты и остряки назовут Четыре самых пагубных ошибки.

Даже величайшие реки, с грохотом впадающие или широко разливающиеся перед впадением в равнодушное, принимающее их море, начинаются как мелкие ручейки, иногда при лунном свете.

Глава 8

Две вещи изменили Дайяня в ту ветреную, холодную зиму, которая уже почти закончилась.

На болотах у них были кров и еда, хотя стихии и могли доставлять им неприятности. В деревянных лачугах и бараках за сетью каналов и лабиринтами водных путей им жилось лучше многих.

Солдаты уже не рисковали соваться на предательские болотные тропы. Дважды в недавнем прошлом они это делали, получив приказ очистить болота от разбойников, и их прогнали оттуда, растерянных и безнадежно плутавших среди сложного, все время меняющегося чередования воды и мокрой земли. Они гибли целыми группами, многие утонули до того, как оставшиеся отступили. После второй попытки они больше не приходили.

Разбойники на болотах наблюдали, как земля вдоль Великой реки, которая в этом месте очень широкая, медленно согревалась с приближением весны. Дальнего берега в туманные дни даже не было видно. Певчие птицы вернулись, дикие гуси летели на север неровными клиньями. Они видели длинноногих журавлей, которые садились и снова взлетали. Наступил брачный сезон. Появились лисы.

Дайянь любил журавлей, но они влияли на его настроение – из-за того, что они значили в поэзии, в изображениях на сосудах для вина, чайных чашках, картинах. Символ. Верность. Когда-то его учили таким вещам. В другой жизни.

Он наблюдал все это – иногда вместе с другими, а иногда отдельно; он искал пространство и тишину под небесами, на плоских болотах. После стольких лет он стал здесь вожаком, хоть и был еще молод для этого. Никто лучше него не владел луком. Разбойники устраивали соревнования, и не было никого лучше него.

Он и мечом тоже хорошо владел, был одним из лучших, хоть и не самым лучшим. Это тоже подвергали проверке на болотах. Размер клинков имел значение при равной быстроте, а среди них были и более крупные мужчины. Один человек владел некоторыми тайными знаниями. Он сказал, что это наследство каньлиньских воинов, которые уже стали легендой.

Дайянь попытался учиться у него, но тот оказался колючим человеком с трудным характером и не захотел его учить, считая своим преимуществом то, что он единственный умел делать определенные вещи. Вероятно, он был прав.

Дайянь предложил в обмен научить его стрельбе из лука, но тот не любил лук: он заявил, что лук – варварское оружие, и это было широко распространенным мнением. «Оно убивает того, кого тебе нужно убить», – вот и все, что ответил ему Дайянь.

Его знали как человека, которому иногда необходимо побыть в одиночестве. Он читал книги, когда удавалось их достать – трудно было хранить книги в сырости болот. Иногда он записывал свои размышления, потом уничтожал их в костре или в воде.

Тебе позволяют быть немного другим, если ты хорош в бою и очень хорошо придумываешь планы и осуществляешь их. Если ты приносишь деньги и приводишь нужных людей, договариваешься с крестьянами насчет еды и лекарств и умело убиваешь, если возникает необходимость. Он умел рассмешить людей или предотвратить ссору – и то и другое полезно, когда люди живут в такой тесной близости. Он отрастил бороду, чтобы казаться старше, иногда носил плащ с капюшоном вместо шляпы.

Его одолевали мысли, делали его мрачным, гнали в сумерки под открытое небо, даже во время зимних дождей.

Со временем они все больше узнавали о масштабах катастрофы в пустыне на северо-западе: она положила конец долгой войне после провалившегося нападения на Эригайю.

Даже сейчас продолжали рассказывать разные истории. Остатки императорской армии, где бы они ни находились, лишились боевого духа после рассказов о том отступлении. Большинство уцелевших командиров казнили. Главнокомандующий армии, евнух У Тун, выжил – политика двора, могущественные друзья.

Дайянь представлял себе, как сам убивает этого человека.

И еще он думал: армии нужны лидеры, а не просто мужчины, способные служить и сражаться. Настоящим врагом, несомненно, по-прежнему являлись сяолюй. А истинной целью, глубоко затаенным желанием, оставались Четырнадцать префектур. Потерянные, отданные, они продолжали платить дань северу.

Еще мальчиком, живя на западе, он ненавидел рассказ о том поражении. Лежа на узкой койке, он видел сны, в которых он изменял все одним взмахом меча. Для него ничего не изменилось, хотя так много в жизни сложилось не так, как он ожидал, – начиная с того момента на сельской дороге.

Он не останавливался на том воспоминании. Это было трудно. Он старался не думать об этом.

Он думал: «Почему они воюют с кыслыками?» Кыслыки не имели никакого важного значения. Об этом он размышлял. Никто еще этого ему не объяснил. А прийти к пониманию политической ситуации было нелегко в том мире, где он существовал. Невозможно просто зайти в управу в базарном городе и побеседовать с супрефектом за чаем с пряностями и сладкими пирожками.

Размышления об этом, о том, как он отрезан от мира, внушали ему беспокойство. Иногда по утрам он брал трех-четырех из своих новичков и шел вдоль берега реки. Они охотились, собирали новости, он учил их передвигаться незамеченными на фоне зимнего горизонта. Иногда он устраивал им угощение с вином и девушками в винных лавках тех деревень, которые по их сведениям были безопасными. Затем они возвращались на болота.

На этот раз, с приближением весны, когда все в природе зашевелилось, ему не захотелось заниматься обучением. Он поговорил с другими вожаками и однажды утром покинул лагерь. Он делал это довольно часто, возвращался с полезными сведениями; никто не возражал, его даже поощряли. Жэнь Дайянь, как всем было известно, не такой, как все.

Цзао Цзыцзи отправился с ним. Цзыцзи почти всегда ходил вместе с ним.

Они пошли на восток по согревающейся земле. Видели, как распускаются листья, первые цветы. Два раза шел дождь, и это было хорошо. Здесь нужен весенний дождь, всегда. Они спали под деревьями, не считая ночи у паромщика, который перевез их через реку. Этому человеку можно было доверять. Он одинаково ненавидел сборщиков налогов и людей из сети «Цветы и камни».

Он был старым. Держал этот паром уже тридцать лет, как сообщил он им. Его сын должен был сменить его, но восемь лет назад его забрали на войну и там он погиб.

Он перевез их бесплатно; они оказали ему пару услуг за эти годы, но разбойники, по крайней мере, подчиненные Жэнь Дайяня, хотели, чтобы те, кто может им понадобиться, не только боялись их, но и доверяли им. Дайянь всегда настаивал на плате. Гордость проявляли и паромщик, и разбойники на болотах.

На их болоте обитало около шестисот человек – одна из самых крупных бандитских группировок в этой части Катая. Дайянь командовал сотней.

Несмотря на его молодость, все уже осознали, на что он способен. Никто так ловко не выслеживал купцов с деньгами и товарами на среднем течении реки, не устраивал на них засады и не совершал набеги на отряды «Цветов и камней», а он делал это с особым усердием. Он убил шестерых членов такого отряда прошлой осенью стрелами – ни одна не прошла мимо цели.

Он все же позволил паромщику приютить их на ночь и предложить им еду и вино. Этот человек сообщил им новости, которые собрал за зиму, некоторые были им полезны. Люди переправлялись с одного берега на другой и обратно, они разговаривали. Человек у румпеля слушал.

Паромщик ночью храпел. Цзызци толкал его ногой и заставлял перевернуться на бок, когда храп в маленькой хижине у реки становился слишком уж громким.

Ранним утром они переправились через Великую реку под мелким дождем, слушая крики гусей над головой, хоть и не видели их. В самый тихий час они плыли по реке настолько широкой, что северный берег показался только после того, как они уже проделали половину пути, словно возник из другого мира или из сна.

Один большой город недалеко от северного берега, Чуньюй, был тем местом, куда разбойники могли приходить за едой и новостями. На его западной окраине стояли небольшие казармы, но, несмотря на присутствие солдат (плохо обученных, обычно испуганных), государственные чиновники чувствовали себя неуютно в этом городе.

Налоги повысили, чтобы заплатить за войну с кыслыками, а начальники из сети «Цветы и камни» одновременно начали плавать вверх и вниз по реке и требовать бесплатной рабочей силы. Враждебность на этом участке реки к тем, кто работал на императорский двор, достигла предела.

Чуньюй нельзя было назвать городом, где царит беззаконие. Им, как обычно, управляли назначенные старейшины, а милиции из фермеров поручили помогать гарнизону. Фактически налоги собирали весной и осенью. Если не собирали, старейшин могли побить палками. Или еще хуже. Но в нем не было управы, а различные судейские из города, где размещалась супрефектура (к северу отсюда), формально обязанные проводить уголовные расследования в этом районе, склонны были отдавать правосудие в руки самого Чуньюя.

Он стоял достаточно далеко от болот, и люди из их банды редко добирались сюда, так что Дайянь не беспокоился, что его узнают. За поимку разбойников полагалась награда, и трудно было бы винить людей, чьи дети голодают. «Ты сам должен позаботиться об этом, – считал Дайянь, – и не ставить себя и их в такое положение, когда могут случиться неприятности».

Поэтому потом он винил в основном самого себя.

Приближаясь к городу в конце дня, когда небо расчистилось, Дайянь не надел капюшон, это делало его слишком заметным. Он надел соломенную шляпу, как любой работник или фермер. Его лук и стрелы (а также мечи их обоих) они спрятали в лесу. Один раз у них украли спрятанное таким образом оружие. Они выследили воров и убили их.

Они взяли с собой только кинжалы. Подождали до темноты, потом вошли в город вместе с мужчинами, возвращающимися под звездами с весенних полей. Пошли в гостиницу, которую знали, недалеко от базарной площади в центре.

Владелец и сам разбойничал в лесах в молодости. В Чуньюй он удалился, когда расстался с той жизнью. Такое бывало. Люди меняются на протяжении жизни. Он их узнает, ему можно доверять.

Передний зал был переполнен. Горел огонь в двух очагах, горели лампы, пахло едой и людьми, занимающимися тяжелой работой. Разговоры на исходе дня, смех. Ощущение жизни, тепла, совсем не то, что на болотах. Здесь были и женщины, они подавали еду.

Владелец послал одну из девушек принять у них заказ и принести его. Позже он небрежно прошел мимо того места, где они сидели. И бросил на их стол письмо. Оно было покрыто пятнами и измято. Адресовано Дайяню.

Он долго смотрел на него, Цзыцзи наблюдал за ним.

Он осушил свою чашку, снова наполнил ее и снова выпил. Он узнал эти мазки кисти. Конечно, узнал.

«Дорогой сын!

Я посылаю это письмо с отцовским благословением в надежде, что оно найдет тебя. Уважаемый Ван Фуинь, наш бывший супрефект, теперь стал главным судьей в Цзинсяне. Он любезно написал мне, что, по его мнению, ты жив, и что, возможно, тебя иногда можно найти в неком городе под названием Чуньюй. Я посылаю письмо туда, в гостиницу, как он подсказал. Он пишет, что по-прежнему благодарен тебе за то, что ты спас ему жизнь, что делает честь нашей семье.

Твоя мать пребывает в добром здравии, а твой брат сейчас работает вместе со мной в управе, его повысили до охранника. Это произошло благодаря вмешательству супрефекта Вана перед тем, как он нас покинул. Я, по милости богов и наших предков, также здоров сейчас, когда пишу это письмо.

Я пишу только для того, чтобы все это рассказать, а не чтобы судить тебя за твой выбор. Мне кажется, что тут вмешалась судьба и сильно изменила твою жизнь. Такое случается.

Надеюсь, это письмо найдет тебя, сын. Мне было бы приятно, если бы ты прислал весточку о себе, и я знаю, что это принесло бы облегчение твоей матери. По-прежнему уверен, что твое воспитание, образование и уважение к чести семьи помогут тебе принимать правильные решения в жизни.

Желаю тебе всего хорошего, сын, и я буду думать о тебе во время празднования нового года здесь, дома.

Твой отец,

Жэнь Юань».

Он уже много лет не думал об этом, избегал думать, но, наверное, надеялся на то, что отец – самый достойный уважения человек из всех, кого он знал, – просто решил, что он погиб, возможно, в лесу, в тот день, когда спас отряд супрефекта.

Так было бы проще во многих отношениях.

Это письмо создавало трудности.

«Не для того, чтобы судить». Его отец не из тех, кто судит, но отказ от этого нес в себе столько учтивости и сдержанности. Дайянь сидел в гостинице у реки весенней ночью и мысленным взором видел отца. Чаще всего он старался этого избегать.

Порядочный, благочестивый человек, сознающий свой долг перед предками, семьей, богами, империей, а его сын – один из разбойников на болотах. А значит, грабит людей, возможно, убивает. И он их действительно убивает.

«Я желаю тебе всего хорошего, сын, и буду думать о тебе».

Он много выпил в ту ночь в городке Чуньюй, когда взошла полная луна. Когда слишком много выпьешь, совершаешь ошибки, позволяешь себе впасть в меланхолию, погрузиться в воспоминания.

Цзыцзи говорил, что это плохая идея, но он настоял, чтобы они ушли из гостиницы, презрев тамошних девушек, и пошли в дом певичек. Там было опасно: могли встретиться купцы с охраной, офицеры из казарм, чиновники, едущие в какое-нибудь место Катая.

Дайянь увел в комнату одну из самых красивых девушек и обошелся с ней довольно небрежно, когда они занялись любовью. Она не жаловалась: девушек учат не жаловаться. А он был молодой, хорошо сложенный мужчина. То, что ему показалось грубым и злым, было, наверное, обычным для нее. Он был даже важным клиентом по-своему.

Потому что, как оказалось, она знала, кто он такой.

– Я виноват, – прошептал он. – Я сглупил.

– Сегодня ты сглупил, – спокойно ответил Цзыцзи. Он казался невозмутимым, почти забавлялся. Это было сильной чертой характера этого человека, принимая во внимание то, где они находятся. – Что написано в том письме?

Он не был готов ответить, но хмель уже прошел, по крайней мере. Бегство ради спасения собственной жизни может заставить любого протрезветь. Было холодно, середина ночи, луна светила слишком ярко. Они скорчились в каком-то переулке у стены, прячась от лунного света. Он оставил свой плащ в спальне. Успел только набросить тунику и натянуть штаны, сунуть босые ноги в сапоги. Волосы подколоть не успел, шляпы не было.

– Нам нужно убить эту девушку, – сказал он.

– Это будет сделано. Стоит только сказать нашему другу в гостинице. Но это потом.

Это действительно необходимо было сделать – послать нужное сообщение о том, что она донесла на бандитов, но сегодня ночью пришлось бы разыскивать ее, а в данный момент она не позволит найти себя так просто. После того, как она сообщила в казармы, что один из вожаков разбойников с болота находится в Чуньюй.

Более необходимым сейчас делом было не дать найти самих себя.

«Интересно, – подумал он, – что бы произошло, если бы я ей щедро заплатил вперед, был веселым и предупредительным? Попросил бы поиграть для меня на флейте, похвалил ее музыку, сказал бы, что она так красива, что могла бы находиться в Цзинсяне, Шаньтуне или в самом Ханьцзине? Неужели она все равно донесла бы на меня ради награды?».

То, что ты сделал или не сделал в жизни, почти всегда влечет за собой последствия. Он в это верил. Может сыграть роль судьба, случай, но твой выбор и решения имеют значение.

Имеют значение и для других тоже. Сегодня ночью могли убить не только его самого, из-за него могли убить Цзыцзи. Нелепая смерть в нелепом городке. До того, как они чего-то достигли.

Это его разозлило. С детства, когда он еще был «малышом Даем», гнев шел ему на пользу. Он вспомнил о письме отца, лежащем в кармане штанов.

– Сколько солдат? – тихо спросил он.

Они вылезли из окна комнаты, где девушка оставила его спящим. Спрыгнули вниз, в переулок, они часто так делали. Можно уделить время размышлениям о жизни, в которой такое происходит постоянно.

Цзыцзи проснулся раньше, внизу, где он слушал музыку и осторожно пил. Он увидел, как девушка, с которой ушел Дайянь, спустилась с лестницы и вышла. «Слишком уж поспешно…» – подумал он.

Он вскоре после этого вышел из дома. И стоял на улице, вне света фонарей, когда услышал тихий разговор и шаги приближающихся солдат.

– Примерно двадцать, по-моему, – ответил он.

Дайянь тихо выругался. Они не мистические бандиты из сказки, их всего двое, и у них только кинжалы. Их оружие осталось в лесу, восточнее города. Имея лук, он мог бы…

– Они думают, что я здесь один, – сказал он.

– Мы пришли туда вместе. Я не уйду, не трать зря слов.

Еще одна характерная особенность Цзыцзи… он догадывался, о чем думает Дайянь, иногда слишком быстро.

– Их больше двадцати, – произнес чей-то голос.

Оба быстро вскочили, готовые бежать или атаковать. Но еще они услышали тембр голоса.

Ребенок, мальчик лет девяти или десяти, вышел на свет луны из тени рядом с воротами дома напротив. Он тоже стоял в тени и на удивление тихо. Эти двое хорошо умели обнаруживать людей. Но его они не увидели и не услышали.

Дайань внимательно посмотрел. Маленький мальчик, рваная туника, босые ноги. Они уже убивали таких маленьких детей один или два раза, нечаянно.

Он прочистил горло.

– Насколько больше? – спросил он тихим голосом. Цзыцзи посмотрел в один конец улицы, потом в другой. Луна была слишком яркая, почти полная. Облака и дождь ушли дальше.

– Может, две сотни, – ответил мальчик. Он тоже говорил тихо.

– Что?

– Сегодня ночью в городе ночуют солдаты, так говорит моя сестра. Они направляются на запад. Остановились здесь по дороге. Я слышал, как за ними послали.

– Зачем ты подслушивал?

Мальчик пожал плечами.

– Они перекроют выходы из города, – пробормотал Цзыцзи.

– Думаю, да, – согласился мальчик. – Они вас убьют?

Короткое молчание. Они прислушивались. Откуда-то с северной стороны донесся крик, потом оборвался, словно по приказу.

– Да, – ответил Дайянь. – Убьют.

– Вы разбойники?

– Да, – поколебавшись, ответил он.

– Вы герои?

Этого он не ожидал. Снова пауза.

– Пока еще нет, – ответил он.

Цзыцзи издал какой-то звук. Потом прибавил:

– Тебе лучше пойти домой. Они могут стрелять из лука, а стрелы могут лететь мимо цели.

– Я могу вам помочь, – сказал мальчик.

Мужчины переглянулись.

– Не можешь, – возразил Дайянь.

– Вы ошибаетесь, – сказал мальчик.

Даже при данных обстоятельствах Дайянь почувствовал, что сдерживает улыбку.

– Нет, я хочу сказать, что мы не должны тебе этого позволять. Это плохо скажется на твоей семье, если тебя увидят вместе с нами.

– Моя мать умерла, а отец на руднике, и он ненавидит солдат. Он не стал бы возражать. А вот моя сестра – возможно.

– Твой отец сейчас на руднике?

– Ночной сторож. Он там каждую ночь.

– Где твоя сестра? – задал Цзыцзи более практичный вопрос.

Дайянь боролся с неожиданным приступом веселья. Их легко могли убить в этом городе, и девятилетний мальчишка предлагает спасти их.

– Заходите, – мальчик ткнул пальцем через плечо.

– Почему она станет возражать? – осторожно спросил Цзыцзи.

Мальчик скорчил гримасу.

– Она злая. Командует мной. Никогда не позволяет ничего делать.

Ситуация немного прояснилась. Дайянь сказал:

– Твой отец по ночам уходит. Он оставляет ее главной?

Мальчик снова пожал плечами.

– Она тебя бьет, если ты убегаешь из дома?

– Ха! Сперва пусть меня поймает. И я знаю, куда она ходит, я тоже мог бы наябедничать отцу.

Дайянь посмотрел вверх, на луну. «Мир иногда заносит тебя в странные места», – думал он.

– Знаешь, тебе следует нас бояться, – заметил он.

– Я ничего не боюсь, – ответил мальчик.

Все это было очень странно.

– А призраков? – спросил он.

– Ну, может, призраков, – признался мальчик через секунду.

Дайянь пристально посмотрел на него.

– У тебя есть брат, – вдруг сказал он.

Мальчик широко раскрыл глаза. И ничего не ответил.

– Он ушел в лес?

Долгая пауза, потом короткий кивок.

Снова молчание.

– Как ты собираешься нам помочь? – хриплым шепотом спросил Цзыцзи.

Снова послышался шум, уже ближе, перед домом сзади, у стены за их спинами. Шаги бегущих людей. Звон металла. Лай собаки.

– Нам нужно выбираться их этого переулка, – сказал Дайянь.

– Да, – согласился мальчик. – Давайте.

Он открыл калитку у них за спиной. Мужчины не двигались.

– Дерьмо, – сказал Цзао Цзыцзи.

– Вы выругались! – воскликнул мальчик.

Дайянь беззвучно рассмеялся. Не смог сдержаться. Сегодня у него такое настроение.

– Сейчас это самое лучшее, что у нас есть, – сказал он.

Цзыцзи мрачно кивнул головой. Они перешли через дорогу и вошли в деревянную калитку. Маленький, залитый луной двор.

К несчастью, там стояла молодая женщина, держащая в руках тонкий березовый прут.

– Дерьмо, – сказал мальчик.

Оба мужчины действовали очень быстро.

Дайянь отнял у нее прут и сильно зажал ей рукой рот прежде, чем она успела крикнуть или как-то среагировать. Он крепко обхватил ее сзади. Цзыцзи захлопнул калитку, запер на засов, обернулся, держа наготове кинжал.

Женщина вырывалась из рук Дайяня. Гнев, но не страх. Он чувствовал, как она пытается освободиться, пытается укусить его.

– Перестаньте! – сказал он ей в ухо. – Послушайте меня. Солдаты ищут нас, чтобы убить. Если вы хотите помочь им, я не могу вас отпустить. Если вы не любите армию, я вас отпущу.

– Нет! – резко возразил Цзыцзи. – Нам нужно ее связать.

– Да! – согласился ее брат. – Свяжите ее! Вы же видите, какая она? – он смотрел на березовый прут.

Дайянь покачал головой. Позднее он подумает, что отчасти он решил так из-за ее волос. У нее были рыжие волосы. Это видно даже при лунном свете.

Не всегда удается принять правильное решение в жизни. Можно попытаться, но так бывает не всегда.

Он отпустил ее. Сказал:

– Сомневаюсь, что мы знаем вашего второго брата, хотя это возможно, но представьте себе, что это за ним охотятся сегодня ночью.

– Я бы с радостью увидела, как его убьют, – ответила она.

Дайянь поморщился. Но заметил, что она не убегает и не повышает голос.

– Вот видите! – повторил ее брат.

– Пань, прекрати, или я изобью тебя.

– Они тебе не позволят!

– Позволим, – сказал Дайянь. – Особенно, если ты не замолчишь.

Он прислушивался к звукам за стеной.

– Войдите в дом, – резко произнесла женщина с рыжими волосами. – Нам нужно вести себя тихо, нас могут услышать, если они уже перед домом.

Она повела их в дом, в котором было темно, только тлели угли в очаге. Одна комната, с одной стороны приподнятое возвышение за занавеской. Вероятнее всего, это ее место, когда рядом брат и отец. Иногда, когда мать умирает, жизнь дочери становится трудной. Во многих отношениях.

Она села на край этого возвышения. У огня стоял один табурет. Она указала на него. Ни один из мужчин не сел. Цзыцзи прошел в переднюю часть комнаты, в сторону улицы. Он осторожно выглянул из единственного окна рядом с дверью. Повел ладонью из стороны в сторону: пока никого нет.

– У соседки сын работает в казармах. Нельзя, чтобы она нас услышала, – сказала девушка.

– Она вечно подкрадывается и подсматривает, – согласился Пань.

– Как ты сам? – фыркнула сестра.

– Он всего лишь мальчишка, – неожиданно вступился Цзыцзи. – Делает то же, что все мальчишки.

– Как будто вы что-то знаете о том, что он делает, – сказала она.

– Мы благодарны, – произнес Дайянь, – вам обоим.

– И что именно это значит? – холодно спросила она.

– Бянь! – тихо воскликнул ее брат, потрясенный.

– Нет, это законный вопрос, – сказал Дайянь. Они все говорили шепотом. Цзыцзи остался у окна, иногда посматривая на улицу. – Если мы выберемся отсюда, у вас не будет причин сожалеть о том, что помогли нам.

– Это точно, – сказала девушка и рассмеялась.

Двое интересных детей, подумал Дайянь. Ну, один – ребенок. А другая в том возрасте, когда выходят замуж, или почти в том.

– Ваши волосы? – спросил Цзыцзи. Неуместный вопрос, но на ее внешность трудно было не обратить внимания.

Она пожала плечами. И стала похожа на брата.

– Предки моей матери с запада. Из Сардии, как мы думаем. У них там такие волосы, как мне говорили.

– Сардия – это оттуда поставляли лучших коней, – сказал Дайянь.

– Неужели? – спросила она без всякого интереса. – Я слышала, девушек-певиц. Рыжие волосы дороже ценятся. Он хотел, чтобы я стала такой.

– Кто? Ваш брат? – спросил Дайянь. Еще одна картинка прояснилась. Он уже совсем протрезвел.

Она уставилась на него почти в полной темноте с удивлением. Потом кивнула.

– Не отец?

Она покачала головой.

– Очень приятная беседа, но нас всех убьют, если начнут ходить по домам, – заметил Цзыцзи. – Нам нужно найти выход.

– Они хотят окружить весь город, – уверенно произнес Пань. – Я слышал, как они это сказали.

– Двухсот человек не хватит, чтобы окружить Чуньюй, – сказал Дайянь. – Да еще если некоторые из них одновременно обыскивают дома… – он на мгновение задумался, потом объяснил, что хочет сделать.

Они чуть-чуть приоткрыли дверь, и Пань выскользнул из дома. Хотя они знали, что он там, они его почти не видели, он тенью пересек двор, потом перепрыгнул через деревянный забор (не открыв калитку) и исчез в ночи.

– Он быстрый, – заметил Цзыцзи.

– Он невозможный, – отозвалась его сестра.

Мужчины переглянулись.

– У меня нет вина, – ворчливо сказала она. Изменила позу, выпрямилась, сжав руки перед собой.

Дайянь мягко сказал:

– Нам не нужно вина. Если придут солдаты, мы выйдем сзади. Вас не свяжут с нами. Вам не нужно бояться… ни в каком смысле.

– Откуда вам знать, чего мне нужно бояться?

На это не существовало хорошего ответа.

– Простите нас, – сказал он.

– За что?

Он с опозданием начинал понимать. Эти двое – оба – были умными, сообразительными, совсем не похожими на детей ночного сторожа.

– Что ваш отец… он всегда работал на руднике?

Казалось, она борется с собой. Цзыцзи стоял у окна и наблюдал за улицей, идущей за маленьким садиком.

– Он был учителем, – ответила она. – Его уволили и заклеймили после того, как мой брат ушел в лес.

– Солдаты?

Она кивнула головой едва заметно.

– Почему ушел ваш брат?

– Его хотели забрать на работы для сети «Цветов и камней». Он подрался с теми, кто за ним пришел, сломал одному руку и убежал.

– И они наказали его отца? – спросил Цзыцзи от окна.

– Конечно, – ответила она. – Поставили ему клеймо на лоб на городской площади. «Отец преступника».

Дайянь сказал:

– Ваш младший брат сказал, что вы любите солдат.

Она вздохнула. «Ее зовут Бянь», – вспомнил он.

– Ему не приходится нас кормить, – ответила она. – Он ребенок. Я разговариваю с некоторыми из них на базаре. Иногда кто-нибудь из них дает нам чаю или риса, – она взглянула на Дайяня и прибавила: – Больше я ничего для этого не делаю.

Он прочистил горло. Теперь ему действительно захотелось вина. Он сел на табурет.

– Я спросил только потому, что вы оба очень…

– Мы не похожи на запуганных крестьян? Большое спасибо, – сказала она. Он услышал, как Цзыцзи тихо рассмеялся.

Он снова прочистил горло. Молчание вызывало смущение. Он сказал:

– Я слышал, что кони из Сардии были самыми лучшими в мире в древности.

– Вы это говорили. Как интересно. Я непременно расскажу отцу, когда он вернется домой, пройдя пешком двадцать ли, перед тем, как он уснет.

– Солдаты! – произнес Цзыцзи.

Дайянь быстро вскочил.

– Ладно. Мы выйдем сзади. Бянь, вам придется запереть за нами калитку. Спасибо за попытку.

– Оставайтесь на месте. Они не станут обыскивать дома среди ночи. И сидите тихо, – ответила она.

Затем подошла к двери. Открыла ее и вышла наружу.

– В чем дело? – крикнула она. – Что происходит?

– Шао Бянь? Это вы?

– А кто еще это может быть, Доу Янь? Что происходит?

Дайянь и Цзыцзи ничего не видели, спрятавшись в глубине комнаты.

– Двое разбойников с болот! – крикнул солдат. – Мы их ищем!

– Вот так приключение, – сухо произнесла Бянь.

– Госпожа Бянь, – окликнул ее другой голос, – может быть, мы зайдем к вам в гости вместо этого? – Дайянь услышал смех.

– Конечно! – крикнула она в ответ. – Все заходите и друзей приведите. И разбойников тоже захватите!

Снова смех, но тон уже другой.

– Она умеет с ними обращаться, – прошептал Цзыцзи.

– Доу Янь, послушайте, – услышали они ее голос. – Мой брат где-то там шатается, ищет приключений. Если найдете его, побейте и отправьте ко мне, домой.

– Найти этого парнишку? Проще ловить кошку на дереве, – крикнул другой солдат. Снова раздался смех, их было человека четыре или пять, потом вдалеке раздалась команда. Они услышали, как солдаты выругались и двинулись дальше.

Бянь осталась снаружи у открытой двери. Через мгновение мужчины вздрогнули, когда мимо нее прошмыгнула тень, подобно призраку.

– Видите? – спросил Пань. – Она велела им побить меня.

Сестра вошла вслед за ним и закрыла дверь.

– Думаю, она объяснила им, почему ты находишься на улице, – прозаично ответил Цзыцзи.

– Вы не понимаете, какая она! – шмыгнул носом Пань.

– Говори, – сказал Дайянь. – Что ты видел?

«Бывший учитель, который теперь охраняет по ночам рудник, вырастил удивительных детей», – думал он. Однако это не их забота – им с Цзызци нужно выбраться их Чуньюя, а потом им нужно…

И именно в это мгновение он понял, что еще ему нужно сделать. Как ни странно, он осознал необходимость этого так же ясно, как в тот момент, когда сошел с дороги далеко на западе и зашагал в лес.

Он потом смог назвать этот момент совершенно точно: дом в темноте весенней ночи в городе к северу от реки, он стоит рядом с умной рыжеволосой женщиной, быстрым, непокорным мальчишкой и Цзыцзи.

На основании предварительной разведки, которую провел для них Пань, они легко поняли, где можно прорваться. «Это было слишком просто», – думал Дайянь несколько раз на протяжении этой ночи. Армия Катая, даже те солдаты, которые находятся здесь, а не на войне, должны уметь выполнять такие простые задачи, как поимка разбойников в городе.

Они убили каждый по одному солдату, кинжалами. Так как им была необходима полная тишина, у них не было другого выбора, пришлось убивать. Солдат заставили растянуть цепь, как он и думал, встать друг от друга на расстоянии пятнадцати шагов, а местами еще дальше. Так как часть людей обыскивала улицы (слишком шумно, их было слишком хорошо видно при свете луны), кольцо вокруг Чуньюя не выполнило своего назначения. Они убили каждый по одному человеку, оттащили их тела в темноту, натянули военную форму поверх собственной одежды, забрали их оружие.

Встали в оцепление, простояли там некоторое время, потом просто отошли назад, бесшумно, все дальше и дальше, и прочь из города.

Они находились на северной окраине города, но это не имело значения, когда они уже оказались вне оцепления. Они прошли еще дальше на север перед тем, как повернули на восток и нашли ближе к утру тот лес, где спрятали свое оружие. Они оставили у себя два лишних меча. На болотах всегда требуется оружие.

– Как вас зовут? – спросила та девушка, Бянь, пока они ждали сигнала от Паня, что можно безопасно пересечь двор и улицу.

– Лучше вам не знать, – ответил Дайянь, и это было правдой.

– Цзыо Цзыцзи, – назвался Цзыцзи.

Она посмотрела на него. Цзыцзи прибавил:

– Если мы уцелеем, пришлем вам что-нибудь. Обещаю. Можете доверять хозяину гостиницы. Мы… может быть, мы сумеем помочь Паню. Дать ему лучшую жизнь. Может быть.

– Только ему? – спросила она.

Дайянь это запомнил.

Он не написал отцу. Он не представлял себе, что ему сказать.

Убежав из Чуньюя, они еще несколько дней провели на северном берегу реки. В деревушке к западу от Дицзэна они узнали, что люди из «Цветов и камней» планируют крупную экспедицию. В соседнем озере нашли огромный камень, его хотят поднять со дна и отвезти в Ханьцзинь, в сад императора.

Это будет колоссальное мероприятие, как они узнали.

Дайянь дал денег главному старейшине в той маленькой деревне. Разбойники с болот всегда так делали: деньги шли на облегчение бремени налогов и обеспечивали радушный прием, если придется вернуться.

Старейшина подтвердил кое-что еще: новым главным судьей в городе Цзинсяне, расположенном дальше к востоку по течению реки, действительно был Ван Фуинь, назначенный год назад. Он в этом не сомневался после письма отца.

Это было интересно, вызывало воспоминания. Дайянь думал о том, каким сейчас стал этот человек. Он понятия не имел, что делать с этим знанием. Возможно, если его захватят возле Цзинсяня, ему позволят умереть более чистой смертью?

Они вернулись к реке и переправились через нее с тем же паромщиком, на этот раз ночью – им пришлось ждать на северном берегу, пока утихнет ветер. Нужно доверять паромщику. Звезды ночью, при убывающей луне, светили ярко, резко, их было очень много.

Ожидая у берега реки, они мельком видели лису. Цзыцзи боялся лис. Что-то такое в истории их семьи – кажется, брата деда погубила женщина-лиса. Некоторые мужчины отпускали шуточки насчет ночи любви с «дайцзи», насчет легендарного буйства любовных объятий. Цзыцзи никогда не участвовал в таких шуточках. Дайянь знал, что его сначала даже встревожили рыжие волосы девушки в Чуньюе, но никогда не шутил на этот счет. Некоторые вещи человеку позволено хранить в тайне, даже от друзей.

Они вернулись на болота, и началась весна.

В какой-то момент, когда зима ослабила хватку, наблюдая за журавлями, кроликами, дикими гусями, летящими мимо, слыша первые песни иволг, Жэнь Дайянь понял, что если он что-то и осознал в Чуньюе, это ничего не значит, если ты не предпринимаешь никаких действий в этом направлении. А это будет гораздо сложнее, чем казалось в темном доме на северном берегу.

Он не мог ничего предпринять, не поговорив с Цзыцзи. Их близость с того момента, когда солдат присоединился к ним много лет назад, этого требовала.

И он с ним поговорил, когда они отправились патрулировать однажды утром. Цзыцзи назвал еще пять человек из их сотни, людей, которые, по его мнению, думают так же и готовы пойти на тот же риск.

Дайяню сначала не хотелось их посвящать, потом он решил, что если он это сделает, то должен подумать и об участии других стоящих людей.

Они поговорили с этими людьми поочередно. Все согласились идти с ними.

Они снова переправились через реку в начале осени. Сливы уже давно расцвели и отцвели, затем отцвели и начали плодоносить персики и дикие летние яблони. Дайянь и его люди двигались осторожно – вокруг ездили сборщики осенних налогов. Иногда этих сборщиков хорошо охраняли. Не всегда. Но они не собирались нападать на них. Не сейчас.

Дайянь сказал одному из вожаков на болотах, что едет на север, чтобы снова собрать сведения, и что ему нужно достаточное количество людей, чтобы напасть на одну из групп людей сети «Цветы и камни», если они до сих пор возле деревни, которую он знает. Тот, как обычно, посоветовал ему быть осторожным.

Он уехал. Снова пересек Великую реку с тем же паромщиком, на этот раз теплой ночью, по волнам, под другими звездами, оставив позади эту часть своей жизни, как странный плоский сон о тумане, болотных огнях и о мужчинах без женщин.

Глава 9

Отец Сыма Пэн всегда утверждал, что они являются потомками прославленного поэта по имени Сыма Цянь, но каким образом, он так толком и не объяснил.

Пэн не знает, так ли это. Ей это кажется маловероятным, и ее муж придерживается того же мнения. Ее отец слишком любит вино и склонен делать возмутительные заявления, и не только когда пьян. Люди смеются над ним, но он добродушный и никогда не имел врагов – во всяком случае, они о них не знали.

Оба деревенских медиума спрашивали об этом, каждый в отдельности, когда в семье начались неприятности.

Пэн мало знает о своем предполагаемом предке. В деревне немного книг, и она не умеет читать. Поэзия мало значит для нее. Она любит, когда люди поют в маленьком храме Пути с красивой, выложенной зеленой плиткой крышей, или во время праздников, или когда поют женщины, стирающие одежду в реке. Она плохо поет и слишком часто забывает слова, но она подпевает им в дни стирки. С пением время проходит быстрее.

Ее старшая дочь хорошо пела, чистым, ясным голосом. Как храмовый колокольчик – так часто говорили у реки. Пэн это помнит. Послушная, услужливая была девочка – до того, как в нее вселился демон и жить стало плохо.

Теперь хорошая семья из деревни Дицзэн, которая согласилась женить на ней старшего сына, расторгла помолвку. Может быть, Чжили и ее младшая сестра теперь никогда не выйдут замуж.

Сыма Пэн почти каждую ночь плачет, пока не уснет, часто рыдает и днем, когда остается одна. Ее муж ходит по деревне и по полям с отяжелевшими плечами и лицом, похожим на каменистую землю. Он избил ее за то, что не давала ему спать по ночам, и избил Чжили от горя и страха.

Возможно, он пытался изгнать из нее демона.

Чжили смеется каждый раз, когда отец ее бьет. Этот смех внушает ужас. Ноги Сыма Пэн отказались ее держать, когда она в первый раз услышала его.

Ни один из двух деревенских медиумов не смог изгнать злого духа из ее тела или объяснить, почему безупречная девушка накануне выгодного замужества и отъезда в Дицзэн оказалась во власти темных сил. Во власти духа, который заставил ее ходить с распущенными волосами и в бесстыдно свободной одежде и говорить ужасные вещи матери и жителям деревни, которые справлялись о ее здоровье.

Им пришлось ее запирать. Она громко смеется в ночной тишине (соседи это слышат!) и потеряла аппетит, даже отказывается от речной форели и рыбных пирожков, когда-то ее любимых. У нее странные глаза и плохой цвет лица.

Пэн боится, что дочь умрет, даже может убить себя.

Она никогда бы не назвала себя умной или храброй женщиной, она – одна из тех, о которых говорят, что ее глаза всегда опущены. Но это была жизнь ее дочери, и поэтому, когда на их базарной площади заговорили о том, что в соседний Дичжэн приехал мастер ритуалов, проводит там обряды и изгоняет духов, Пэн на следующее же утро проснулась рано, до восхода солнца, и пустилась пешком в долгий путь до Дичжэна (он занял большую часть осеннего дня), чтобы поговорить с ним.

Ты родила дочь в этот мир, кормила ее молоком, одевала ее и молилась за нее, наблюдала, как она растет при свете солнца и в дождь. Ты не отвернулась, когда дух из другого мира решил уничтожить ее.

Их собственных деревенских медиумов, соперничающих между собой, объединяло только одно – ненависть к мастерам ритуалов, но Пэн решила в ту ночь, что ей все равно. Пусть они злятся, пусть ее муж злится, когда проснется и увидит, что она ушла. Пусть ее отец будет озадачен, молчалив и пьет еще больше вина. Оба медиума испробовали свои церемонии против одержимости, а Чжили не изменилась.

Вчера она произносила неприличные слова и делала непристойные жесты в присутствии своего младшего брата, стоя перед алтарем предков. Пэн даже не понимала, откуда Чжили узнала такие слова.

У нее было немного денег, которые она заработала шелкопрядением и отложила, спрятала в кувшине в курятнике (иначе их бы уже давно спустили на вино). Она взяла их с собой. Это опасно, конечно. Их хутор и дорога недалеко от Великой реки, и разбойники орудуют на обоих берегах. Она рассчитывает на то, что ее внешность нищенки убережет ее от них.

Разбойники обычно дружат с бедными крестьянами. Взамен те предупреждают их о солдатах, посланных на охоту за ними, сообщают о путешествующих торговцах и иногда дают им кров, хотя это и опасно.

По скромному мнению Сыма Пэн, разбойники с болот за рекой и банды по эту сторону реки менее опасны, чем сборщики налогов из управы Дичжэна или армия, отнимающая мужей и сыновей. И они меньше угрожают их жизни, чем люди из сети «Цветы и камни», которые сгоняют их на тяжелую работу и избивают тех, кто колеблется или пытается спрятаться.

Ее брат умер прошлой весной, еще молодым, упал замертво на лугу, помогая вытащить массивный валун из их озера для любимого сада императора в далеком Ханьцзине.

Никто не выразил сожаления, не выплатил компенсацию. Правительственный чиновник привез труп, рассказал родным, что произошло, потом развернул коня и отправился на поиски новых работников (с ним приехали солдаты).

В следующие дни они забирали еще больше работников из их деревни, вплоть до маленьких мальчиков, пока не вытащили проклятый камень из озера и поставили его на бревна, чтобы катить к реке и ожидающей там лодке. Путешествие к реке тоже было жестокой задачей, оно продолжалось все лето. Мужчин избивали, калечили. Еще пять человек погибло, и один мальчик. Засеянные поля и всходы погибли во время этой операции, фермы и дома сносили по ходу движения.

Ради камня. Уродливого, изъеденного камня, который уничтожал людские жизни.

Муж Пэн, ее отец и брат ладили между собой, вместе работали на общих полях. Смерть стала катастрофой.

Пэн никогда не забудет тот день, когда правительственный всадник приехал, чтобы сообщить им новость. Она упала на колени, уткнувшись лбом в утоптанную землю у ворот, не поднимала глаз, пока чиновник говорил, сидя на коне над завернутым телом ее брата, лежащим на земле рядом с ней. Она кланялась тому человеку, как будто он оказал честь семье, приехав, чтобы сообщить ей, что они убили ее брата.

Можно возненавидеть себя, или людей, которые это сделали и заставили тебя упасть на колени от страха. Или можно примириться с тем, что есть люди, рожденные страдать под небесами, и ты из их числа. По большей части она мирилась, всю жизнь.

Но не в случае с дочерью; она не смирится с судьбой своего ребенка.

«Разбойники лучше чиновников из “Цветов и камней”», – думает Пэн, подходя к Дичжэну в конце дня (так далеко она еще никогда в жизни не ходила). Она не очень много понимает в этом мире, но это она понимает.

Она опасалась, что увидит ту семью, которая разорвала помолвку, но сегодня был базарный день, и здесь все еще полно народу. Пэн идет среди людей на площади перед управой. Здесь были установлены прилавки, теперь их разбирают.

Она еще боялась, что придется заговорить с незнакомым человеком, спросить, где найти мастера обрядов, она беспокоилась об этом всю дорогу. Она кое-что забыла, что когда-то знала о них, и фактически наткнулась на этого человека. Он пил за столом под тутовым деревом на краю площади, в тени.

Они всегда носят красные шляпы, мастера обрядов. Деревенские медиумы носят на голове черные шляпы. Пэн слышала, что священники темного пути очень важные, они проводят обряды и изгоняют духов за огромные деньги в больших городах и при дворе, носят желтые шляпы, но у нее нет способов узнать, правда ли это, и это не имеет значения, не так ли?

Она глубоко вздыхает, все-таки от страха, теперь, когда она уже пришла. Она все еще не может поверить, что сделала это, что делает это. Она сплевывает в пыль, чтобы избавиться от неприятного привкуса во рту. Она упорно идет через толпу на закрывающемся базаре – пахнет приготовленной едой, животными, фруктами, пролитым вином – и подходит туда, где сидит мастер обрядов.

Он моложе, чем она ожидала, красивый на вид мужчина. Ей кажется, что он пьян, но в этом, возможно, его сила, его аура, то, что позволяет ему общаться с миром духов. Она ведь невежественная крестьянка, не так ли?

Он беседует с кем-то за столом под деревом, служащим из управы, секретарем, судя по одежде. Он поворачивается к ней, когда она останавливается перед ним. Он зарос щетиной. Но его одежда чистая. Может быть, он помогал кому-то здесь, в Дичжэне, и они постирали его одежду в благодарность?

Или, может быть, он просто заплатил деньги, и ему постирали одежду в их речке! Почему она вообще думает о таких вещах?

Она – испуганная женщина из крохотной деревушки, и она слишком далеко от дома. Ей придется остаться здесь на ночлег, что бы теперь ни случилось. Пэн научила младшую дочь, что сказать мужу, который очень рассердится, когда вернется с поля в пустой дом, не считая одной плачущей дочери, и другой, одержимой демоном, и мальчика, постоянно растерянного и испуганного из-за того, что произошло с его сестрой.

Сыма Пэн сует руку под одежду и достает кувшин оттуда, где он подвешен, спрятан у нее на талии (он всю дорогу колотил ее по бедру). Она опускается на колени в пыль и протягивает его – и все, что лежит в нем – мастеру обрядов. Когда он протягивает руку и берет его, она опускает голову и прижимается лбом к земле у его ног. Потом она протягивает загрубелые руки и сжимает его лодыжки, умоляюще, без слов, не в силах заговорить.

Он – ее последняя надежда, последняя надежда Чжили.

Утром, идя домой с совершенно неожиданным сопровождением, Пэн старается понять, как мир может преподнести бедной женщине такой подарок.

Накануне в Дичжэне двое мужчин догнали ее на дальнем краю рыночной площади, когда солнце уже садилось. Она только что отдала мастеру обрядов все свои деньги в кувшине, а он обещал ей утром прийти в ее деревню. «Мне надо сначала уладить кое-какие дела в Дичжэне, но я приду», – сказал он тихим и добрым голосом.

Пэн, спотыкаясь, пошла прочь, словно в тумане, не в состоянии поверить, что сделала то, зачем пришла сюда, она не знала, что ей делать дальше. По дороге сюда у нее мелькнула мысль, что надо оставить малую толику денег на еду и ночлег где-нибудь, но она решила, что это принесет ей неудачу. Если боги захотят ей помочь, она должна отдать все, что у нее есть, ради Чжили.

Она подумывала попытаться найти конюшню и вымолить позволение переночевать на соломе, когда двое мужчин поравнялись с ней и пошли рядом с обеих сторон.

Она ужасно испугалась, задрожала, не отрывая глаз от земли. Она знала, что так бывает с женщинами в городах, где устраивают базары. Но здесь было людное место, и еще не стемнело, если она закричит, то, может быть…

– Матушка Сыма, вы позволите нам помочь вам?

Голос звучал спокойно, и он знал ее имя. Она осторожно подняла глаза, увидела молодого человека с аккуратной бородкой, его волосы были заколоты под широкополой соломенной шляпой. Одежда его была грубой, как и одежда его старшего спутника, но голос выдавал образованного человека.

Они снова склонила голову.

– По… помочь мне? – переспросила она.

– Как я понимаю, вы только что отдали все свои деньги тому человеку в красной шляпе?

– Да! – быстро ответила Пэн. – У меня совсем нет денег, уважаемые господа. Ничего для вас…

– Я сказал – помочь, а не ограбить, – перебил он. – Мы слышали, как вы с ним разговаривали. – Казалось, его это забавляло.

Пэн совершенно растерялась. Здесь так много народа. В Дичжэне так много людей. Она знала, что есть деревни еще больше и огромные города, но ей было трудно себе их представить.

Второй мужчина, справа от нее, молчал. Он настороженно и внимательно оглядывал площадь.

Молодой мужчина повторил:

– Я предложил помощь. Не бойтесь, мы не причиним вам вреда.

– Почему? – спросила Пэн. У нее пересохли губы. – Прошу вас, почему?

Она снова неуверенно подняла взгляд. Он смотрел спокойно, выражение его лица можно было назвать осторожным, но не добрым или дружелюбным.

– Мы – люди с болот, – сказал он.

Люди с болот – так называли разбойников, так они обычно сами себя называли. Пэн снова испугалась, руки ее задрожали.

– Мы часто помогаем жителям деревни, – сказал он. – Вы это знаете.

Да, иногда они помогали. Но иногда наоборот.

– Тот… в красной шляпе сказал, что поможет нам.

– Возможно, – сказал более молодой. Старший фыркнул, как будто ему неожиданно стало смешно. Она этого тоже не поняла.

– И мы тоже поможем, – сказал тот, который с ней говорил. – Старейшина вашей деревни иногда нам помогал. Мы не забываем.

Всем деревням, большим и маленьким, нужно было жить в мире с людьми с болот. Правительство еще хуже. Она всегда так думала, еще до смерти брата. Следует ли ей это сказать?

Она промолчала. Она не привыкла говорить, а тот день так сильно отличался от обычного течения ее жизни. Невозможно понять, что делать, как поступить. Ты прядешь шелк, стираешь белье в речке, кормишь мужа и детей, и своего овдовевшего отца (когда есть еда), почитаешь предков. Ты не ведешь беседы с разбойниками вдали от дома.

Они привели ее в гостиницу на западной окраине деревни. Заплатили за ее комнату и ужин. Пэн там тоже боялась. Рассказывали о женщинах, к которым вот так же пристали, а потом убили в постели в таких гостиницах мужчины, пришедшие к ним в темноте, или призраки.

– Я сегодня буду ночевать у вас под дверью, – сказал старший разбойник. Словно подслушал ее мысли. Первые слова, которые он произнес. У него был низкий голос. – Вам нечего бояться, здесь и по дороге домой завтра. Вы – хорошая женщина, матушка Сыма. Вы делаете честь вашей семье и Катаю.

Это она запомнит. Это не те слова, которые ожидаешь услышать от бандита – и от любого другого. Позже, намного позже, она будет рассказывать об этом людям, все время. К тому времени она привыкнет больше говорить (как это бывает со стариками), и эту историю она будет часто рассказывать.

Младший разбойник куда-то ушел, старший остался. Он даже сидел и ел вместе с ней, чтобы она не оставалась одна, испуганная, в большой и шумной столовой гостиницы. Она никогда прежде не жила в гостинице.

Его зовут Цзао Цзыцзи, так он ей сказал. Он раньше служил в армии, а теперь уже нет. Он задавал ей вопросы мягко, и Пэн, почти нечаянно, рассказала ему о дочери, а потом еще и о брате, как люди из сети «Цветы и камни» убили его ради камня. Он сказал ей, что это горе и преступление. И что такое происходит повсюду в Катае.

Он проводил ее наверх, в ее комнату, дал ей ключ, чтобы запереть дверь изнутри, и повторил, что будет снаружи всю ночь, она не должна ничего бояться. Она никогда раньше не была в доме с лестницей.

Ночью, один раз, она услышала приближающиеся шаги, а затем низкий голос Цзао Цзыцзи, он говорил тихо, слишком тихо, и она не разобрала слов, но шаги быстро удалились туда, откуда пришли, а потом их звук затих вдали.

Пэн до восхода солнца спала, иногда просыпаясь, на настоящей кровати впервые в жизни, вдали от своей деревни впервые в жизни, слышала снаружи лай собак, которых она не знала, но взошла та же луна, что и всегда.

Мастер ритуалов, сидя под своим любимым тутовым деревом ясным утром, страдал от сильной головной боли после выпитого прошлой ночью в Дичжэне. Он бы предпочел, чтобы небо закрывали облака.

Он лечил голову новой порцией вина (без пряностей) и булочками из соседней пекарни на площади. Его друг из управы сегодня работал – иногда он это делал, – поэтому человек в красной шляпе остался один и с легким сожалением размышлял об отъезде.

Дичжэн был последней приятной остановкой в конце лета, как и в прошлом году. Он хорошо заработал здесь и не потратил все деньги в двух домах удовольствий. Довольно много, да, но не все. У него осталось достаточно денег после этого сезона на реке, их надо отвезти на восток, в Цзинсянь, и отдать на хранение в большое, обнесенное стенами святилище Чо к югу от города.

Конечно, они брали плату за хранение сбережений, но священники были честными, а простая истина в этом жестоком мире заключалась в том, что необходимо платить деньги, чтобы сохранить деньги. Он бы не отдал свой заработок в храм Пути – слишком напряженными были отношения между ними и такими мастерами обрядов, как он. Когда сходятся желтые и красные шляпы, жди неприятностей.

Неприятностей – в смысле опасности. Он не заезжал в крупные города, разве только для того, чтобы отвезти свои деньги в Цзинсянь и насладиться цивилизованной жизнью перед тем, как двинуться на восток осенью. Он зимовал в городах ближе к морю и никогда не занимался практикой с духами там, где могут встретиться священники Тайного пути в желтых шляпах. И, конечно, желтые шляпы презирали деревни, в которых мастера ритуалов занимались тем же делом.

В деревнях опасность исходила от местных медиумов, которым не нравились (не без причины, он должен признать) красные шляпы, проезжающие через деревню, образованные, предлагающие обряды из свитков и книг. Они брали за них дороже, чем могли требовать местные медиумы, и подрывали их бизнес.

Он всегда оставлял деньги медиумам, всюду, где у него было много работы. Может быть, у них и оставались мысли о насилии, но их можно было сделать менее кровожадными.

В эти дни и годы у Великой реки он ходил по узкой тропинке, но она его кормила, чего нельзя сказать о том, чем он занимался до того, как открыл в себе дар исцеления людей, пострадавших от мира духов.

Образование может научить чему-то большему, кроме классических текстов, поэзии и приличной каллиграфии. Дороги могут утомить человека, но такая жизнь не была скучной и предсказуемой. Теперь его знали в тех поселках и деревнях в среднем течении реки, куда он приходил, и пока никто, кажется, не проникся к нему ненавистью, никаких драм с его участием не происходило. Он нигде не оставался так долго, чтобы это могло произойти. Можно научиться, среди прочих вещей, объяснять неудачи (частые, учитывая характер его дела) и делать так, чтобы о твоих успехах заговорили вверх и вниз по течению реки, – или, по крайней мере, в этой части ее длинного русла, от гор на западе до моря.

Сидя в утреннем свете, переставляя свой стул в тень по мере того, как солнце поднималось все выше, он не мог сказать, что недоволен тем, как складывается его жизнь. Не считая головной боли, конечно, но он сам виноват. Или, возможно, это вина особенно ласковой девушки вчера ночью. Ему удалось выдавить слабую улыбку при этом воспоминании. Вот ее жалко покидать.

Кто-то сел на стул рядом с ним, подтащив его к круглому столику, без приглашения и со вздохом поставил на столик чашку чая.

Мастер ритуалов поднял взгляд, пораженный: на площади было полно свободных столиков.

Незнакомец в надвинутой на глаза крестьянской соломенной шляпе, так что его лицо скрывала тень, произнес:

– Лучше тронуться в путь, вы согласны? Вам предстоит долгая дорога на запад, чтобы успеть до темноты. Или вы собирались нанять ослика сегодня утром?

Мастер ритуалов посмотрел на него более пристально.

– Сегодня утром я еду на восток.

– Нет, не едете, – голос звучал тихо, но категорично и уверенно. – Вы вчера взяли деньги у женщины и обещали прийти к ее дочери.

Он уставился на незнакомца в надвинутой шляпе.

– Подслушивать чужие разговоры – это дурные манеры, – он позволил себе немного гнева в голосе.

– Вы правы. Простите меня. А как насчет воровства денег с помощью лжи?

– Не думаю, что обязан вам отвечать, кто бы вы ни были. Я хорошо знаком с чиновниками здешней управы, между прочим. Если вы пытаетесь выманить…

– Давайте поговорим с ними. Поговорим? Главный судья префектуры сейчас тоже здесь, в Дичжэне.

Мастер ритуалов тонко улыбнулся.

– Действительно, он здесь. Я знаком с ним еще по Цзинсяню.

– Я тоже. Вчера виделся с ним. Я ему сказал, кто совершил то убийство серпом, которое он приехал расследовать. И еще я ему сказал, что сегодня утром сопровождаю вас на запад и что вернусь сюда и сделаю то, о чем мы с ним договорились.

Мастера ритуалов охватило беспокойство.

– Я думаю, вы лжете, – сказал он. – Вы просто разбойник, пытающийся увести меня с моего пути и от моих наемных телохранителей.

– Ваши телохранители. Да. Что касается них, то они вчера ночью ушли, поспешно. Они были плохими людьми. Вам грозила опасность.

Он в них сомневался, когда нанимал их. Но это…

– Как это – они ушли? Я заплатил им вперед! Я заплатил им…

Он осекся, потому что его собеседник смеялся над ним.

Он почувствовал, что краснеет.

– Послушайте меня, кто бы вы ни были. Деньги, которые она мне дала, будут переданы на нужды бедных в Южный храм Чо Заповедного святилища в Цзинсяне. Вы можете прийти и проверить, что это сделано. Я даже заплачу вам, чтобы вы меня охраняли по дороге туда! Та женщина не хотела взять их обратно вчера, а я не могу отправиться на запад сейчас. Это конец моего сезона. Мне необходимо добраться до Цзинсяня с охраной. Я даже заплачу, чтобы они помолились за ее дочь в храме.

– Я уверен, что уже прочитано много молитв, – тихо ответил его собеседник. Он отпил из своей чашки, его лицо по-прежнему скрывала тень от шляпы. – Очевидно, они не имели успеха. Вы действительно способны общаться с духами или вы совершенно бесчестны? Должен ли я сказать об этом главному судье Вану? Он сильно изменился, не так ли?

– Что это значит?

– Ну, в самом деле, учитель Туань, это ведь вы сказали – не на уроке, – что он человек спесивый и слабый. Помните?

У него мурашки побежали по коже.

– Откуда вам известно, что я…?

Соломенная шляпа была сдвинута назад.

И даже через столько лет и перемен, вызванных прожитой жизнью, – в себе и в собеседнике, – он узнал этого человека. Сначала он почувствовал, что потерял дар речи, что было совсем не похоже на него. Потом произнес имя.

Собеседник улыбнулся. Когда они виделись в последний раз, он был мальчишкой.

Позднее в то же утро, все еще не вполне понимая, как это произошло, Туань Лун, бывший учитель в собственной академии к западу от речных порогов, а теперь странствующий мастер ритуалов, оказался на дороге вместе с Жэнь Дайянем, своим бывшим учеником в Шэнду.

Заработанные им связки монет остались на хранении в управе Дичжэна, после того, как их тщательно пересчитали и составили расписку в двух экземплярах.

Они шли на запад. Он вовсе не собирался туда идти.

У них было два осла. Дайянь сказал, что они им понадобятся, так как они потеряли много времени утром в управе. Он нес лук, колчан со стрелами и один меч за спиной. Он был мускулистым, худым, стал выше ростом, с короткой бородкой и тонким шрамом над ней на левой щеке.

Через час после того, как они покинули Дичжэн, мальчик, которого Лун нанял в этом году, чтобы помогать ему в обрядах, вышел из леса. Его сопровождали четыре человека, ведущие за собой пять ослов.

Вид у мальчика был несчастный. Он был не самым веселым из помощников, которых нанимал Лун, но хорошо выполнял свои обязанности и стоил тех денег, которые ему платили.

Не Лун организовал появление мальчика, он не ожидал его. Он собирался сегодня утром отправиться на восток и отпустил мальчика, рассчитавшись с ним.

– Он вам понадобится, правда? – спросил Жэнь Дайянь. – Разве вы не так делаете то, чем занимаетесь? Честно или наоборот?

Он всегда говорит тихо, как понял Лун, но люди его слушают. Дайянь, говоря по правде, его немного пугал. Нельзя было сказать, что он – крупный мужчина, но он держался так, будто был им, и другие признавали его авторитет.

– Ты собираешься мне что-нибудь объяснить? – требовательно спросил Лун. – Почему ты вмешиваешься в мою жизнь?

Дайянь покачал головой.

– Объяснить? Нет, не сейчас. Если вы спасете девушку, может быть – на обратном пути. Мы все отправимся обратно, если вы спасете девушку.

– Жэнь Дайянь – этого мужчину невозможно назвать «Малыш Дай», – ты же знаешь, что я ее не видел, что обряды – дело трудное и ненадежное.

– Я знаю, – мирно согласился Дайянь. – Если бы вы просто проснулись сегодня утром и отправились сюда с вашим мальчиком, меня бы не волновало, вылечите вы ее или нет. Но теперь… если вы не добьетесь успеха в этой деревне, учитель Туань, я, возможно, убью вас. Просто чтобы вы знали.

Туань Лун с трудом сглотнул.

– Я… я был твоим учителем. Я учил тебя поэзии. Я подарил тебе первый лук!

– Я благодарен вам за все это, уважаемый учитель, – ответил тот человек, который стал Жэнь Дайянь. И поклонился. Больше он ничего не говорил, пока они не догнали крестьянку, бредущую вместе с другим бандитом, который ее охранял.

Это произошло уже к концу дня, недалеко от проклятого хутора, из которого она пришла и испортила ему жизнь. Дайянь заговорил с ней добрым голосом. Предложил еду и питье. Она упорно смотрела на дорогу, не поднимая головы. Крестьяне всегда так ведут себя, когда встречаются с чем-то, чего не понимают, что часто случается.

Туань Лун тоже не совсем понимал. Как можно отлично сделать свою работу в таком опасном и трудном обряде, как изгнание демона, когда опасаешься за собственную жизнь по другим причинам? Он хотел сказать это Дайяню. И как насчет большой благодарности учителю? И уважения? Чтобы это были не просто слова. Это он тоже хотел сказать.

Они подошли к деревне в сумерках.

В самом деле, это селение едва можно было назвать деревней, поэтому он не зашел в нее по пути на восток. Вечерняя звезда горела впереди, сопровождая заход солнца. Лун услышал пение соловья. Он удивился, что никто не поймал его для сети «Цветы и камни». Они платят хорошие деньги за соловьев.

За их компанией наблюдали крестьяне, все еще работающие на полях. Ну, конечно! Восемь мужчин и мальчик, большая часть верхом, сопровождают женщину из этой деревни? Эта женщина едет на ослике, а не бредет, спотыкаясь по дороге, а предводитель отряда шагает рядом с ней, вооруженный до зубов?

«Они будут судачить об этом всю осень и зиму», – с горечью подумал Туань Лун. Он бросил взгляд на Жэня Дайяня, тот в ответ широко улыбнулся.

Эта веселая улыбка на закате у крохотной деревушки, когда первая звезда сияла на западе, наконец, сказала ему, как далеко этот человек ушел от того мальчика, которого Лун знал много лет назад. Он натянул поводья своего осла.

– Нам с мальчиком нужно сделать остановку, – сказал он. – Мы потом вас догоним.

Он ждал возражений, был готов настаивать, но Дайянь только кивнул головой.

– Цзыцзи, я останусь с этими двумя, а ты веди остальных и матушку Сыма в деревню. Мы потом к вам присоединимся. Вечером мы съедим наши продукты или заплатим за все, что нам дадут.

– Конечно, – ответил разбойник, тот, который шел вместе с Сыма Пэн, когда они их догнали. Он повел их группу вперед. Работавшие на полях мужчины двинулись вслед за ними.

Лун посмотрел на своего бывшего ученика. Он подарил ему первое оружие. Не пожалеет ли он об этом? Он сказал:

– Есть некоторые тайные действия, которые нужно совершить. Тебе опасно…

– Вам нужно закопать кости под деревом. Я постою на страже, чтобы вас никто не увидел. Я видел дуб немного раньше, к северу от дороги.

Лун тоже его заметил. Он посмотрел на Дайяня. Еще не стемнело.

– Ты понимаешь, что…

– Я понимаю, что иногда людям нужно поверить в определенные вещи, чтобы исцелиться, и что иногда они исцеляются. За всеми вами наблюдают чаще, чем вы полагаете, на дорогах, в деревнях. Пойдем, заройте то, что должны зарыть. Никто вас не увидит. Это моя задача.

Лун в изумлении покачал головой. Затем, каким-то образом, до него дошел юмор положения. Он никогда не был в душе злым человеком.

– Ты помнишь что-то из того, чему я тебя учил? – спросил он. – Какие-нибудь стихи? Шань Ду? Сыма Цаня?

– Помню. Я покупаю книги, когда удается. Готов побиться об заклад, здешняя семья считает Мастера Сыма своим предком.

– Я не хочу биться об заклад, – ответил Лун, стараясь скрыть улыбку.

Они сделали то, что нужно, под деревом. Мальчик оставался недовольным, но Лун заметил, что Дайянь дал ему монету (она была похожа на серебряную, но уже почти стемнело), и он повеселел. По дороге в деревню – она называлась Гунчжу, как он узнал, – Дайянь рассказал ему то, что Цзыцзи, другой разбойник, узнал от женщины о девушке и о семье. Такие вещи важны для обрядов.

Удивительно то, что Дайянь знает об их значении.

Туань Лун пошел впереди, когда они пришли в деревню. Он прошел по единственной главной улице до дома больной девушки. Его было легко найти: у калитки стояла толпа. Эта женщина, Пэн, ждала у открытой двери рядом с перепуганным мужем и стариком (вероятнее всего, ее отцом). Оба мужчины казались сбитыми с толку и испуганными. Среди деревьев в сумерках носились летучие мыши. Он увидел светлячков. Поздновато для них, уже осень.

Он официально поздоровался с семейством, поправил свою красную шляпу и вошел в дом вместе с мальчиком – больше никому не позволили войти, кроме матери, ради приличий, – чтобы посмотреть, сможет ли он спасти жизнь девушки, стоящей на пороге смерти из-за овладевшего ею демона. «Предстоит битва», – сказал он семье и жителям деревни, собравшимся в сгущающейся темноте.

Так было всегда.

Пэн никогда не рассказывает об этом, никогда не говорит о том, что она видела той ночью в собственном маленьком домике перед алтарем предков. В ту ночь, когда она наблюдала магический обряд и вызов силы.

Она приняла решение. Ради Чжили недуг того лета необходимо забыть. Один раз она подслушала, как ее отец (которого она любила и уважала) говорил об обряде с другим человеком, хотя он ничего не видел, он оставался снаружи вместе с другими. В тот вечер она положила в его суп одну травку, от которой его всю ночь мучили сильные, непрерывные колики.

«Наверное, – сказала она ему утром, когда он сидел бледный и измученный, – ты чем-то оскорбил демона, говоря о мире духов. Такие вещи лучше не обсуждать простым людям, как мы, чтобы снова не начались неприятности».

Со временем ее воспоминания о том вечере смазались и расплылись, как расплывались фигуры ее дочери, мастера обрядов и незнакомого мальчика в их доме после того, как зажгли свечи.

Она помнит, как мастер тихо и напряженно говорил Чжили, что он изгонит из нее духа, она исцелится, но что почти наверняка она не сможет теперь выйти замуж за человека не из их деревни, даже не сможет уехать из Гунчжу, и ей придется с этим смириться. Тогда Пэн заплакала. Мастер сказал, что если его или кого-то другого заставят попытаться сделать это во второй раз, Чжили почти наверняка умрет.

Затем он начал нараспев произносить заклинания. Мальчик почти сразу же стал задыхаться и завывать тонким голосом. Пэн с трудом могла на это смотреть, так ей было страшно.

Она помнит (думает, что помнит), как ее дочь замерла, как только мальчик начал корчиться от боли. Мастер привязал веревку к левому запястью каждого из них – это она запомнила. Вдоль нее прикрепил три красных ленты, того же цвета, что и его шляпа.

Чжили вела себя неожиданно смирно и спокойно с того момента, когда ее выпустили из задней комнаты и привели к мастеру. Пэн боялась, что она будет драться и ругаться, как часто делала после того, как заболела. Она помнит, что мастер приказал ей самой вести себя тихо и оставаться в углу комнаты.

Как будто она собиралась делать что-то другое!

Он провел ладонями над самой большой свечой, и цвет пламени чудесным образом (к ее ужасу!) изменился и стал зеленым. Мальчик внезапно отпрянул в сторону, чуть не стащив Чжили с табуретки, на которую ее усадили перед алтарем.

Мастер продолжал петь заклинания звучным, низким голосом, руки его двигались в воздухе, который вдруг стал душистым. Пэн не узнала запах. Он был сладкий и сильный. Ее сердце сильно билось. До конца жизни она не была уверена, что ни разу не потеряла сознания в ту ночь.

Но она наблюдала, и увидела, что в какой-то момент Чжили тоже начала кричать напряженным голосом (но своим собственным голосом!). При этом мальчик упал на колени на их земляной пол и хрипло вторил ее крикам, словно ощущал ту же боль – или гнев.

Мастер обрядов схватил веревку между ними левой рукой и повысил голос, отдавая приказ, слова которого Пэн не поняла.

Она тогда уже закрыла ладонями лицо и подглядывала сквозь пальцы, потом опускала глаза, чтобы не видеть, какую ужасную тьму призывают в ее собственный дом.

Из ее собственной дочери.

Мастер опять крикнул, на этот раз она поняла слова.

– Демон, я взываю к тебе! Я заклинаю тебя Пятикратным Громом! Зачем ты забрал эту девушку?

Чжили закрыла глаза, голова ее запрокинулась, ноги и руки так тряслись, что мать боялась, что они сломаются. Ей хотелось подойти и обнять своего ребенка, но она осталась в углу, как ей велели, и смотрела сквозь пальцы рук, прижатых к лицу.

Ответил мальчик таким неожиданно низким голосом, что казалось невозможным, чтобы он принадлежал такому юному созданию. Что он сказал, Пэн не поняла, слова были скомканными, искаженными, злыми.

Волосы мастера ритуалов выбились из-под шпилек, видела она, они свободно спускались по спине. Он резко дернул за веревку, так что мальчик упал на бок рядом с Чжили, на землю у ее табурета.

Мастер опять закричал, его голос звучал еще более сердито, чем голос духа.

– Замужество? С этим покончено! Она не выйдет за него замуж! Что еще заставило тебя вредить невинной семье? Зачем напускать злые силы на деревню? Кто ты такой?

Пэн видела мальчика на земле, у ног Чжили, на его лице при этом странном свете отражались боль и ярость. Он снова громко закричал, слов она не поняла.

Потом он замолчал и замер.

Внезапно в их доме стало очень тихо.

А затем:

– А! – тихо произнес мастер ритуалов. – Я понимаю.

Зеленый цвет пламени свечи исчез без предупреждения. В их доме был обычный свет, и странный запах пропал.

Мастер ритуалов потер лицо обеими ладонями, устало. Глубоко вздохнул. Отвязал веревку, связывающую ее дочь с его мальчиком. Мальчик лежал на земле. Глаза его были закрыты. Он не шевелился.

Мастер оставил его лежать там. Он дал Чжили чашку с напитком, которую заранее приготовил. Она посмотрела на него снизу, сидя на табуретке, широко открытыми глазами. Покорно взяла у него чашку, все еще дрожа, и выпила.

Мастер посмотрел на сидящую в углу Пэн.

Она увидела, что он весь взмок; волосы растрепались, взгляд был диким. Мальчик все еще не пришел в себя, лежал на полу, раскинув руки. Пэн посмотрела на него. Опустила руки, которыми все еще закрывала лицо.

– Он… он умер? – спросила она дрожащим голосом.

Мастер устало покачал головой.

– Он будет спать. И Чжили тоже скоро уснет. А потом с ней все будет в порядке. Все закончилось. Дух назвал мне свое имя, и он уйдет, когда мы сделаем еще одну необходимую вещь.

Все закончилось. Сыма Пэн заплакала, слезы медленно покатились из глаз по морщинистым щекам. Она крепко сжала ладони. Она смотрела на дочь при свете свечи, и ей показалось, что она снова видит ее. Она знала это выражение, эти глаза. Чжили тоже заплакала.

– Мама? – произнесла она.

Ей еще никогда так не хотелось ничего услышать, как это слово.

Пэн вышла из угла и прижала к себе дочь. Ее малышка снова стала самой собой, вернулась к ним.

Она ничего этого не рассказывала в течение всей своей жизни, как бы ни менялся мир.

Позже, в ту же ночь, кое-что произошло восточнее их деревни, и другие знали об этом и участвовали в этом, но никто не знал, что произошло в той комнате с зеленым светом и тяжелым запахом, где раздавались приказы и крики.

Мастер обрядов подвязал волосы и вышел из дома. Много мужчин, в том числе ее муж и отец, и бандиты, которые им помогали, ушли вместе с ним за околицу деревни по дороге, взяв с собой факелы. Чжили спала, как он и сказал. Мальчик остался лежать на полу в доме. Пэн осталась с ними обоими.

Жители деревни нашли то дерево, которое велел им найти мальчик, поглощенный демоном Чжили на время обряда. Они копали при свете факелов под звездами и полумесяцем и нашли лежащие там кости.

«Девушка была жестоко убита много лет назад, накануне своей свадьбы, – сказал им мастер, – и ее не нашли, не похоронили правильно. Ее дух вселился в Чжили накануне ее собственной свадьбы и обретения женственности».

Так он объяснил на следующее утро, при солнечном свете, когда страхи отступают с приходом дня.

Они похоронили кости. Их было всего несколько штук, дикие звери растащили остальные, потому что могила, где убийца ее спрятал, была неглубокой. Они совершили обряды, хоть и не узнали ее имени, ее семьи, откуда она родом, когда умерла. Должно быть, это случилось очень давно.

С того дня Сыма Пэн ставит свечи и молится за эту неизвестную девушку в день Праздника холодной еды.

Она овладела телом Чжили от боли и ярости, из-за страданий ее собственной неупокоенной души, а потом оставила его – оставила в целости, – когда мастер ритуалов, чье имя Пэн будет прославлять до самой смерти, пришел к ним и принес избавление в зеленом свете.

Чжили не суждено было выйти замуж, покинуть их деревню. Она отправилась служить в храме Священного пути вскоре после той ночи силы, когда светлячки поздней осени собрались (может, на запах?) у их дома, и факелы коптили на одной длинной деревенской улице, а потом над выкопанными костями у речной дороги. Она там счастлива, Чжили, она в конце концов прошла посвящение и стала одной из жриц, а не просто прислужницей.

Ее младшая сестра удачно вышла замуж в деревню к северу от них. Она умерла при родах первого ребенка, вскоре после того, как более крупные бедствия обрушились на их страну. Ребенок, мальчик, прожил очень недолго, потом тоже умер. У Пэн нет внуков ни от дочерей, ни от сына, которого призвали в армию в семнадцать лет и погнали на север. Они никогда больше его не видели после того, как за ротой на дороге улеглась пыль. Ее муж после этого стал другим человеком. Она помнит тот день, когда смотрела на уходящего от нее сына. Она видит это по ночам в тишине.

Есть предел тому, что может сделать женщина для своих детей в тяжелые, темные, полные горя времена в этом мире.

Глава 10

Летом степное племя цзэни с северо-востока находилось еще дальше на севере, у истока Черной реки, которая служила границей их традиционных пастбищ. Река оттуда текла на восток по холмистой и поросшей лесом местности, перед тем как впадала в море.

Лето выдалось сухое, но не опасно сухое, и стада находили себе достаточно корма. Молодой каган цзэни начинал подумывать о переходе на юго-запад, который они совершат с наступлением осени. К зиме они уже будут далеко отсюда, хоть и недостаточно далеко, чтобы уйти от острого, как кинжал, северного ветра и грядущих снегопадов, когда по ночам будут рыскать голодные стаи осмелевших волков.

Это была трудная жизнь. Но другой жизни они не знали.

Летом, сейчас, волки оставались для них угрозой, но лето давало им возможность прокормиться и не рисковать встретиться с людьми, а волки этих степей были самыми умными – и поэтому опасными – на земле. Ходило столько рассказов, и в том числе о том, как они иногда могут перейти грань между животным и человеком. Или как люди могут перейти на другую сторону и стать похожими на волков. Шаманы строили мост через эту пропасть не всегда с добрыми намерениями.

Благосклонность, доброта, безопасность, спокойствие, не были присущи этим местам ни при свете дня под высоким небом бога, ни ночью под его звездами.

Поэтому цзэни выставляли часовых, всегда. Все племена так поступали на обширных пространствах степей, простирающихся от зазубренных и поросших лесом гор недалеко отсюда на тысячи ли на запад до пустынь, где никто не мог жить, да никто и не пытался.

Это означало, что в ту летнюю ночь часовые стояли на своих постах.

О-Яню, младшему и любимому брату кагана, в то лето исполнилось четырнадцать лет. Его назначили караульным вместе с другими юношами в ту летнюю ночь. Так юношей постепенно приучали к их обязанностям. Стоять летом в карауле у лагеря возле реки было легче, чем делать то же самое в зимнюю ночь, когда волки смелее, а стада могут отойти дальше от основного лагеря племени.

Не было никаких причин ожидать более серьезной опасности, чем волк-одиночка, иногда большой кот, далеко забравшийся от своей обычной территории, которого привлекло присутствие такого количества животных, несмотря на страх перед людьми. Но коты тоже приходили по одному.

О-Янь серьезно относился к своему заданию, понимая: от него ожидают, что со временем он будет играть важную роль в племени, помогать своему брату, всем трем старшим братьям. Он гордился своей семьей, стремился быть достойным своей принадлежности к ней. Он говорил с семью другими мальчиками, стоящими в карауле сегодня, о том, как неправильно бояться, вздрагивать при каждом звуке, который издают животные.

Они считали его своим лидером, и не только из-за его семьи. Поведение О-Яня, его хладнокровие уже были всем известны. Он умел внушать уверенность.

Всадник цзэни, сказал он им (а они скоро будут полноправными всадниками), умеет отличить беспокойную лошадь от угрозы в ночной темноте.

Сегодня луны не было. О-Янь неохотно признался себе, что он предпочел бы, чтобы ему было лучше видно черную степь. Но когда это мир облегчал жизнь людям? Жизнь – это бесконечная череда испытаний. Его брат, каган, любит это повторять. Они живут не такой праздной, никчемной жизнью, как люди на далеком юге. Тамошние жители слабые, ленивые, они не достойны дара жизни, который бог Неба послал всем людям.

Катаец погиб бы, столкнувшись с трудностями степей, так О-Пан не раз говорил своему младшему брату. Он умер бы даже теплым летом, не говоря уже о зиме! А сяолюй, их правители? Они тоже становятся слабыми, эти степняки строят города и живут в них!

Цзэни и другие племена признают власть сяолюй, платят дань императору ради мира на северо-востоке (другие делают то же самое на западе), но все равно остаются гордым народом. Гордость присуща народам степей. Если за мир на их пастбищах приходилось расплачиваться осенней данью (и ночным танцем), то такую цену маленькое племя согласно платить. Ни один настоящий вождь не позволит своим чувствам поставить под угрозу свой народ.

Наше племя – это наша семья, так говорил О-Пан своим братьям.

О-Янь, самый младший, серьезно слушал, даже когда ему было десять-одиннадцать лет, он был серьезным, наблюдательным ребенком, рожденным по предсказанию шамана. Старик бросал кости убитого ягненка и пил кровь из своей каменной чаши в ту ночь, когда О-Янь с криком явился в этот мир. Он предсказал, что судьба этого мальчика может быть такой яркой, как ни у одного цзэни со времени начала существования племени.

Пророчество – вещь коварная. Необходимо уцелеть и пережить столько опасностей – болезни, голод, несчастные случаи, войны – и стать взрослым человеком, чтобы такое будущее могло прийти, чтобы боги его позволили.

О-Янь, приучавший себя быть расслабленным и настороженным – трудное сочетание, – услышал справа, в стороне от лошадей, какой-то звук. Он мог иметь разные причины: маленький зверек, змея, столкнувшая камень…

Он повернулся и посмотрел в темноту. Стрела попала ему в глаз, и он умер на месте, храбрый, умный, слишком молодой. Он упал со слабым звоном, который могли услышать, если бы кто-то был рядом. Но рядом никого не было.

Никто, кроме того человека, который его убил, не знал о том тихом звуке, который услышал О-Янь. Этот звук не был случайным, конечно, его целью было заставить мальчика обернуться, подставить свое лицо и тело стреле, которая унесла его жизнь.

Ну, это не совсем так, не только убийца его услышал. По верованиям степей, Повелитель Неба знает все и Повелитель Смерти знает, когда кто-то идет к нему. Возможно также, что кто-нибудь, позже, сплетая рассказ об этой старой трагедии, о гибели юноши, прибавил эту деталь о звуке, чтобы у слушателей еще больше защемило сердце. Рассказчики так часто делают.

Шаман племени был одаренным, закаленным путешественником по царству духов. Его предсказание не было ложным. О-Янь из племени цзэни обладал величием, широтой души, рождающейся мудростью, еще в юности.

Но мальчика убили в безлунной летней темноте под звездами и клочьями облаков, и будущее для него закончилось, и одновременно другое будущее открылось, благодаря его смерти.

Такое происходит постоянно. Вот почему люди молятся своим богам.

Алтаи напали предательски, без предупреждения, налетели на конях (они всегда на конях) из темноты. Они заранее переправились через реку и ждали в течение дня.

Когда ставишь в караул мальчишек, беда в том, что они пугаются звуков, издаваемых их собственными животными, но могут не обратить внимания на менее заметные сигналы реальной опасности (часто их подают те же животные).

Всех юных караульных, стоящих вокруг лагеря, убили лучники, высланные вперед алтайскими всадниками. В степи лучники редко промахивались даже при свете звезд, и хотя сами алтаи жили в другой местности, возле леса или среди леса, их считали – и уже давно – самыми закаленными воинами и лучшими наездниками среди народов, которые сами умели хорошо ездить верхом.

Их было немного – суровые земли возле Корейнского полуострова не могли прокормить многочисленное племя. Это всегда служило спасительным и утешительным фактором для окружающих их племен. Алтаи были низкорослыми, кривоногими, злобными, угрожающе заносчивыми, но они не были многочисленными, и это снижало присущую им агрессивность.

Агрессивность не подразумевает жестокость. Караульные цзэни не были изувечены. Мальчишек просто убили. Иногда во время войны одно племя может поступать жестоко с мужчинами и женщинами другого племени, и в прошлом так обычно и было с захваченными катайскими городами. Это делалось намеренно, это была тактика, орудие войны, чтобы подавить сопротивление.

Сегодня они ничего не собирались доказывать. Алтаи не питали ненависти к цзэни, хоть их вожди не слишком уважали О-Пана после того вызывающего неловкость, умиротворяющего танца перед императором сяолюй. Цзэни были всего лишь необходимым первым шагом, началом.

Ночная атака, если посмотреть с одной стороны, ознаменовала нарушение клятвы, данной после ночи танцев, а алтаи всегда гордились тем, что держали клятву и мстили клятвопреступникам.

С другой стороны, как объяснял умный брат военачальника, если они отрицали, что сяолюй выше них, что их вечно пьяный, надутый император – повелитель алтаев, эта клятва не имела никакой силы.

Они долго мирились с гораздо более многочисленными сяолюй. С сегодняшней ночи с этим покончено. Все их племя перешло реку, покинуло их собственную землю. Все они пустились в путь – женщины, дети, старики и их стада. Они не остановятся до тех пор, пока это не закончится так или иначе. Было решено, что будет так, они дали клятву при свете костра.

Этому мятежу положил начало танец вокруг другого костра. Оно пронеслось, подобно копью, от той ночи к этой, когда все начало меняться под небесами. Не только здесь, в лагере цзэни у Черной реки, но во всем мире, и рябь разошлась широкими кругами на очень большое расстояние.

* * *

Дайянь и разбойники не задержались в деревне после того, как Туань Лун спас девушку от вселившегося в нее демона.

Утром, трогаясь в обратный путь на восток, Лун увидел, что его окружили люди, которые хватали его за руки и целовали их, и умоляли остаться и вылечить самые разные болезни. Такое часто случалось.

Он извинился, сославшись на непонятные, но срочные и важные дела. Жэнь Дайянь и его люди, выполняя данное Дайянем обещание, охраняли его. Их никто не потревожил на обратном пути в Дицзэн.

Дайянь ехал рядом с ним в тот жаркий, навевающий дремоту день поздней осени, ближе к вечеру.

– Те кости, которые мы зарыли и выкопали?

– Да?

– Зачем?

Лун бросил на него взгляд. Они ехали неторопливым шагом. Невозможно торопить ослов. Поля возле них были бурыми. Им необходим дождь, иначе люди начнут страдать. Он это знал. Это довело его до такой жизни. Некоторые священники тайного пути совершали обряды по вызову дождя за плату. Иногда они срабатывали.

– Людям нужна не только помощь, но и объяснение, чтобы понять, почему они заболели, почему исцелились.

– Вы изгнали духа из ее тела?

– Я ее вылечил.

– А мальчик? Тот, который произносит странные слова и падает без чувств, когда вы совершаете свой обряд?

– Ты подслушивал?

Дайянь ничего не ответил.

Лун пожал плечами.

– Я тебе уже сказал, людям нужно помочь понять.

– Она заболела, когда назначили ее свадьбу?

– Да, – подтвердил Лун, – по-видимому.

Он посмотрел на Дайяня и позволил себе улыбнуться.

– Какая помощь тебе еще нужна?

Через мгновение молодой человек улыбнулся в ответ.

– Этого достаточно, учитель Туань.

– Я творю добро на этом пути, – сказал Туань. – Мы не всегда можем понять, как это происходит.

Они добрались до Дичжэна ближе к вечеру. Когда большая деревня показалась вдали, Дайянь остановил осла и поднял руку, давая сигнал едущим сзади сделать то же самое.

Он опять повернулся к Луну.

– Вы едете в Цзинсянь? Мы не можем сопровождать вас туда. Я поручу Цзыцзи найти честных людей, которые будут охранять вас и деньги по дороге на восток. И почту за честь сам заплатить им. Надеюсь, вы мне это позволите. Вы сделали то, о чем я вас просил, и я вам благодарен.

Его учтивость была образцовой.

– А как же ты? Вернешься за реку? На болота?

Дайянь улыбнулся.

– Вы знали, что я пришел оттуда?

– Это предположение кажется разумным, если задуматься.

– Многое кажется разумным, если задуматься. Но – нет, я не собираюсь возвращаться.

– Вот как?

Дайянь посмотрел вперед, туда, где сельская дорога превращалась в пыльную деревенскую улицу.

– Я встречаюсь здесь с судьей.

– С Ван Фуинем? Ты сказал, что разговаривал с ним.

– Об этом деле, о вас. Теперь… о себе. И об остальных.

Туань Лун изумленно уставился на него. Открыл рот. Однако ничего не сказал. Через мгновение она двинулись дальше и въехали в деревню.

На следующее утро, когда он отправился на восток вместе с обещанными телохранителями, выехав рано утром, до наступления жары, ему пришло в голову, что он мог бы сказать Жэнь Дайяню прямо там, на дороге: «Возьми меня с собой».

Он стал бы другим человеком, его жизнь обрела бы другое направление. Он понял это уже тогда, уезжая под пенье птиц в утреннем свете.

На каждой дороге есть развилки, есть пути, которые мы выбираем.

Главный судья Ван Фуинь, который преданно служил своему императору в важном городе Цзинсянь, отвечая за множество крупных и мелких поселков, приехал в управу деревни Дичжэн вечером предыдущего дня.

Он задержался там, потому что ждал посетителя.

Его удивляло, с каким нетерпением он предвкушал эту встречу. Но, с другой стороны, этот человек когда-то изменил его жизнь, а Мастер Чо утверждал, что некоторые люди могут не раз встречаться нам на протяжении жизни. Судью Вана не удивляла мысль о том, что человек, которого он ждет, имеет для него большое значение.

Во-первых, он расследовал дело, ради которого приехал сюда, – исключительно кровавое убийство – при помощи тех сведений, которые предоставил ему этот человек. Он столкнулся с ним здесь совершенно неожиданно, через много лет после их последней встречи.

Он вспомнил другую осень, на западе, сельскую дорогу, падающие и опавшие листья. Стрелы, выпущенные мальчиком, которые спасли им жизнь. Потом мальчик ушел в лес, внезапно выхваченный из его жизни, отнятый у него деревьями.

Ван Фуинь никогда не считал себя поэтом, но у него рождались образы. Он написал стихотворение о том дне. Послал его друзьям в Ханьцзинь и в другие места, тем, с которыми он вместе сдавал экзамены. Оно было принято неожиданно хорошо, даже дошло до двора императора, как ему говорили.

Следующей за этим зимой и весной Ван Фуинь усердно трудился, и не просто над своими задачами супрефекта, но и изучал все, что мог, об обязанностях судьи.

Он раскрыл то преступление в деревне семьи Гуань, которое ехал тогда расследовать. Если бы его похитили или убили на той дороге, убийцу, возможно, никогда бы не поймали. Правосудие свершилось.

Фуинь был тогда достаточно молод, чтобы ощущать в себе силы добиваться признания, привлекать внимание, двигаться вперед. Он действительно не был поэтом – и он все время менял свое отношение к этому.

В то лето он написал небольшое рассуждение, руководство для начинающих судей на тему мер, которые необходимо предпринять при расследовании преступления. За основу он взял руководство времен Восьмой династии и упомянул об этом, но добавил много особенностей, характерных для их времени.

Оно тоже было хорошо принято. И это рассуждение тоже дошло до двора императора. Сам первый министр, достопочтенный Хан Дэцзинь, прочел его (или сказал, что прочел). Он прислал письмо с похвалами и деньги в подарок, а также повысил его (от имени императора, разумеется), перевел на должность судьи в более крупный город, в «настоящий» город, как выразилась жена Фуиня, внезапно ставшая гораздо счастливее.

Следующее продвижение по службе, до шестого ранга гражданской службы, последовало через год и привело их в еще более «настоящий» город, Цзинсянь. Он пошутил над женой, напомнив ей ее собственные слова, когда сообщил об этом. К тому моменту поразительное восхождение мужа к вершинам власти произвело на нее такое большое впечатление, что она угодливо рассмеялась.

Когда они обосновались с Цзинсяне, она приняла меры и нашла ему первую наложницу – хорошенькую девушку, музыкальную, обученную многим искусствам, и (разумеется) она была символом их преуспеяния в жизни.

Он написал и опубликовал еще одно маленькое эссе о том, как должно вести себя судье во время расследования насильственных преступлений. Ему сказали, что его произведения постепенно становятся обязательным пособием для молодых гражданских служащих. Один вопрос на экзамене этой весной был явно основан на его работе!

Пост в Ханьцзине – разумное начало карьеры, которую он начал (осторожно) рисовать в своем воображении, хотя дальше этого Фуинь не заглядывал – это делала жена. Об этом он сказал наложнице в постели ночью.

Он и сам изменился, не только его жизненные обстоятельства. Он был достаточно умен и понимал, что без таких внутренних перемен он все еще оставался бы ленивым и недовольным гражданским служащим в захолустной префектуре (с недовольной женой).

Когда прошлой осенью в управу Цзинсяня пришли вести, что шайку, напавшую на отряд сети «Цветы и камни», возглавлял молодой разбойник с болот к югу от реки и сам убил шестерых из них быстрыми и точными стрелами, Фуинь заинтересовался возможным совпадением.

В качестве судьи он был обязан вызвать уцелевших членов отряда, что он и сделал. Они описали ему этого человека.

Очевидно, внешность человека, возглавлявшего ту шайку разбойников, не могла быть идентичной внешности пятнадцатилетнего мальчика, которого он в последний раз видел входящим в лес возле деревни семьи Гуань, но…

По-видимому, об этом лучнике ходили легенды. В одной из них говорилось, что он пришел на болота с дальнего запада и прославился как лучший стрелок из лука среди разбойников и самый молодой из вожаков.

Для Фуиня этого было достаточно, чтобы совершить добросердечный поступок, который одновременно был чем-то более сложным. Он написал его отцу, своему бывшему секретарю.

На Великой реке знали, какие деревни иногда посещают разбойники. Он сообщил отцу, где его письмо может застать сына.

Ему нравился Жэнь Юань – старательный, достойный человек. Он оценил его еще больше, когда начались перемены в его собственной жизни. Он даже показал этому отцу свою первую, маленькую книгу и был ему благодарен за почтительные (но полезные) замечания, сделанные до того, как ее напечатали.

Он не знал, напишет ли секретарь Жэнь письмо своему мальчику, он не знал, что произойдет, если все-таки напишет. Он даже не знал наверняка, является ли разбойник с луком Жэнь Дайянем.

Иногда ты просто бросаешь камень в пруд.

Потом, однажды, приехав в Дичжэнь расследовать убийство, он все это узнал – и все ответы оказались утвердительными, к его великому удовольствию.

Как ни странно, но шагая на вторую встречу в управу, Дайянь опасался больше, чем в первый раз. В этом не было смысла со всех точек зрения.

Три дня назад он понятия не имел, как судья, которого он знал в далеком детстве, примет вожака разбойников с болот. Все знали, что Дайянь убивал солдат, гражданских чиновников, купцов. Весьма вероятно, его арестуют, подвергнут пыткам и казнят – здесь, в этой деревне, или в Цзинсяне. Его поимка весьма способствовала бы карьере того, кто ее осуществит. Ван Фуинь, возможно даже, написал отцу Дайяня именно с этой целью. Вполне допустимая интрига для честолюбивых гражданских чиновников.

И все-таки, входя в управу, он оставался на удивление спокойным. Собранным, словно перед налетом или сражением. Бой никогда его не выводит из равновесия. Он когда-то узнал об этом на дороге недалеко от дома.

Он понимал, что другие люди – люди, которыми командовал или против которых сражался, – возможно, испытывают животный страх в такие моменты, и научился усмирять его или пользоваться им. Это входит в задачу мужчины, если он хочет быть лидером.

Он хотел быть лидером. И сделать честь своему отцу и предкам. Вот что привело его в управу, когда он узнал, что судья действительно приехал, как и планировал.

Кто-нибудь мог бы принять это за поворот судьбы – то, что главного судью вызвали расследовать преступление в Дичжэне вскоре после того, как Жэнь Дайянь и его спутники переправились через реку.

Это была бы наивная мысль.

Цзыцзи знал имя и деревню одного человека, который пытался вступить в ряды разбойников на болоте два года назад. Он ни у кого не вызвал доверия. Его отослали прочь и следили за ним. Он жил один на краю деревни Дичжэн, и как оказалось, у него был станок для фальшивых денег (это узнать было нетрудно).

Обладание таким станком каралось смертью. Этого человека не арестовали и даже не допросили. Единственной возможной причиной было то, что он работал доносчиком, опознавал разбойников, контрабандистов, ввозящих соль и чай, уклоняющихся от налогов на этом отрезке реки. Из-за него погибали люди.

Цзыцзи и двое других схватили его по дороге домой из дома удовольствий на вторую ночь. Его убили на ближайшем поле, эффектно – фермерским серпом.

Серп достаточно тщательно вытерли, но не идеально, и вернули в сарай того человека, которого, как они наметили, должны были арестовать за убийство.

Этот человек убил женщину к востоку отсюда год назад. Ее тело так и не нашли (некоторые озера очень глубокие), но на него указали разбойникам, а служителям закона – нет.

Правосудие на берегах реки принимало различные формы.

Дайянь большую часть ночи провел без сна, встревоженный вопросом, который пришел ему в голову. Если бы они не знали об этих двух людях, осуществил бы он свой план в отношении обычных сельских жителей: убил одного, обвинил другого, чтобы вызвали судью?

Под летней луной он нашел ответ. Если ты хочешь изменить мир, невозможно всегда делать приятные вещи.

Сидя на опушке рощицы, пока остальные спали, глядя на посеребренные летние поля, он вспомнил древние, очень древние строки. Яркие, как лунный свет, полные печали, как ветви ивы в момент расставания:

Волки воют. Не найти покоя,Потому что я бессилен склеитьВдребезги разбитый мир.

Чань Ду, поэт Девятой династии, жил до и во время великого восстания. Он умер в период сражений и голода. Недалеко отсюда, собственно говоря, по дороге на восток вдоль реки. Его последним пристанищем стало место паломничества. Дайянь побывал там, оставил ветки у памятной стелы.

Он не такой, как Чань Ду, и он еще молод. Он не смирился с тем, что тот мир, который им достался, нельзя изменить. Склеить.

Он уже не тот мальчик, который сражался с воображаемыми варварами бамбуковым мечом в роще, и все же, конечно, он тот же самый и всегда им будет. Он вернулся к своему плащу под деревья и проспал до восхода солнца.

Они подождали, пока найдут тело в поле и пошлют сообщение на восток, а потом – пока судья приедет из Цзинсяня расследовать убийство, что входило в его обязанности.

Хороший предводитель собирает как можно больше сведений до того, как выпустить план из своей головы и послать его в мир. Даже в таком случае есть много моментов, когда нельзя быть уверенным в успехе, когда приходится довериться… чему-нибудь. Милости Царицы-матери Запада, расположению своих звезд и предков, доброй воле других людей. Духам. Случаю.

Он не любил таких моментов и именно поэтому ощущал беспокойство, когда снова поднимался по лестнице в управу, чтобы повидаться с человеком, которому спас жизнь столько лет назад.

Фуинь тщательно обдумал вопрос о Жэнь Дайяне после их встречи несколько дней назад.

У него было на это время. Убийство быстро раскрыли тем способом, который он применил в начале своей карьеры, во время расследования того первого преступления в деревне семьи Гуань. Он написал об этом, его похвалили за находчивость.

В данном случае жертву, по-видимому, убили серпом (отрубленные конечности лежали рядом с трупом, неприятное зрелище, но он такое уже видел). Помощники главного судьи Вана принялись собирать все серпы в Дицзэне и в его окрестностях. Они выложили их на лугу поблизости от ульев с домашними пчелами. Собралась толпа зрителей.

Пчелы быстро закружились над серпом с остатками крови.

Это было очень эффектно.

Хозяин серпа утверждал, что невиновен, дольше большинства обвиняемых, но у судьи были опытные помощники, они умело выполняли свои обязанности, и признание было должным образом получено в ту же ночь.

Тот человек остался жив после допроса, и это хорошо. Его казнят здесь. Соседям (и детям) полезно это видеть и усвоить урок: правосудие императора может дотянуться даже до таких далеких деревень, как Дичжэн.

Они также завладели устройством для создания фальшивых денег и значительным количеством таких монет, зарытых под полом в доме жертвы. В отчете главного мирового судьи будет указано, что к этому убийству, весьма вероятно, привели ссоры между преступниками, и ему зачтется, что он раскрыл два преступления за один раз.

Когда Жэнь Дайянь вошел в управу во второй раз, вечером после признания убийцы, Фуинь настоял, чтобы они отправились в лучший из домов с певицами. По правде сказать, он не был таким уж хорошим, но в том месте, где они находились, выбирать было не из чего.

Он договорился об угощении, о ванне для них обоих, со служанками и игрой на флейтах. Он спрашивал себя, не проявит ли Дайянь беспокойства, смущения.

Он не заметил никаких признаков беспокойства. Молодой человек (он все еще был молодым) вел себя учтиво, но напряженно. Он не проявлял веселости или юмора в ту ночь (это появится позже). Он точно изложил, какой ранг хочет получить для себя и для своих людей, когда они уйдут от разбойников на болотах и поступят в армию Катая. Он ясно дал понять, что никогда не станет служить в охране отряда «Цветов и камней».

Должность Фуиня позволяла ему согласиться на все эти условия, хотя он и предложил кое-какие поправки, и Дайянь принял их, предварительно задав несколько вопросов.

Он и другие разбойники не будут сразу же призваны в армию. Они проведут некоторое время в качестве недавно назначенных телохранителей главного мирового судьи Цзинсяня. В качестве такого телохранителя начальный ранг Дайяня и плата будут эквивалентны рангу и плате военного командира сотни, он получит повышение до командира пяти сотен позже, перед новым годом, всего через несколько месяцев.

Так ему будет легче получить предложение еще более высокой должности, когда он перейдет в настоящую армию, а это было его твердым намерением, о чем он недвусмысленно заявил.

Он собирался сражаться на севере. В ту ночь он даже процитировал Фуиню старую песню «Мы должны отобрать наши реки и горы».

«Многие до сих пор так считают, – подумал Фуинь, – через столько лет после мирного договора, по которому отдали те земли за Длинной стеной».

Лично Ван Фуинь полагал, что серебро и шелк, выплаченные северу, возвращались обратно на приграничных рынках. А надежный купленный мир лучше, чем неопределенность войны. Он мог (и часто так и делал) привести в пример катастрофу у Эригайи как доказательство ущерба, нанесенного войной.

Катай времен нынешней, Двенадцатой династии просто не создан, по его мнению, для военного триумфа. Когда-то армия была реальной – и опасной – силой. Когда-то высокопоставленные гражданские чиновники умели хорошо ездить верхом, играли в поло на великолепных конях. Они умели стрелять из лука, владели мечом. Теперь бюрократы с гордостью избегали подобных подвигов. Они были толстыми и рыхлыми, демонстрировали отсутствие какой-либо военной угрозы для трона.

Большинство этих мыслей он оставил при себе в ту первую ночь.

– Конечно, для того, чтобы сражаться на севере, должна начаться война, – вот и все, что он сказал в тот вечер, слушая приятную игру на флейте и пипе и попивая вино, которое подавали в деревне Дичжэнь.

– Она начнется, – ответил Жэнь Дайянь.

Его уверенность была поразительной. Некоторые люди просто заставляют поверить им, даже когда говорят о будущем, которого не может знать ни один человек.

Они отправились на восток, в Цзянсинь, два дня спустя; они вдвоем, помощники Фуиня и шесть человек Дайяня – только что принятые на службу телохранители главного судьи Ван Фуиня.

* * *

Последние иероглифы появились под кистью Си Вэньгао, ученого и историка, и одно время первого министра Катая, тем же летом в его саду в Еньлине. Это были раздумья о различии достоинств цветущей сливы и пионов.

Эссе осталось незаконченным, когда он умер, но было напечатано, и его читали (его последние слова!) во всем Катае. Мастер Си был, по всем меркам, одним из украшений династии, фигурой, которую катайцы с гордостью могли ожидать увидеть на небесах, в небесном саду, среди великих писателей и ученых давнего прошлого империи.

Так и было, невзирая на то, что последние годы жизни он провел в ссылке, лишенный власти, запертый в Еньлине.

Битвы фракций, для мудрых людей конечно, не определяют долговременное значение историков и поэтов. В цивилизованном мире – не определяют, а Катай считал себя цивилизованным, несомненно. Стоит только посмотреть на север, на варваров, для сравнения.

Последнее эссе мастера Си посвящено искусству и природе. В нем высказывалось предположение, что цветение сливы ранней весной так утонченно прекрасно, так напоминает о хрупкости, что все слова и картины, описывающие его, кажутся грубыми и фальшивыми, каким бы искусным ни был художник или поэт.

Мужчины (и одна-две женщины, как скрупулезно отметил историк) попытались запечатлеть цветение сливы на полотне и словами, но его сущность ускользала в утонченной простоте.

Си Вэньгао позволил себе отвлечься от темы и развить мысль, что это является отражением, в каком-то смысле, самой Двенадцатой династии – империи меньших размеров, чем некоторые до нее, с менее честолюбивыми устремлениями. Одежда и украшения не такие вызывающие, фарфор и картины более тонкие, слишком категоричные утверждения теперь немного смущают.

Пионы, в отличие от слив, любят многие, хоть и не все, за их яркость, смелость… утвердительность. За то, что они являются созданной искусственно красотой, заявлением людей о том, на что они способны. Искусство в приложении к природе: прививка, дизайн, формирование аромата и цвета со всем мастерством одаренных людей, особенно в Еньлине.

Пион, по предположению Мастера Си, являлся «Царем цветов» еще во времена Девятой династии, и может сегодня считаться эхом силы и уверенности той династии до того, как ее поглотил хаос.

Из того долгого периода насилия и неверного мышления возникла эта Двенадцатая династия подобно тому, как цветок сливы пробивается сквозь зимний снег!

Размышления в этом эссе остались незаконченными, увы. Его вывод так никогда и не был записан на бумаге. Говорили, что Си Вэньгао уснул в павильоне в своем саду с кистью в руке и больше уже не проснулся. Рассказывали, что его мягкая черная шляпа, ненадежно приколотая, соскользнула с головы и лежала рядом с ним на письменном столике в утреннем свете.

В результате так никогда и не узнали, как он собирался завершить свое эссе. Си Вэньгао тоже ускользнул, когда умер.

Сообщали, что одна из его молодых служанок умерла в тот день вместе с ним, покончила с собой, обнаружив, что его душа ушла в иной мир.

Ходили слухи, что она была для него больше чем служанкой в последние годы ссылки. Всем хорошо известно, как Си Вэньгао радовался присутствию женщин всю свою жизнь.

Считали, что с ее стороны эти отношения были просто старой сказкой о служанке, которая пробивается к лучшей жизни, забравшись в постель хозяина. Ее смерть от собственной руки для некоторых стала опровержением. Более циничные люди указывали, что после ухода Си Вэньгао она лишилась статуса женщины, находящейся на особом положении в этом доме. Не желая возвращаться к роли незначительной служанки, предполагали они, она просто предпочла умереть.

Другие увидели в ее смерти доказательство привязанности, возможно, даже любви. В конце концов, бывшего советника многие любили, и мужчины, и женщины, всю его жизнь.

В итоге, как это часто случается, невозможно было прийти к окончательному выводу.

Славный император Вэньцзун повелел, чтобы ученого с почестями похоронили в Еньлине, несмотря на ссылку, и чтобы воздвигли памятную стелу с перечислением его рангов и деяний.

Женщину похоронили среди других слуг на кладбище, на самом высоком месте усадьбы. Дом перешел на время к его старшему сыну, потом наступили перемены.

Глава 11

На девятый день девятого месяца, «Двойной девятый», братья Лу вдвоем вышли из дома, – как всегда, когда мир позволял им быть вместе, – чтобы традиционно отметить Праздник хризантем.

Совместный выход вдвоем, без сопровождения кого бы то ни было, был их собственной традицией, связанной с традицией древней. Они взяли с собой вино из хризантем, конечно. Младший брат нес его, а также чашки. Старший, после нескольких лет, проведенных на острове Линчжоу, двигался медленнее и опирался на палку.

В этот день люди посещают могилы своих умерших, но их родители и предки похоронены далеко на западе, а тот человек, которого они теперь оплакивали, умер в Еньлине, за письменным столом.

На этот раз они нашли не особенно высокое место, хотя это была часть их традиции. Они получили известие о кончине Си Вэньгао всего несколько дней назад, и ни один из них, охваченный печалью, не хотел пускаться в ночное путешествие, чтобы взобраться высоко.

Вэньгао был наставником для них обоих, оба любили его с того дня, когда приехали в Ханьцзинь вместе с отцом. Два брата были родом с запада, слава об их блестящих способностях, анекдотах и первых произведениях обогнала их и достигла столицы раньше них, еще до того, как они должны были сдавать экзамены: этих людей ждало большое будущее.

Сегодня они поднялись на высокую гряду возле «Восточного склона», как старший брат назвал их маленькую ферму. Они сели на скамейку под деревом, и младший брат разлил вино по чашкам.

Они смотрели на восток, на уходящую вниз местность. Там протекал ручей, и сразу за ним проходила линия границы. Этот участок земли мог прокормить семью, если люди трудятся усердно, а погода хорошая.

Было еще не холодно, но оба брата чувствовали, наряду с потерей, что пришла осень (как всегда в этот день).

Старший брат произнес:

– Может ли человек уйти так далеко, что не найдет дорогу назад?

Младший брат, более высокий, более худой, посмотрел на него. Перед тем, как ответить, сделал глоток вина. Его слова и кисть были не такими быстрыми, как у брата, он не был поэтом, но был почти так же широко известен и почитаем за самообладание, мужество и весомость аргументации. Раньше он, в ряду многих прочих должностей, был дипломатом к северу от Сяолюй.

– Конечно, может, – ответил Лу Чао. – Тебе этого хочется?

Поэт посмотрел на реку.

– Возможно, сегодня.

– Сегодняшний день всегда бывает тяжелым. Но у тебя здесь сын, жена. Теперь мы вместе каждый день, и у нас хватает земли, чтобы не умереть с голоду. Это дар, брат. Ты вернулся в Катай.

Этим он высказал старую мысль о том, что остров Линчжоу, хоть и считается частью империи, является отдельным миром.

Чэнь не выглядел старым, когда отправился в ссылку, но теперь его уже нельзя было назвать мужчиной в расцвете лет. Думать так и видеть это брату было больно. Любовь к брату была самым глубоким чувством в его жизни.

И брат отвечал ему тем же. Чэнь улыбнулся ему.

– Дар, да. То, что я здесь, с тобой.

Он протянул свою чашку. И брат наполнил ее. Они смотрели на восток и вниз. Вместе с сыновьями и работниками фермы они расчистили заросли и кусты на этом склоне и посадили тутовые и каштановые деревья по совету фермеров, владеющих землей рядом с ними. Ни один из братьев не разбирался в сельском хозяйстве, но оба были готовы учиться. Приходилось кормить людей.

Немного помолчав, старший стал читать стихи:

Звездной ночью, вчера, у «Восточного склона»Я изрядно набрался.Я под звездами шел, слушал песню ручьяИ на трость опирался.Все желанья тревожат меня до сих пор,Мою душу и тело.Как бы мне позабыть все невзгоды Катая?Ночь почти пролетела.Рябь блестит на реке. Вот и ветер утих,Только лодки коснулся.Я до моря доплыл бы и дальше поплыл,Даже не оглянулся…

Младший брат выпил, долил вино в обе чашки, помолчал. И, наконец, заметил:

– Это новое.

– Да, написал несколько дней назад.

– Ты вернулся, – сказал Чао. – Не уходи.

Чэнь сверкнул своей знаменитой улыбкой.

– А! Ты хочешь сказать, что я действительно вернулся? Что это все еще я?

Младший не ответил на его улыбку.

– Да, я это и хочу сказать.

Потом, так как уже невозможно было и дальше уклоняться, он сообщил брату другую новость, которая только что пришла по дорогам, из-за рек, и на этот раз – из императорского двора.

Теперь попросили уехать его. Это означало почет, возвращение из изгнания. Но это также означало поездку на север, далеко от столицы, за Длинную стену, которая когда-то служила им границей, а теперь перестала ею быть, и там всегда подстерегали опасности.

Птица запела на дереве над ними, другая отозвалась, ниже по склону. Утро выдалось ветреное и ясное. Белые облака над головой, голубое небо, желтое солнце.

* * *

За два года постоянных, хоть и нерегулярных приглашений навестить императора Катая в его дворце или в саду он никогда не выказывал желания уложить Шань к себе на кушетку или в постель.

Она испытывает облегчение, но так как она старается быть честной с собой, то иногда гадает, почему он не проявляет такого желания. Зеркало ей не помогает: высокая женщина, с хорошими чертами лица, все еще молодая. Худая, по нынешней моде, требующей, чтобы женщины из хороших семей не были слишком «броскими».

Конечно, не все женщины в Гэнюэ из хороших семей. Сплошь и рядом встреча, например, ученых и поэтов, приглашенных в сад императора, прерывается появлением женщины с женской половины дворца на носилках с охраной.

Тогда император удаляется в павильон вместе с этой молодой женщиной. Занавески опускаются на время этого свидания, но звуки оттуда все равно доносятся.

Этими визитами руководит за занавесками распорядитель Соития Императора, никогда не улыбающийся человек. Присутствуют также еще две женщины, которые – как понимает Шань, – снимают одежду с обоих участников и иногда помогают августейшему императору выполнить задачу: довести партнершу до высшей точки страсти… в то же время, разумеется, отказывая себе в таком облегчении.

Так предписывают тексты и доктрины Тайного Пути. Только совершая соитие таким образом, мужчина достигает увеличения своей жизненной силы, которую могут дать ему подобные свидания.

Шань иногда пыталась – но ей это никогда не удавалось – представить себя, занимающейся любовью в присутствии трех стоящих рядом зрителей, один из которых держит кисть и бумагу, пристально наблюдает, а потом записывает все подробности, время и результат.

Результат. В определенном настроении она может посмеяться над этой мыслью, но в последнее время такое настроение у нее возникает все реже.

Она прочла две книги Тайного Пути, посвященные руководству интимной сферой. «Тайные методы Темной девушки» – самая известная из них. Она есть в библиотеке ее отца. Она попыталась, с некоторым отчаянием, осуществить некоторые рекомендации в постели с супругом. Ци Вая ее усилия, по-видимому, позабавили.

Но, правда, в результате такой благосклонности императора они с мужем живут в самом большом доме поселка императорского клана. Ее отец теперь живет вместе с ними, в маленьком домике на дальнем конце их внутреннего двора. Рядом даже имеется склад с постоянным сторожем для хранения их растущей коллекции – гордости Ци Вая, источника радости в его жизни.

Хотя Шань начала догадываться, примерно год назад, что радость ему доставляет не только коллекция.

Но что она может сделать? Притворяться, будто ей не нравится, что их элегантный, культурный император ценит ее песни, ее «цы»? Их для него исполняет одна из певиц, или он просто их читает, как он читал бы стихи. Разве все это кажется неприличным для женщины, на взгляд Ци Вая (и других)? В этом дело?

Мужья могут отдалиться от своих жен. На деле часто бывает так, что они и не были близки с самого начала. Но эта – эта причина для перемен причиняет боль Шань. Ей недостает их совместных поездок, их общих открытий. С мужем она имела возможность путешествовать. Он всегда был эксцентричным человеком, но у них были общие увлечения, а теперь он отказывается делить их с ней, в любом смысле.

По крайней мере, как и всегда, ее отец только одобряет ее триумф и радуется ему. Ей доставляет удовольствие и вызывает дочернюю гордость, что она способна предоставить ему дом для жизни в комфорте. Воспоминание о том времени, когда он чуть не оказался в ссылке, иногда приходит по ночам, вместе с воспоминанием об убийце у нее в спальне.

Она, конечно, может побеседовать с отцом, только не делится с ним этими мыслями. И ни с кем другим. Женщины в поселке, по-видимому, пришли к общему мнению, что Шань не похожа на знатную даму, она ведет себя неподобающим образом. Что писать песни или стихи не соответствует ее положению, что это ее попытка уклониться или уйти от предназначенного ей места и роли в обществе.

Отец сказал ей, что это отношение отчасти вызвано завистью, а зависть – как давным-давно написал Мастер Чо – всегда является частью человеческой природы.

Но зависть обладает силой и способна изолировать тебя. Она не хочет рассказывать отцу об этих чувствах. Он огорчится и станет винить себя. Некоторые вещи, как уже поняла Шань, приходится нести одной, а ее бремя не так уж велико, не того масштаба, который должен иметь значение.

Она спрашивала себя, считает ли Вай, что она спит с императором. Не этим ли объясняется перемена в нем?

Дело не с том, что они бездетны, хотя муж имеет право в этом случае отправить жену назад к ее родителям. Она всегда знала, что Вая не интересуют дети. В клане императора стремления обеспечить свою старость с помощью отпрысков просто не возникает. Членов клана обеспечивает двор на протяжении всей жизни и оплачивает похоронные ритуалы – то есть их обеспечивает народ Катая через налоги и пошлины.

Шань знает, что громадный, растущий клан, за члена которого она вышла замуж, невероятно дорого обходится стране и что он ничего не делает для империи в соответствии с давно принятым указом. Ни одному из родственников императора не разрешено даже приближаться к власти или влиянию. Слишком много ходит легенд о мятежах и заговорах в прошлом. Их обеспечивают, держат всех вместе и следят за ними: они – заурядные блестящие украшения. Желать большего – значит стать опасным.

Она чувствует себя беспомощной, когда вести о засухе или лишениях в сельской местности приходят в Ханьцзинь. Что она может сделать? Она может писать песни, но песни не меняют мир, особенно женские. Возможно, то, что у них нет детей – новых членов клана, которых нужно обеспечить, – считается благом, хотя она иногда ночью ощущает их отсутствие наряду с отсутствием других радостей жизни.

Собственно говоря, она вполне уверена, хоть и не может этого доказать (или сказать об этом), что способна зачать ребенка. Лекарь, с которым она тайком проконсультировалась, это подтвердил и осторожно заметил, что иногда «сложность» в таких вопросах может зависеть от мужчины, который распыляет свою субстанцию различными способами.

Шань точно не знает, куда уходит «субстанция» Ци Вая. Она только знает, что их некогда общее увлечение коллекцией, совместные поездки, покупка и составление каталогов, чем они занимались бок-о-бок, удовольствие от открытий, а затем оценки каллиграфии или гончарных изделий, или старинной бронзы … Больше они этим не занимаются, вместе не занимаются, бок-о-бок.

Женщина явится ко двору, чтобы петь для императора Катая.

Несколько его главных советников собрались в павильоне в саду и ждали его появления. Они будут слушать певицу с разной степенью внимания и нетерпения, но с лицами, приученными изображать крайнюю сосредоточенность, потому что такое выражение будет на лице у императора. Шань видела это уже много раз.

Хорошо известно, как он ценит музыку, поэзию, живопись, каллиграфию, роль красоты в формировании безмятежного сердца его династии. Его Гэнюэ должен был стать зеркальным отражением империи, создать эту гармонию. Несколько человек из присутствующих здесь разделяют эти чувства; остальные научились делать вид, что разделяют.

Сегодня можно почувствовать, что лето кончается. Листья павловнии скоро начнут опадать, многие уже видели, как дикие гуси улетают на юг. Сезон беспокойства, печали – всегда возникает страх, когда наступает зима. Люди умирают зимой. Не столько здесь, сколько в других районах Катая.

Из случайно услышанных разговоров Шань поняла, что этим летом произошло нечто важное между варварами за остатками Стены. Кажется, об этом только что стало известно. Нужно принимать решения.

Ожидая императора, когда на нее почти не обращают внимания (одна женщина среди важных чиновников), она слышит степное название, которое, конечно, ей известно – «сяолюй», и другие, которые ей неизвестны. Одно из них – «алтаи». Она понимает, что это еще одно племя варваров. Нападение. Восстание?

Среди тех, кто пришел сюда на встречу с императором, чтобы определить реакцию Катая, имеются разногласия. Некоторые хотят использовать это новое племя, чтобы оказать давление на сяолюй; другие призывают к осторожности, напоминают, что им известно недостаточно. Шань слышит голоса спорящих.

Старый первый министр, Хан Дэцзинь, все время сидел тихо, держал при себе свои мысли – или экономил силы. Возможно, он просто ждет музыки. «Он плохо выглядит», – думает Шань. Его сын, Хан Сень, стоит за его спиной, а наследник императора, Чицзу, находится поблизости.

Здесь есть люди, которые считают, что император должен уступить место своему сыну, освободить свое время для того, чтобы думать только об искусстве и о своем саде. Чицзу ничего не говорит, конечно. Шань никогда не слышала, чтобы он говорил. Некоторые из молодых принцев, приходящие в поселок клана на вечеринки (или с частным визитом), ведут себя смелее, но наследник в Катае должен быть осторожным.

Она размышляет о словах, которыми можно было бы описать все эти напряженные, спорящие голоса в форме стиха «цы», когда появляется император. Хан Дэцзиню помогают подняться, чтобы приветствовать его. Ему уже давно позволили не совершать тройное коленопреклонение. Шань это делает вместе с остальными придворными, касается лбом земли, приветствуя повелителя Катая, блюстителя Пяти Добродетелей, правящего под небесами с благословения богов. Солдаты, сопровождавшие сюда каждого из гостей, остаются в отдалении, среди них и телохранитель Шань.

Певица уже тоже здесь. Ей помогают выйти из портшеза. На ней одежда из зеленого с золотом шелка ляо с вырезом более глубоким, чем допускает придворная мода, и с более широкими рукавами. Когда она проходит мимо, Шань чувствует аромат ее духов, густой, волнующий. Она маленькая и поразительно красивая.

Шань, вторая из двух присутствующих здесь женщин, одета в темно-синее платье до щиколоток, с высоким воротом, тесно облегающее фигуру, с узкими рукавами, без каких-либо украшений, кроме кольца ее матери и еще одного, подаренного ей мужем много лет назад. Она не надушилась. Этим она не восстает против ограничений, накладываемых на воспитанную женщину, против того, какими они должны быть сдержанными, когда появляются в обществе.

Она размышляла над возможностью выступить против этого, но против ее имени стоит столько меток, что добавить еще одну просто ради того, чтобы это сделать, кажется ненужным. Кроме того, ее отношения с императором имеют слишком большое значение, чтобы легкомысленно рискнуть вызвать его недовольство. Во-первых, поскольку здоровье первого министра так явно ухудшается… кто и что будет дальше? Ей приходится думать о безопасности отца, да и мужа тоже. Ее положение здесь, каким бы неопределенным оно ни было, является некоторой гарантией для них всех при ненадежном дворе в эти осенние дни.

Сейчас будет исполнена ее самая новая песня, в первый раз, и это другой вид испытания. Она напугала саму себя, когда написала ее, но не настолько, чтобы скрывать ее. «Пусть я не так умна, в конце концов», – думала она, когда шла сюда вместе с телохранителем (опять новым, они часто меняются), посланным сопровождать ее.

Они собрались недалеко от колоссального камня-горы, который уже один раз переместили на другое место, чтобы добиться большей эстетический гармонии, лучше соответствовать предзнаменованиям и желаниям императора.

В присланном некоторое время назад докладе, так и не представленном Вэньцзуну, сообщалось, что сто двадцать человек погибло во время доставки сюда этого камня, еще несколько сотен получили травмы, некоторые искалечены. Животные тоже погибали, когда тащили его на катках или перевозили тяжелое оборудование, их трупы бросали там, где они пали. Поля вытоптали, оставили глубокие колеи, урожай погиб. Мосты двенадцати городов вдоль Большого канала разрушили, чтобы пропустить баржу с камнем и довести ее до Ханьцзиня.

Певица, усевшись на каменной скамье, грациозно меняет позу, настраивает свою пипу, бросает вежливый взгляд на Шань и улыбается в знак приветствия. От нее просто дух захватывает.

Музыка очень древняя. Слова написаны Линь Шань, женщиной, пользующейся такой благосклонностью императора, единственной дочерью забавного, непоследовательного придворного Линь Ко (который свободно бродит по саду Гэнюэ и пишет о нем, ему дано разрешение). Она замужем за столь же эксцентричным Ци Ваем из клана императора. Они все знают о ней. Важно знать о людях, приглашенных ко двору, в сад.

По общему мнению, нет никаких веских причин, ни в ее происхождении, ни в браке, чтобы ее так часто вызывали сюда, чтобы она пользовалась такой щедрой благосклонностью Трона Дракона. Она пишет «цы», которые нравятся императору, искусно владеет кистью для письма… разве теперь это стало способом добиться успеха? Для женщины?

Возможно, хотя пока нет никаких доказательств, что у этой женщины есть честолюбивые устремления, а ее отец безобиден. Муж большую часть времени проводит вне дома, собирая старинные рукописи, колокола, чаши и тому подобное. У него уже целый склад таких вещей.

Также ходят слухи, что он увлекся очень юной девушкой. Выкупил ее из дома удовольствий и поселил у себя в доме в Еньлине. В этом нет ничего необычного и ничего удивительного, учитывая то, какая у него необычная жена. Детей у них нет. Если бы император не так открыто благоволил его жене, возможно, Ци Вай уже развелся бы с ней. Так говорят.

Также установлено – потому что подобные вещи имеют значение, – что император не ложился с ней в постель. Ее можно считать хорошенькой, эту Линь Шань, но едва ли ее поведение можно считать приличным, она не смущается в присутствии такого количества мужчин, и она слишком высокого роста по меркам Двенадцатой династии.

Певица, в отличие от нее, в зеленом с золотом, с ее изящно выщипанными бровями и ее духами…

Шань не может долго смотреть на эту женщину, она отводит взгляд. Певица талантлива (конечно, она талантлива, если приглашена сюда) и в игре на своем инструменте, и во владении голосом, а ее красота ослепляет. Но каждый раз, когда Шань смотрит, она видит ноги этой женщины, спеленатые по новейшей моде для девушек для удовольствий.

Семенящая, прихрамывающая походка, которой певица прошла от носилок до павильона, поддерживаемая под локти с двух сторон мужчинами, чтобы подняться по трем ступенькам, стала для Шань потрясением.

И это… новшество красоты, возможно, не ограничится только кварталами удовольствий. Она слышала, как его обсуждали женщины в поселке клана: большинство с презрением отвергали эту моду, как пригодную только для куртизанок, но другие высказывали предположение, что она может стать средством для их дочерей привлечь к себе внимание. Их спеленатые ноги будут доказательством их желания стать красивыми – и в должной степени покорными.

Она поговорила о своем отвращении с мужем, который был необычно молчалив, а потом с отцом.

Линь Ко, держа третью чашу вина с шафраном (она в тот вечер тоже выпила три чашки), сказал:

– Дочка, если мужчины наших дней разучились ездить верхом и охотиться, и их всюду доставляют носильщики, даже в соседний дом, как они могут унизить женщин еще больше? Именно так. Вот что сейчас происходит.

Ее отец, которого все считали заискивающим и слабым, никогда не отращивал ноготь на мизинце как символ презрения к боевым искусствам и военному делу. Правда, он не может натянуть большой лук, но знает, как это делается (и научил этому дочь, снова бросив вызов традициям), и они вдвоем могут ходить – и часто ходят – по Ханьцзиню или ездят верхом в его окрестностях. Шань хорошо помнит, как почти бежала, чтобы не отстать от него, когда была маленькой.

Женщина, которая играла здесь, пела опасные слова самой Шань на музыку «Бабочек и цветов», не сможет спуститься из этого павильона, когда закончит, если ее не поддержит, – беспомощную, надушенную, хрупкую, – мужчина.

Сейчас она поет, грациозная и соблазнительная, склонившись над инструментом, выводит голосом любимую мелодию песни со словами Шань… Потому что это и есть «цы», новые слова на старую музыку. С того места, где стоит Шань, она наблюдает за императором. Наблюдать за императором всегда полезно.

Я плачу и опять пою сначала,Хотя мокра от слез моя одежда,Песнь Сыма Цяня, песнь разлуки и надежды —«У врат Железных, что стоят у перевала…»Тебе закрыли горы путь обратно.Они незыблемы, не будет нашей встречи.Я здесь одна. Как дождь тревожит вечер,Так сердце мне тревожит боль утраты.С тобой мы расставались так давно,Что позабыла я прощанье наше —Из мелких или из глубоких чашекМы пили на прощание вино?Ты с ветром мне пришли свои слова,С гусиным криком, слышным сверху глухо.Ханьцзинь не так далек, как царство духов,Что в море, на далеких островах.

Эта песня опасно откровенна. Гораздо откровеннее, чем должна быть песня, особенно об этом человеке, и с такой последней строчкой.

Она сознает, что, может быть, сделала глупость и что другие могут пострадать вместе с ней. Она не совсем понимает, какой порыв толкнул ее на это. Он имеет отношение к ее страхам, это она понимает.

Певица допела с последними нотами своей пипы и теперь оглядывается вокруг, весело улыбаясь им всем. Шань сомневается, поняла ли она то, о чем пела. Наверное, нет, думает она, но тут же ей кажется, что она проявляет неблагодарность. Раздается быстрый, холодный ропот, как только певица замолкает. Затем наступает внезапная тишина, когда те, кто издавал неодобрительные звуки, видят, что император улыбается (всегда полезно наблюдать за императором).

Он улыбается не певице, а другой женщине, той, которая написала эти безрассудные слова. Придворные вдруг чувствуют, что угодили в западню. Шань это видит: они попались на своем слишком поспешном неодобрении. От этого они не будут любить ее больше, но им не надо, в любом случае. «Я могла бы с таким же успехом надушиться», – непоследовательно думает она.

Под шорох падающих осенних листьев в саду император Катая смотрит на нее. И произносит своим ясным, тихим голосом:

– С вашей стороны, госпожа Линь, было мудро не закончить строчку из стихотворения Мастера Сымы.

Он во многих отношениях необычный человек. Она опускает глаза.

– Благодарю вас, великодушный повелитель, за то, что заметили это. Тогда она не легла бы на музыку, и я рассудила, что эти слова всем известны.

– Так всегда с хорошими стихами, – отвечает он. – Мы их не забываем.

– Да, мой повелитель, – сердце ее быстро бьется.

– И поэтов тоже, – серьезно прибавляет Вэньцзун. Но его улыбка становится шире. – Мы их тоже не забываем. Он недолго прожил на острове, госпожа Линь. Если меня не ввели в заблуждение, – взгляд в ту сторону, где стоят два его главных советника, а старейший советник сидит, имея особое разрешение, – у мастера Лу есть земля и дом. Ему разрешено снова писать. У меня есть несколько его последних стихов.

Она идет на риск:

– Как и у меня, мой повелитель. Это они напомнили мне о нем, и я написала песню. Он… он ведь уже вернулся из ссылки в сияние вашей милости?

Шань цитирует еще одно древнее стихотворение, строчку, которую он тоже должен знать. Она сделала из нее вопрос. Она уже несколько раз приходила сюда и узнала кое-какие необходимые вещи.

Все снова зашевелились, предвкушая отповедь императора, готовые ухватиться за эту возможность. Некоторым очень хотелось бы ею воспользоваться и разорвать ее в клочья, как понимает Шань. Это охотничьи псы. Стая псов, рычащих друг на друга, нападающих на чужаков, которые стремятся приблизиться, попасть в сияние милости императора.

Она видит, как один из них открывает рот. Чтобы быть первым.

Император смеется – громко, добродушно.

– Не думаю, что Лу Чэнь хочет находиться здесь, госпожа Линь, каким бы теплым ни было сияние моей милости. Представьте себе, как он счастлив у себя на ферме, где пишет стихи, даже пробует вашу форму «цы», он действительно ее использует. Ему лучше там, чем у меня при дворе. А мне лучше, чтобы он был там и писал. Катаю лучше. В этом нам нет необходимости возвращаться к старым временам.

Сидящий первый министр, Хань Дэцзинь, поднимает голову, свое худое, морщинистое лицо, и слегка улыбается. «Воспоминания о былых сражениях, – думает Шань. – Теперь первый министр уже не враг, – думает она, – хотя, возможно, я ошибаюсь».

Император был к ней добрее, чем она заслуживает. Ей следует остановиться. Нужно поклониться, сейчас же, этому человеку, который может приказать убить ее или сослать (и ее отца тоже). И который, вместо этого, так добродушно разговаривает с ней среди этих охотничьих псов.

Однако она говорит:

– Он всю свою жизнь служил Катаю, милостивый повелитель. Он пишет об этом стремлении в своих новых стихах. Он также писал об этом очень давно, будучи префектом в Шаньтуне, когда боролся там с голодом. Должен ли этот человек удалиться от мира?

На лице Вэньцзуна промелькнуло неодобрение. Голод в Шаньтуне двадцать пять лет назад – это трудный вопрос. Многие отрицали его начало, отрицали его тяжесть, когда он все-таки начался. Некоторые до сих пор считают, что Лу Чэнь его преувеличивал, преследуя свои цели в войне фракций, чтобы дискредитировать своих противников у власти.

Есть пределы терпению императора, а она – женщина, которая слишком смело говорит о вещах, которые считают выше ее понимания. Она снова опускает голову. Если бы она была другим человеком, возможно, она бы оделась по-другому, воспользовалась бы его добротой другими способами. «Возможно, я бы даже позволила искалечить себе ноги, – с горечью думает она, – чтобы заставить их всех заботиться обо мне, ухаживать за мной».

– Иногда, – задумчиво говорит император Катая, – бывает наоборот. Иногда мир должен удалиться от человека.

Он поднимается, очень высокий мужчина. Это знак того, что они свободны, большинство из них.

Шань, и певица, и с десяток других людей, в том числе наследник, как она заметила, покидают павильон и идут, в сопровождении охраны к разным воротам по чисто подметенным, извилистым дорожкам сада, который является сокровищем мира.

Есть государственные дела, которым должен уделить свое внимание (недолго и неохотно) император.

Ее песня, написанная самыми старательными мазками кисти, лежит на письменном столике в павильоне, рядом с картиной, изображающей осеннюю ветку сливы, которую нарисовал сам император. «Он больше художник, чем император», – однажды услышала Шэнь слова какого-то человека, сильно пьяного.

Она до сих пор не понимает, было ли ошибкой подарить ему это «цы». Наверное.

В сопровождении телохранителя Шань шагает к воротам, ближайшим от поселка клана. Она всегда ходит пешком, хотя все остальные уселись в портшезы с двумя носильщиками, чтобы их отнесли, куда надо. Она понимает, что это считают показным поступком, не подобающим женщине. Однако ее отец ходит пешком, поэтому и она ходит.

У нее промелькнула мысль, что думает шагающий рядом телохранитель об этом; если у него есть какие-то взгляды, то, вероятно, он считает ее пешую ходьбу недостойной.

Местность перед ними поднимается вверх, там сооружены поросшие лесом холмы, деревья для них привезли издалека. Дорожка вьется между ними, как по долине, к далеким воротам. Она слышит пение птицы: это соловей, несмотря на прохладный осенний вечер. «Далеко от дома», – думает она. Здесь растет бамбуковая рощица, потом одно из сандаловых деревьев с юга. У них чудесный запах.

Дорожка делает поворот, и открывается вид на еще один камень, с правой стороны, выше роста Шань, одинаковый в ширину и в высоту, изрезанный и изрытый, словно вечностью или богами. Они проходят мимо. Иногда она останавливалась посмотреть на него, но не сегодня, ей слишком о многом надо подумать. Телохранитель бросает на нее взгляд. На нем мундир стражника города Ханьцзинь. Охранники меняются. Она не следит за этим. Теперь впереди фруктовые деревья и цветы, хотя их сезон закончился. Ветер дует с севера, холмы густо поросли деревьями, листья на некоторых из них меняют цвет. Погода хорошая.

Она думает о поэте, вспоминает коридор в доме Си Вэньгао, позднюю ночь, праздник пионов много лет назад. Она была такой юной, взволнованной тем, что находится среди великих людей вместе с отцом, и обещанием предстоящей жизни.

В темноте того коридора он обернулся и посмотрел назад, когда она его окликнула. Она хотела, чтобы он пришел к ней. Впервые она хотела мужчину. Он постоял мгновение, потом отвернулся и ушел прочь, что делает ему честь.

Она думает о желании, и о молодости, и о слухе, который дошел до нее сегодня утром, насчет ее мужа, но в этот момент телохранитель кладет ладонь ей на руку, что ее шокирует.

– Стойте! – говорит он. Это не просьба.

Он крепче сжимает ее руку, потом рука толкает Шань вниз, сильно, она падает на колени. Телохранитель становится перед ней, снимая со спины круглый щит. Потом он тоже опускается на колени, заслоняя ее своим телом. Все это происходит очень быстро. Он смотрит вверх, она не видит из-за него дорожку впереди.

Он громко произносит ругательство, грубое, поднимает щит.

И в него со стуком впивается стрела.

Шань вскрикивает от испуга, телохранитель тоже кричит, гораздо громче:

– Стража! Сюда! Убийца!

В Гэнюэ повсюду расставлены стражники. Разумеется, ведь здесь находится император. Несколько человек подбегают сзади и со стороны южных ворот. Ее телохранитель остается на месте, заслоняя ее щитом, своим телом. Шань видит древко и оперение стрелы, воткнувшейся в щит.

– Что? Почему? – спрашивает она. – Зачем кому-то…

– Там! – кричит ее телохранитель, указывая вправо, на искусственные холмы над дорожкой. Там растут сосны, зеленые. Они останутся зелеными всю зиму. Укрытие для того, кто захочет среди них спрятаться.

Другие стражники быстро реагируют. Это гвардия императора. Тут служат самые лучшие воины империи, они охраняют императора.

Шань видит, как они бросаются прочь, бегут, рассыпаются в стороны и карабкаются на холм справа. Среди деревьев есть тропинки, эти рощи стригут и убирают.

Ее телохранитель остается впереди нее. Двое других теперь стоят сзади, тоже охраняя ее. Другие бегут к павильону, где находится император со своими советниками, принимает решения по важным вопросам.

Раздаются крики, голоса возбужденных людей. Шань чувствует, как сильно бьется ее сердце.

И кое-что еще. Она смотрит вверх, на холмы. И ничего не говорит, послушно стоит неподвижно на коленях между напряженными, настороженными мужчинами. Другие пробегают мимо, взволнованно кричат. Она понимает, что сейчас надо подумать.

Краем глаза, из-за тела телохранителя, она мельком видела полет стрелы, которая сверкнула в солнечном свете, когда летела вниз из леса. Она прилетела не с правой стороны от дорожки.

Глава 12

Самой худшей частью длинного и трудного дня – уже наступила ночь – для первого министра Катая было понимание того, что чувствует сейчас его сын в осеннем холоде, когда луна светит в окно.

Конечно, он не мог хорошо разглядеть лицо Сеня – этот возрастной недостаток отчасти стал причиной его ухода с поста при дворе, – но он знал своего сына и знал, что именно только что сделал, своими собственными руками. И хотя Сень тщательно следил за своим лицом (всегда следил), в комнате, где они вместе трудились все эти годы, возникла новая атмосфера.

Должно быть, невероятно трудно провести жизнь, помогая своему отцу, незаметно выполнять сыновний долг (и быть незаменимым), но молчаливо понимать, каким будет твое собственное будущее, а затем узнать, в течение одного дня, полного потрясений и быстрых перемен, что в этом будущем ты все-таки не станешь первым министром после того, как отец покинет свой пост, осыпанный наградами, и уедет домой.

И даже еще хуже – узнать, кого теперь призовут обратно, несмотря ни на что, чтобы он занял должность, на которую готовили Сеня (и которую он ждал) все эти годы.

Он очень устал (он почти все время сейчас чувствует усталость), но постарался ясно все объяснить, так как знал, что причинил горе, и даже вызвал чувство стыда. Он не был человеком, умеющим любить, не совсем понимал любовь, но старший сын был его утешением, его руками, даже его глазами в последнее время, и он вовсе не хотел причинять ему боль. Кроме того, самые правильные амбиции мужчины всегда связаны с семьей, а у его сына есть дети, род Хана продолжается.

Прямое наследование должности, которое они оба предусматривали (хоть и никогда об этом не говорили), стало невозможным после совещания во дворце сегодня днем: они все ушли из сада после того, как убийца появился возле южных ворот.

Наверняка Сеню это понятно. Его отец твердо возражал против союза с этими новыми варварами, алтаями. Если, тем не менее, император предпочел рассмотреть подобный союз, а Хан Дэцзинь воспользовался этим решением в качестве предлога для окончательного ухода, как мог сын первого министра, продолжение его руки, занять этот высочайший пост?

Кроме того, сказал Дэцзинь (второй раз) ночью за чаем, его мнение о союзе с алтаями было искренним, а не результатом дворцовой интриги.

Первые сообщения о восстании в степи навели некоторых на мысль, что это северо-восточное племя может стать инструментом для вытеснения сяолюй из Четырнадцати префектур. Те же сообщения подсказывали старому первому министру совсем другое.

Мир на границе, несмотря на набеги и вторжения, продержался двести лет. Это очень долго. «Очень долго», – без нужды повторил Дэцзинь. Его сын это понимал.

Сяолюй были известным фактором, понятным и предсказуемым. Их желания можно удовлетворить: они хотели торговли и порядка, строили свою собственную империю в степных землях. Конфликт с Катаем повредил бы им по крайней мере так же сильно, как и их «старшему брату». А катайские деньги (дары или дань) финансировали их бюрократию, строительство городов и всадников, чтобы держать в узде другие племена.

Торговля – вот что сохраняло целостность обеих империй. Это – и отсутствие войны. Это было ключевым моментом политики Хань Дэцзиня. Сам первый министр – хоть он бы никогда не высказал это вслух – был полностью согласен смириться с потерей Четырнадцати префектур.

Пусть они служат предметом песен, пьяных жалоб и похвальбы. Его целью был мир наряду с централизацией власти. Если его семья за это время сказочно разбогатела, это тоже хорошо, разумеется.

Ту печальную, неудачную войну против кыслыков затеяли другие, сыграв на желании императора почтить память своего отца. Первый министр говорил об этом снова и снова, когда кампания с позором (и с потерями) провалилась, свелась к договору, который оставил границу почти точно на том же месте, где она была до того, как столько людей погибло и так много денег было выброшено на ветер.

Кай Чжэня отправили в ссылку за эту войну, наряду с другими промахами. Конечно, именно поэтому его сыну так трудно примириться с тем, что того же Кай Чжэня пригласили обратно на должность первого министра.

Она должна была перейти к Сеню, и когда Чжэня отправили в ссылку, дорога казалась ему очень прямой. Разумеется, в Катае было известно, что дороги должны иметь изгибы и повороты, их нужно строить зигзагами, чтобы помешать злым духам пробраться по ним.

Первый министр снова сделал глоток из чашки с чаем. Он знал, что чай хороший, правильно заваренный, но он уже не ощущал вкуса еды. Еще одна потеря с годами. Вкус хорошего вина тоже был для него потерян, остался лишь в памяти – воспоминание о вкусе. Можно ли ощутить настоящий вкус в конце жизни, вообще что-то ощутить, или остаются лишь воспоминания о других временах, иногда очень давних?

Лу Чэнь, поэт, который всю жизнь был его врагом, должен иметь свое мнение по этому вопросу. Неожиданная мысль. Сейчас Чэнь находился в ссылке недалеко, за Великой рекой. Его брата вызвали, чтобы отправить послом к этим самым алтаям. Эта идея тоже принадлежала кому-то другому, но Дэцзинь одобрил: Лу Чао – человек суровый, аккуратный, не меняет свое мнение ради того, чтобы добиться расположения. Если он не одобрит этот союз, он так и скажет.

Соперничество, вражда, жестокие войны фракций? Ну, они уже старые люди. Может ли это что-то значить? Возможно, они с поэтом могли бы обмениваться письмами, стихами. Обсуждать поспешность и бремя их времени. Теперь, когда войны при дворе остались в далеком прошлом, это возможно.

Он увидел очертания фигуры на фоне фонаря. Сень вошел, чтобы долить чаю в его чашку из чайника на жаровне. Снаружи дул ветер. Осень. Они велели затопить два очага.

Дэцзинь сказал:

– Когда эта новая кампания провалится, если она вообще начнется, когда император увидит, что мы были правы, Кай Чжэнь снова уйдет. Тогда настанет твое время.

– Да, отец, – ответил его сын сдержанно; это было больно слышать. Он часто гадал, не воспитал ли своего мальчика слишком почтительным. Первому министру нужна управляемая страсть, холодность, даже гнев, чтобы справиться с окружающими его людьми, которые этими свойствами обладают. Вокруг Трона Дракона шли войны. Он помнил свои войны с Си Вэньгао, с братьями Лу. Жизни и семьи рушились в течение десяти лет до того, как он победил.

Был ли его сын достаточно агрессивным, достаточно сильным, чтобы сражаться в то время и выйти победителем? Он не знал.

Он знал, что Кай Чжэнь обладает этими качествами. Этот человек питал странную слабость к своему давнему союзнику, евнуху У Туну, и был беззащитен перед женщинами определенного типа, но при дворе он бывал безжалостным.

Чжэнь заключит этот союз с алтаями. Он сделает это, потому что император, по-видимому, опять решил, что его долг перед отцом – вернуть потерянные префектуры, и что восстание на севере станет путем к этой цели.

Это означает – нарушить договор с сяолюй, послать армию против более опасного врага, чем кыслыки (а они так и не победили кыслыков). Это означает координировать свои атаки с варварами, о которых они ничего не знают, и надеяться, что предки, судьба и воля небес сойдутся и дадут нужный результат.

Хан Дэцзинь не думал, что так произойдет. Он видел опасность. Фактически, хоть он не говорил этого даже своему сыну, он боялся катастрофы. Поэтому Сень не просто не мог стать его преемником на этом посту, когда он сам был против этого плана, – он не хотел, чтобы Сень нес ответственность за то, что может произойти.

Он сам очень скоро уйдет к предкам, перейдет в потусторонний мир, но долг перед семьей не заканчивается вместе с жизнью человека. Так учил Мастер Чо.

Вот почему он принял меры, действуя через недавно назначенного, довольно умного главного судью в Ханьцзине, чтобы на Кай Чжэня оказали давление еще до того, как он получил приказ вернуться. Возможно и даже необходимо предвосхищать события. Именно так ты их формируешь.

Даже сейчас, проведя десятки лет у власти – борясь за нее, теряя, возвращая, проведя без сна много таких ночей, как эта, с разными лунами в разных окнах – он все еще испытывал удовольствие, почти чувственное, от искусной интриги, переставлял фигуры на доске и видел, даже почти ослепнув, намного дальше всех остальных.

* * *

Все остальные были довольны. Ван Фуинь, освоившийся на своей должности главного мирового судьи в Ханьцзине, получил от первого министра письмо, где выражалось «удовлетворение» его усилиями.

Принимая во внимание то, что это послание пришло в конце сегодняшнего дня – после выстрела из лука, – было совершенно ясно, что имеется в виду.

Фуинь так им и сказал и налил изумительного вина. Поступив на службу к мировому судье, Дайянь научился разбираться в винах, кроме прочих вещей.

Даже Цзыцзи, обычно осторожный, был веселым после того, что они сделали. Там, в саду, он сломал лук пополам и выбросил обломки в быстрый ручей выше водопада, в двух разных местах. Он также сломал и выбросил вторую стрелу. Они позволили себе взять две стрелы: если бы он дважды промахнулся, третью он бы выпустить не успел. Цзыцзи был явно доволен (что для него не характерно) полетом своей стрелы, выпущенной точно в нужный момент, – когда Дайянь и женщина отошли на десять шагов от большого камня.

Пускай Дайянь всегда был самым лучшим лучником, и среди разбойников, и теперь, в качестве командира стражников судьи, но Цзыцзи пробыл с ним достаточно долго и достаточно усердно работал, чтобы стать вторым из лучших.

Остаток дня тоже прошел, как планировалось.

Пока не пришло второе послание, перед самым заходом солнца. Из-за него Дайянь был не вполне спокоен, когда они с Цзыцзи шли по городу в ответ на просьбу, граничащую с приказом. Не из дворца – эту честь им окажут завтра, – а в поселок рядом с ним, где жили родственники императора.

Отец той женщины просил их прийти сегодня вечером, чтобы он мог выразить им свою благодарность – так он написал.

Проблема в том, что Дайянь не был уверен, что инициатива принадлежала отцу. Он не мог бы объяснить это остальным – это говорила его интуиция, смутная, тревожная, они бы не поняли. Двое его собеседников не шагали рядом и не падали на колени перед женщиной, взгляд которой был поразительно спокойным, когда в Гэнюэ начались крики и беготня.

Тогда именно Дайянь отвел взгляд. Этот взгляд был слишком проницательным. Он тревожил его, пока они с Цзыцзи шли, закутавшись в плащи от холода, по ярко освещенным многолюдным вечерним улицам Ханьцзиня.

Столица всегда ярко освещена, а на улицах всегда многолюдно: уличные торговцы и артисты, ночные базары, мужчины и женщины, переговаривающиеся у ресторанов и домов удовольствий. Скопление людей среди звуков и запахов, вышедших из дома, чтобы развлечься, отодвинуть ночь, заработать денег. Шныряют карманники. На оживленных углах играют в азартные игры, писари составляют письма, предсказатели обещают переговорить с мертвыми предками или дать совет, какое решение принять. У маленького человечка с далекого юга на плече сидела тропическая птица. Эта птица за медный грош произносила строчку из стихотворения. Взошла луна, почти полная.

Дайянь подумал, что половина мужчин, которых он видит, пьяны или собираются напиться. Ханьцзинь ночью – неспокойное место. К нему пришлось привыкать, когда они приехали. Он до сих пор не сказал бы, что чувствует себя здесь свободно. Столица была всего лишь придорожной станцией, но необходимой. Ему необходимо находиться здесь.

Он знал, что в старой столице, Синане, гораздо большей, чем эта, городские ворота запирали на закате, а люди оставались внутри своих кварталов, за редким исключением, до сигнала барабанов на рассвете. В Ханьцзине иначе. Можно весь день и всю ночь ходить куда угодно, можно входить в город и выходить из него. Городские ворота никогда не закрываются.

Он не знал точно, какой уклад лучше. Обычный человек мог свободно находиться вне дома после наступления темноты, но это означало более слабый контроль, более слабую дисциплину. Например, в таком городе труднее бороться с преступностью.

Хотя это последнее недолго будет иметь к нему отношение, если завтра исполнится обещание.

Он до сих пор входит в число стражников главного мирового судьи, но Фуинь до сих пор держал свои обещания. Дайяня сделали заместителем командира, потом командиром, плавно повышая его в ранге. Если его теперь снова повысят, после проявленного утром героизма, и зачислят в настоящую армию, он станет командиром пяти тысяч, а может, и большего числа воинов.

Это возможно. Ему это необходимо. События вдруг стали разворачиваться быстро. Если война запланирована на следующий год, а это вероятно, ему нужен ранг, который даст ему возможность как-то изменить армию.

Им не добиться победы над сяолюй, если они будут действовать так же, как в войне с кыслыками. Этот евнух – У Тун, – который командовал там, все еще жив, его вину аккуратно свалили на других. Возможно, он даже вернется сюда, так как Кай Чжэня теперь снова призвали назад. У Тун вместе с Чжэнем создал сеть «Цветы и камни». Она их связала.

Судья в сегодняшнем деле выступил союзником первого министра. Фуиню позволили узнать кое-что.

О причинах догадаться почти невозможно. Хан Дэцзинь, кажется, готов позволить своему дискредитированному заместителю вернуться к власти, на самый высокий пост, а сам уходит. Но, по-видимому, он также хотел дать понять Кай Чжэню, что за ним наблюдают, предупредить. Сегодняшние события построены на осуществлении этих замыслов, возвращении и предупреждении, – по крайней мере, так казалось.

– Он нас использует? – спросил Дайянь у судьи сегодня днем.

– Конечно, использует! – Фуинь рассмеялся. – Он знает больше, чем мы вместе взятые.

– Тогда почему он уходит? – настаивал Дайянь.

Ван Фуинь молчал несколько мгновений.

– Он постарел, – ответил он наконец.

Шагая по улицам, Дайянь продолжал думать об этом. То, что пытается сделать первый министр, могло противоречить желаниям самого Дайяня. Например, Жэнь Дайянь хотел, если это все произойдет, убить У Туна, когда тот прибудет ко двору: этот человек устроил катастрофу у Эригайи, придумал «Цветы и камни». И то и другое отмечало его имя в списке врагов.

Мертвых не вернешь, но смерть У Туна может утешить непогребенные души и страдающие сердца живых.

Человек, который когда-то упражнялся с бамбуковым оружием в бамбуковой роще, был уже не молод. Его закалили, больше, чем он сам подозревал, годы, проведенные на болотах. Он был полон мрачной решимости помочь Катаю избежать еще одного поражения и вернуть Четырнадцать префектур. И твердо убежден, что именно он это сделает.

Такие мужчины (и женщины) иногда рождаются.

Эта часть его натуры не изменилась. В хорошо сложенном мужчине с аккуратной бородкой, шагающем через Ханьцзинь, его отец и мать узнали бы решимость и настойчивость, которые всегда видели в своем младшем сыне.

Если бы можно было оглянуться назад, то Жэнь Дайяню вряд ли было суждено стать служащим в управе у порогов Великой реки, возле предгорий, ведущих к горам на границе Катая, где, как говорят, живет сияющая Царица-мать Запада на вершине, рядом со звездами.

У Цзыцзи были свои трудности.

Все сегодня утром прошло так, как они запланировали. Они точно скоординировали действия. «Было даже слишком просто», – сказал он Дайяню и судье за вином, одним из тех, которыми Фуинь так гордился. Все не должно было пройти настолько гладко. Пусть они мастера своего дела, но все же…

Учитывая такой успех, сейчас его озадачивало, как странно вел себя Дайянь после того, как получил совершенно ожидаемое приглашение в дом того человека, чью дочь они спасли.

– Он хочет тебя поблагодарить, – сказал Цзыцзи. – Что тут не так?

– Это не его дом, – только и ответил Дайянь.

Он молчал, пока они одевались, с мрачным лицом шагал по улицам. Это было на него не похоже. Одним из умений Дайяня было умение внушить другим большую уверенность, сделать их лучше. Цзыцзи много лет видел, как он это делает. Сейчас он не чувствовал уверенности, шагая рядом с другом… хотя ему нравился город ночью.

Цзыцзи ожидал, что Ханьцзинь его ошеломит. Судья предупредил их, когда они выехали на север из Цзинсяня. Первые дни и недели дались ему тяжело, пока он пытался осознать, что в этих стенах живет более миллиона людей.

Но к удивлению Цзыцзи, он обнаружил, что ему нравится столица, нравится анонимность, свойственная городу таких размеров. Человек мог выйти на прогулку, и после того, как он сделал несколько шагов по улице или переулку, никто уже не знал, кто он такой.

На западе лежало озеро, искусственное, прямо за воротами Нью-Чжэн; его называли «Хранилищем сияния». Вокруг него стояли павильоны, одни для императора и его придворных, а другие для обыкновенных людей, и оно было открыто днем и ночью (всю ночь) – там звучала музыка и пили вино. Можно было взять лодку, чтобы покататься, купить напитки и еду на другой лодке, послушать пение и игру на флейте.

К югу от него раскинулся парк. Его называли «Сад халцедоновой рощи». Он был огромный, местами заросший, местами изящно подстриженный. «Как и сам мир», – подумал Цзыцзи, гуляя по нему однажды рано утром, чем удивил самого себя.

Ханьцзинь предлагал странную свободу. Ты ничем не выделяешься среди такого множества незнакомых людей. Никто из твоих знакомых не окажется там и не станет смеяться, если ты сыграешь в азартную игру на углу улицы и проиграешь немного денег. Он не любил проигрывать деньги, как любой человек, но игры были интересными, а люди, которые устраивали эти игры, – неизменно хитрыми и забавными.

На улицах орудовали воры. Опытный Цзыцзи легко их узнавал. Но он был могучим мужчиной и имел при себе меч, они его не беспокоили. На свои прогулки он выходил в гражданской одежде. Те, кто вел игры, сложили бы свои столики и исчезли, если бы он подошел к ним в военной форме.

У него было ощущение, что они могли бы годами служить в столице, а он все равно находил бы нечто новое: продавцов кинжалов, птичьих клеток, вееров, цветов. Там были винные лавки, чайные магазины, театры, общественные сады, переулки, и все это он изучал в одиночку. Кто-то сказал, что здесь готовят двести тридцать различных блюд из риса.

Он провел молодость в деревне, где все знали о делах всех остальных или старались узнать, потом несколько лет кочевал по казармам, потом жил среди людей на болотах. Жизнь в Ханьцзине настолько отличалась от прежней, что она опьяняла Цзыцзи, как вино.

И все же в основе всего лежала преданность Жэнь Дайяню. Осознание в глубине души своей роли в жизни – делать все, что в его силах, чтобы помочь другу, потому что роль Дайяня в жизни казалась… ну, она казалась ему важной, и поэтому существование самого Цзао Цзыцзи в этом мире, возможно, тоже будет иметь значение.

Жэнь Дайянь вызывал у людей такие чувства. Обычно это оставалось тайной. Дайянь жил так же, как и остальные, мог выпить чашку-другую – или семь, – как любой из них, и ему, безусловно, нравились певицы.

«Интересно, – думал Цзыцзи, – как Дайянь ведет себя с куртизанками». Они никогда не приводили двух девушек в общую комнату, хотя некоторым их товарищам это нравилось. Дайянь в таких случаях предпочитал уединение, да и Цзыцзи тоже.

Но его друг не имел привычки пребывать в таком мрачном настроении (и держать в тайне его причины), как сегодня вечером, под луной, которую почти не было видно из-за света фонарей и дыма. На улицах Ханьцзиня плохо видны звезды.

В молчании они шли к дворцу, но свернули на восток перед входом в него, в поселок клана. Они назвали себя у ближних ворот. Сегодня вечером они, конечно, не надели форму. Охранник проявил почтительность, но и осторожность. На одну из женщин клана этим утром напали в саду императора, как их оповестили.

«Большинство из нас живет в страхе», – думал придворный Линь Ко, ожидая вместе с дочерью гостя. Его гостя. Так как муж Шань отсутствовал, она не могла пригласить в дом стражника. Это он послал ему приглашение.

«То, чего мы боимся, может меняться, но страх всегда присутствует».

Долгое время он старался понять, как его дочери, его единственному выжившему ребенку, удавалось ничего не бояться. Она унаследовала это от матери или от предков, но не от него – по крайней мере, он так не думал. Он не был храбрым.

Можно было бы предположить, что образование, которое он дал дочери, выработало в ней храбрость, но он так не считал. Он стал считать свой поступок эгоистичным. Он хотел иметь ребенка, с которым мог делиться теми вещами, которые трогали и увлекали его самого, и хотя оставшийся у него ребенок оказался девочкой, он просто не допустил, чтобы это повлияло на его замысел.

Нет, Линь Ко держался за свою веру, за свое мнение, ведь стремление воплотить их в жизнь руководит большинством мужчин и женщин. Люди боятся будущего, и основанием для этого служит прошлое или лживые сказки о нем.

Чужаки в вашей деревне – это плохо, потому что когда-то один путешественник ограбил двоюродного брата вашей жены, проходя через нее. В ту ночь, когда умер ваш дедушка, видели летящего на юг журавля. Красивая жена – это риск, потому что чья-то красивая жена изменила мужу с солдатом. А солдаты? Все они, особенно офицеры высокого ранга, вызывали страх… из-за того, что случилось сотни лет назад.

Шань приказала зажечь лампы в своей гостиной. Разожгли огонь в очаге, окна закрыли ставнями от осенней прохлады и ветра.

В эти годы, годы Двенадцатой династии, Линь Ко часто думал (хотя никогда не записывал эти мысли, он не был смелым человеком), что они построили свои идеи о мире и его правильном устройстве на руинах давнего хаоса.

У них сформировалось представление, что двор и гражданские чиновники должны быть сильнее военных, и из-за этого мирились со слабой армией. Такую цену платили за контроль над ее военачальниками. Армия Катая была огромной, обходилось чудовищно дорого, однако у нее не было лидеров, хоть отчасти достойных этого звания.

Командир, который способен обеспечить преданность солдат и вдохновить их на победы… такой человек способен совершить то, что было сделано много лет назад: утопить империю в огне и крови и вызвать катастрофический голод.

Вот чего все боятся, думал Линь Ко. И, возможно, именно поэтому, Катай уже не тот, что раньше. С другой стороны, – а можно посмотреть на это и с другой стороны – они сегодня живут в мире. Недавняя война была их собственным решением, безумием императора, подогреваемым честолюбивыми чиновниками. Если бы они хотели мира, у них была бы мирная жизнь.

Их император непредсказуем – живет, погруженный в свою живопись и в свой сад, и в Тайные ритуалы Пути, а потом вдруг произносит речи о предках и о необходимости отдать долг их памяти.

Насколько он понял сегодня вечером, во дворце снова строят планы, обдумывают новые союзы, снова устремляют свои помыслы на север.

Линь Ко стоял в красивой комнате, украшенной древностями, которые собрал его зять. Он ждал вместе с дочерью посетителя в тот осенний вечер в столице. Его беспокоила эта встреча. Он не понимал смысла этого приглашения.

Он посмотрел на Шань. Сегодня в нее выпустили стрелу с намерением убить. Почему молодая женщина стала мишенью – уже дважды! – почему кто-то желает ее смерти? Как может такое произойти в мире?

Она сидела в своем любимом кресле, собранная, с прямой спиной, одетая в голубое шелковое платье с вытканными по подолу серебряными птицами, возле нее стояла чаша с вином.

Он подумал о ее матери, давно умершей, потерянной для них обоих. Внешне они совсем не похожи, две его женщины. Шань выше ростом, она пошла в его родню. Ее походка более энергична. Это его заслуга, они много лет совершали немодные сейчас прогулки пешком по городу и даже за его пределами. Ее брови тоньше, глаза более широко расставлены, если можно доверять памяти спустя столько лет. Тело у нее более угловатое, пальцы – более длинные.

Ее голос отличался от голоса матери, он был смелее. Опять его рук дело. Он высвободил в ней эти способности, позволил им проявиться. Но они уже были у Шань, внутри нее. Не он их создал. Он в это верил.

Общим в этих двух его любимых женщинах, как подумал Линь Ко, была спокойная уверенность, которую он сейчас видел в дочери. Когда его жена считала, что в чем-то права, мир мог быть разрушен наводнением и землетрясением, проливными дождями или убийственной засухой, падучей звездой на небе, но она бы не изменила своего мнения.

Шань такая же.

Это его смущало. Как может смертный мужчина или женщина чувствовать в себе такую уверенность в этом мире? Насчет чего-либо в этом мире? Он не знал, что затеяла его дочь, она ему не сказала, но ведь кто-то пытался убить ее сегодня.

Она поднялась так высоко в драконовском мире императора, что сама эта высота пугала отца. С высоты можно упасть. Люди падали. Тихая жизнь, несомненно, лучше. Она оставляет тебе свободу. Он жил с этим убеждением.

Она рассказал ему, что сегодня по поселку прошел слух, будто первый министр уходит в отставку, уезжает в свое поместье.

Снова призвали Кай Чжэня.

Именно Кай Чжэнь велел отправить его в ссылку на Линчжоу.

Вошел слуга быстрыми, мелкими шажками, сложив руки и опустив глаза, и доложил, что пришли двое мужчин с визитом, что им ответить?

«Не всегда удается прожить так долго, – думал Линь Ко, еще не притронувшийся к своей чашке с вином, – чтобы успеть убежать от своих страхов». Напротив, возможно, ты проживешь так долго, что ужас успеет догнать тебя на пути сквозь свет и тень.

Он одет по-другому, конечно – в официальную форму офицера, а не в повседневную форму стражника. Темный плащ от холода, один меч. Второго мужчину, тоже командира, она раньше не видела. Они дважды кланяются ее отцу. Один раз ей.

Тот мужчина, который охранял ее сегодня, – его зовут Жэнь Дайянь – завтра утром будет награжден императором. За то, что быстро сориентировался и предпринял необходимые действия, спасая жизнь фаворитки императора, а также не позволил нарушить священную гармонию сада Гэнюэ.

Второе важнее первого. Это могло бы ее позабавить, но сейчас ей необходимо узнать больше, чтобы справиться со страхом, который она скрывает.

Она предоставляет отцу вести беседу. И наблюдает за этим Жэнь Дайянем. Он выше среднего роста, походка легкая. Еще молод. Его нельзя назвать красивым мужчиной, но его глаза привлекают внимание: зоркие, горящие. Он бросил на нее быстрый взгляд, потом сосредоточился на Линь Ко.

– Добро пожаловать, господа офицеры, – говорит ее отец. Он встревожен, она это знает, но пока не может ему помочь в этом. – Вы окажете нам честь присесть и выпить с нами вина?

– Мы все еще на дежурстве, – отвечает Жэнь Дайянь. Учтивый голос образованного человека. Сегодня утром он громко кричал, отдавая приказы, быстро информируя о происходящем других солдат. Его тон был совсем другим. – Всех гвардейцев и стражников в Ханьцзине оставили сегодня на дежурстве, – прибавляет он.

– Из-за меня? – спрашивает Шань, она старается придать голосу легкость и создать видимость благоговения перед собственной значимостью.

– И из-за других дел, моя госпожа, – вежливо отвечает он.

Второй мужчина, более плотный, широкоплечий, держится на шаг позади него. У него смущенный вид, решает Шань, но ей не следует придавать этому слишком большое значение. Его должен был встревожить вызов после наступления темноты в большой дом в поселке клана. Возможно, он беспокоится, что не так держит чашку с вином. Она делает глоток из своей чашки. Ее рука не дрожит.

– Из-за каких других дел? – задает она вопрос, отбросив притворное благоговение: не такой подход ей нужен, и все равно у нее это плохо получается.

Они очень скоро поймут, что это приглашение исходит от нее, а не от ее отца, несмотря на все нарушения приличий. Так пусть узнают об этом сейчас.

– Нам не сообщили, – отвечает Жэнь Дайянь.

– Неужели? – Шань удивленно поднимает брови. – Не в том ли причина, что первый министр объявил о намерении уйти в отставку?

Она пристально наблюдает и видит, как он замечает эту перемену тона, впитывает ее – и переключает внимание на нее. Это происходит мгновенно. «Он… производит сильное впечатление», – решает Шань, не подобрав лучшего определения. Его руки спокойны. Такой человек не станет суетиться и не выдаст себя.

Второй, имя которого они пока не знают, еще больше встревожился. «То ли еще будет», – думает Шань. Но она слишком напряжена, чтобы радоваться этому – это опасно.

Жэнь Дайянь говорит:

– Мы ничего об этом не слышали, господа Линь. Это вне нашей сферы. Мы всего лишь стражники, офицеры, выделенные главному судье…

– Неужели? – снова повторяет Шань, перебивая его на этот раз. Женщины так не поступают, разумеется. И не говорят то, что говорит она. – А главный судья знает, что сегодня никакого реального покушения на мою жизнь не было?

Молчание. Он видит, что ее отец ошеломлен.

– Моя госпожа, – произносит Жэнь Дайянь. – Что вы говорите?

Она улыбается.

– Я еще ничего не сказала.

– Уважаемая госпожа, боюсь… я не…

Она позволяет его голосу замереть. Допускает паузу у себя в гостиной, среди произведений древнего искусства. Поэт использует паузы чаще, чем автор песен, но она знает, что их можно использовать.

– Ваш спутник – тот человек, который выпустил стрелу сегодня утром? Было бы разумно, если бы вы взяли с собой именно его.

– Я не понимаю, – отвечает Жэнь Дайянь. Его голос поразительно спокоен.

– Командир Жэнь, – говорит она, – я видела, как летела стрела. Я видела, как вы перехватили ее щитом, а потом повернули щит направо. Я видела, как вы указали направо, а не налево, когда подбежали другие. Вы послали их не туда. Скажите мне, – спрашивает она приветливо, поворачиваясь ко второму стражнику, – вы успели убежать без помех? Выбросить лук? Вам, разумеется, пришлось это сделать.

В третий раз наступило молчание. Снаружи доносятся голоса, слабые. «У молчания много разных оттенков и интонаций», – думает Шань. Оно может быть таким разнообразным, гораздо более разнообразным, чем просто отсутствие звуков.

Второй мужчина разводит руками, почти беспомощно, изображая немое отрицание. Жэнь Дайянь смотрит на нее в упор. Она понимает, что на этот раз он ее видит и оценивает. Она отвечает ему таким же прямым взглядом.

– Сегодня вечером я отправила с курьером два запечатанных письма. Одно в Имперский надзор, а второе человеку, которому мы с отцом доверяем. Если с нами что-то случится, их вскроют. Письма очень подробно описывают события этого утра, – она делает глоток вина. – Я подумала, что должна вам это сообщить. Вы уверены, что не хотите выпить вина?

Дальше происходит то, чего она не ожидает. Она не знает, какой реакции ждала от него, но не была готова к смеху.

– О, вы молодец, моя госпожа! – произносит Жэнь Дайянь через несколько секунд, взяв себя в руки. Он улыбается, улыбка меняет его лицо. – Я слышал рассказы о вас, должен признать, но они даже близко не отражают правду.

– Дайянь! – бормочет второй мужчина, напрасно пытаясь не быть услышанным другими, – как будто хоть слово, даже произнесенное шепотом, можно не услышать в тихой комнате.

– Мы с удовольствием выпьем вина, – говорит Жэнь Дайянь. – Почтем за честь.

Шань выдавливает из себя улыбку, хотя ее сбила с толку его веселость. Она встает и наливает им вина, как и положено. «Второй стражник выглядит так, – думает она, – как будто он очутился посередине озера и ищет берег».

Жэнь Дайянь берет у нее чашку.

– Скажите мне, уважаемый господин, – говорит он, поворачиваясь к ее отцу, – где вы нашли эти колокола Пятой династии? Они одни из лучших, какие я когда-либо видел.

Шань старательно смотрит на вино, которое наливает второму гостю. Потом ставит кувшин на жаровню.

– Мои зять и дочь – коллекционеры, – отвечает ее отец. Он явно не так внутренне спокоен, но не хочет ее подводить.

– Мы нашли эти два колокола возле кладбища недалеко от Синаня, – говорит Шань. Подходит ко второму мужчине и дает ему чашку. Она улыбается ему и поворачивается к Дайяню. – Не ожидала, что стражник разбирается бронзе Пятой династии.

– И вы правы, – отвечает он. Он подходит и более пристально осматривает храмовый колокол. Это самый ценный предмет из всех вещей в этой комнате. Радость ее мужа. – Чьей рукой сделана надпись? Я знаю эти строчки, конечно.

«Конечно»?

– Это каллиграфия Дуань Тина, как мы считаем, – говорит она. Этот разговор принял удивительный оборот. – Он был советником последнего императора Пятой династии.

До сих пор считается дурной приметой произносить имя этого императора.

– А слова принадлежат Лу Луну, я прав?

– Вы правы, – подтверждает она.

Он оборачивается, широко улыбаясь.

– Мой учитель гордился бы мной.

Шань решительно говорит:

– А он бы гордился вашим сегодняшним обманом?

Ей самой хочется выпить еще вина, но она боится взять в руку чашку, теперь ее рука может задрожать.

– Думаю, да, – отвечает Жэнь Дайянь. На его лице странное выражение, когда он это произносит.

– Дайянь! – снова хрипло шепчет его спутник. – Что ты…?

Жэнь Дайянь поднимает руку, жест почти мягкий, успокаивающий.

Он говорит, переводя взгляд с Шань на ее отца, по-прежнему стоя рядом с бронзовым колоколом.

– Сочли, что может понадобиться средство сдерживания для Кай Чжэня, который возвращается во власть. Вы двое были отчасти причиной его ссылки. Это казалось разумной стратегией. Вы понимаете?

Шань глубоко вздыхает, потом все же идет к своему креслу и тянется за чашкой. Если ее рука задрожит, так тому и быть. Она стоит у стола. На нем стоит очень тонкая чаша, Третьей династии. И ритуальный топор, с тигром на рукоятке, тоже Третьей династии.

– Кажется, я понимаю. Первый министр… Он тоже в этом участвует?

Наверное, ей не следовало задавать этот вопрос. Возможно, лучше не знать.

Но Жэнь Дайянь кивает головой.

– Разумеется, участвует. Разве мы дураки? Чтобы сделать такое самим? В Гэнюэ?

Ей удается пожать плечами.

– Дураки? Я не смогла бы на это ответить до сегодняшнего вечера.

– А теперь? – спрашивает он, и она снова видит смех в этих глазах. Он так далек от того, что она ожидала, что она чувствует себя странно.

– Сомневаюсь, что главный судья глупец. И вы тоже. Но кто вы тогда?

Шань запомнит этот момент на всю жизнь. И ее отец тоже, как и Цзао Цзыцзи.

– Я – тот человек, который вернет Четырнадцать префектур, – говорит Жэнь Дайянь.

На этот раз причиной молчания становится он. Шань понимает, что ей нечего сказать. Никакие слова не приходят в голову. И это ощущение затягивается. Слова могут покинуть тебя. Она осторожно ставит чашку.

– Шань, – говорит отец, – это не имеет к нам никакого отношения. Нам не нужно в это вмешиваться, ведь так?

Она упрямо качает головой.

– Нет, нужно, потому что у меня есть условия.

– Милостивая госпожа? – произносит второй солдат, он тоже кажется потрясенным.

Жэнь Дайянь смотрит на нее с другого конца комнаты, стоя рядом с колоколом. На его лице странное выражение. Ей бы хотелось понять, но она не понимает.

– Сегодняшнее утро было обманом, – говорит она.

– Обманом, который вам помогает! – это снова произнес второй солдат. Дайянь ждет, глядя на нее.

– Или втягивает нас в заговор, – возражает она. – Меня и моего отца, обоих.

– Это вряд ли, – наконец подает голос Жэнь Дайянь.

– Не очень-то успокаивает, – говорит она.

Он опять улыбается.

Внезапно его веселье вызывает ее гнев.

– Стрела была выпущена в том месте, где находился император!

– Это так, – соглашается он. – Но разве вам поможет, если вы нас предадите?

– Предам?

Он смотрит на нее. Потом тихо говорит:

– Вы предпочитаете более ободряющее слово?

И изумленная Шань слышит смех отца.

Дайянь смотрит на Линь Ко.

– Наши интересы здесь не совсем такие же, как ваши, уважаемый господин, но мы считаем, что им по пути. Вам действительно нужна защита от Кай Чжэня. У этого человека, как известно, длинная память. Высокое положение вашей дочери может помочь, но его также может оказаться недостаточно.

– А ваши интересы? – храбро спрашивает ее отец. – Которым, к счастью, по пути с нашими?

Дайянь улыбается. «Его лицо и правда очень меняется, когда он улыбается», – снова почему-то думает Шань.

– Мне бы вряд ли удалось получить тот ранг, который мне необходим, если бы не произошло что-нибудь неожиданное.

– Как сегодня утром? – спрашивает она.

– Как сегодня утром, – соглашается он.

– А первый министр? Его интересы?

Впервые у него на лице появляется грустное выражение.

– Я бы не посмел строить догадки о замыслах первого министра Хана. Как и главный судья, моя госпожа. Планы старика простираются гораздо дальше, чем у многих из нас.

– Но если бы вас заставили догадаться? Под давлением той женщины, которая разослала письма, разоблачающие вас?

Она видит, что второй солдат обливается потом под своей шляпой. Она ему не сочувствует.

Жэнь Дайянь прикасается рукой к колоколу ласково. Она наблюдает, как он размышляет. Он отвечает:

– Вы ведь понимаете, что если кого-то разоблачат, то в их числе окажется первый министр, моя госпожа. Вряд ли он будет этому рад.

Она уже подумала об этом, это характерно для нее.

Шань совершенно внезапно поддается порыву. И говорит:

– Я солгала насчет письма в Имперский надзор. Второе письмо я отправила… Я напишу снова и попрошу уничтожить первое.

Он не выглядит торжествующим. Тихо произносит:

– Благодарю вас за доверие.

– Вы были честны со мной. По крайней мере, так кажется.

Он улыбается.

– Я всего лишь стражник. Не привык к интригам.

– А я привыкла?

– Такое впечатление возникает, моя госпожа.

Она пытается решить, рассердиться или нет. Он прибавляет:

– По поводу вашего вопроса о первом министре – я могу догадаться о двух причинах, но уверен, что их больше. Сейчас императору напомнят о первом покушении Кай Чжэня на вашу жизнь. Министр Кай должен быть осторожным – не только в отношении вас, но и в других делах. Первый министр, уходя, послал ему предостережение.

– Это я понимаю. А вторая?

– Мы считаем, что первый министр не одобряет этого нового союза со степью. Я думаю, он был бы доволен, если бы на севере все осталось по-прежнему. Если он уйдет сейчас – то, что произойдет дальше, не его рук дело.

– А! Значит, вы выступаете против него, – говорит Шань, усиленно соображая.

– Я бы так не поступил, – отвечает Жэнь Дайянь. – Я не так безрассуден. То есть надеюсь, что нет. Но я попытаюсь на этот раз сделать любую войну успешной.

– Но вы ведь хотите воевать, – настаивает Шань. Ее сердце быстро бьется, она не совсем понимает, почему. Она пристально смотрит на него, пытается прочесть выражение его лица.

Снова молчание. Оно звучит иначе.

– Да, – отвечает он, – хочу. Мы не вернем наши реки и горы без битвы. А я… я пришел в этот мир, чтобы отвоевать их.

«Это колебание, – думает Шань, – не от неуверенности. Это нечто другое».

Позже, когда гости уходят, она лежит в постели и смотрит на луну, ей совсем не хочется спать. Она вновь проживает разговор с того момента, когда двое мужчин вошли в ее гостиную.

Она вспоминает то, как еще совсем молодой человек, всего лишь командир охраны судьи, не имеющий никакого военного ранга, произнес эти последние, тихие слова – и они не показались хвастливыми или абсурдными.

«Они прозвучали, – думает она (ведь она – поэт, в конце концов), – как колокол в храме Пятой династии, прозвеневший где-то далеко, невидимый, за бамбуковой рощей, за рекой, за зелеными холмами».

* * *

Если пройти на запад через внутренние дворы поселка императорского клана – или если родиться там, – а потом войти в охраняемую дверь в самом конце, то можно попасть в центральный коридор нового здания дворцового комплекса.

В этом красивом сооружении, в комнатах по обе стороны от коридора, можно найти имперских каллиграфов – тех, чье обучение и дисциплина позволяли создавать объявления, распоряжения, воззвания для стел, копируя почерк самого императора.

По вечерам эти комнаты пустели, если только не происходило нечто чрезвычайное и срочное. Можно пройти по тихому коридору, мимо еще трех пар стражников, и выйти через большие двойные двери во внутренний двор дворца.

В такую ночь, как эта, в нем тихо. Открытое пространство залито светом факелов, чтобы случайный чиновник, заработавшийся допоздна, мог видеть извилистые дорожки, переходя из одного крыла в другое, и чтобы многочисленные стражники могли легко обнаружить посторонних.

В дальнем конце открытого пространства одна комната была так ярко освещена в ту ночь, что, казалось, там пожар. Пожаров постоянно боялись в столице, во всех больших городах. На всех загнутых вверх фронтонах крыш каждого здания было нечетное количество украшений. Нечетное количество символизировало воду, четное – огонь. Приходится принимать все меры, какие только возможны.

В той большой комнате горело пятьдесят светильников, а все окна были открыты, чтобы жара не стала удушающей. Их сияние ослепляло. В этой сверкающей комнате почти слепой первый министр Катая сидел поздней ночью за своим письменным столом и сочинял письмо императору, свой последний официальный документ.

Кисть, тушь, чернильный камень, бумага. Рука настолько тверда, насколько ему удается заставить ее быть твердой для этого прощального письма. То, что будет дальше в Катае, при дворе, хорошо это или плохо, уже не его ответственность, не его бремя.

Он долго трудился здесь. Совершил кое-что хорошее, он знает – и кое-что злое. Если императора надо было освободить, чтобы он посвятил себя рисованию, саду и поискам бессмертия, другим приходилось принимать тяжелые и жестокие решения.

Иногда они были правы в этих решениях, иногда неправы. Но теперь пора, давно пора удалиться от дел. Некоторые здесь будут ликовать, некоторые горевать, некоторые будут проклинать его имя до самой его смерти и после нее. Иногда трупы выкапывают из могил или гробниц. Месть может преследовать тебя и за порогом смерти.

Он гадал, как иногда гадают многие, познавшие большую власть, что скажет история о нем и его трудах. Думая об этом, о том, как его будут судить, он окунул кисть в тушь и поднес к бумаге.

Он писал медленно, с гордостью. Он прежде был ученым, до восхождения на должность чиновника, министра, первого министра.

Когда он закончил, он позволил себе со вздохом откинуться на подушку – больная спина тоже была причиной трудности его жизни, помимо многого другого. Положив кисть, он позволил мыслям унестись прочь, представил себе свой дом в деревне к западу от Еньлиня, тишину в поместье «Маленький золотой холм». Смену времен года, распускающиеся листья, опадающие листья.

Вокруг него в комнате, по знаку его сына, слуги начали гасить и уносить светильники… сверкающий блеск угасал. Первый министр Катая улыбнулся про себя при этой мысли: слишком простой образ для стихов, учитывая то, что он уходит.

Хочется чего-то более сложного.

В конце концов осталось всего несколько светильников и два очага в прохладную ночь. Слуги ушли, сын остался. Его сын всегда оставался.

Он прислушался к ветру снаружи, в ночи.

– Теперь отнеси это, – сказал он, показывая на написанное письмо. – Он еще не спит.

– Ты в этом уверен, отец? – спросил его сын тихо, с почтением.

– Я всегда уверен, – ответил Хан Дэцзинь. – Мне пришлось быть уверенным.

* * *

Разбойники и солдаты приобретают одинаковые навыки. Один из них – способность засыпать везде. Короткий отдых в седле или под живой изгородью, недолгий сон в казармах – бывает время, когда и это невозможно. Нужно уметь спать, как только представится случай.

Дайянь сознавал, что сегодня утром он должен явиться во дворец в первый раз, и ему необходимо быть ко всему готовым, бодрым и крайне осторожным.

Он понимал, что должен поспать, и чувствовал, что это невозможно. Слишком много мыслей клубилось в его мозгу, ожидаемых, неожиданных. Поэтому он снова бродил по улицам, на этот раз один, и думал об отце.

Спокойная жизнь на западе, в провинции Сэчэнь префектуры Хонлинь, в деревне Шэнду. За высокими горами, недалеко от порогов Великой реки. Незаметное, честное, достойное существование. Жэнь Юань следовал принципам Мастера Чо, однако избегал тех аспектов интерпретации, которые казались Жэнь Юаню неоправданно резкими – о женщинах, детях, человеческой хрупкости.

Каждое утро, кроме официальных праздников, он являлся в управу и принимался за свои обязанности, следуя указаниям очередного супрефекта, или чиновника, или начальника полиции, которые могли быть грубыми или вежливыми, предусмотрительными или глупыми, щедрыми или жадными. Для Жэнь Юаня это не имело значения, он выполнял долг перед Катаем и своей семьей.

Прошло уже много времени с тех пор, как сын его видел. Но Дайянь был уверен, что если отец жив и здоров, он делает это, как делал всегда. Он должен быть в управе сегодня утром.

«Я бы получил письмо из дома, – думал он, – если бы все сложилось иначе». Они знали, где он сейчас находится. Он написал им, когда Ван Фуинь получил назначение с повышением в Ханьцзинь и взял их с собой, как и планировалось. Командир стражников главного судьи Ханьцзиня; отец и мать могли этим гордиться. Он поднялся очень высоко.

А сегодня утром его представят двору императора.

Радость отца была бы такой большой (но такой тихой), если бы он знал, что его сын действительно предстанет перед Небесным императором и совершит обряд тройного коленопреклонения.

Учение Мастера Чо, как известно Дайяню, гласит, что его самая главная задача в жизни – сделать так, чтобы отец и мать чувствовали гордость и уверенность, а эти чувства рождают успехи и благородные поступки ребенка.

Он долго не давал им такой возможности – разбойником с болот не станешь гордиться. Даже сейчас он спрашивал себя: а что, если бы его отец узнал, что вызов Дайяня к императору стал следствием обмана, он бы им все равно гордился?

Дайянь шел сам не зная куда, закутавшись в плащ, потом услышал предостерегающие крики ночных сборщиков мусора впереди и на мгновение удивился: им разрешалось работать только в очень позднее время, почти на рассвете. Затем он понял, что уже очень поздно. В Ханьцзине, в холодные предрассветные часы, все еще было полно народу. Поразительно, у скольких людей есть причины находиться вне дома. Луна уже давно зашла, и звезды изменились, двигаясь на запад.

Он почувствовал голод. Купил теплый пирог с мясом у продавца, торгующего круглосуточно, и съел на ходу. Пирог был с собачатиной, которая ему обычно не нравилась, но еще одна вещь, которой учишься, будучи солдатом (или разбойником) – надо есть и пить то, что подвернется, потому что такая возможность бывает не всегда.

Солдаты, отступавшие из Эригайи, погибали в основном от голода и жажды, а не в бою. Это было уже давно, та война с кыслыками, но он до сих пор был одержим ею. Когда на него находило такое настроение – в одиночестве, лежа ночью без сна, – он не мог прогнать те картины, которые возникали в его мозгу.

Когда-то он хотел там сражаться. Совершать героические поступки.

Он купил чашку чая и выпил его, стоя у тележки с жаровней вместе с другими. Некоторые отодвигались от него подальше: вооруженный стражник. Не все люди на улицах в такой час находились там по причинам, о которых им хотелось бы рассказать.

Он вернул чашку, пошел дальше. Кажется, сегодня ночью его мысли бродили где угодно, но не приносили никакой пользы.

Он был абсурдно счастлив, как ребенок, сдавший экзамен в школе, когда узнал тот колокол Пятой династии в ее гостиной. Почему это было так важно? Почему для мужчины, поставившему себе цель добиться военного ранга и участвовать в войне на севере, было важно, что он знает поэта, чьи слова выбиты на бронзовом колоколе, найденном той женщиной (и ее мужем)?

Да, Туань Лун был бы доволен, что его ученик это знает, но сам Лун теперь уже даже не учитель. Он работает, двигаясь вверх и вниз по течению вдоль Великой реки. Может быть, приносит какую-то пользу, но также иногда обманывает людей, выманивает у них деньги, которые им необходимы.

Мир не часто позволяет формировать четкие, ясные суждения, по мнению Дайяня. Он завидовал тем, кто думает иначе, кто живет иначе.

Его окликнула женщина из дверей одного дома. Он находился не в квартале удовольствий, но такие женщины есть ночью повсюду в Ханьцзине. Он вышла на свет фонаря, и он увидел, что она очень хорошенькая. Она спела отрывок из старой песни: «Одна стою на балконе, и северный ветер уносит мои слезы…»

Может быть, в другом настроении. Не сегодня.

Он услышал крик и резкий ответ, потом звон столкнувшихся мечей. Он подумал, не пойти ли в ту сторону – в таком настроении поработать мечом ему пошло бы на пользу – однако не пошел. Один человек убил другого в темноте, ну, такое случается каждую ночь, а перед ним стоит более великая цель, более великая задача, не так ли?

Он все еще поражался той прямоте, с которой говорил об этом с той женщиной и с ее отцом. Что они о нем подумали? Наглость, безумный самообман.

Но, наверное, наступает момент, когда необходимо ясно понять, что ты намереваешься делать в жизни, иначе ты никогда этого не сделаешь. «Можно навсегда остаться в тени», – подумал Дайянь. Возможно, при дворе это путь к власти, но он солдат. Или станет солдатом сегодня.

«Северный ветер уносит мои слезы…»

Ему не нравилась эта последняя, избитая фраза. Туань Лун рассказывал им, как ленивые поэты пытаются вызвать реакцию читателя словами, которые трогают душу.

Правда, весьма вероятно, катайским фермерам и деревенским жителям Четырнадцати префектур почти все равно, кто ими управляет – в любом случае им приходится платить налоги, терпеть желтую пыль из степи летом, снег и жгучий холод зимой. Засуха была для них бедствием, какая бы империя ни претендовала на их фермы.

Если разольется Золотая река, маловероятно, что какой-то император спасет их землю и жизни. Если дочь покроет себя позором или сын умрет от лихорадки или погибнет во время охоты на волков, какое имеет значение, кто тобой правит?

«Все равно, – думал Жэнь Дайянь. – Все равно Катай стал намного меньше, чем был, намного слабее». И нельзя, ты не должен поворачиваться спиной к истории. Тот фермер, чьи мысли он воображал, мог ошибаться. Ни один степной император не стал бы запасать зерно на случай наводнения или засухи для своих катайских фермеров, а императоры в Синане это делали со времен Третьей династии. И сейчас на западе стоят зернохранилища.

Император Катая правил по милости богов под небесами, и святость его царствования порождала сочувствие к его народу. Человека, сидящего на Троне Дракона, могли сбить с правильного пути плохие советники. Он мог быть слабым, глупым, избалованным, он мог проиграть. Но ему также можно было помочь и снова направить на путь славы.

Шум уличной драки стих, и он пошел дальше. Невозможно уделить внимание всему, что мир предлагает тебе исцелить или исправить. Он солдат, а не поэт. Он собирался попытаться. Исправить. Может быть, именно в этом разница между солдатом и поэтом, хотя в этом он, возможно, ошибается. Слишком простая мысль. И солдаты могут разрушить мир.

Она держит его мертвой хваткой, эта женщина, Линь Шань, потому что знает о стреле.

Он не мог поверить, что женщина, опасающаяся за свою жизнь, смогла понять, что произошло в саду. Единственное, на что они не рассчитывали…

Дайянь мог бы попытаться уйти от ответа, отрицать. Он видел отчаяние на лице Цзыцзи, когда признался, что она права.

Но она поняла. Она поняла. Ее взгляд был одним из тех, которые проникают в человека. Немногие люди были такими, судя по его опыту, а женщины – никогда. Он встречался с вызовом во взгляде пьяного разбойника или солдата, даже пару раз трезвого разбойника или солдата, оценивающего свои возможности в схватке.

Таких людей он знал и умел с ними справиться. Он был сильным, умным, быстрым, умел убивать.

Вероятно, ему следовало пойти туда, где вспыхнула эта уличная драка. Или, может быть, вернуться назад и найти ту неожиданно красивую женщину под фонарем. Иногда мысли могут стать ловушкой, и нужно как-то их успокоить – вином, пьяной ссорой, женщиной, музыкой.

«Может быть, всем сразу», – думал он, и это заставило его улыбнуться в темноте. Он шел между фонарями прилавков с едой, еще торгующих, и фонарями вдоль канала, предназначенными для того, чтобы не позволить людям упасть в воду и утонуть. Можно поставить фонари, но не всегда можно спасти людей от самих себя.

Он ощутил перемену ветра. Он пойдет к своему императору, не выспавшись. Пора возвращаться в казармы. Ему надо привести себя в порядок и опять переодеться. Фуинь сегодня приготовил для Дайяня подобающую одежду для приема во дворце. Он повернул назад и чуть не налетел на человека, идущего за ним по пятам. Ему был знаком этот трюк.

Нужно быть безрассудным, чтобы попытаться срезать или вытащить кошелек у стражника. Он ухмыльнулся при виде ужаса на лице этого человека. И позволил ему убежать. «Есть много способов проявить храбрость, – подумал Дайянь. – И не меньше – проявить несказанную глупость».

Она выпустила их из своей хватки. Но что касается старика, первого министра, участвовавшего в том, что они сделали, у нее сложное положение. Стоит разоблачить их, и под последующими за этим пытками один из них, возможно, назовет имя Хан Дэцзиня, и ее собственная страховка против нового первого министра исчезнет. И ее отца тоже. Дайянь следил за ней, глядя прямо в глаза, пока она это обдумывала.

В конце концов, в комнате среди колоколов и чаш, фарфора, старинных свитков на столах, где стоял конь из черной керамики и огромная ваза, изготовленная тысячу лет назад, она кивнула головой.

– Я понимаю, – сказала тогда Линь Шань. – Наша судьба связана с вашей. По крайней мере, в этом.

Дайянь поклонился. На этот раз сначала ей, а потом ее отцу, который напоминал ему его собственного отца.

«Можно, – подумал он, – жить своей медленно разворачивающейся жизнью или думать, что живешь так, и подойти к моменту, когда так много меняется, что ты понимаешь: все еще только начинается. Именно в этот момент».

Ему казалось, что все до этого мгновения, до этой ночи, стало прелюдией, словно те ноты, которые взяли на пипе, настраивая ее, чтобы проверить, готова ли она к еще неспетой песне.

Он остановился и огляделся. И осознал, что вернулся к поселку клана и стоит перед его воротами. Его бы впустили, он мог назвать себя, он был в форме.

Он долго стоял там, потом повернулся и зашагал назад, к казармам. Ветер усиливался.

Лежа в постели, Шань слышит, как перед рассветом поднимается ветер. Она встает, подходит к окну и смотрит наружу. У нее нет никаких причин это делать. Холодно, но она стоит там. Луна уже давно зашла. Звезды и рваные, бегущие облака.

«Сложено слишком много стихов, – думает Шань, – о женщинах у окон, их распущенных, похожих на облако волосах, их духах и украшениях, о нефритовых лестницах, ведущих к ним, и об их грусти в ожидании того, кто не пришел».

Она смотрит на мир, который им подарили, в том времени, когда им позволено жить.

Часть третья

Глава 13

Все это было трудно, с самых разных точек зрения.

Кай Чжэнь, бывший помощник первого министра Катая, не принадлежал к людям, стремящимся к гармоничной жизни в деревне. Он принадлежал к другому типу людей.

Он уже жил такой жизнью, конечно, – это была не первая его ссылка. Скука той первой ссылки заставила его сделать все, что в его силах, чтобы вернуться, и в результате его жизнь очень сильно изменилась.

В ссылке на юг много лет назад он встретил У Туна, и они с хитроумным евнухом разработали план с целью привлечь внимание (и вернуть доверие) императора.

Когда они узнали о намерении Вэньцзуна создать в Ханьцзине сад, который стал бы отражением империи, доказательством поддержки божественных сил, они начали посылать ему редкие растения и деревья, а также покрытые живописными выбоинами и складками валуны для Гэнюэ вместе со стихами и эссе Кай Чжэня.

Только не на политические темы, конечно – он все еще находился в ссылке, и он не был глупцом.

Сеть «Цветы и камни» родилась на этой основе и стала тем, чем была теперь. И в том числе она стала широкой дорогой, осененной милостивым покровительством, по которой Кай Чжэнь вернулся ко двору императора и привел с собой евнуха.

Своим новым положением он обязан скалам, сандаловым деревьям, птицам и гиббонам, так он иногда говорил. Он ненавидел гиббонов.

Он ненавидел здешнюю жизнь в изоляции, ненавидел ощущение безнадежной оторванности от всего, что имеет значение, чувство, что время течет, уходит, исчезает.

Когда ты в ссылке, большинство людей, претендующих хоть на какое-то значение, не хотят иметь с тобой ничего общего. Они даже не отвечали на посланные им письма, а ведь большинство из них были очень ему обязаны. В Катае, когда ты падаешь, то можешь упасть очень низко.

Среди прочего, лишившись власти, он лишился могучего притока доходов, сопутствующего высокой должности. Все его дома, кроме этого, были конфискованы.

Разумеется, он не был бедным: его поместье имело приличные размеры, его работники успешно вели хозяйство. Но это не давало ему возможности не обращать внимания на семейные финансы.

Он отказался от двух своих наложниц. Такую роскошь он больше не мог себе позволить. Они были красивыми девушками, талантливыми. Он продал их человеку, связанному с управой в Шаньтуне. Каждая из них (не вполне искренне, по его мнению) выразила свое огорчение по этому поводу, когда ей сообщили эту новость.

Он не мог бы их слишком винить за это, если бы постарался понять. Жизнь здесь, в семейном поместье Кая, принадлежавшем еще его далеким предкам, была скучной, не очень комфортабельной, а занимать подчиненное положение в доме, где правила его вторая жена… ну, такую жизнь нельзя назвать гармоничной.

Иногда он удивлялся своему второму браку, быстроте, с которой заключил его. Но Тань Мин обладала сверхъестественной способностью чувствовать, когда он задумывался над этим, и еще более внушающим тревогу умением делать такие вещи, которые меняли направление его мыслей.

Он раньше думал, что Юлань понимает природу его желаний. Мин была еще более изобретательной и догадливой в этом отношении. Он быстро женился снова, и говорить нечего, но правдой было также то, что он чувствовал настоятельную потребность быстро дистанцироваться от того, что сделала его первая жена.

Ее труп сожгли. Покушение на убийство в поселке клана. Убийца, ее убийца, сознался. «Жены, – думал он, – имеют пагубную привычку поступать по-своему, даже во времена династии, когда женщин воспитывают в осознании того, что это недопустимо».

Он пришел к этому выводу задолго до того, как однажды осенью, во время осенних дождей, пришло два письма, снова изменивших его жизнь.

Первое было от императора (хоть и написанное не его собственной рукой). Оно призывало его назад, в Ханьцзинь, ко двору. Более того, намного более: оно приглашало его вернуться в качестве первого министра Катая.

Боги добры, небеса благосклонны! Старик наконец-то решил уйти. И почему-то (это еще предстоит обдумать и понять) он не стал предлагать в преемники своего бесцветного сына.

Когда Чжэнь перечитал письмо, его сердце забилось так, словно готово пробить изнутри грудную клетку. У него закружилась голова. Он взял себя в руки в присутствии курьеров. Неразумно позволять увидеть свою слабость до вступления в должность! Он величественным жестом отослал их, распорядился предоставить каждому по комнате, ванну, еду, девушку, по две девушки – для курьеров сойдут служанки, они у него еще имелись.

Потом он сидел один в своем рабочем кабинете. Горели лампы, но всего две лампы, ламповое масло стоит дорого. Горел огонь в очаге – на прошлой неделе похолодало. Он сел за столик для письма и распечатал второе письмо.

Его он тоже прочел дважды. Что бы ни написал Хан Дэцзинь, это следовало прочесть очень внимательно. За словами скрываются мазки кисти, невидимые, но означающие больше, чем то, что читатель видит на шелковой бумаге. Написано рукой сына, не отца. Отец, да гниет его душа во тьме вечно после смерти, был почти слеп.

Темнота сейчас, темнота ждет его впереди, как надеялся Кай Чжэнь.

Нужно было оценить многое, в том числе и довольно ясную причину того, почему старый паук собрался уходить и почему его сын не стал его преемником. Но именно последние строчки, особенно самое последнее предложение, обдали холодом Кай Чжэня.

Он дрожал в буквальном смысле оба раза, когда читал эти слова. Словно костлявый палец дотянулся через все ли, лежащие между ними – мимо гор и долин, медленно текущих и быстро несущихся рек, фруктовых садов и рисовых полей, шелковых ферм, городов и деревень, кишащих разбойниками болот – и прикоснулся к его сердцу.

«Держи под контролем свою женщину», – написал Хан Дэцзинь. Конец письма.

«Палец подобен кинжалу», – подумал Кай Чжэнь. Эти последние слова были написаны после краткого описания происшествия в Гэнюэ, покушения на убийство фаворитки императора.

«Да помогут мне все боги», – думал Кай Чжэнь, сидя за своим столом при свете лампы. В тот момент, когда радость должна была взрываться внутри него подобно новогоднему фейерверку, он застыл от холода, одновременно обливаясь потом от страха.

Он долго осыпал проклятиями старика, не заботясь о том, кто может его услышать. Самыми грязными словами, какие знал, самыми страшными и жестокими проклятиями. Потом он достал кое-что из стола и пошел искать жену.

Они сидели вдвоем в меньшей из двух гостиных. Через некоторое время он попросил ее принести флейту, чтобы поиграть ему. Она всегда делала то, о чем он ее просил, в этом отношении она была безупречна.

Когда она вышла из комнаты и после того, как он послал служанку за едой для них обоих, Кай Чжэнь отравил вино своей жены.

Ее нельзя было зарезать или заколоть. Даже в таком удаленном месте это было слишком рискованно: кто-нибудь – кто угодно – мог обнаружить, что хозяйка умерла насильственной смертью. Это само по себе могло стать еще одним оружием для старика, который отходит в сторону, но не уходит по-настоящему.

Нет, Тань Мин умрет сегодня ночью во сне, если правда то, что рассказывали об этом порошке. Они совершат похоронные обряды и похоронят ее с жемчужиной во рту, чтобы дух не покинул тело.

Он будет проклят, проклят во веки веков, если позволит ей остаться в живых и стать еще одним мечом у своего горла, рукоять которого держит в руках Хан Дэцзинь. Ему нужно быть более безжалостным, чем слепой, и он на это способен.

Его новая жена имела склонность к насилию, он имел основания так думать. Но она никак не могла устроить покушение на жизнь той женщины в Гэнюэ отсюда, да еще так, чтобы оно точно совпало с тем моментом, когда его вызвали обратно во дворец.

Но все знали историю отношений его семьи с той семьей – того слабоумного придворного и его странной дочери. Если бы он был расположен винить себя (а он не был склонен это делать), то знал бы: причина в том, что он подписал приказ сослать Линь Ко на остров Линчжоу. Ошибка, но кто мог знать?

«Мне будет недоставать Тань Мин», – подумал он, сидя у очага, ожидая, когда она вернется и выпьет вино, которое сегодня прервет ее жизнь. Он все еще скучал по первой жене.

Он больше никогда не женится – так он решил, попивая свое осеннее вино. Жены, какими бы и гибкими и умными они ни были, делают мужчину уязвимым.

* * *

«Посол, отправленный к варварам, – казал Лу Чао племяннику, – должен вообразить себя женщиной».

Он должен развить в себе такое же умение внимательно наблюдать, незаметно смотреть и слушать, чтобы разгадать характер тех людей, с которыми они сталкиваются.

Так живут женщины, при дворе и в других местах, как объяснил он Лу Ма на корабле, который уносил их на север вдоль побережья. Женщины таким способом завоевывают себе место в мире.

Он уже прибегал к этому способу в прошлом. И уже ездил в качестве посла на север, дважды встречался с императором сяолюй: в первый раз привозил подарки ко дню рождения, во второй – вел переговоры (безуспешно) о возвращении Четырнадцати префектур или части из них. Медленное путешествие по суше с очень большой свитой, как требовала важность миссии.

Эта поездка другая – по морю, всего с горсткой людей, втайне от всех.

Посол не должен действовать, как все люди – так считает Чао. Двор, империя, должны извлечь знания и понимание ситуации из его путешествия за границу. Он не должен допускать, чтобы его слишком смелые слова или поступки повлияли на события.

Он должен наблюдать – считать коней и всадников, видеть наличие или отсутствие голода или недовольства, отмечать тех людей в окружении правителя варваров, кто отводит взгляд, когда произносят определенные слова. Поговорить с ними позже, если удастся. Узнать, к кому прислушивается правитель, и кому это не нравится.

Он задает (учтиво) вопросы, запоминает ответы или записывает их – шифром. Бывали случаи в прошлом, когда записи попадали в чужие руки, и это создавало большую неловкость.

Он весело ест ужасную пищу (он предупреждал об этом племянника) и пьет перебродившее кобылье молоко, которое так любят варвары. Он заставил себя и Лу Ма начать пить его на корабле, чтобы подготовиться. Его племянника укачивает, а от кумыса ему еще хуже. Если бы Лу Чао был не таким добрым человеком, он бы посмеялся. Но он все же описывает это с юмором в письме к брату, отцу Ма.

Но выпивка в степи имеет большое значение. Уважение завоевывают или теряют в зависимости от того, способен ли человек выпить большое количество спиртного. «В этом отношении, – сказал он позеленевшему племяннику, – нам следует показать себя мужчинами».

Как и с женщинами, которых им предоставят. Ма должен понять, что они будут не похожи на благоухающих духами красавиц из кварталов удовольствий. Они оба будут улыбаться, когда им их предложат (об этом он тоже предупреждает), а затем энергично выполнят свои обязанности ночью, когда женщины придут к ним в юрты. Ма должен считать это частью их задания.

Они не будут разговаривать с этими женщинами, да и вряд ли это получится, так как немногие из них говорят по-катайски. Может, одна или две говорят, это всегда возможно, поэтому в их присутствии следует очень осторожно разговаривать друг с другом.

«Нужно многому научиться, – говорит Лу Чао, – и посольство может потерпеть неудачу по многим причинам». Случалось, послов убивали, хотя этого уже давно не происходило. У сяолюй есть император, столицы, они стремятся стать цивилизованными.

Но они едут не к сяолюй.

Первая задача – оценить, насколько уважительно к ним относятся. Это отчасти зависит от расстояния от моря в глубину материка, которое им придется проехать вместе с сопровождающими, ожидающими их, когда корабль, наконец, причаливает далеко к северу от Стены.

Встретит ли их каган этого нового племени, алтаев, совершив столь же долгое путешествие, или они поедут дальше, на встречу с ним?

Если бы их отправили к императору сяолюй, ему подобало бы принимать их в одном из столичных городов, но они встречаются не с императором. Это вождь мятежного племени, а Катайская империя соглашается – может быть – оказать ему поддержку. Он должен сам выехать на встречу с ними.

Пока они едут от моря через гористую местность по еще не внушающей опасения пустынной степи, Чао задает незначительные вопросы переводчику, которого привели с собой алтаи. Ответы его не удовлетворяют.

«Земли алтаев расположены к северу от Черной реки, ближе к Корейнскому полуострову, – отвечает этот человек. Чао это знает. – Но их каган и его всадники сейчас находятся не там, разумеется», – говорит переводчик.

– Где же они? – вежливо спрашивает Чао.

В ответ – неопределенный жест в сторону запада. «Идут бои», – говорят ему.

Это ему тоже известно. Это, в конце концов, восстание. В этом причина его присутствия здесь. Он представляет своего императора. Чтобы дать свою оценку, провести переговоры. Следует ли им поддержать это восстание? Что алтаи предложат взамен?

Призом, разумеется, будут Четырнадцать префектур.

Лу Чао не чувствует уверенности в своей миссии. Он не выдает этого (конечно), но его мысли не сложно понять. Если это племя достаточно сильно, чтобы нарушить равновесие в степях, то оно достаточно сильно и для того, чтобы разрушить устоявшиеся пограничные отношения в пользу Катая. Но если это просто еще один временный мятеж беспокойного племени, какой смысл поддерживать его и ссориться с сяолюй?

В общем, все это непредсказуемо. Действительно ли алтаи просто недовольны властью сяолюй, но готовы покориться Катаю, если им помочь одержать победу, или они дикие, как волки?

Катайцы ненавидят волков. Их невозможно приручить.

– Где идут бои? – задает вопрос Чао, глядя на этот раз на командира отряда; ему очень не нравится, что приходится говорить через переводчика. Только один из низкорослых, голых по пояс, кривоногих людей, посланных их встретить, говорит по-катайски или признается, что говорит. Все они великолепно держатся в седле.

«У Восточной столицы», – отвечают ему.

Командир их отряда – поразительно уродливый мужчина, уже не молодой.

– Они атакуют Восточную столицу сяолюй? – спрашивает Чао, стараясь не выказать удивления. Они действуют очень быстро, если это правда.

Переводчик переводит его вопрос командиру, ждет ответа, позволяет себе улыбнуться.

– Мы ее уже взяли, – говорит он. – Сейчас мы с ней разбираемся и набираем там новых всадников.

«Разбираемся». Чао может себе представляет, как именно. Он отметил эту улыбку. Но сохраняет спокойное выражение лица, несмотря на то, что потрясен.

– Ваш каган находится там, так далеко? – спрашивает он. – Как он приедет оттуда, чтобы встретиться с нами?

Он внимательно слушает. Легкое замешательство в обмене репликами между переводчиком и командиром. Резкий вопрос и ответ. Лу Чао, слыша это, заставляет себя выглядеть очень спокойным.

– Вы встретитесь с нашим военачальником, – говорит переводчик. – Приедет Ван’йэнь.

– Каган не приедет? – Лу Чао быстро думает. Переводчик не улыбается, передавая эти слова.

– Каган сражается. Я уже сказал.

– Вы сказали, что храбрые всадники кагана уже захватили Восточную столицу.

Его слова переводят.

Командир упрямо трясет головой. Переводчик качает головой.

– Приедет военачальник, – повторяет он.

Иногда во время таких поездок случается, что необходимо сделать нечто такое, что грозит тебе самому – и твоим людям – смертельной опасностью.

Тогда ты молишься и надеешься, что твои родные тебя будут помнить. Не будет ни могилы, ни должного погребения. Здесь не будет.

Лу Чао, очень среднему наезднику, не более того, удается остановить своего темно-гнедого коня. Он поднимает руку и громко отдает команду на своем языке шести подчиненным, сопровождающим его так далеко от дома. Все они останавливаются.

– Мы едем обратно, – говорит он им. – На корабль.

Он смотрит мимо переводчика с холодным выражением лица, на командира отряда алтаев.

– Я требую, чтобы вы проводили нас обратно, – говорит он. – Вместе с нашими подарками. Августейший император Катая потребует от меня таких действий. Его послы не встречаются с незначительными лицами. Вы потратили наше время и силы. Император будет недоволен алтаями.

Переводчик передает его слова. Чао наблюдает за командиром, за его жестокими, лишенными выражения глазами. Этот человек смотрит на него. Они смотрят друг другу в глаза.

Командир алтаев смеется, но его веселье наигранное. Он произносит несколько резких слов. Переводчик колеблется, потом говорит:

– Он говорит, что Ван’йэнь – не незначительное лицо. Он – военачальник. Он говорит, что вас всего семеро. Вас можно убить, а ваши товары забрать. Вы поедете дальше, говорит он.

Лу Чао пристально смотрит на командира алтаев. С запада дует ветер, треплет волосы этого человека. На севере виднеется лес. Это пока не совсем та степь, которую он помнит.

– Все люди умирают, – произносит он медленно, четко. – Мы лишь можем уйти к нашим богам с честью, на службе у наших повелителей, насколько это в наших силах, – он поворачивается к своим людям, в их числе племянник, которого он любит и уважает. – Едем. Назад к кораблю.

Их корабль будет ждать. Он будет ждать столько, сколько должен – пока они не вернутся или не придет известие об их гибели.

Лу Чао удается развернуть коня. Хороший конь, он достаточно в них разбирается, чтобы это понять. Солнце стоит высоко, дует ветер, трудно пуститься в путь обратно на восток, ведь он понимает, что его могут убить сзади, прямо сейчас, в это мгновение. Смерть рядом. Он не спешит, не оглядывается. По коже бегут мурашки.

Ему бы хотелось снова увидеть жену, сыновей. Брата. Ему бы хотелось снова увидеть брата.

Жизнь не всегда дает тебе то, чего ты хочешь.

Стук копыт, быстро приближающийся. Командир алтаев уже рядом с ним, он хватает за повод коня Чао. И заставляет животное остановиться. У него это получается легко.

Чао поворачивается к нему. Повинуясь инстинкту, который не может объяснить (как объяснить инстинкт?), он резко бросает:

– Вы говорите по-катайски, я это знаю. Иначе вас бы здесь не было. Поэтому слушайте меня. Вы можете нас убить, забрать эти дары. Можете вынудить нас ехать с вами. В любом случае вы уничтожите всякую надежду вашего кагана на поддержку Катая. Вы сделаете врагом императора Катая и армию в миллион солдат. В этом ваша задача? Этого вы хотите?

Он наблюдает за ним предельно внимательно. Как наблюдает женщина. Он видит гнев, черный, как лес, в холодных глазах этого человека, но также он видит неуверенность, и Лу Чао понимает, – иногда это просто понимаешь, – что победил.

А иногда не понимаешь или просто ошибаешься.

Командир алтаев говорит, перестав притворяться, будто он не понимает катайского языка.

– Выберите человека, который умрет. Одного застрелят, а потом всех остальных застрелят по очереди, пока не останетесь только вы. Тогда вы поедете на запад вместе с нами.

Он нарушил свои собственные наставления, думает Лу Чао, о необходимости быть осторожным. Сердитый человек – это одно, сердитый человек, который не уверен и боится, непредсказуем. Каждая женщина при дворе, каждая женщина в своем собственном доме, могла бы, наверное, сказать ему об этом.

Он смотрит на алтайского всадника, но теперь не в глаза, – это была ошибка, слишком явный вызов. Возможно, смерть бродит среди них, но нет нужды ее призывать.

Он говорит, тихо, чтобы это осталось между ними:

– А что, по-вашему, произойдет, когда меня вынудят ехать на запад? Что я сделаю? Что я скажу, когда вернусь домой без сопровождающих? Что я посоветую моему императору насчет алтаев?

Командир ничего не отвечает. Он облизывает губы. Его конь дергается в сторону. Чао думает: это тоже что-то значит. Ни один степной конь не станет так дергаться, если его наездник не нервничает. Чао продолжает:

– Мне все равно, кого вы убьете или что убьете меня. Каждый из нас знал, что может умереть, когда мы отправились в это путешествие. Но что вы скажете своему кагану? Что убили все посольство Катая? И что он с вами сделает?

По-прежнему ответа нет. Конь снова успокоился. Чао смотрит на волосы мужчины, избегая смотреть ему в глаза: он обрил лоб и верхнюю часть головы, а по бокам отрастил длинные волосы, которые развеваются по ветру. Он рассказывал об этом другим, чтобы они были готовы к странностям алтаев.

Он заговорил в третий раз. «После этого – молчание», – говорит он себе. После этого он должен опять двинуться на восток. Их могут убить в следующие мгновения. Ему бы хотелось опять сидеть вместе с братом и пить летнее вино.

Он произносит:

– Выбирать вам. Но я думаю, что вы нравитесь не всем членам вашего отряда, а некоторые люди честолюбивы. Они могут рассказать потом не то, что вы хотели бы услышать, если мы умрем. Мы едем к нашему кораблю. Делайте, что хотите.

Он поднимает руку, готовясь позвать своих людей.

– Погодите, – говорит командир алтаев тихо и яростно.

Лу Чао опускает руку.

Голубое небо, белые облака, бегущие на восток, ветер тоже здесь, внизу, в траве. Они слишком далеко от леса, шелеста листьев не слышно.

Алтай говорит:

– Неуважения нет. Военачальник командует вместе с каганом. Возможно, теперь даже больше, чем он. Он моложе. Они действуют вместе. Мы… мы ушли дальше и быстрее, чем предполагали. Каган приехал бы к вам, если бы Восточная столица не сдалась так быстро.

Его катайский язык лучше, чем у переводчика. Он продолжает:

– Кагану пришлось остаться, чтобы уговорить воинов сяолюй стать нашими всадниками, присоединиться к нам. Это мастерство Янь’по. Ван’йэнь и его брат командуют в бою. Это их мастерство. Сражение закончилось, поэтому Ван’йэнь может приехать к вам.

Чао смотрит мимо него, через траву. Они узнали об этом в Ханьцзине, из памятки, подготовленной для него, когда он согласился принять это поручение. Что этими алтаями в действительности руководят два брата, а не старый каган. Больше они почти ничего не знают. Поэтому они здесь. Чтобы узнать больше.

И он теперь видит возможность двигаться дальше. Не быть убитым в этом ветреном, далеком краю. Он дважды кивает.

– Спасибо, – говорит он так любезно, так цивилизованно, как может, как повелитель, принимающий предложение. Он – голос императора Катая. Он говорит:

– Мы можем подождать военачальника здесь.

Он видит, как командир переводит дух, и понимает, как он был испуган. Ему пришлось бы стрелять, если бы Чао повернулся и поехал обратно на восток. У него не было выбора, его товарищи наблюдали, они слышали, что он сказал.

Необходимо быть очень осторожным в том, что ты говоришь.

– Здесь неподходящее место, чтобы ждать, – говорит алтай. – Нет еды. Нет кумыса, нет хороших юрт. Нет женщин! – он принужденно улыбается.

Чао улыбается в ответ.

– А где все это есть? – спрашивает он.

– До лучшего места шесть дней. У нас есть готовые стоянки для вас на каждую ночь. В шести днях пути есть хорошее место у реки, там вы встретитесь с Ван’йэнем, военачальником. Обсудите. Он уже быстро скачет туда.

Чао хорошо помнит карту. Шесть дней пути от побережья – это разумное расстояние. Тому, другому, предстоит более долгий путь.

– Мы будем ехать четыре дня, – говорит он. – Пошлите человека вперед, чтобы там приготовили лучшую еду и женщин. Я подожду вашего военачальника в юртах в четырех днях пути отсюда.

Командир алтаев несколько мгновений колеблется, затем кивает.

– Будет сделано, – говорит он. Он снова улыбается. – Для вас есть женщины цзэни. Самые красивые из всех.

– И кумыс? – спрашивает Лу Чао. Это шаг навстречу.

– Всегда кумыс, – отвечает алтай. – Кумыс сегодня вечером, для вас и для меня!

Чао опять кивает. Он поворачивает коня под высоким небом, которое помнит. Они снова пускаются в путь. Трава очень высокая, в ней растут полевые цветы и жужжат пчелы. Они вспугивают мелких животных, когда проезжают мимо. Он видит крупных рогатых животных вдалеке, их много. Парят и кружат в небе ястребы, а позже одинокий лебедь летит следом за ними к солнцу, которое уже садится.

Военачальник Ван’йэнь ничего не сказал о том месте, где они встретились. Словно лишняя езда для него ничего не значит, и не стоит тратить слов на ее обсуждение и мыслей на ее оценку.

Этот человек не говорит по-катайски, они разговаривают через переводчика, того же самого. С самого начала, с первого взгляда, до первых произнесенных слов, тревога Чао за исход этой миссии только усилилась. Этот человек слишком жесткий, слишком уверенный. Он не просит помощи ради освобождения племени от гнета сяолюй, лежащего бременем на степях. Он нетерпелив, уверен в себе, умен. Чао видит, как он его оценивает, точно так же, как он сам оценивает вождя алтаев.

С ним в юрте только его племянник. Ван’йэнь сидит напротив с переводчиком. Женщина, одна из цзэни (их женщины более привлекательны, чем он ожидал), подливает кумыс, когда чашки пустеют. Чао пьет медленно, не обращая внимания на то, как быстро его собеседник опустошает свою чашку.

Это переговоры, а не вечеринка. Ему позволено проявлять сдержанность. Это кажется ему правильным.

В данном случае это, по-видимому, не имеет значения. Предложение Ван’йэнь высказал сразу же, напрямик, и не желает уступать. «Нетерпеливый», – снова думает Чао.

Катаю предлагают четыре провинции из Четырнадцати. Не самых значительных, к северу от Ханьцзиня, а на западе, за тем, что осталось от Синаня, и только в том случае, если Катай завоюет Южную столицу сяолюй и отдаст ее алтаям. Это первое условие. Второе – оттуда они вместе отправятся на северо-запад, чтобы взять Центральную столицу. Если это будет сделано, четыре префектуры вернут Катаю.

Весь шелк и серебро, которое присылают весной и осенью, будут продолжать присылать – алтаям.

Каган алтаев Янь’по будет называться императором алтаев, когда падет Центральная столица. Его не будут называть племянником катайского императора. Они будут младшим братом и старшим братом.

Лу Чао не ожидал, что этот человек разбирается в дипломатических символах. Он быстро вносит мысленные поправки.

– Если вам это подходит, – говорит переводчик, – мы свяжемся по морю и организуем встречу наших всадников и вашей армии у Южной столицы следующей весной. Вам это подходит?

Военачальник пьет. В его глазах ничего невозможно прочесть, кроме того, что он сам хочет показать: полную и непоколебимую уверенность. Откуда такая уверенность у всадника, родившегося там, где родился этот человек? Что это говорит о его племени?

Лу Чао осторожно отвечает, самым серьезным тоном:

– Не подходит. Передайте это вашему кагану или обдумайте сами прямо сейчас. Мы не рыщем по степям для того, чтобы помочь одному племени победить другое. Тысячу лет и даже больше Катай видел, как возвышаются и падают племена на степных землях. Мы остались.

Он делает паузу, чтобы переводчик не отставал.

Ван’йэнь смеется. Он смеется.

Он снова пьет. Вытирает рот. И говорит, явно забавляясь.

– А что такое ваши династии, царства и восстания, как не племена, возвышающиеся и падающие? – передает его слова переводчик. – В чем разница?

Это вопрос унизителен, он говорит о невежестве. Чао вдруг хочется прочесть стихи Сыма Цяня, Хан Чуня, своего брата, свои собственные и сказать: «Вот в чем разница, ты, пропитанный кумысом варвар». Ему хочется привести в пример фарфор из Шаньтуна, пионы в Еньлине, парки и сады Ханьцзиня, музыку. Ему хочется оказаться дома.

Он переводит дух, ничем не выдавая своих чувств. И медленно произносит:

– Возможно, когда-нибудь вы приедете к нам в гости и узнаете ответ на свой вопрос.

После перевода его ответа Чао кажется, что он что-то видит на лице военачальника. Тот снова пьет. Пожимает плечами, произносит одно слово.

– Возможно, – говорит переводчик.

Лу Чао быстро соображает. И говорит:

– Вы уполномочены менять свои условия? Или вы должны вернуться к вашему кагану? Я не буду ждать так долго. Если вам нужно вернуться обратно, с вами встретится другой человек, возможно, в конце лета.

Он ждет, пока договорит переводчик. Потом прибавляет:

– Но за помощь наших армий, за подарки вашему племени, когда оно провозгласит себя империей, за наше руководство во время этой трудной перемены мы потребуем Четырнадцать префектур.

Он делает паузу, бросает кость, хотя, может быть, это больше, чем он может предложить:

– И мы можем обсудить, какой статус и какую степень родства ваш император будет иметь в Катае. Император Вэньцзун славится своей щедростью.

Военачальник смотрит ему в глаза. Если бы он действительно поступал, как поступила бы женщина, так думает Лу Чао, он бы сейчас отвел взгляд. Но бывают моменты, когда его аналогия становится неточной. Он сейчас – это Катай, который сидит здесь, он – империя с более чем тысячелетней историей, и не должен опускать глаза перед дерзким взглядом степного всадника, за спиной у которого никогда не было ничего, кроме травы и стад.

Иногда приходилось менять свою роль в ходе встречи.

Военачальник быстро вскочил. Лу Чао остался сидеть, скрестив ноги; рядом с ним чашка, у него за спиной молчащий племянник. Чао позволил себе улыбнуться, приподняв брови. Ван’йэнь заговорил, в его голосе впервые слышался намек на смущение. Чао ждал.

Переводчик сказал:

– Военачальник будет говорить с каганом и его братом. Невозможно, чтобы мы отдали столько земли. Вы ее потеряли давным-давно. Время назад не поворачивает. Небесный бог не так устроил землю. Может быть, пять или шесть из четырнадцати. Братья поговорят с каганом. Мы пришлем к вам всадников до конца лета.

– Всадников? Мимо Южной столицы?

Ван’йэнь покачал головой, снова развеселившись, когда ему перевели ответ.

– Военачальник говорит, что алтаи легко минуют стражников сяолюй и приедут к вам. Он говорит, что вся равнина к северу от Ханьцзиня открыта для всадников.

«Это говорит о многом», – подумал Лу Чао.

Он встал. Сидящий имеет определенное преимущество перед собеседником, но не тогда, когда приходится запрокидывать голову, чтобы его увидеть.

– Равнина открыта и в сторону севера тоже, – тихо произнес он. – Любопытная ситуация, правда?

Мгновение, перевод, потом военачальник рассмеялся. И что-то сказал, широко улыбаясь. Переводчик произнес:

– Уважаемый Ван’йэнь говорит, что посол хороший, веселый человек. Он будет есть и пить с вами сегодня вечером, поедет к кагану завтра. Он также говорит, что алтаи уничтожат сяолюй, с Катаем или без Катая. Это предопределено, и это произойдет.

Лу Чао поклонился. Он был представителем империи, а империя – это цивилизация. Его племянник сделал то же самое. Они вышли из юрты на утренние просторы необозримой степи, простирающейся во все стороны так далеко, что это вызывает страх – словно ей нет конца.

Позже они пили и ели. Ночью он занимался любовью с женщиной цзэни. Когда она ушла по его требованию, он лежал без сна и размышлял, стараясь обрести ясность мысли после слишком большого количества выпитого кумыса.

У него еще будет время все это обдумать по пути на восток на корабле, идущем на юг, до того, как он явится к императору на Троне Дракона в Ханьцзине.

Он уже знает, что скажет ему.

Он всю жизнь говорит то, что считает правильным. Его за это отправляли в ссылку, три раза, не один раз ему грозила казнь.

Это может случиться даже в цивилизованной империи.

Глава 14

Вторым человеком в Катае, узнавшим подробности того, что произошло в степи, был только назначенный командующим пятью тысячами солдат Жэнь Дайянь.

Это не было случайностью. Он уехал на северо-запад вскоре после назначения и тщательно собирал все сведения, какие только мог, в окрестностях торгового города Шуцюянь, тайком переправившись через Золотую реку на земли сяолюй.

Было тревожно и странно находиться в одной из Четырнадцати префектур, среди вожделенных рек и гор.

Шуцюянь, стоящий неподалеку от реки, неподалеку от Стены, начиная со времен Второй династии был важным городом. Все семейства, которые основали Катай и правили в нем, когда-то пришли с севера.

Город стал значительно меньше и теперь оказался на границе империи. Река здесь служила границей с сяолюй. Одна из потерянных префектур лежала на другом берегу, орошаемая рекой, под властью варваров.

Не составляло особого труда перебраться через реку, так как почти все люди, живущие здесь на землях варваров, были катайскими фермерами. Ими правили из степей, налоги они платили северу, но оставались катайцами. Поэтому Дайянь мог раствориться среди них, если заплетет волосы так, как предписано живущим здесь катайцам.

Он был один. Недовольный Цзыцзи остался в Шуцюяне, повинуясь приказу Дайяня, чтобы обеспечить легенду о его местонахождении – для всех остальных командир Жэнь отправился на разведку в окрестности города.

В действительности же он нарушал договор: военному на землях сяолюй грозила смертная казнь, если его обнаружат, и в Ханьцзинь посылали дипломатический протест. Но он теперь стал солдатом, офицером, и если их армии в следующем году предстоит идти на войну с сяолюй, информация будет иметь большое значение.

Мужчины все время тайком сновали туда и обратно. Если одно из правительств, или оба сразу, повышали пошлины или объявляли новые монополии, это просто увеличивало прибыльность – и вероятность – контрабанды. Становилось выгодным рисковать. Одной из особенностей повседневной жизни у границы была нелегальная доставка на север чая, или соли, или лекарств, переправа через реку в безлунную ночь в условленном месте, возвращение с янтарем, или мехами, или просто с серебром. Серебро – это всегда хорошо.

Тебя могли также арестовать, избить или казнить, как контрабандиста, если поймают во время возвращения на этот берег, хотя последнее, вероятно, не грозит военному командиру – если он сможет вовремя подтвердить свою личность.

Сегодня ночью он спрятался в маленьком хлеву, возвращаясь на юг после того, как неделю провел к северу от реки. Он густо обмазал дурно пахнущей мазью лицо, руки и лодыжки для защиты от кусачих насекомых северного лета. Человек, который продал ему эту мазь, уверял, что она точно спасет от укусов ночных насекомых.

«Продавец солгал», – решил Дайянь.

Этот человек заслуживает мучительной, жестокой смерти, в идеале его должны закусать до смерти комары. Дайянь продолжал мазаться этой мазью за неимением ничего лучшего. И беспрерывно ругался, но тихо.

Два водяных буйвола, стоящих в хлеву, как и три козы, знали о его присутствии. Фермер не знал. Собаки здесь не было, иначе ему пришлось бы, наверное, убить ее.

В хлеву было очень жарко в летнюю ночь и плохо пахло. Но он слышал в темноте рев тигров и не собирался сегодня ночевать под открытым небом.

Жэнь Дайянь боялся двух вещей, насколько он знал или признавался самому себе. Во-первых, с детства он боялся быть похороненным заживо. Он никогда бы не мог стать расхитителем гробниц, и это не имело никакого отношения к призракам или магическим заклинаниям, наложенным на них.

Во-вторых, тигров, хотя в детстве он их не боялся. Люди из Сэчэня умели быть осторожными. Случалось, погибали люди и скот, но обычно по собственной неосторожности. Только после того, как он ушел из дома и несколько лет прожил под открытым небом, он столкнулся с тиграми.

Двух он убил из лука, на болотах и в его окрестностях. Еще одного – мечом, когда зверь застал его врасплох, из-за чего оказался слишком близко, и двигался слишком быстро, чтобы Жэнь использовать стрелу. Он до сих пор, столько лет спустя, помнит его рев, заполнивший мир вокруг, когда тигр прыгнул на него в сумеречном свете полумесяца.

Его хвалили за удар мечом прямо в открытую пасть тигра. На его груди остался шрам после этой встречи. Если бы он не отскочил в сторону после этого удара, он бы погиб. Это убийство стало легендой среди разбойников к тому времени, как Дайянь ушел от них. Он не опровергал ее, но сам знал правду: ему очень повезло. В ту ночь его жизнь чуть не закончилась, потраченная зря, ничем не примечательная.

Катайцы, как правило, ненавидели волков больше всех диких зверей. Дайянь предпочел бы скорее иметь дело с голодной зимней стаей волков, чем с тигром. Поэтому он проводил сегодняшнюю ночь в жарком, вонючем хлеву вместо того, чтобы дышать свежим воздухом на каком-нибудь холме под луной.

Ему хотелось пить. Но у него ничего не было, он допил свою флягу кумыса. Хлев построили небрежно, со щелями в досках и в крыше. Во время дождя она, наверное, сильно протекает. Луна ярко светила сквозь трещины в крыше, мешая уснуть. Из-за нее также будет довольно сложно переправляться через реку завтра ночью, но он уже знал, где сделать это: контрабандисты прятали свои лодки на каждом берегу. Это его не беспокоило.

Какое-то насекомое буравило его лоб, как инструмент плотника, и он его прихлопнул. Рука окрасилась кровью, цвет которой казался странным при лунном свете. Он думал о своей постели в управе главного судьи в Ханьцзине, о хороших винах, которыми угощал Ван Фуинь, о еде, продающейся на улицах столицы.

Дайянь прогнал эти мысли прочь. У него были и более волнующие воспоминания о Ханьцзине, кроме мягкой постели или уличной еды. Но он не разрешал себе погружаться в эти воспоминания.

Он уехал из столицы вскоре после церемонии, во время которой он опустился на колени перед своим императором и получил от него в знак признательности в подарок городской дом вместе с слугами, серебро и ранг, который он сейчас занимает в армии Катая.

То был бурное, нелегкое утро во дворце: первый министр Хан Дэцзинь ушел в отставку в предыдущую ночь. Церемония награждения Дайяня была короткой. На всем ее протяжении он представлял себе, что ее видят отец и мать, пусть даже на самом деле они просто узнают о ней. Он почти слышал громкий стук их сердец, видел их лица. Люди рожают детей, чтобы гордиться ими, если повезет, и, может быть, иметь опору в старости.

Теперь у него были деньги, он будет посылать им пособие, как положено. Другим он тоже сможет помочь. Он даже может жениться – у него промелькнула такая мысль и мысль о сыне. Но потом он предпринял шаги, чтобы получить должность на западе – в Еньлине, а после в Синане.

Он солдат. Он этого добился наконец-то. Он офицер высокого ранга и знает, зачем живет в мире под небесами. Все остальное отвлекает.

Цзыцзи отправился на запад вместе с ним, конечно, и еще один из тех людей, кто ушел вместе с ними с болот. Другие предпочли остаться у судьи. Он не мог их за это винить. У них своя жизнь, а Ханьцзинь – лучшее место для жизни, служба в охране Ван Фуиня обещает более спокойную жизнь, чем в армии, если они последуют за Дайянем.

Именно Цзыцзи и тот человек, который присоединился к ним, были глупцами, если посмотреть на это разумно. Он думал о Ханьцзине и о том, что там ждет – кто там ждет. Он выработал привычку гнать от себя ненужные мысли, и сейчас он так и сделал.

Лунный свет перемещался по мере того, как луна поднималась, находила щели, чтобы проникнуть в хлев, серебрила солому и животных.

«Столько стихов сложили о луне», – подумал он. Говорят, великий Сыма Цянь утонул в реке, пытаясь обнять отражение луны, как любовницу, после того как он всю жизнь писал о ней.

Дайянь сомневался, что это правда. Когда человек становится известным, вокруг него слагаются легенды. Это случалось даже с не столь знаменитыми людьми. Однажды он услышал, сидя незамеченным в кабаке, что разбойник Жэнь Дайянь был охотником на тигров, убил два десятка, большинство из них – кинжалом.

Миру нравятся такие истории.

Он вспомнил истории, услышанные на этой неделе, пока бродил от деревни к деревне, притворяясь будущим контрабандистом, который подыскивает, кто сможет обменять янтарь в конце лета на порошок из крови тигра.

Тигриная кровь служила лекарством в Катае и здесь тоже почти от всего. На нее существовала строгая правительственная монополия, и она стоила очень и очень дорого, поскольку убивать тигров ради крови – неразумный способ прокормить себя.

Он услышал великое множество рассказов, выпивая с потенциальными партнерами по торговле. Одна из историй, которые ему рассказали несколько раз, не радовала и не успокаивала.

Мятежное северо-восточное племя – их называли алтаями – если верить людям из приграничных деревень, уже захватило Восточную столицу сяолюй.

Даже здесь возникали значительные волнения. Ну, это понятно, если эти новости правдивы. Все произошло обескураживающе быстро. Гарнизоны сяолюй, размещенные здесь, чтобы охранять покой полезных катайских фермеров, злились и волновались. «Их могут отозвать на север, на войну», – думал Дайянь в ночном хлеву, прихлопывая кусачих насекомых.

Это могло бы открыть новые возможности. Он пока не имел столь высокого ранга или полномочий, чтобы этим воспользоваться. Его затруднение было понятным и непреодолимым: если война начнется следующим летом, как ходят слухи повсюду, и Катай воспользуется событиями в степи, то она начнется слишком быстро, и он не успеет сделать то, что необходимо.

Ему пришлось бы слишком быстро получить повышение в армии, которая движется медленно. Даже находиться здесь, собирать сведения… Почему он – единственный офицер в Катае, который видит в этом необходимость и готов рискнуть ради этого?

Он знал ответ. Это было нетрудно. Это был тот же ответ, который объяснял Эригайю или потерю Четырнадцати префектур, а потом невозможность их вернуть.

Катай боялся своей армии даже больше, чем полагался на нее.

Невозможно построить – или защитить – империю, запутавшись в этой двойственности. И он не может показаться слишком торопливым или честолюбивым, иначе он наживет врагов в армии и при дворе.

Он решил посмотреть, сколько он продержится, не прихлопывая насекомых. Он слышал, как непрерывно рассекают со свистом воздух хвосты буйволов, и их тихое, недовольное фырканье. «Их съедают заживо, – понимал он. – Но у них хотя бы есть хвосты».

Вести насчет Восточной столицы его сбили с толку. Как и другие города сяолюй, она была обнесена стеной, укреплена, имела гарнизон. Единственное, чем он мог объяснить то, как маленькое, северо-восточное племя, каким бы воинственным оно ни было, могло взять крупный город, – это предположить, что к нему присоединились другие племена, и что защитники города предпочли сдаться или даже перейти на сторону мятежников.

Он не знал, правда ли это, но это все, что он смог придумать. Ходили противоречивые слухи насчет того, где сейчас находится император сяолюй. Он собирает свои войска, он убежал на запад, он напился до бесчувствия, он умер.

Он хотел бы поговорить с каким-нибудь солдатом, подумывал о том, чтобы захватить одного и допросить его где-нибудь, где им не помешают, но это было так опасно, не говоря уже о риске находиться здесь, что он отказался от этой мысли.

Кроме того, маловероятно, что солдат, который служит так далеко от места событий, может сообщить ему нечто большее, чем простые слухи, а их Дайянь уже знал.

Он шлепнул себя ладонью, выругался. Недолго же он продержался!

Дайянь услышал снаружи какой-то шум. И замер.

Не рычание и не ворчание. Животные в хлеву предупредили бы его, если бы приближался тигр. Нет, это было нечто другое, чего следует опасаться человеку ночью в таком месте, где ему быть не положено.

Он бесшумно встал. Выскользнул из косого луча лунного света. Вынул из ножен короткий меч – единственное его оружие, кроме кинжала. Нельзя бродить по землям сяолюй, притворяясь контрабандистом, и носить с собой лук и колчан.

В хлеву слишком светло. С задней стороны нет двери, но он еще больше расшатал там неплотно прибитую доску, когда вошел сюда. Через нее можно выскользнуть наружу. Он прошел вперед, посмотрел в щель в стене.

Тот звук, который он услышал, издавали лошади. Четыре, возможно, пять всадников, и если приближающиеся солдаты хоть что-то умеют, то один-два из них уже следят за задней стенкой хлева. Хотя раз он их услышал, они не так уж много умеют.

Но все равно, если за хлевом есть люди, то если он пролезет в дырку в стене, выломав доску, его будет хорошо видно в лунном свете. Не так ему хотелось бы быть пойманным или умереть.

Он подумал о том, кто на него донес, хотя это уже было неважно. Пустой вопрос. Настали опасные времена. Чужак, не один из обычных контрабандистов, появившийся в деревне, задающий даже ничего не значащие вопросы за кумысом… может быть, о нем следует сообщить гарнизону, заручиться благосклонностью в преддверии более трудных времен, которые, возможно, впереди.

Он все же на мгновение обиделся на катайцев, донесших на другого катайца, но всего на мгновение: они здесь живут, это реальность их жизни, и не похоже, что император в Ханьцзине сделал хоть что-нибудь для того, чтобы их вернуть, несмотря на все стихи и песни. Ни этот император, ни его отец, ни отец его отца, начиная с того договора, который отдал этих людей варварам, словно они пешки на торгах.

Они ничем не обязаны Дайяню. Если его схватят или убьют, кто-то может получить награду, и тогда у его детей этой зимой будет еда, и они выживут.

Всадников было четверо. Сам Жэнь Дайянь никогда не говорил, что их было больше. Он никогда не рассказывал подробностей никому, кроме Цзыцзи, собственно говоря, – ему не полагалось находиться к северу от реки. Но фермер, тот фермер, в хлеву у которого он планировал провести ночь, прячась от тигров, был, разумеется, катайцем. Фермер не доносил на него. Он случайно оказался одним из тех, кто мечтал о спасении и возвращении под власть своего императора, хотя уже несколько поколений его семьи жили здесь, и он никогда не знал другой власти, кроме сяолюй, и не мог бы утверждать, что они такие уж свирепые и жестокие.

Фермер услышал, как солдаты из гарнизона ехали через его поле ночью, видел их факелы. Он вышел тихо, чтобы посмотреть на то, что происходит на его земле. Волосы его не были заплетены в косу. Ему было все равно, заметят ли его в таком виде у калитки – ходить так у себя дома или спать не запрещено.

Он видел, что произошло у его хлева, и потом рассказал об этом. Собственно говоря, он рассказывал об этом всю жизнь, и эта история разнеслась по всей стране благодаря другим событиям, последовавшим за ней.

Самая широко известная версия гласила, что двенадцать солдат из гарнизона прискакало, чтобы захватить или убить одного человека, но этим человеком был Жэнь Дайянь, тогда еще командир пяти тысяч, только что назначенный на эту должность той весной.

Они явно знали, что он здесь.

Поэтому у него было два выхода. Он мог подождать, с мечом наготове, сразу же за дверью, убить первого вошедшего человека, затем выскочить, перепрыгнув через него, и уложить еще одного или, в идеале, двух, пока они не успели среагировать.

Их, возможно, пятеро, один сзади, но он сомневался в этом. Они, скорее, хотят держаться вместе. Никто не захочет остаться один с другой стороны, а здешние сараи не имеют задней двери.

Или он мог выскочить раньше, чем они будут готовы, чтобы не попасть в ловушку в хлеву. У них есть факелы. Возможно, они попытаются выкурить его огнем. Всадники сяолюй не остановятся перед тем, чтобы поджечь хлев катайского фермера.

Он не хотел оказаться в ловушке в горящем хлеву. Вероятнее всего, они сделают это только в том случае, если им придется заставить его выйти, он им нужен живым для допроса. Он сам поступил бы так, но он мало знал о сяолюй – тогда. Все равно, на допросах обычно умирают.

Он был спокоен, но также зол. Считается, что человек должен думать о возвышенном в такие мгновения – на краю гибели, у порога иного мира, который, может быть, скоро придется переступить. Он пережил несколько подобных мгновений. Гнев помогал ему больше.

Слишком рано ему умирать. Слишком много предстоит сделать. Он выбрал третий выход. Быстро прошел в глубину хлева, нашел доску. Просунул наружу свой маленький мешок, прислушался. Ничего. Отодвинул доску, протиснулся боком в отверстие, сначала руку с мечом, потом все тело. В руку вонзилась щепка, из царапины показалась кровь.

Рана. Можно даже найти в этом что-то забавное.

Он стоял снаружи, освещенный луной – полумесяцем, который стоял на западе и светил неярко. Потом действовал быстро: оставил мешок там, где он лежал, обогнул хлев по широкой дуге, с противоположной стороны от дома. Он упал на колени, когда вышел из-под прикрытия стен хлева, быстро прополз, распластавшись, на животе (он приобрел этот навык) довольно большое расстояние.

Он мог бы уползти оттуда. Они бы его не нашли.

А может быть, и нашли бы. Он пеший, а у них кони, они послали бы за подкреплением, за собаками. Они поймут, что в хлеву кто-то был, как только откроют дверь. Он слишком далеко от реки и от границы, чтобы просто добежать туда, и там тоже должны быть стражники, конечно, а их предупредит всадник, который его опередит. Ему нужен конь.

И еще, если честно, ему совсем не хотелось убегать от четырех всадников сяолюй.

Это была его первая встреча с ними. Возможно, и его последняя встреча, но сегодня ночью, в буквальном смысле, он переживал начало того, к чему когда-то готовил себя в бамбуковой роще возле Шэнду. Или когда вошел в другой лес возле своей деревни, оставив позади убитых людей, чтобы стать разбойником и изучить способы убийства.

Двое из всадников спешились и, держа факелы, подходили к хлеву. Двое, как и следовало ожидать, остались в седлах недалеко от них, они держали в руках луки, прикрывая двух первых. Поступки людей в бою можно предугадать. Иногда они поступали умно, чаще просто… как обычно.

Дайянь остался на земле, подполз ближе. Он поднялся бесшумно, как призрак, за спиной у ближнего к нему всадника. Этот человек стоял в темноте, факелы держали те, что спешились. Конь был хорошо обучен, может быть, даже лучше, чем всадник, который служил среди ферм покорных катайских подданных.

Этот человек умер беззвучно: бросок вперед, прыжок, нож перерезал горло. Конь, как и предвидел Дайянь, лишь слегка переступил ногами, не издав ни звука, когда умер его хозяин. Дайянь соскользнул вниз, обхватив руками солдата, и бесшумно опустил его на выжженную летнюю траву.

Двое пеших сяолюй подошли к дверям. Они старались разобраться, как им держать факелы и мечи и одновременно открыть хлев. В конце концов они воткнули факелы в землю и вместе отодвинули засов на двери. Они старались сделать это тихо, но металл заскрежетал и залязгал. К тому времени, как они отодвинули засов, второй всадник тоже умер, и тоже не издал ни звука.

Дайянь взял лук и колчан всадника и вскочил на его коня. Он давно решил научиться стрелять из степных луков, изучить их. Они были меньше – так удобнее стрелять из седла – и стрелы тоже были меньше. Можно приспособиться. Это всего лишь вопрос практики, как и в большинстве случаев. Он убил первого из пеших солдат у двери в хлев – это было легко, там горели факелы.

Второй солдат обернулся. Дайянь увидел на его лице потрясение и ужас. Юное лицо. Ему он попал в глаз. Стрела в лицо служила чем-то вроде послания.

«Интересно, – подумал он, – видел ли кто-нибудь все это?» Фермер, возможно, слышал, как подъехали всадники. Он решил, что это неважно: он не собирался убивать фермера. Он взял с собой вторую лошадь, использовал длинный повод, который сяолюй всегда имели при себе, чтобы вести за собой запасного коня. Теперь он поскачет быстро, два коня – это лучше. Он объехал вокруг хлева и взял свой мешок возле оторванной доски. Снова выехал вперед, быстро, но не торопливо, – это не одно и то же – и взял второй колчан. Погасил факелы. И поехал на юг. «Приятно снова держать в руках лук», – подумал он.

И хорошо, что он здесь начал действовать. Ему казалось, что именно это здесь и произошло.

Все это отняло несколько минут. Он выдернул щепку из руки. Прихлопнул насекомое. Поехал к реке под луной, которую любило столько поэтов.

Цзыцзи не должен был находиться здесь, на расстоянии целого дня пути от Шуцюяня вверх по течению реки. Он также знал, что принял правильное решение, что бы там ни сказал Дайянь. Выслеживающие контрабандистов патрули проявляли большее усердие летом, потому что контрабандисты становились активнее. Он не мог действовать на северном берегу, но ранг позволял ему расставить патрульных на их стороне, на этом участке – в самом подходящем месте, как объяснил он им, где можно переплыть реку.

Здесь можно переправляться почти по прямой линии север-юг. Река на этом участке течет лениво, летом она мелкая, вода насыщена лёссом, который дал ей цвет и название. Берега крутые на востоке и на западе отсюда, но более пологие здесь, где река расширяется и замедляет течение. Дальше к востоку существовала постоянная угроза несущих ил наводнений, сколько бы дамб и плотин ни строили катайцы по обоим берегам (в те дни, когда они контролировали оба берега) на протяжении столетий.

Хороший пловец мог бы переправиться здесь, хотя говорили, что в мутной воде водятся твари, которые могут тебя убить. Кони могли переплыть вместе с всадниками – и переплывали во время войн. Но маленькие, движущиеся при помощи шестов лодки или плоты, обтянутые шкурами буйволов, которые тащили лошади (или верблюды на западе, как он слышал), были лучшим средством переправы.

Здесь границей служила река. А восточнее и западнее – нет. На востоке, ближе к Еньлину и к столице, она уходила на юг, почти до Ханьцзиня, оба ее берега принадлежали Катаю, а граница проходила на полпути к Стене. На западе, где начиналась река, о ее русле шли споры с кыслыками.

«Только это еще одна ложь», – думал Цзыцзи. Оно потеряно. Снова отдано по договору кыслыкам вместе с доступом к далеким землям, который когда-то обеспечивал Шелковый путь. «Интересно, – думал он, – как сейчас выглядит крепость Нефритовые ворота? Когда-то через них стекались сокровища со всего мира».

Пустые мысли в летнюю ночь. Вторая его ночь здесь. Предлог было придумать просто: он тренирует людей и следит за контрабандистами – надежное объяснение. Обманом было то, что их командир Жэнь Дайянь якобы находится вместе с ними, руководит ими. А в действительности он был причиной того, что Цзыцзи здесь, ждет и беспокоится при лунном свете. Дайянь пока не опоздал, но если он не появится сегодня ночью, он опоздает.

У них хороший отряд, хоть и недоукомплектованный – в нем нет пяти тысяч. Большая часть их солдат размещена в двух казармах: одна расположена возле разрушенных стен Синаня, вторая – на полпути к Шуцюяню. С собой на север они привели отборных людей, он им доверял. Дайянь умел разбираться в людях и располагать их к себе, и Цзыцзи знал, что он тоже это умеет. Нет смысла, как когда-то сказал один из его собственных офицеров, не знать, что у тебя получается хорошо, если почти все остальное ты делаешь из рук вон плохо. Тот человек хотел обидеть, посмеяться, но Цзыцзи услышал это иначе. Он сделал это своим правилом в отношении подчиненных и на болотах, и на службе у судьи, и здесь.

Он смотрел на мелководье у речного берега, проехал на своей маленькой лошадке дальше на восток, потом повернул обратно. Конь был не молодой и не особенно хороший. У них всегда не хватало хороших коней. Еще одна их потеря, когда они потеряли власть над степями. Когда-то эта часть реки каждую весну становилась местом огромной ярмарки, где торговали конями в те времена, когда жители степей – их осторожно пропускали сквозь Стену – платили им дань.

Теперь они покупали коней в ограниченном количестве, разрешенном сяолюй, или у остатков государства Тагура на западе. У Катая никогда не было хороших пастбищ, а теперь их почти совсем не осталось.

Цзыцзи не был опытным наездником. Мало кто из них им был. Коней не хватает, мало шансов совершенствоваться даже в армии. Когда они сражались с варварами, они не вели кавалерийских боев, в таких боях их уничтожали. Они побеждали (если побеждали) силами пеших солдат, их огромного количества, на местности, труднопроходимой для лошадей, и благодаря превосходству в боевом оружии.

Если не забывали взять его с собой.

Сегодня светил полумесяц, но он не видел ничего в реке. Контрабандисты, по очевидным причинам, предпочитали безлунные ночи. Всем солдатам внушили, что все для них оплачивают правительственные монополии и налоги: еду, кров, одежду, оружие. «Контрабанда наносит ущерб армии», – неоднократно повторяли им.

Большинство солдат этому не верили, как понял Цзыцзи. Он и сам этому не верил до конца, хотя ясно, что императору приходится как-то содержать своих солдат.

Все же трудно понять, как их мечи, их вино и еда в казармах связаны с арестом нескольких человек, у которых хватает смелости переправиться через реку и справиться с дикими животными в темноте и со стражниками сяолюй на другом берегу. Скорее всего, любой, кто это делает, окажется катайцем. У них существует соглашение о пресечении контрабанды, но Цзыцзи не думал, что солдаты занимаются этим охотно.

Вероятнее всего, они прислушиваются, не появится ли зверь, особенно пешие патрульные. Тигры редко нападают на конных.

Цзыцзи подумывал о том, не подать ли пример и не отправиться ли в патрулирование пешком, но он здесь по особой причине, ему может понадобиться быстро преодолеть большое расстояние, по крайней мере, так быстро, насколько это в силах того хлипкого создания, на котором он сидит. Маленькая лошадка имела хороший характер, этого у нее не отнять, но им вдвоем было бы трудно выиграть гонку у решительного ослика.

Он услышал стук копыт позади, на юге. Сегодня ночью не планировалось подкрепление. Цзыцзи обернулся. Он был озадачен, но не встревожен.

– Докладываю речному патрулю, командир Цзао! – высокий голос, крестьянская дикция и интонация.

Цзыцзи выругался.

– Будь ты проклят, Дайянь! Как ты подобрался к нам сзади?

– Ты шутишь? Толстые буйволы могли бы переплыть реку и зайти к тебе в тыл, – ответил Дайянь своим обычным голосом. – Я так и думал, что ты последуешь за мной на север.

– Наложи на меня взыскание за то, что я не выполнил приказ.

– Это был не совсем приказ. Я не хотел, чтобы пришлось тебя наказывать, когда ты его не выполнишь. Сколько?

– Привел двадцать пять человек в Шуцюянь, десять вчера ночью, остальных сегодня. – Дайянь сидел на хорошем коне, а второго вел за собой. – Ты украл их?

Дайянь рассмеялся:

– Выиграл в споре, кто кого перепьет.

Цзыцзи не обратил на его слова внимания.

– А их наездники?

Дайянь поколебался.

– Потом расскажу.

И это ему все объяснило.

– Ты что-нибудь узнал?

– Кое-что. Позже. Цзыцзи, наверное, возникнут неприятности. Нам не следует здесь задерживаться.

– Ты имеешь в виду, что этим коням не следует здесь задерживаться?

– Именно это я имею в виду. Но и нашим солдатам тоже.

– Об этом ты мне «расскажешь потом»?

Дайянь усмехнулся в серебристой ночи. Он еще был мокрым. Очевидно, переплыл реку на коне.

– Да. Что мне необходимо знать? Как ты объяснил свое появление здесь командующему в Шуцюяне?

Цзыцзи пожал плечами.

– Ты – хороший командир, хотел, чтобы мы познакомились с границей. Все в порядке.

– Ты научился лучше врать.

– Ты хочешь сказать, это умение «хорошего командира»?

Дайянь рассмеялся.

– Что-нибудь еще?

Цзыцзи одновременно радовался и злился – это случалось довольно часто в разговорах с Дайянем. Иногда ему казалось, что он ему, как отец. Такое чувство может возникнуть, когда пропавший ребенок благополучно вернулся – облегчение и злость одновременно.

Он сказал:

– Один идиот бродит вокруг, к западу от нас. Его нужно убрать, если нам грозят неприятности, как ты говоришь.

– Бродит? Что ты имеешь в виду?

Цзыцзи осознал, что ему доставит удовольствие сообщить об этом. Небольшая уступка раздражению.

– Помнишь ту женщину, жизнь которой ты спас в Гэнюэ, более или менее?

– Конечно, помню, – ответил Дайянь. Его голос изменился. – Они с мужем были в Синане, когда я уехал. Ты хочешь сказать, что они…

– Она все еще там, в гостинице для аристократов. Но он здесь, ищет бронзовые изделия в каком-то старом храме в долине. С ним повозки, запряженные волами, слуги с лопатами. Для своей коллекции. Помнишь?

– Ци Вай здесь? Сегодня?

– Я так и сказал.

Дайянь выругался в свою очередь.

– Его нужно отвезти утром в Шуцюянь, вместе со всеми остальными, у которых здесь нет очевидных дел. Если кто-то украл коней и… сделал кое-что еще к северу от реки, сяолюй сочтут необходимым переправиться через реку и потребовать нашей помощи в поисках виновных. Я не хочу, чтобы это превратилось в пограничный инцидент.

– Понятно. А где будут эти украденные кони?

– Далеко отсюда, на юге, до восхода солнца. Незамеченные, как я надеюсь.

– Я поеду с тобой.

Дайянь покачал головой.

– Ты останешься, раз уж тебе так не терпелось последовать за мной сюда. Пусть наши люди сообщат всем, что нужно укрыться в городе. Скажи регулярным войскам, что вы что-то слышали, пусть они помогут. Но найди Ци Вая сам. Он из клана императора, он может сам по себе стать инцидентом, если дела примут плохой оборот. Убедись, что он знает твой ранг, как и о том, что ты был у них в доме. Вероятно, он станет упрямиться, если верить слухам о нем. Он помешан на этой коллекции.

Он повернулся, чтобы уехать. Оглянулся через плечо.

– Ты получишь этого второго коня, когда приедешь ко мне в казармы. Я привел его для тебя.

– Ты поедешь прямо туда?

– Прямо туда.

Это был совершенно правильный план действий. Только планы не всегда удается выполнить.

Глава 15

– Ни за что! Там, внизу, находится огромный церемониальный сосуд Четвертой династии, в превосходном состоянии, насколько мы можем видеть, с надписью, великолепный, огромная редкость. Я не уеду, пока его не выкопают из земли и не погрузят в мою повозку.

Упрямство и решимость часто выручали Ци Вая из клана императора. Большинство людей не любят настаивать на своем, когда на них давят. Он знал, что его считают эксцентричным, и был этим доволен. Высокое положение его семьи ему помогало, как и положение жены в последнее время, хотя этот аспект вызывал некоторые сложности.

Солдат, который разговаривал с Ваем сидя на коне, был крепким мужчиной, не очень молодым. Он был заместителем командующего пятью тысячами – ранг, достойный уважения. Он давал ему право вести беседу с Ци Ваем, но, конечно, не давал права приказывать члену клана императора.

Этот мужчина обратился к нему с должным уважением. Кажется, он действительно приходил к ним в дом в Ханьцзине: сопровождал того воина, который спас жизнь Шань в Гэнюэ прошлой осенью. Это было очень неожиданно.

Но это никак не влияло на его намерения. Он совершил такое путешествие не для того, чтобы вскочить и подчиниться приказу какого-то солдата.

Он даже не совсем понимал, что этот офицер здесь делает, к северо-западу от Шуцюяня, на заросшей травой территории давно уже покинутого храма Чо. С другой стороны, его это не слишком интересовало. Цивилизованному человеку нет никакого дела до перемещений солдат.

А ему необходимо выкопать церемониальный сосуд из того места, куда его привела интуиция, подсказавшая (точно!), что там что-то можно найти. А если там есть одно великолепное бронзовое изделие, то почти наверняка есть и другие артефакты. Ему нужны церемониальные чаши с гравировкой. Их у него пока нет, тем более чаш времен Четвертой династии и еще более древних. Он всегда мечтал откопать сундук с хранящимися в нем свитками. Однажды ему это удалось. Такое воспоминание дает человеку надежду снова найти такой сундук. Это становится страстным желанием.

Он гневно смотрел снизу на офицера, сидящего верхом на коне, который – даже на неопытный взгляд Ци Вая – походил на загнанную клячу. Этот человек в ответ смотрел на него, и выражение его лица можно было назвать насмешливым, как это ни шокировало.

– Я не стану отдавать вам приказы, конечно, – серьезно произнес этот воин.

– Конечно, в самом деле! – резко бросил Ци Вай из клана императора.

– Но я отдам приказ вашим рабочим.

Последовала пауза, пока Вай это обдумывал.

– Если вы останетесь здесь, то вы останетесь в одиночестве, господин. И я должен забрать повозку и доставить ее в город. Мы получили инструкции. Сяолюй собираются сегодня переправиться через реку, это почти точно известно, и они будут очень недовольны. Мы не должны оставлять им ничего ценного. И я вам вполне верю, мой господин, когда вы уверяете, что предметы на повозке имеют ценность.

– Конечно, имеют! Большую ценность!

Ци Вай начал с тревогой ощущать, что этот разговор складывается не совсем так, как ему бы хотелось.

– Вы это подтверждаете, – офицер спокойно кивнул головой.

Он повернулся и через плечо отдал команду пяти солдатам, сопровождающим его. Те, в свою очередь, двинулись к яме в земле, где люди Вая выкапывали (в тот момент уже не слишком усердно) из грунта уже частично открывшийся сосуд.

– Что они собираются делать? – потребовал ответа Вай, со всей доступной ему властностью в голосе.

– Сообщат вашим людям, что всадники сяолюй, вероятно, будут здесь до конца этого дня. То же самое я сообщил вам, мой господин.

– У нас с ними мирный договор! – резко возразил Вай.

– Да, это правда. Возможно, мы его нарушили вчера ночью. Контрабандист с нашего берега. Похищены кони. Может быть, на северном берегу были пострадавшие. Мы не хотим, чтобы кто-то пострадал на нашем берегу. Особенно не хотим, чтобы одним из них стал член клана императора.

– Они не посмеют!

– Простите меня, но они посмеют. Возможно, дипломат сяолюй понял бы все значение персоны вашей милости, но разозленный солдат вряд ли проявит осторожность.

– Тогда вы и ваши люди останетесь и будете защищать меня! Я… я вам приказываю остаться!

Лицо офицера стало серьезным. Он уже не улыбался.

– Господин, я бы с большим удовольствием убил сяолюй, защищая вас, но у меня другие распоряжения, и я не знаю, каким образом вы можете их отменить. Мне очень жаль, мой господин. Как я уже сказал, я должен увести ваших людей. Если вы остаетесь, то вы остаетесь один. Если вам это будет приятно услышать, то ваша гибель, возможно, будет стоить жизни мне самому. За то, что я оставил вас здесь.

Он пустил старого коня трусцой к наемным рабочим Вая. Те, как видел Вай, с недостойной поспешностью уже вылезали из ямы вокруг массивного бронзового сосуда.

– Оставайтесь на месте! – закричал он. Они взглянули на него, но не остановились.

– Я прикажу вас наказать палками!

Офицер оглянулся на него. На этот раз выражение его лица было неприятным, его можно было даже назвать презрительным.

– Для этого нет оснований, господин, – сказал он. – Они подчиняются приказу военных.

– Как ваше имя, проклятый глупец?

– Цзао Цзыцзи, господин. Служу под командованием военачальника Жэнь Дайяня в казармах Синаня. Вы сможете найти меня там, господин, если пожелаете. И вы, несомненно, можете подать жалобу судье, здесь или в Синане.

Он опять отвернулся от него. Его солдаты строили в ряды работников Вая. Они взяли повозку с уже выкопанными артефактами.

Вай смотрел, как они двинулись по вытоптанной земле к грунтовой дороге, которая дальше пересекалась с большей дорогой, ведущей к стенам Шуцюяня.

До него вдруг дошли две неприятные истины. Одинокая птица пела на дереве за его спиной, и он вот-вот тоже останется один среди развалин храма.

Он смотрел вслед удаляющемуся отряду. Огляделся по сторонам. Реки не видно, но она недалеко. Птица продолжала петь с раздражающим упорством. Группа людей продолжала удаляться вместе с повозкой.

«Всадники сяолюй», – сказал тот офицер.

– Тогда мне нужен конь! – закричал он. – Дайте мне коня!

Они остановились. Офицер оглянулся.

Они посадили его на повозку. Он всю дорогу трясся на ней и страдал от болезненных толчков, пока они не приехали в Шуцюянь в конце дня. На коленях он держал керамическую чашу, сжимая ее обеими руками. Они ехали слишком быстро, и она бы почти наверняка разбилась, если бы он ее не уберег.

Позже они узнали, что позади них тридцать всадников сяолюй перебрались через Золотую реку и обыскали местность в поисках двух своих коней и человека, который их украл.

Сначала они старались не трогать крестьян, по крайней мере, никому не наносить серьезных ран. Но потом один фермер слишком упорно сопротивлялся их желанию заглянуть в его хлев. Всадник сяолюй, не понимая, что он кричит, но видя, что фермер размахивает серпом, решил, что это служит достаточным оправданием его желанию убить кого-нибудь.

Один из четырех солдат, убитых две ночи назад, был его братом. Всадник потом получил выговор от командира. Тех двух коней в хлеву не оказалось. От нечего делать они подожгли его.

* * *

Шань всего один раз приезжала в Синань до этого, и совсем не так надолго, как в этот раз. Это самый странный город из всех, какие ей доводилось видеть.

Контрасты неизбежны: между прошлым и настоящим, расцветом и разрухой, гордостью и… тем что приходит, когда уходит гордость.

В период расцвета здесь было два миллиона жителей; теперь осталось меньше одной десятой этого количества. Но стены и ворота, там, где они еще стояли, окружали такое же обширное пространство, как и прежде. Центральный проспект, идущий по линии север-юг – имперская дорога – внушал благоговение, подавлял. Она подумала: «Здесь возникает ощущение, что те, кто все это построил, кто здесь жил, были гораздо значительнее, чем можно представить себе даже в мечтах».

Запущенные парки и сады огромны. Какое бы отвращение она ни питала к использованию носилок, другим способом осмотреть Синань невозможно. Одна имперская дорога в ширину больше пятисот шагов. Ей трудно поверить тому, что она видит, тому, что это говорит о прошлом.

Чань Ду написал поэму о Парке Длинного озера на юговосточном краю города, о придворных дамах в роскошных шелковых одеждах (с перьями зимородка в волосах), приезжающих на конях смотреть матчи по поло. Как менялся воздух, как его освещало их присутствие и смех.

Выгоревший и разграбленный дворец наполнен эхом и призраками. Шань, которую отнесли туда однажды утром, кажется, что она чувствует запах гари сотни лет спустя. Она гуляет (она настояла на этом) в парке дворца за стенами, через который император бежал накануне восстания во времена Девятой династии, когда все рушилось.

Кроме носильщиков, с ней два телохранителя, на этом настоял шокированный главный судья города, дотошный, суетливый человек. Эти люди пригодились в то утро во дворце: появились дикие собаки и отступили только после того, когда одну их них убили.

Она вовсе не собиралась ехать в Синань. Настояла на том, чтобы отправиться вместе с Ваем в обычное летнее путешествие на запад. Он не хотел, чтобы она ехала. У нее была тайная мысль, что ей удастся увидеть его наложницу в Еньлине, ту, которую он не хотел привести в их дом, как положено порядочному мужчине.

Но когда они приехали в Еньлин, Шань преисполнилась отвращения к своим собственным мыслям. Это было слишком унизительно – не только присутствие здесь предположительно очень юной девушки, но и то, как она будет выглядеть, выслеживая ее. Неужели она стала такой?

Она не позволит себе этого. Поэтому, когда Вай предложил, чтобы она осталась здесь, когда он поедет дальше на запад, а потом на север в Шуцюянь, она сказала, что доедет с ним до Синаня. Он не стал возражать. Наверное, радовался, что увезет ее из Еньлина, как подумала она.

Она не поехала с ним на север. Когда-то они делали это все вместе. Они бы ездили по сельской местности, искали. Беседовали бы со старейшинами деревень и служителями храмов, выкапывали или покупали артефакты, делали зарисовки и писали заметки о тех вещах, которые не смогли приобрести или сдвинуть с места, для своей коллекции.

«Эта коллекция, – думает она, – перестала быть общей». Она любит бронзу, фарфор, свитки, стелы, которые у них есть, но уже не испытывает страстного желания находить все новые. Не так, как когда-то.

«Жизнь может менять людей», – думает Шань. И морщится от банальности этой мысли. Она маленькими глотками пьет чай в начале вечера в чайной за главными западными воротами города. Именно здесь, в те дни, когда Синань был центром мира, друзья, расставаясь, ломали ветки ивы в надежде встретиться снова.

Телохранители и носильщики ждут снаружи. Она гадает, что думают о ней эти четыре человека, и решает, что ей все равно. Как обычно, это не совсем так.

Когда-то коллекция, в числе других вещей, делала ее – и ее брак – не похожими на то, какими их старается сделать этот мир. «Теперь это в прошлом», – думает она. Она проигрывает битву с миром, с его бременем.

Однажды утром она написала песню, до того, как стало слишком жарко и невозможно сосредоточиться. Она сложила ее на музыку песни «Поздно ночью на балконе». Было время, когда она ненавидела эту песню, все песни и стихи, похожие на эту – о покинутых куртизанках, их измятых шелках и ароматных щечках, но теперь она написала свои собственные слова на эту мелодию, другие слова.

Закончив писать, она положила кисть и посмотрела на иероглифы, на то, что она сказала и почти сказала на бумаге. Внезапно она испугалась: она не знала, откуда это пришло, кто в действительности женщина из этой песни – и кто эта женщина за письменным столом, которая написала, а потом прочитала эти слова.

У городских ворот сидела я вчера,На запад далеко мой взгляд летел.На императорской дороге никого,Лишь призраки и летний ветерок.Не так я совершенна, как Вэнь Цзянь,Что украшала волосы своиНефритом щедро. За ее любовьСам император троном заплатил.Гуляя по садам, что зарослиТравою сорной вместо хризантем,Я чувствую неодобренья взгляд,Каким одаривал учитель ЧоНескромные пионы. Во двореУ пересохшего фонтана пью я чай,За чашкой чашку, а хотелось мнеВино шафрановое пить вот так,За чашкой чашку, вслушиваясь в стонПодвесок музыкальных, что звенят,Колышутся под ветром на ветвях.Нет, с вами выпить я не откажусь.Но этому цветку не сужденоПохожим быть на прочие цветы.* * *

Однажды в конце дня корабль, на котором Лу Чао, почетный посол императора Катая, возвращаясь после переговоров со степным племенем алтаев, попал в шторм.

Он чуть не застал их врасплох, но моряки оказались умелыми, хоть и перепугались. Складчатый парус сложили и привязали к палубе. Пассажиров, в том числе и самых высокопоставленных, привязали за талию веревками, чтобы их не смыло за борт. Конечно, если бы судно разломилось и перевернулось, это бы ничего не дало.

Небо поменяло цвет, из голубого превратилось в полосато-пурпурное, а потом черное. Грохотал гром. Ветер и волны швыряли и вертели корабль. Все, кто был на борту, думали, что настало их время перейти в еще большую тьму. Те, кто гибнет в море, не могут быть похоронены должным образом. Их души не знают покоя.

Чао ползком, с большим трудом, пробрался туда, где его племянник вцепился в один из деревянных блоков штурвала на палубе. Длины его веревки как раз хватило для этого. Он упал рядом с Ма. Они смотрели друг на друга, струи дождя и соленой морской воды текли по их лицам. Шторм гремел так, что разговаривать было невозможно. Но они были вместе. Если это конец, они перейдут в иной мир вместе. Он любил сына брата, как своего собственного.

Под палубой, в металлическом ящике с тяжелым замком, лежал его доклад и рекомендации, написанные после встречи с военачальником алтаев. Если корабль утонет, о них никто не узнает.

Дальше к востоку и к югу, за пределами бури, – в том месте, где никогда не бывает бурь – лежит остров богов, Пэн-лай. Рай для душ людей, живших истинно добродетельной жизнью. Лу Чао не воображал, что его душа отправится туда. Душа его племянника – может быть, как думал он, пока дождь хлестал его по лицу. Его племянник отправился на Линчжоу, чтобы заботиться о своем отце. Этот поступок стоит целой добродетельной жизни. Лу Чао мог молиться, чтобы он был вознагражден. Он так и сделал, промокший насквозь, цепляясь за палубу. Молния заполнила всю западную часть неба на одно ослепительное мгновение, потом земля исчезла в темноте и волнах. Он изо всех сил вцепился в дерево.

Они не утонули, не погибли – ни один человек на борту. Корабль выдержал, шторм, в конце концов, умчался, наступил вечер. Это было очень странно: чернота уступила место вечернему яркому небу. Потом опять стемнело. Лу Чао увидел звезду Ткачихи, когда тучи пронеслись над ними и улетели прочь; гром стихал, потом смолк, в последний раз сверкнули молнии.

Они подняли складчатый парус. Поплыли дальше, держась вдоль береговой линии, как всегда поступают моряки, если представляется возможность.

Он остался жив и вернулся в Ханьцзинь, ко двору. Представил свой отчет и высказал свое мнение императору и почтенному первому министру Кай Чжэню, тоже вернувшемуся из ссылки и к тому времени уже приступившему к своим обязанностям.

Когда Лу Чао изложил свой вывод, его милостиво поблагодарили за его усилия и наградили должным образом от имени империи. Его не просили предпринять никаких дальнейших действий в этом деле и не предложили пост при дворе или в какой-либо префектуре.

Поэтому Чао уехал домой, осенью, вместе с племянником, на ферму у Восточного склона, к брату и семье. Он вернулся домой к девятому числу девятого месяца, к Празднику Хризантем.

Мысли, которыми он поделился, стоя перед Троном Дракона, были недвусмысленными, и он высказал их очень настойчиво.

Мелкие события могут быть важными в общей картине мира, разворачивающейся, как складки паруса. Например, тот факт, выжил ли посол, или утонул вместе с кораблем во время внезапного летнего шторма.

Но иногда такие моменты не играют никакой роли в размахе и течении событий, хотя они явно имеют огромное значение для тех, кто, возможно, думал, что их жизнь вот-вот закончится под дождем и ветром, и для тех, кто их горячо любил и оплакивал бы их потерю.

* * *

Другая буря, но тоже с громом и молнией, и с потоками дождя, застала Жэнь Дайяня возле Синаня. Он укрылся на опушке леса. На открытом месте нельзя прятаться под деревьями (он видел, как человека убила молния), но в лесу прятаться можно, ты останешься относительно сухим, а эта гроза, казалось, будет недолгой.

Он не спешил. Он уже съехал с главной дороги, хоть и не мог бы внятно объяснить, почему направился в Ма-вай. Возможно, просто потому, что никогда не видел этих легендарных горячих источников и построек вокруг них – тех, что уцелели.

Он был один. В Шуцюяне он отобрал шестерых из своих солдат и скакал вместе с ними до этого утра, потом отправил их вперед, в казармы у стен Синаня. Солдаты служили ему охраной в путешествии на юг, и они же были его маскировкой. Один человек верхом на очень хорошем коне с другим конем в поводу в те дни, когда сяолюй почти наверняка подали протест в управу Шуцюяня по поводу убийства и похищения коней, вызвал бы подозрения.

Он не знает, что еще сделали сяолюй. Возможно, применили насилие. Вероятно, так и было. Он двигался быстро, опережая вести. Он услышит их позже, в казармах. Лучше оказаться и обосноваться там раньше, чем дойдут новости – и возникнут вопросы.

Он не жалел о том, что убил первых четырех варваров в своей жизни, но не стал бы утверждать, что это самый предусмотрительный поступок в его жизни. Во-первых, ему будет сложнее сообщить о том, что он слышал о падении Восточной столицы.

Это имело большое значение, если было правдой, и могло все изменить. Это нужно оценить. Цель не в том, в конце концов, чтобы уничтожить сяолюй или алтаев, или другое племя. Кто-то же должен править степью. Нет, цель – вернуть Четырнадцать префектур, и необходимо продумать, как этого добиться.

Он не знал ответа на этот вопрос. Он слишком мало знал. Его тревожило то, как быстро город сяолюй сдался маленькому племени с северо-востока, если слухи правдивы.

Стоя под деревьями, он слушал стук дождевых капель. Он держал руку у меча, ведь он находился в лесу, которого не знал. Его конь стоял спокойно, и это внушало уверенность. Второго коня он отправил вперед, на нем скакал один из солдат. Этот конь будет принадлежать Цзыцзи, когда его помощник вернется с юга. Дайянь не стал бы отрицать, что ездить на таких хороших конях доставляет удовольствие. Они заставляют понять, чего ты был лишен. «И могут вызвать желание стать кавалерийским офицером», – подумал он.

Дождь не утихал, хотя гром ушел дальше. Ветер шумел в листве, а с листьев вокруг него капала вода. Пахло лесом, землей и гнилью. У опушки, куда падал свет, росли цветы.

Вчера они миновали дорогу, ведущую к имперским гробницам, и видели их на востоке – высокие курганы у главной дороги, к ним вели заросшие дороги. Пять династий хоронили своих императоров в мавзолеях, соперничая друг с другом в величии. Катайские императоры и одна императрица.

Дайянь вспомнил, что рассказывал о ней его учитель. Императрицу Хао поносили в официальных документах, полагалось сплюнуть, упоминая ее имя. Учитель Туань рассмеялся, когда один из учеников это сделал в классе.

– Скажи мне, – спросил тогда Туань Лун мягко, – почему императрица несет ответственность за восстание, случившееся через сто двадцать лет после ее смерти?

– Она разрушила небесную гармонию, – ответил плюнувший ученик. Такова была доктрина, они об этом читали.

– А семь императоров между ней и восстанием не могли ее восстановить?

Дайянь никогда об этом не думал, пока был мальчиком. То, что читаешь, не подвергаешь сомнению, а запоминаешь.

– Нет, – продолжал учитель Туань. – Императрица Хао не разрушала свою династию. Пусть никто не заставляет вас так думать. Если это будет вопрос на экзамене, пишите то, что они хотят услышать, просто не верьте этому.

Туань Лун был желчным человеком, но он заставлял их задуматься. «Интересно, – подумал Дайянь, – каким бы стал учитель, если бы сдал экзамен на степень цзиньши и повысил свой ранг?»

Ну, он не стал бы каждый год ездить взад и вперед по среднему течению Великой реки на ослике в сопровождении разных мальчиков-помощников. Сейчас лето. Туань Лун должен находиться у реки, занимаясь своим делом.

Люди могут войти в твою жизнь, сыграть в ней роль, а потом исчезнуть. Хотя, если ты сидишь на лошади в лесу под капающими листьями много лет спустя и вспоминаешь о них, о том, что они говорили, действительно ли они исчезли?

Последователи Мастера Чо, наверное, смогли бы дать на это просвещенный ответ. По мнению Дайяня, если мужчина или женщина присутствовали в твоей жизни, но ты никогда больше не видел их, они исчезли. Воспоминание о мужчине – это не сам мужчина. Или женщина.

Дождь и одиночество могут повлиять на твои мысли. Он послал коня на шаг вперед, пригнулся к его шее и взглянул из-под ветвей на небо. Облака светлели. Скоро дождь закончится. Он решил подождать еще немного. Странно, он почему-то колебался, не спешил ехать дальше.

Он ничего не имел против одиночества. В армии спокойные минуты – редкость, особенно для командующего пятью тысячами солдат. Может быть, именно поэтому он сейчас медлил. Жэнь Дайянь съехал с дороги и направился к павильонам Ма-вая. В казармах много народу. И в Синане тоже много. Совсем не так много как раньше, но…

Дайянь резко повернул голову налево. Меч он выхватил инстинктивно. Но угрозы не было, конь оставался спокойным, хоть и поднял голову при его быстром движении. Он заметил вспышку света, мелькнуло яркое пятно, – но у самой земли, слишком низко, чтобы это мог быть тигр, и оно тут же исчезло. «Тигры не любят дождя», – напомнил он себе – по крайней мере, так гласила деревенская мудрость в Сэчэне.

Эта мысль потянула за собой другую, более приятную. Если курьер ехал с обычной скоростью, его родители, наверное, уже знают, что произошло с их младшим сыном, о его ранге, о приеме во дворце. О том, как он кланялся императору. И они уже должны были получить деньги, которые он им послал.

В жизни бывают цели большие и маленькие. Он позволил себе представить, как отец читает его письмо насчет императора. И позволил этой мысли вывести его из-под деревьев назад, на дорогу к Ма-ваю.

Ветер дул ему в лицо, а тучи быстро уплывали на восток. Через короткое время небо стало голубым под ярким солнцем, начало теплеть, но после грозы жара уже не вернулась. Его шляпа и одежда высохли, пока он ехал.

Он приехал в Ма-вай в конце дня. Вокруг не было ни души. Какие бы сокровища ни хранило когда-то это место, – а о них ходили легенды – их уже давно украли или уничтожили.

И кто бы приехал в разрушенное место для развлечений императоров, населенное таким множеством призраков? Он боялся тигров и быть похороненным заживо, но не призраков.

Он проехал под аркой, стоящей над дорогой. Это было странно. Арка все еще стояла, а стены по обеим сторонам рухнули. Можно переступить через них, проехать в широкие проемы. Камни, должно быть, вывезли отсюда на повозках для ремонта ферм или строительства оград на пастбищах. Давным-давно.

За аркой дорога стала широкой, периодически делала повороты, как всегда строили дороги. По обеим сторонам росли деревья – ивы, павловнии, каштаны. Он увидел справа бамбуковую рощу, персики и цветущие сливы на другой стороне. Земля заросла травой и кустарником, неухоженная, мокрая от дождя. Дома и павильоны виднелись впереди, за ними лежало озеро, сверкающее голубизной, покрытое рябью от ветра. Было тихо. Лишь стук копыт его коня по дороге и пение птиц.

Здесь долгое время находилось место отдыха придворных и аристократов, еще во времена Пятой династии, когда Синань впервые стал столицей. К здешним горячим источникам в любое время года ездили императоры. Музыка и роскошь, изысканные женщины, пышные пиры, целебные воды, текущие из-под земли в купальни. Пик изысканного разложения пришелся на время Девятой династии, как и многое другое. Вэнь Цзянь, Возлюбленная спутница императора, царила здесь и погибла недалеко отсюда совсем молодой.

Дайянь считал, что его народ достиг истинной славы и огромного могущества во времена и Третьей династии, и Девятой. До Третьей и после Девятой, и между ними, происходили жестокие внутренние войны, были хаос, голод и лишения. Однако эти два периода процветания тоже закончились войнами, не так ли? Опять голос Туань Луня. Всегда ли слышишь голос учителя?

А теперь? В их время? «Это зависит, – подумал он, – от того, что произойдет дальше». Разве не всегда все зависит от этого?

Он спешился в тени дуба, ногой вбил в землю колышек, потом продел повод коня в его петлю и привязал так, чтобы конь мог пастись.

Дайянь пошел по направлению к ближайшему строению, длинному, очень большому, очень низкому, с крыльями вытянутыми на север и на юг. Оно было открыто, двери отсутствовали. Лестница из мрамора. На мгновение он удивился, почему никто не вылом